Веджвуд Сесили Вероника

Казнь короля Карла I. Жертва Великого мятежа: суд над монархом и его смерть. 1647—1649

Посвящаю Элизабет Кэмерон

C.V. Wedgwood

A COFFIN FOR KING CHARLES

The Trial and Execution of Charles I

1647–1649

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2024

© Художественное оформление, ЗАО «Центрполиграф», 2024

Предисловие

Если не считать короткого диалога с палачом на тему практической организации – высота плахи, время нанесения удара, – последним словом, произнесенным Карлом I, было: «Запомните!» Епископ Джаксон, которому был адресован этот наказ, едва ли нуждался в напоминании не забывать первую официальную казнь правящего монарха – событие, которое приведет в ужас всю Европу. Мы можем предположить, что Карл заглядывал уже во времена после Джаксона и после всего происходящего. Позднее это слово «Запомните!» стало частью благочестивого инструментария культа Стюартов, но само дело давно уже растворилось в туманах сентиментальности. В наше время есть ли что-нибудь, что стоит вспоминать об этом судебном процессе и казни поколению, которое считает утверждение, что он правил, имея на то божественное право, чистым суеверием и невыносимым высокомерием?

Великолепная реконструкция событий Сесили Вероники Веджвуд вынуждает дать ответ «да». Г-жа Веджвуд, родившаяся в 1910 г., – одна из самых уважаемых и популярных историков. Она скрупулезно профессиональна, тщательно документирует детали, и ее тон объективен. На ее стороне Атлантики большая часть историков продолжают традицию литературного мастерства, не смешанного с педантизмом. Когда она не знает, что происходит, то ничего не придумывает. Когда мотивы неясны или двусмысленны, она так и пишет. Но не позволяет сомнениям или профессиональным разногласиям вставать на пути своего рассказа.

В двух ее предыдущих книгах о правлении Карла I она работала над картиной, широкой и во времени, и в пространстве. Книга «Казнь короля Карла I» четко сфокусирована на судебном процессе и казни, и такое сжатие исторических событий выдвигает дополнительные требования и к ее профессиональной эрудиции, и к ее мастерству автора драматического повествования. То, как она справилась с этим двойным вызовом, было резюмировано английским историком Дж. Х. Пламбом в удивительно емкой фразе: «Это самый лучший рассказ о судебном процессе, который когда-либо был написан».

И хотя г-жа Веджвуд избегает всякого искушения сентиментально описывать или идеализировать Карла Стюарта, она позаботилась, чтобы ни один человек, читающий книгу, не забыл о ее главном герое. Карл не просто вызывает жалость как пассивная жертва безликих исторических сил. В своих предыдущих книгах – «Мир короля Карла I» и «Война короля Карла I» – автор дала понять, что падению Карла способствовали его недостатки как человека и как правителя. Он не отвергал политическую игру. Он играл своими картами власти, покровительства, умиротворения, обмана, интриг и гражданской войны, и играл плохо. В начале этой книги Карл изображен пленником на острове Уайт, находящимся в руках людей, которым, как он знал, нельзя доверять точно так же, как они не могли доверять ему. Его провал был неизбежен.

Когда долгая борьба практически закончилась, когда ни один меч в трех его королевствах или в Европе уже никогда не мог быть вынут из ножен для его защиты, он в свои последние дни жизни возвысился до нравственного величия. Он погубил своих друзей, чуть не погубил свое королевство и должен был лишиться головы. Тем не менее он не проиграл в своем последнем противостоянии своим самозваным судьям. Их целью было убить его по закону. Но он помешал их планам своим неожиданным красноречием, мудрым и пророческим пониманием глубочайших и запутанных вопросов конституции. В каком-то смысле он смотрел дальше вперед – и глубже, – чем те люди, которые его победили.

Будет грубой неточностью при обращении с историей думать, что казнь Карла опустила занавес за «средневековым абсолютизмом». Генрих VII, Генрих VIII и Елизавета I начали эволюционировать в направлении сильно централизованного современного государства. Расширение ими монарших возможностей было достигнуто в меньшей степени путем посягательства на права подданных, а в большей – путем приращения власти, рожденной на начальном этапе современных способов организации. Генрих VII сделал возможным, Генрих VIII стал проводником, а Елизавета I укрепила такое беспрецедентное национальное решение, как разрыв с Римом и основание англиканской церкви. В расширенной сфере политических действий, унаследованной Стюартами, никто точно не знал, где проходят границы политического права и ответственности. Когда отец Карла Яков I сформулировал идею, что власть короля происходит от Бога, то не был самонадеянным; в средневековом контексте божественная кара использовалась и как предостережение от царствования, определяемого личными капризами, и как укрепление с целью защиты от ненадежности и неэффективности феодальной политики. Но в новых обстоятельствах «божественное право» имело другое значение. Власть, которая перешла от Тюдоров к Стюартам (хоть и ограниченная по сравнению с полномочиями, осуществляемыми государствами в XX в.), казалась тиранической и «абсолютной» людям в веке XVII. Ни один средневековый правитель Англии из династии Плантагенетов не имел таких денег, бюрократического аппарата, частной финансовой поддержки, церковной и пропагандистской власти, какие были в распоряжении Стюартов.

Так как мир пришел в движение и общество стало более нестабильным, вопрос о высшей власти стал гораздо более важным, чем во времена Плантагенетов. В эпоху Генриха VIII политики произвели коренную ломку церковного истеблишмента; теперь из политических соображений назревала другая революция. Тюдоры и раньше вмешивались с целью ускорить передачу власти и престижа среди слоев общества; это тоже, очевидно, можно было снова делать. Начиналась новая и опасная игра. Каковы были ее правила и границы? Какова была ее философская основа?

Эти вопросы впервые возникли во время Английской гражданской войны и все еще терзают западную цивилизацию, в то время как границы того, что может делать правительство – во благо или во зло, – продолжают расширяться.

Многие считают, что великий противник Карла Оливер Кромвель двигался к решению этих проблем. Но трудно приписывать Кромвелю сколько-нибудь позитивный вклад в развитие конституции.

Его взгляд на место религии в политике, например, был значительно примитивнее, опаснее и более случайным, чем взгляды короля. По-видимому, едва ли Кромвель сознавал, что победа в гражданской войне произошла во многом благодаря его собственному талантливому ведению мирских дел – формированию армии и особенно при командовании кавалерией. Была ли это скромность – или наоборот, – которая заставляла Кромвеля приписывать свои победы руке Господней? Он истолковывал девиз своей Армии нового образца «С нами Бог» не как молитву о божественной помощи, а как утверждение, что Бог фактически руководил всеми маневрами. Когда обеспокоенный родственник Кромвеля Хэммонд, который охранял находившегося в заключении короля, спросил, не следует ли передать пленника на отмщение армии, Кромвель ответил доводом, от которого волосы вставали дыбом, что поражение роялистов было верным признаком того, что Бог покинул короля. Он называл короля – «этот человек, против которого свидетельствовал Господь». Очевидно, Кромвель верил в средневековый (или досредневековый) принцип «испытания битвой» как в проверку на правду и справедливость; эта идея оказалась гораздо более опасной в современном мире, чем была в феодальном обществе. По сравнению с почти голословным утверждением, что в силе правда, версия короля о «божественном праве» кажется просто устаревшим способом отстаивать этическую и юридическую основу политических действий.

И не Кромвель, а Джон Лилберн, возглавлявший «левеллеров», освоил путь к новой конституционной основе. Его программа стояла за новый парламент, избранный с помощью гораздо более широкого избирательного права, за свободу вероисповедания, отмену торговых привилегий и судебную реформу. Лилберн яростно выступал против намерения Кромвеля и его соратников-индепендентов предать короля суду. Фактически, как повествует г-жа Веджвуд, фракция Кромвеля была полна решимости казнить короля главным образом потому, что этот символический революционный акт удовлетворил бы то недовольство, которое в противном случае могло быть обращено против более фундаментальных и более далеко идущих конституционных изменений, которых добивались «уравнители» Лилберна.

Вместо создания новой базы для верховенства закона армия оккупировала Лондон. Вместо избрания нового парламента на более широкой основе армия, используя неприкрытую военную силу, очистила палату общин, арестовав членов умеренной партии пресвитерианцев, которые выступали против плана устроить суд над королем. Чтобы действовать по закону, Кромвель нуждался в согласии палаты лордов. И хотя на заседаниях палаты лордов главенствовали люди, поставившие на кон свои земли и жизни в борьбе с королем, лорды отказались одобрить план суда над пленным королем. Суд, назначенный марионетками из оставшихся представителей палаты общин, имел так мало общего с законностью, что многие выбранные судьи отказались в нем участвовать.

Командующий армией лорд Ферфакс был в числе тех, кто не стал судить короля. Он до последнего верил – или делал вид, что верит, – что Кромвель и его полковники лишь оказывают давление на короля. Ферфакс просто умыл руки в этом деле. Когда на заседании суда его председатель сказал, что суд действует от имени народа Англии, женщина в маске на галерке крикнула: «Ни от половины, ни от четверти народа Англии! Оливер Кромвель предатель!» Этот голос принадлежал леди Ферфакс, жене командующего войском Кромвеля.

От чьего же имени и по какому праву действовал суд? На этом пункте и сосредоточилась ответная атака короля. Было известно, что король испытывает затруднения в речи, и поэтому никто не ожидал, что он будет активно вмешиваться в судебный процесс над собой же. У него не было адвоката, но он сказал: «Я разбираюсь в законе так же, как и любой джентльмен в Англии» – и доказал это. Он ни разу не попал в ловушку, пытаясь опровергнуть обвинения по существу, выдвинутые против него, а просто отрицал юрисдикцию суда и под свой отказ подвел такие общие основания: «Именно свободу народа Англии я и отстаиваю». Он утверждал, что если незаконный суд судит его, короля, то ни один подданный не будет в безопасности перед произволом правительства. Когда ему сказали признать, что он находится «перед судом правосудия», Карл ответил, криво усмехнувшись: «Я вижу, что передо мной сила».

Кто-то из отобранных судей заколебался, но Кромвель и еще 58 человек подписали смертный приговор, переданный трем офицерам – один из них, подполковник Геркулес Ханкс, сомневался в законности суда, – которые в последний момент ненадолго задержали казнь.

Король был по-своему так же религиозен, как и Оливер Кромвель, и легенда о его праведных приготовлениях к смерти – не выдумка сторонников Стюарта. Он считал, что его казнь – это божественное наказание за его слабость, когда задолго до этого он дал свое молчаливое согласие на требование парламента казнить своего министра – графа Страффорда. Представление Карла о «божественном праве» не исключало чувство его собственной погрешимости.

Сцена прощания короля со своими двумя младшими детьми нигде не была описана лучше, чем в сдержанном тексте мисс Веджвуд. Его тринадцатилетняя дочь Елизавета написала, что он сказал ей, что «простил всех своих врагов и надеется, что и Бог простит их, и велел нам и всем остальным моим братьям и сестрам простить их». И в конце добавила: «Потом он наказал нам всем простить этих людей, но никогда не доверять им».

Эту последнюю мысль он высказал более четко восьмилетнему герцогу Глостеру. Посадив своего самого младшего сына себе на колени, король сказал: «Они отрубят мне голову и, наверное, сделают тебя королем, но помни, что я тебе говорю: ты не должен быть королем, пока живы твои братья Карл и Яков, потому что они отрубят голову твоим братьям (когда схватят их), да и тебе тоже в конце концов. Поэтому я заклинаю тебя: не позволяй им сделать себя королем». Мальчик твердо ответил: «Сначала меня разорвут на куски».

Как пишет выдающийся историк А.Л. Роуз в введении к этой книге, гражданская война была борьбой за власть. Но еще больше она была борьбой за ограничения и этическую основу власти. Когда король готовился к смерти, его несостоятельность повлияла на развитие «должного процесса», в понимание того, что в политике есть нечто большее, чем элементарные целесообразность, возможность и воля сильнейшего.

Карл просто не знал, как изменить – не уничтожая – конституцию государства, которое он унаследовал. Те, кто живет тремястами годами позже, извлекают выгоду из некоторого, но, наверное, недостаточного прогресса в этом вопросе.

Введение

Суд над Карлом I и его казнь являются самыми драматическими событиями в истории Англии. Г-жа Веджвуд представляет нам драму со всей лаконичностью, которая производит еще более сильное впечатление своей сдержанностью, и с тем редчайшим шекспировским качеством – полной справедливостью разума. Ее история читается как драма.

Кратко упомяну, что предшествовало освещаемому событию, и расскажу, что стало его следствием.

Люди, попавшие в цепь исторических сил, часто не знают, что с ними происходит. И лишь когда человек оглядывается на события, которые историк может иногда разъяснить, то получает возможность увидеть, к чему они почти неизбежно вели. С его помощью мы можем проследить, как все шло шаг за шагом, хотя почему это произошло, может оставаться для нас загадкой.

Казнь короля и захват власти пуританской армией под командованием Оливера Кромвеля – вопреки желаниям огромного большинства народа трех королевств: Англии, Шотландии и Ирландии – были наивысшей точкой в цепи событий, которые двигали происходящее вперед в течение предшествующих пятидесяти лет или даже больше.

С того времени, когда первый из шотландских Стюартов, Яков I, унаследовал английский трон в 1603 г. после смерти последней из Тюдоров, Елизаветы I, было очевидно, что власть монархии уменьшается по сравнению с властью классов, представленных в парламенте. Процесс уступки власти шел уже давно, но был отчасти скрыт за политическими победами и продолжительным правлением старой королевы.

Тем не менее под внешней оболочкой общества происходил сдвиг. Мелкопоместное дворянство и средние классы, ставшие экономически более могущественными и политически более зрелыми, чем когда-либо раньше, требовали большую долю власти. Они хотели добиться своего – а не того, чего желала корона, – и в политике, и в религии. Они хотели власти и были полны решимости ее получить. Разве они не самые сильные, самые сознательные ведущие части нации? Парламент был их политическим органом, институтом, сосредоточием и выражением их власти; и теперь он стал представителем правящих элементов в английском обществе больше, чем была королевская власть при Карле I.

Карл I оказался в ловушке этого изменившегося баланса общественных сил. Но король, будучи одновременно и упрямым, и слабым, не хотел сдаваться. Его упрямство, проистекавшее из комплекса неполноценности, выражалось в настойчивом утверждении своего божественного права на власть, как у его бабушки Марии Стюарт и его сына Якова II. Карл так и не принял условия политической власти. Когда неодолимая сила подходит к неподвижному препятствию, как в хорошо известной фразе, что-то должно сломаться. Именно так и началась гражданская война в Англии.

Книга мисс Веджвуд ограничивается судом и казнью короля, и было бы неправильно и неуместно описывать в ней борьбу за власть. То, что автор прекрасно разбирается в подоплеке конфликта, совершенно очевидно из пролога. Она пишет, что требования противников короля, чтобы он передал им контроль над армией и церковью и позволил им принимать участие в назначении министров, превратили бы парламент из совещательного органа – каким он всегда и был на практике – в руководящую власть народа, которой он всегда стремился стать. Король остался бы уважаемым номинальным руководителем, но реальную власть – гражданскую, военную и церковную – стали бы осуществлять мелкопоместное дворянство, правоведы и купцы из палаты общин, поддерживаемые богатствами и земельными интересами лордов.

Люди, попавшие в такую ловушку событий взаимосвязанных сил, в такой крутой политический оборот, идут, спотыкаясь, как только могут, но вслепую, не зная, куда их занесет. Граф Кларендон, участник этих событий, пишет в своей огромной «Истории восстания»: «Так много чудесных обстоятельств способствовали его [короля] гибели, что люди вполне могли подумать, что она была предопределена небесами, землей и звездами».

Всегда есть чувство неизбежного в тех сотрясающих землю сдвигах в обществе, известных как революции. Возьмем дело короля Карла I в начале гражданской войны (и дело Людовика XVI в начале Французской революции): никто не имел намерений свергнуть короля, не говоря уже о том, чтобы его убить. Они просто хотели отобрать власть у него и его сторонников.

Когда монархия – краеугольный камень общества – подвергается встряске, то за этим следует хаос. Достоинством предыдущих книг мисс Веджвуд об эпохе Карла I и Кромвеле «Мир короля Карла I» и «Война короля Карла I» является то, что она дает нам ощущение непосредственности происходящего: все разваливается на части, фракции, и партии вступают в борьбу друг с другом во всех уголках трех королевств, связи разорваны, конституционный и законный глава общества теряет контроль надо всем, и, в конечном счете, верх берет сила. Когда сражения закончились и армия Кромвеля победила в гражданской войне, Кромвель по-прежнему оказался лицом к лицу с королем, который и не собирался уступать. Карл I, как и все пуритане, был убежден, что Бог на его стороне: ранее люди были склонны так думать, когда на карту поставлено их raison d’etre[1].

В конце концов в лице Оливера Кромвеля Карл столкнулся с человеком настолько же энергичным, насколько он сам был упрямым. Между строк книги мисс Веджвуд можно уловить, какой политической хваткой, каким нюхом на власть обладал Кромвель. В ходе долгих и запутанных переговоров, проведенных с королем, Кромвель пришел к убеждению, что, пока король жив, никакой мир не будет надежным. Интриги Карла привели к второй гражданской войне, из которой Кромвель вышел как бесспорный военный гений, нанеся поражение шотландской армии, втрое превосходившей по численности его собственную. За решение Карла снова начать военные действия пуританская армия прозвала его «кровавым» и призвала к ответу. Сам Карл не признавал свою ответственность и не испытывал угрызений совести: разве он не монарх этих королевств по божественному праву, разве не его религиозный долг «восстанавливать любыми средствами утраченную власть»? Возможно, единственное, что оставалось Кромвелю, – отрубить королю голову.

Очевидно, Карл не понимал английский народ и, безусловно, не понимал мятежников – людей вроде Джона Пима, Джона Хэмпдена, Оливера Кромвеля, Джона Мильтона и Роберта Блейка. И в противоположность Тюдорам не разделял чувства своего народа во время кризиса, с которым народу пришлось столкнуться. Мисс Веджвуд не останавливается на этом моменте, но на самом деле у Карла было очень мало английской крови: со стороны своего отца он был франко-шотландцем, а со стороны матери – германо-датчанином. Возможно, одним из мотивов убийства его фаворита – герцога Бекингемского – было внутреннее отчуждение его от народа, которым он правил, и это можно было понять, если так оно и было. В своем наброске характера короля Кларендон проливает дополнительный свет на Карла: «Он всегда был неумеренным поклонником шотландского народа, так как не только родился в Шотландии, но и был воспитан этими людьми, и всегда был осаждаем ими, имея среди приближенных немного англичан до тех пор, пока не стал королем; и большинство его слуг все равно были шотландцами, которые, как он думал, никогда не подведут его».

После судебного процесса над Карлом и его казни Кромвель захватил власть, но лишь для того, чтобы оказаться подвергнутым во многом такому же неизбежному давлению со стороны разных сил, под каким до него находился и король. Годы своего впечатляющего и умелого правления Кромвель провел, решая неразрешимую задачу квадратуры круга, то есть он завоевал власть мечом; фундаментом его власти была армия; он хотел сделать свою власть конституционной, принятой народом, но не мог. По сути, его власть была военной диктатурой. По своей природе она могла быть только временной. В конце он правил против воли трех четвертей естественных руководящих элементов английского народа (не говоря уже о шотландцах и ирландцах) – всей роялистской партии, англиканской церкви, пресвитерианцев, парламентариев, католиков, знати и нетитулованного мелкопоместного дворянства. Вероятно, Оливеру повезло умереть в возрасте 58 лет в 1658 г. В течение двадцати месяцев монархия была восстановлена, к огромной радости народа, в лице сына Карла I – молодого Карла II.

Была ли гражданская война напрасной – все эти тысячи потерянных жизней; все это уничтожение произведений искусства в соборах и церквях; разбитые витражи и скульптурные памятники; разграбленные великолепные дворцы и особняки; утраченные и сожженные архивы; королевские картины – величайшая коллекция в Европе, – проданные на континент? Большая часть полотен Тициана в Лувре и полотен Тинторетто в Прадо перекочевали туда из дворцов Карла I; средневековые гобелены, которые висели в хорах Кентерберийского собора, сейчас находятся в Экс-ан-Прованс. Этот аспект гражданской войны недостаточно оценен. Я хотел, чтобы кто-нибудь провел такое исследование, которое отличалось бы от работ, которые сосредоточены на взаимно исключающих мнениях главных героев. Эта тема представила бы печальный интерес для бедного короля Карла, так как самое лучшее, что было в нем, – это то, что он был страстным эстетом, глубоко откликавшимся на произведения искусства, человеком изысканной и утонченной чувствительности.

Гражданская война не была совсем напрасной. Когда в 1660 г. монархия была восстановлена, стало понятно, что парламент, то есть представленные в нем классы, должны получить долю власти. Это был разумный компромисс, к которому пришли еще в 1641 г. до начала гражданской войны. Но в то время было предельно ясно, что Карл не будет придерживаться этого компромисса; парламент не мог ему доверять и вторгся в сферу его исключительных прав революционным путем, чтобы отнять у него власть. Мисс Веджвуд права, когда пишет, что «история в целом была на его стороне». Но мы можем заключить: что если прошлое было за королем, то будущее – за парламентом.

Суд над королем и его казнь были, наверное, самым драматическим противостоянием в истории Англии. Мисс Веджвуд молодец, что дала возможность этой явной драме говорить самой за себя. В этом спектакле доминирующую роль играл Карл: ничто в его жизни так не соответствовало ему, как эти последние сцены. Его роль в сложных политических процессах, которые он никогда не был в состоянии контролировать, наконец прояснилась. Будучи маленьким человеком, он, однако, всегда сохранял надменное королевское достоинство. Недаром он был большим поклонником и внимательным читателем Шекспира: король знал, как сыграть свою роль.

Кромвель тоже знал, как играть свою роль. И хотя он был движущей силой в этой трагедии, держался довольно скромно, в тени. Как сказал король, из шестидесяти или около того людей, уполномоченных судить его, он знал в лицо не более восьми. Он прекрасно опознал Кромвеля: краснолицый, ширококостный сквайр из Восточной Англии с энергичным характером, носящим оттенок религиозной истерии, и поздно обретенным талантом военного лидера. Оливер – добросердечный человек, как думал Карл – «самый жестокосердный человек на земле». В этом что-то было, так как, хотя Карл и был мягок в кругу своей семьи и добр к слугам и зависимым от него людям, он был воспитан в вере в то, что существует «божество, [которое] ограждает короля», что он выше простых смертных.

Карл I умер с этой верой, с которой жил: пройдя свой одинокий путь к эшафоту с убежденностью сомнамбулы, являясь одновременно актером, превращающим свои личные страдания в мученичество за свое дело, и тем самым подготавливая путь к окончательному возвращению монархии. Именно эту личную выдержку короля его современники не смогли забыть, которую в своих знаменитых строчках выразил поэт-республиканец Марвелл:

На тех мостках он ничего

Не сделал, что могло б его

Унизить – лишь блистали

Глаза острее стали.

Он в гневе не пенял богам,

Что гибнет без вины, и сам,

Как на постель, без страха

Возлег главой на плаху.

(перевод М.И. Фрейдкина)

А.Л. Роуз[2]

Глава 1

Пролог

Суд над королем Карлом I и его казнь поразили всю Европу в 1649 г. С того момента монархи умирали по народному постановлению в более бурных и имеющих далеко идущие последствия революциях, и идея монархии, ради которой король Карл жил и умер, исчезла на земле. Там, где этот институт сохранился в наши дни, он существует в форме, которую не признал бы.

Потрясающие события, произошедшие в Англии зимой 1648/49 г., стали предвестниками грядущих событий. Королей и раньше убивали, они становились жертвами заговоров, их свергали, зверски расправлялись с ними. Бабушка Карла I Мария, королева Шотландская, предстала перед судом и была казнена, но не тогда, когда она была правящей королевой, не в своей стране и не руками своих подданных. К этому времени она уже давно была низложена с трона Шотландии, находилась в заточении в Англии и была осуждена и приговорена своими тюремщиками.

Король Карл был привлечен к суду собственным народом, когда обладал титулом короля, – и это было деяние, которое бросило вызов традиции, и многим показалось страшным богохульством в отношении монарха, назначенного Богом. Один роялист написал накануне суда: «Доселе никогда еще такого ужасного события не происходило в мире, так как личность монарха всегда считалась священной… даже среди самых варварских народов; и хотя во многих королевствах к ним применяли силу оружия и иногда… свергали, а потом по-тихому убивали, тем не менее в истории мы не найдем аналога тому, что гнев мятежников дошел до того, что они привлекли к общественному суду своего суверенного владыку и казнили его, что противоречит закону природы, обычаю народов и священным писаниям… Какой суд будет судить их короля? Кто будет ему равным? Кто будет выносить приговор? Чьи глаза осмелятся быть настолько нечестивыми, чтобы взирать на казнь? Чья рука протянется, чтобы нанести удар помазаннику Божьему, и не отсохнет, как рука Иеровоама, когда он поднял ее на миропомазанного пророка?»

Через несколько недель были даны ответы на все эти вопросы. Нашлись люди для того, чтобы и судить, и выносить приговор, и отрубить голову королю. Карл так и не был свергнут. В обвинительном приговоре его называют «королем Англии», и в ордере на казнь он по-прежнему значится как «король Англии». Последними словами палача, произнесенными без всякой иронии, когда король положил свою голову на плаху, были: «Соблаговолите, ваше величество». Те, кто судили его, наносили удар не только по человеку, но и по его высокой должности. По словам Джона Кука, который в качестве генерального прокурора поддерживал обвинение против короля, они «вынесли приговор не только тирану, но и самой тирании». Король согрешил, будучи королем, и как король он заплатил за это. Определенные смелые и последовательные принципы вдохновляли убийц короля на такое деяние.

В других отношениях суд над королем был поспешным и непродуманным средством достижения цели. Потому что король должен был умереть. Как сказал Оливер Кромвель в своей сбивчивой и непонятной речи в защиту действий палаты общин, «провидение и необходимость вынудили их сделать это». Смерть короля не входила в изначальные цели гражданской войны, начавшейся между королем и парламентом в 1642 г. Тогда его противники заявляли, что хотят лишь сохранить его честь и безопасность при условии, что его методы управления страной претерпят изменения. Шесть лет спустя по логике событий – «провидения и необходимости», о которых говорил Кромвель, проблему могла решить только его смерть. Как же это случилось?

Когда летом 1642 г. Карл, с одной стороны, и парламентские лидеры – с другой начали собирать войска, чтобы воевать, противники короля считали, что как только они одержат победу на поле боя, он выполнит все их требования. Они хотели, чтобы он советовался с ними при назначении министров и передал контроль за вооруженными силами в их руки. Они также хотели, чтобы он реформировал церковь, упразднив епископов, и сделал парламент арбитром в церковных делах. Эти уступки превратили бы парламент из совещательного органа, каким он всегда был на практике, в правящую силу в государстве, к чему он давно уже стремился. Король должен был остаться пользующимся уважением номинальным главой, но реальную власть – гражданскую, военную, церковную – должны были осуществлять мелкопоместное дворянство, юристы и торговцы палаты общин, поддерживаемые богатством и земельными интересами лордов.

Противники короля полагали, что как только его войска потерпят поражение, он примет их условия как цену мира и своей собственной свободы. Они ошиблись. Потерпев поражение, лишившись власти и став пленником, Карл продолжал противиться их требованиям. Он верил, что Бог дал ему высшую власть в королевстве, – а так как его предшественники-Тюдоры осуществляли такую власть, то можно добавить, что история была целиком на его стороне. Так как он был убежден, что политическая власть монархии была установлена свыше, он полагал, что совершит смертельный грех, если откажется от какой-либо ее части. Он был скорее готов рискнуть своими свободой и жизнью (а также жизнью своих многочисленных подданных), чем позволить ослабнуть священной власти монарха. То, что он получил от Бога, должен был в целости передать своему сыну.

Он был не только смелым человеком, но и скрытным и нечестным. Он пытался выиграть время уклончивостью, притворяясь, что уступает. В обстоятельствах, в которых оказался, он был лишен власти и связи с друзьями, находился в заточении – это было довольно естественно. Но его постоянные отсрочки в достижении соглашения, попытки вызвать разногласия среди своих противников, собрать новых союзников в стране и за рубежом и разжечь вторую войну приводили в ярость его врагов. Тем временем страна, не имея какого-либо общепринятого правительства, соскальзывала в анархию. Весной 1648 г. тайные замыслы короля бурно вышли на свет Божий с началом новой войны. Армия вторглась из Шотландии, и начались восстания в Южном Уэльсе, Кенте, Восточной Англии и на Севере. После долгого лета боев роялисты везде потерпели поражение.

Вспышка новой войны убедила наиболее жестких противников короля в том, что никакой мир невозможен, пока он жив. Прежде чем отправиться на подавление роялистов, многие главные военачальники армии сторонников парламента провели трехдневное собрание, чтобы помолиться и посовещаться. По окончании этих трех дней они торжественно «обвинили кровавого Карла Стюарта в пролитой им крови и причиненном зле делу Господа и несчастному народу этой страны».

Король понимал, какая опасность ему грозит. С самого начала своего заключения он с неизменным спокойствием осознавал возможность быть убитым – тайно доведенным до смерти, возможно, за стенами своей тюрьмы. Но некоторые его противники – самые лучшие из них – были мужественными людьми с высокими принципами. Тайное убийство вызывало у них отвращение. Они тоже считали, что Бог на их стороне и что нечестивый король – это приемлемая жертва. Поэтому осмелились открыто судить его и публично казнить. Они проигнорировали теорию Божественного права, потому что видели в священных книгах мало того, что говорило бы в его поддержку, и много того, что ему противоречило. Для них, как и для короля, религия и политика были тесно связаны. Они ссылались на Библию для поддержки своих действий, но и также заявляли, что власть народа выше власти монарха, и пытались показать, что король, как и любой другой человек, может быть подвергнут суду согласно общему праву Англии. По мнению многих современников, они бросили вызов Божьей мести актом беспримерного богохульства. Но по мнению некоторых (предположительно, меньшинства), они действовали справедливо и угодно Богу.

20 ноября 1648 г. армия пуритан – армия Кромвеля – изложила в палате общин свое требование, чтобы король предстал перед судом. 30 января следующего года ему отрубили голову на плахе, сооруженной на общедоступной улице под окнами его собственного Банкетинг-Хауса, дворца Уайтхолл.

Цель этой книги – описать события тех десяти недель. В течение этого времени армия из 40 000 человек, возглавляемая группой решительных офицеров (главными из них был Оливер Кромвель и его зять Генри Айртон), взяла в свои руки реальное управление страной, провела чистку парламента и стала им манипулировать, создала необходимые революционные процедуры для проведения суда над королем, подавляя при этом другие революционные шаги, не отвечавшие ее целям, вывела короля на суд в Вестминстер-Холле, в нарушение почти всех юридических заключений обеспечила 59 подписей под его смертным приговором, нашла палача для приведения приговора в исполнение и, наконец, провозгласила Англию республикой.

Последовательность событий – своеобразная и захватывающая, главные действующие лица обеих сторон – это спокойный и одинокий король, грозный Кромвель с солдатами-фанатиками под его командованием, Джон Брэдшоу и Джон Кук – двое юристов, взявших на себя ответственность одному быть его судьей, а другому – главным обвинителем. Для роялистов смерть короля стала самым мрачным деянием в истории человечества со времен распятия Христа, чудовищным преступлением, совершенным шайкой злодеев, покрывших светлое имя Англии вечным позором. Но те, кто убил короля, придерживались высокого убеждения в своей правоте, в том, что они нанесли удар по тирании, который «будет жить и останется в истории как вечная слава Английского государства, которое не выбрало темный, сомнительный или обходной путь, а вышло на открытую и прямую дорогу Справедливости, Здравого смысла, Закона и Религии».

Глава 2

Великий преступник

Ноябрь-декабрь 1648

I

Король Карл I отмечал свой 48-й день рождения в воскресенье 19 ноября 1648 г. в Ньюпорте на острове Уайт. Джеймс Ашер, архиепископ Армагский и примас всей Ирландии, был выбран, чтобы прочесть проповедь при дворе. Он смутил своих слушателей чрезмерным восхвалением святости и величия монаршей власти: «Король – не только славен, он – сама слава; не только могущественен, но и само могущество». 49-й год человеческого возраста, в который вступал его величество, у евреев считался юбилейным: «В сердце каждого верного королю человека должны быть желание и стремление молиться за то, чтобы у короля состоялся настоящий юбилей».

Король, олицетворявший славу и власть, был низкорослым, уставшим седоволосым мужчиной, который большую часть проповеди просидел, прикрыв ладонью лицо. Некоторые присутствовавшие думали, что он смущен преувеличенными выражениями Ашера, столь далекими от реального положения дел в этот день, 19 ноября 1648 г. Потерпев поражение в борьбе со своим парламентом, он был пленником в течение двух с половиной лет. Его неволя была почетной: с ним обращались согласно церемониалу, и у него был малый двор, но суровая реальность скорее завуалированной, нежели скрытой. Он лучше своих придворных знал о грозивших ему опасностях, и, когда прикрывал лицо во время проповеди Ашера, это, возможно, скрывало конфликт чувств, который в тот момент он не мог контролировать. Неведомо для присутствовавших за последние сорок восемь часов он – в одиночку и полностью осознавая происходящее – принял решение, которое подвергало его жизнь неотвратимой опасности.

Ирония судьбы вдохновляла его придворных проповедников в самые критические моменты его правления. Когда он взошел на трон, Джон Донн, настоятель собора Святого Павла, для своей первой проповеди молодому королю выбрал тему мученичества. На его коронации старый епископ Карлайлский построил свою проповедь на тексте «Будь верующим до самой смерти, и я воздам тебе корону жизни». Донн тоже неосознанно стал пророком: «Последнее, что завещал тебе Христос, была Его Кровь… не отказывайся идти к Нему тем же путем, если Его Величие потребует этой жертвы». Эта жертва теперь потребовалась, и король Карл сидел, прикрыв лицо рукой, в то время как Ашер превозносил его славу и желал ему отметить юбилей.

К этому времени он уже привык к несчастьям. За последние годы стал выглядеть старым и напряженным; его щеки обвисли, появились большие мешки под глазами, волосы и борода сильно поседели. Он постепенно лишался всего, что ценил больше всего, и людей, на которых больше всего рассчитывал. В дни своего процветания он свободно перемещался между полудюжиной огромных дворцов, увешанных гобеленами, заставленных шкафчиками с редкостями и украшенных величайшими полотнами Тициана, Мантеньи, Корреджо и Ван Дейка. Теперь его жилищем был частный дом верного ему дворянина сэра Вильяма Хопкинса в небольшом городке Ньюпорте, а его великолепный двор сократился до нескольких маленьких комнат и горстки слуг. Роскошь, которой он когда-то был окружен, исчезла; охота, которая была его главным развлечением, попала под запрет из-за опасения его побега; количество соколов, гончих, лошадей было сокращено до скромных потребностей и регламентированной жизни. У него по-прежнему оставались его собаки – спаниель Шалун и любимая гончая Цыганка. По его словам, гончие любят своих хозяев так же, как и спаниели, «только не так льстят им».

Временами он играл в шары. Карл получал удовольствие от обсуждения серьезных вопросов со своими слугами. Он много читал – Библию, молитвенники, стихи Джорджа Герберта, Faerie Queene («Королева фей») Спенсера, переводы Тассо и Ариосто, листал страницы комментария иезуита Вильяльпандо к Книге пророка Иезекииля, возможно, не столько из-за их верноподданнического содержания, сколько из-за великолепных архитектурных вклеек, демонстрирующих концепцию Иерусалимского храма ученого иезуита – величественную классическую фантазию, которая повлияла на Иниго Джонса при проектировании Уайтхолла. Спасаясь от открывавшейся перед ним ужасной перспективы, король также обдумывал планы перестройки Уайтхолла, принесенные ему помощником Джонса Джоном Уэббом.

Король больше четырех лет не видел свою жену, которую сердечно любил; последние двенадцать месяцев он не видел никого из своих детей. В таких неподходящих условиях его настроение, всегда переменчивое, колебалось между смирением и иллюзорной надеждой. Он всегда любил интриги и без конца интриговал, и зачастую они отличались противоречащей себе сложностью. Он привык писать измененным почерком, посылать и получать зашифрованные письма, которые прятались в корзине для белья для стирки или засовывались в палец перчатки. Ему приходилось быть бдительным и настороже, не доверять незнакомцам, которые предлагали ему свои услуги, из страха, что это шпионы. По его словам, он мог оценить верность человека по тому, как тот целует его руку.

Тем временем простые люди, особенно женщины, тронутые его бедственным положением, находили способы проявить к нему свое благоговение. Молодая домохозяйка, сделав низкий реверанс, вложила в его руку самую красивую розу из своего сада. Сельские жители приводили к нему своих детей, чтобы он излечил их своим королевским прикосновением. Девочка, слепая на один глаз, на голову которой он возложил свою ладонь, закричала, что к ней вернулось зрение. Эксперименты со свечой показали, что действительно в какой-то степени так оно и было. Король сохранил свою обычную невозмутимость, но был заметно тронут этим эпизодом.

В то лето 1648 г. ряд восстаний роялистов, которые он сам отчасти и организовал, были одно за другим подавлены. Главнокомандующий парламентской армией лорд Ферфакс расправился с восстаниями в Кенте и Эссексе, генерал-лейтенант Оливер Кромвель разбил роялистов в Уэльсе и их шотландских союзников на Севере. Король, ожидавший на острове Уайт вестей от своих друзей, стоически воспринял известие об их поражениях, но не испытал угрызений совести из-за того, что снова вверг свою страну в войну и стал причиной смерти многих своих подданных. С его точки зрения, у него не было выбора: его долг состоял в том, чтобы возвратить себе любыми средствами утраченную им власть.

Разные интересы и разногласия сильно разделили его врагов. В то время к двум главным группировкам в парламенте применяли религиозные термины «пресвитерианцы» и «индепенденты». Пресвитерианцы были консервативными противниками короля, которые хотели вернуть короля на трон после передачи им парламенту контроля за вооруженными силами и реформирования церкви – упразднения епископов и очищения христианских обрядов. Во время войны многие из них надеялись на компромиссный мир. Индепенденты, как явствует из названия, верили в более широкую толерантность и всеобщую свободу для паствы избирать своих собственных священников и совершать богослужения по-своему, вне рамок древней приходской системы. С такими религиозными взглядами иногда, но не всегда, ассоциировались политические взгляды более авантюрного характера. Возглавляемые в палате общин сэром Генри Вейном и Оливером Кромвелем, когда тот не находился в войсках, индепенденты последовательно требовали энергичного ведения войны, а после ее завершения их парламентская фракция усилилась рядом армейских офицеров, которые заполнили места, освободившиеся после изгнания из парламента роялистов. Они были парламентским меньшинством, но большим и опасным, потому что представляли интересы и мнения армии.

Вне парламента существовала третья группа – более целенаправленно организованная и уже имевшая черты современной политической партии. «Левеллеры», как их называли, вышли на первый план в рядах армии и лондонском Сити за последние три года. Их признанным лидером был Джон Лилберн – плодовитый и умеющий красиво говорить памфлетист, а их программа включала реформу избирательного права и правосудия, всеобщую свободу вероисповедания и упразднение церковной десятины.

Во время летних восстаний роялистов индепенденты в парламенте были слабы, потому что Кромвель и два десятка других военных-депутатов находились на войне. Так что пресвитерианцы восстановили свой контроль над палатой общин. Боясь фанатизма и неистовства армии, они приняли решение достичь соглашения с королем, пока у них есть такая власть, и противостоять армии по окончании боевых действий, заключив и уже подписав мирный договор. Сомнительно, чтобы такой план мог бы оказаться успешным, но, по крайней мере, был шанс, что это возможно и что король и пресвитерианский парламент, снова предложив народу надежду на мир и порядок, одержат победу над недовольством индепендентов и левеллеров и требованиями победоносной армии.

Такой договор нужно было заключать быстро, если его вообще удалось бы заключить, но к ноябрю 1648 г. король и парламент не пришли ни к какому соглашению. Парламентские уполномоченные жестко стояли на своих требованиях: король должен отказаться от своего древнего права командовать вооруженными силами королевства; отправить нескольких избранных из своих самых ярых сторонников в ссылку; подчиниться реформе церкви согласно парламентскому постановлению. Он со своей стороны не пожелал согласиться ни на один из этих пунктов и смотрел на договор исключительно как на средство возвращения себе своей личной свободы и тем самым свободы действий, которая ему была нужна для свержения одержавших над ним победу врагов. В письмах, которые он неофициально посылал своему старшему сыну, восемнадцатилетнему юноше, нашедшему убежище в Нидерландах, он откровенно высказывал свое мнение, ни минуты не сомневаясь, что невозможность достигнуть соглашения на этот раз, как и во всех предыдущих случаях, была виной его противников, а не его самого.

Публично он дал слово, что не совершит побег во время ведения переговоров, но втайне продолжал строить – хоть и бесполезные – планы и проекты побега. Публично он негодовал, когда его обвиняли в том, что он побуждает ирландцев прийти к нему на помощь, утверждая, что это обвинение является намеренной попыткой «убедить наш народ в том, что пока мы с ним ведем переговоры о мире, то готовимся к войне другими силами». Но он тайно написал маркизу Ормонду, своему главному стороннику в Ирландии, убеждая его не прекращать усилий по оказанию ему помощи и уверяя, что он отвергнет любые условия, о которых состоится договоренность в Ньюпорте, как только у него появится возможность сделать это.

И все же он верил, что хочет мира, и как король и христианин делал все возможное, чтобы его добиться. По крайней мере, как-то во время переговоров один из его секретарей, преданный ему Филипп Уорвик, увидел, как он погрузился в отчаяние и скорбь, а его глаза наполнились слезами.

Двуличность, в которой его часто обвиняли, была в последние годы его жизни единственным оставшимся у него оружием для защиты всего того, во что он верил. Для него его монаршая власть была символом веры. Бог облек его властью, и эта власть была священной. Бог, которому были ведомы все тайны и от которого ничто не было скрыто, постановил, что безопасность народа зависит от воли монарха. Притязания его подданных на то, чтобы иметь голос в управлении государством независимо от него самого, казались ему кощунственными. Те люди, которые их высказывали, по его мнению, были либо нечестивцами, либо простофилями, обманутыми нечестивцами. Он так и не смог поверить в какую-либо более уважительную причину их поведения.

Придерживаясь таких убеждений, он должен был считать себя безупречным во всех действиях любого рода, которые имели своей целью возвращение ему власти и спасение его народа от последствий его же глупости. В гражданской войне между ним и парламентом он считал парламент единственным виновным во всей пролитой крови. Действительно, после долгих споров в Ньюпорте он согласился на пункт договора, освобождающий его противников от вины и косвенно признающий его собственную вину и вину своих приверженцев в войне. Но это, как он написал своему сыну, было признание, вырванное у него суровой необходимостью в его положении пленника. Оно никоим образом не отражало его убеждение в этом вопросе, и он не представлял себе, что какой-нибудь беспристрастный, честный человек мог вообще согласиться с этим. Что же касается возобновления войны за последние месяцы и обвинения армией его как человека, проливающего кровь, он относился к этому как к злобной пропаганде негодяев.

Карл понимал, что самая большая опасность для него исходит не от парламента, а от армии, которая хотя теоретически и находилась под властью парламента, но на практике не контролировалась никем, кроме ее собственных военачальников. Пока армия была занята подавлением роялистов, он мог безопасно вести переговоры с парламентом и не сомневался, что, если они достигнут соглашения, армии придется принять их решение, настолько сильно было в народе желание мира. Но если боевые действия закончатся до какого бы то ни было урегулирования вопроса, то армия без колебаний прервет переговоры и возьмет закон в свои руки. В ту неделю, которая непосредственно предшествовала проповеди архиепископа Ашера в честь дня рождения короля, он узнал, что так и случилось.

II

К середине октября отношение в армии к договору было резко отрицательным. Полк под командованием Генри Айртона, зятя Кромвеля, составил прошение главнокомандующему лорду Ферфаксу, в котором было выражено негодование по поводу заключения какого бы то ни было договора с королем, который «предал оказанное ему доверие и начал войну против народа, чтобы поработить его, нарушая свои клятвы и попирая наши законы». Искренним желанием военнослужащих его полка было, «чтобы беспристрастному и быстрому суду были преданы все преступники и… чтобы за одну и ту же вину получили одно и то же наказание и король или лорд, и беднейший простолюдин». Они даже не потерпели бы никакой защиты короля и просили, чтобы всех, кто говорил от его имени, считали предателями «до тех пор, пока он не расплатится за пролитие крови невинных».

Примеру полка Айртона последовали другие. Памфлеты и листовки сообщали, что король в Ньюпорте заявил о своей ответственности за войну и тем самым признал свою вину в пролитии крови своих убитых подданных, число которых было чрезмерно завышено по разным подсчетам и доходило до 300 000 человек.

При таком стечении обстоятельств отряд роялистов из одного из оставшихся у них опорных пунктов, замка Понтефракт, попытался похитить и удерживать для выкупа полковника Рейнсборо, открытого республиканца и кумира левеллеров. По несчастливой случайности, они убили его. Это ничем не оправданное убийство невооруженного человека вызвало среди солдат бурю негодования против короля и его кровавых сторонников. Количество разговоров и петиций угрожающего характера росло.

Солдатами, охранявшими короля, командовали люди с умеренными взглядами, которые не разделяли эти мстительные настроения. Полковник Роберт Хэммонд, комендант замка Карисбрук, на попечении которого король находился девять месяцев, начал испытывать по отношению к нему если не привязанность и уважение, то, по крайней мере, тревогу за его судьбу. Если армия имела намерение причинить вред королю, то должен ли он как комендант замка участвовать в этом? Разве он ничем не обязан человеку, который когда-то был суверенным правителем и которого он знал как обходительного джентльмена? За советом он обратился к своему двоюродному брату, самому могущественному человеку в армии и, как некоторые полагали, самому могущественному человеку в Англии, Оливеру Кромвелю.

Кромвель не был по своему рангу самым могущественным человеком ни в армии, ни в Англии. Он был генерал-лейтенантом, подчиненным лорду Ферфаксу, и, когда Хэммонд написал ему, он даже находился не в штабе армии, а далеко на севере, где продолжал выполнять незаконченное дело Рейнсборо – осаждать замок Понтефракт. Тем не менее к этому времени сформировалась общая точка зрения среди тех, кто освещал события в Англии в частных письмах, газетах или тайной прессе роялистов, что Старый Нол – он герцог Оливер, он же король Кромвель (он и получил от них все эти прозвища) – стал той силой, с которой следовало считаться.

Из всех доминирующих фигур в английской истории Оливер Кромвель является, наверное, той, интерпретировать которую труднее всего. Его письма и речи раскрывают силу его личности и практическую сторону его гения – мастерство в области военной организации и стратегии. Но за пределами военной сферы рассуждения, которыми он руководствовался в своих действиях, далеко не ясны. Он заставлял свой ум работать посредством молитвы и маскировал сложный мозговой механизм памяти, ассоциацию и дедукцию туманным языком видений и предсказаний. Таким образом, процесс работы его мощного и сосредоточенного ума выступал для него как результат духовного руководства. Во всем, за исключением практических вопросов, его речь была импульсивной и сбивчивой. Он опровергал аргументы противоположной стороны силой своих убеждений и лишь очень редко – демонстрацией скрывающейся за ними логики.

У нас имеется очень мало полученных из его собственных уст доказательств той роли, которую он сыграл в смерти короля, и ничего такого, что полностью объясняло бы его намерения и цели. Стремясь понять, что и почему он сделал, мы вынуждены изучать циркулировавшие в то время слухи и предположения (коих было очень много) и принимать, хотя и с оговорками, рассказы о его поведении, изложенные теми убийцами короля, которые много лет спустя, сами оказавшись под судом, угрожавшим их жизни, заявляли, что это он заставил их убить короля.

До нас дошли лишь несколько фраз, написанных его рукой или сказанных им самим, но это сильные фразы. Осенью 1648 г. он называл короля «этим человеком, против которого свидетельствовал Господь». Девять лет спустя, когда он сам отказался принять титул короля, то сказал об уничтожении монархии: «Я не буду оспаривать справедливость этого, когда дело сделано, и мне не обязательно сейчас сообщать вам, каково мое мнение по этому вопросу в случае, если это нужно было бы сделать снова».

Убеждения и мотивы короля никогда не проявлялись более отчетливо, чем в эти последние дни. Мотивы Кромвеля, напротив, непонятны и неопределенны.

Он родился на год раньше короля Карла в семье небольшого землевладельца, которая сначала накопила, а потом потеряла значительные богатства со времен Реформации. Кромвели были родом из Уэльса, потомками Моргана Уильямса, хозяина гостиницы и пивовара из Патни, который женился на сестре Томаса Кромвеля, советника Генриха VIII и светского архитектора Реформации. Они взяли его имя из благодарности и уважения к человеку, по отношению к которому немногие, кроме них, испытывали эти чувства.

После тридцати лет Оливер Кромвель пережил сильное потрясение и облегчение духовного обращения и с того момента руководствовался в своем поведении молитвой и Писанием. Будучи членом парламента в начальные годы правления короля Карла, он выступал в оппозиции двору. Он был скорее добросовестным и серьезным, нежели влиятельным парламентарием в первые месяцы работы парламента, который в 1640 г. начал совершать яростные нападки на короля и его советников, кульминацией которых стала гражданская война. Но он был связан со многими лидерами пуританской оппозиции узами родства и брака, и когда парламенту понадобились силы для ведения войны, то немедленно собрал конный отряд.

Неожиданно в ходе войны обнаружился его природный талант. Его методы обучения преобразили его грубых сельских рекрутов в дисциплинированных солдат. Он настаивал на продвижении их по службе по заслугам независимо от социального положения. Под его влиянием те, которых он называл «простыми командирами в мундирах из грубой шерсти», поднимались до высоких чинов. Роялисты глумились над полковником Томасом Харрисом, когда-то служившим в юридической конторе, над полковником Томасом Прайдом, в прошлом якобы ломовым извозчиком, корнетом Джорджем Джойсом – отважным маленьким портным, который лично арестовал короля.

Качество выучки его армии нельзя было отрицать. «В Европе нет солдат, лучше этих», – сказал опытный шотландский профессионал накануне сражения при Марстон-Муре. После этой большой победы 2 июля 1644 г. отличная репутация Кромвеля была обеспечена. Под его влиянием парламент консолидировал свои силы, создав Армию нового образца – национальную силу, в которой господствовали его представления об обучении, дисциплине и продвижении по службе и преобладали религиозные воззрения индепендентов.

Они сделали Томаса Ферфакса главнокомандующим. Он был наследником огромного поместья в Йоркшире и самым выдающимся профессиональным военным в стране. Он назначил Кромвеля своим генерал-лейтенантом кавалерии, и вместе они привели эту Армию нового образца к победе. К весне 1646 г. король Карл бежал, чтобы сдаться на милость шотландцев, и война закончилась.

Едва закончились боевые действия, как между армией и парламентом возникло напряжение, а также между ними обоими и их союзниками в Шотландии. В качестве пленника король был ценным активом в этой трехсторонней холодной войне угроз и сделок. Сначала шотландцы передали его английскому парламенту в обмен на плату своим войскам. Имея в своих руках короля, парламент, в котором доминировали пресвитерианцы, попытался распустить армию, которой он боялся как инструмента индепендентов и которой не хотел и не имел возможности платить. В разгар ссоры между армией и парламентом король был захвачен отрядом солдат под командованием корнета Джойса и с триумфом привезен в штаб армии. Повсеместно люди верили, что именно Кромвель инспирировал эти действия.

Ферфакс и Кромвель со всеми изъявлениями дружелюбия перевезли короля в его дворец Хэмптон-Корт, оккупировали Лондон, изгнали из парламента ряд пресвитерианцев, обеспечили индепендентам большинство и начали вести с королем переговоры о мире на своих условиях. Но король не доверял им и сбежал, прежде чем договор был заключен, но вновь был схвачен на острове Уайт. Его неосмотрительные действия оказались фатальными для договора и, в конечном итоге, для него самого.

Репутация Кромвеля среди его сторонников подверглась риску из-за этой безуспешной инициативы короля. Ходили слухи о предательстве и вспышке мятежа. Но во время боевых действий в 1648 г. он вернул и укрепил свою репутацию благодаря скорости и мастерству, с которыми он погасил восстания роялистов и шотландских захватчиков. В Престоне его армия перехитрила и разгромила армии, в три раза превосходившие ее по численности. Это была самая удивительная из всех ее побед, и у нее не хватало людей, чтобы сторожить пленных.

Ферфакс сыграл гораздо менее впечатляющую роль на юго-востоке во время долгой осады Колчестера. Кромвель был признанным героем второй гражданской войны и обладал самым сильным влиянием в армии, и поэтому в надвигающемся кризисе стал человеком, чья воля должна была восторжествовать.

Именно к этому грозному кузену теперь обратился за советом Роберт Хэммонд, охранявший короля на острове Уайт.

Ответом Кромвеля было бескомпромиссное осуждение Ньюпортского договора. «Загляни в свое сердце, – написал он Хэммонду, – там множатся искушения… Мир хорош лишь тогда, когда мы получаем его из рук Отца нашего; опасно хватать его, а опаснее всего – идти против воли Господа, чтобы добиться его». Поражение роялистов, по его утверждению, было верным знаком того, что Бог покинул короля.

Несколькими днями позже он собрал своих офицеров на Севере. Они объявили о своей солидарности с остальной армией в осуждении этого договора и потребовали, чтобы свершилось правосудие «над всеми, кем бы они ни были». Это был первый официальный намек на то, какую позицию занял Кромвель.

Естественно, Кромвель осуждал договор. Он принимал участие в армейском совещании накануне второй гражданской войны, участники которого заклеймили Карла как человека, виновного в пролитии крови, и поклялись предать его суду за убийства своих подданных. Поэтому он согласился с необходимостью суда над королем еще в мае предыдущего года. Но был глубоко озабочен, чтобы свершилось как человеческое, так и Божественное правосудие, насколько возможно, в рамках парламентского правления и английского общего права.

Эта озабоченность юридическим аспектом дела была характерна для Кромвеля, и, по-видимому, объясняет его явную нерешительность в течение последующих недель. Он никогда не сомневался в необходимости призвать короля к ответу. Но, видимо, стратегия, которую он планировал применить для достижения этой цели, отличалась от той, к которой советовали прибегнуть и навязывали ему некоторые его сподвижники. Поэтому в более медленной и сложной сфере политики он был вынужден (как зачастую и на поле боя) изменить свой план ввиду неожиданных и иногда нежелательных обстоятельств.

Армии было не впервой брать под свой контроль парламент. Восемнадцатью месяцами ранее, когда парламент отказался удовлетворить требование солдат уплатить им жалованье, они пошли походом на Лондон и распугали своих главных оппонентов в палате общин. Но этому походу предшествовало прямое обращение к армии со стороны ее сторонников в парламенте, возглавляемых спикером. Таким образом, ее действия могли быть истолкованы скорее как освобождение парламента, предпринятое по просьбе его членов, нежели как неконституционное вмешательство в управление страной.

Кажется возможным, что Кромвель снова надеялся на какие-то такие последствия происходящих событий. У пресвитерианцев на тот момент было отнюдь не подавляющее большинство даже в палате общин. После окончания войны армейские офицеры, которые также были членами парламента (около двадцати из них), должны были занять в нем свои места. Их голоса, прибавленные к голосам их гражданских коллег, должны были практически уравнять число сторонников и противников армии в палате общин. Не было ничего невозможного, если бы они воспользовались шансом провалить Ньюпортский договор при голосовании в парламенте, чтобы армию призвали на защиту.

Безусловно, в своем письме к Хэммонду Кромвель был озабочен тем, чтобы показать, что у меньшинства в парламенте есть право и обязанность взять власть в свои руки. Но время еще не пришло, и Кромвель, оставшись на Севере, возможно, надеялся воспрепятствовать преждевременным действиям своих сподвижников на Юге.

Если так, то это ему не удалось. Айртону и другим – стойкому республиканцу Эдмунду Ладлоу, фанатичному Харрисону – казалось, что промедление опасно. Если армия не утвердит свою власть над парламентом и не сломает силой этот договор, они могут опоздать. Харрисон доказывал: «Мы полностью понимаем, что договор между королем и парламентом почти заключен, и после заключения оного по приказу короля и парламента армия будет распущена; и если мы исполним его, то будем неизбежно уничтожены… а если мы не разойдемся, то актом парламента будем объявлены предателями и единственным препятствием на пути установления мира в государстве».

В отсутствие Кромвеля «рулевым» был Айртон. Главнокомандующий лорд Ферфакс играл малоэффективную роль. Его суждения на войне были точны и быстры, но политика для него была темным лесом. По традиции он уважал парламент и поддержал бы Ньюпортский договор, но, как и любой хороший военачальник, он был в ярости от дурного обращения парламента с его армией. Выплата жалованья всегда задерживалась, и его люди жили на квартирах за счет гражданских лиц. Из-за такой деспотичной организации гражданское население было вынуждено кормить и размещать войска и при этом платить парламенту еженедельные взносы на войну. Такая чудовищная несправедливость возмущала солдат почти так же, как и их невольных хозяев. В конце концов они были англичанами, которые воевали за свободу народа, по крайней мере, так им было сказано. Теперь, когда они оказались навязанным бременем своим соотечественникам, это было не то, чего они ожидали.

Ферфакс ненавидел несправедливость, гордился своими войсками и знал об их заслугах. Он разрывался между своей естественной верностью парламенту и своим долгом перед солдатами. Он также находился в состоянии сильной растерянности из-за реальных намерений Айртона и других своих властолюбивых подчиненных.

Большую часть октября Айртон провел в частичном уединении в Виндзоре за составлением Великой ремонстрации от имени армии парламенту. Презентация этого документа, который денонсировал договор и требовал суда над королем, ускорила наступление перелома. К началу ноября он уже лежал перед Ферфаксом и его Советом офицеров, а Айртон настоятельно побуждал к немедленным действиям. Ферфакс медлил и был не одинок в своих сомнениях. В конце концов они решили отложить этот ультиматум парламенту и еще раз попытаться напрямую обратиться к королю.

Айртон согласился с большой готовностью, вероятно, потому, что знал, что это ни к чему не приведет. Предложения, переданные Ферфаксом и его Советом, шли гораздо дальше, чем какие-либо предложения, выдвинутые уполномоченными парламента в Ньюпорте. Военные заявляли, что они вернут королю «безопасное положение, честь и свободу», если он согласится на регулярные, раз в два года, выборы в парламент, который будет контролировать армию и все вопросы, связанные с обороной, и назначение главных министров. Фактически, Карл должен был отказаться быть королем в том смысле, в каком он это понимал, и стать просто главным официальным лицом в стране, управляемой парламентом.

Айртон из предосторожности сопроводил этот документ королю личным письмом к полковнику Хэммонду, в котором настоятельно просил не спускать глаз с пленника. Невозможно, чтобы Карл не увидел в этих условиях окончательный ультиматум, предупреждение о том, что армия уже предрешила его судьбу, и, вероятно, о том, чтобы он не пытался совершить побег.

Этот документ король получил, понял и отверг 16 ноября в Ньюпорте. Он упорно строил планы побега, но Хэммонд был невероятно бдителен. К тому моменту, когда архиепископ Ашер читал свою проповедь в день рождения короля, тот уже знал, что близится его главное испытание, и готовился встретить его, как подобает королю и христианину.

III

Ферфакс больше не мог сдерживать требования солдат суда над королем. Возможно, он уже и не хотел делать этого, так как, вероятно, все еще неправильно представлял себе намерения армии. Также, возможно, думал, что планируемый суд над королем – это всего лишь еще одно затягивание гаек, чтобы вынудить Карла после двух лет проволочек уступить то, от чего он всегда отказывался; это был жестокий, но необходимый трюк, чтобы страхом и силой добиться урегулирования, которого ни парламент, ни армия не сумели добиться доводами.

Разве Генри Айртон – намеренно или случайно? – не написал в конце прошения о свершении правосудия, подписанного его полком, одну странную двусмысленную фразу: «Пока с него не будет снята вина за пролитие крови невинных»? Разве это не указывает, что признание короля виновным не было предрешенным? Что был возможен иной исход – повиновение, оправдание, примирение?

Похоже, у самого Айртона не было подобных мыслей. Но у других были. Почти до самого последнего момента были те, кто уверенно утверждал, что суд не может закончиться смертью короля. Ферфакс был одним из них, по крайней мере некоторое время.

Вера в это объясняет ту легкость – почти рвение, – с которой он шел по пути, проложенному для него Айртоном. После того как король отверг их предложение, Совет офицеров собрался вновь, принял составленную Айртоном Ремонстрацию и отослал ее в парламент. Ферфакс подписал сопроводительное письмо спикеру, в котором настаивал, чтобы тот представил ее на рассмотрение палаты общин безотлагательно.

Этот очень длинный документ осуждал политику, проводимую королем, разоблачал глупость попыток вести с ним переговоры, суммировал планы армии добиться справедливости, мира и реформ и открыто требовал, «чтобы главный и величайший источник наших бед, король, по поручению, приказам или наущению которого, от чьего имени и в исключительных интересах которого велись все наши войны и случались несчастья со всеми сопутствующими страданиями, был быстро предан правосудию за предательство, кровь и беды, в которых он виновен».

Эта Ремонстрация была привезена в Вестминстер 20 ноября группой делегированных офицеров во главе с грозным полковником Айзеком Юэром, который отличился в недавней войне, взяв замок Чепстоу и убив его коменданта. Члены пресвитерианской фракции в палате общин должны были после прочтения слов, осуждавших их договор, и призывов к свершению правосудия над королем понять, что судный час пробил и для них, и для короля. Но они с отчаянным упорством тянули время и отказывались обсуждать этот документ в течение недели. Полковник Юэр и его коллеги-офицеры приняли эту новость спокойно, но некоторые сопровождавшие их солдаты подкарауливали членов палаты после окончания заседаний и преследовали их до дома, выкрикивая угрозы.

Почти сразу же основные пункты Ремонстрации были опубликованы в газетах и памфлетах, как и последующие петиции из полков по всей стране, требовавшие суда над королем. Парламент был бессилен остановить все это, так как главный цензор прессы сам был сильным сторонником армии.

На острове Уайт у короля на мгновение промелькнула кривая ироническая усмешка удовлетворения. «Громогласное заявление армии», как он написал в письме к своему сыну, было наказанием для пресвитерианцев; им не удалось договориться с ним, и теперь они тоже были обречены на гибель. Сам же он со спокойствием ожидал быстро приближавшегося конца: «Мы не можем знать, но, возможно, это последний раз, когда можем говорить с вами или миром открыто. Мы осознаем, в чьих руках находимся; тем не менее (благословение Богу), в нас есть внутреннее обновление, которое не может поколебать злоба наших врагов; мы научились занимать себя уходом в себя и поэтому можем лучше переносить происходящее, не сомневаясь, что Божье провидение ограничит власть наших врагов и обратит их жестокость на хвалу Его».

Если король был спокоен, то полковник Хэммонд – нет. Он тщетно обращался к парламенту с просьбой перевести его на менее ответственную должность. «И хотя до сих пор Богу было угодно чудесным образом направлять меня при исполнении моих служебных обязанностей, я все же считаю, что совершенно не способен продолжать оставаться на своей должности в такой ситуации, как обстоят дела сейчас и как они, вероятно, будут развиваться дальше…» Так написал этот бедняга еще до того, как Ремонстрация была отправлена в палату общин. В своей отчаянной растерянности перед угрозой жизни короля он снова обратился к Кромвелю.

Ответ мало его утешил. Кромвель посоветовал ему следовать указаниям Божьим, хотя и не написал ясно, куда, по его мнению, эти указания вели.

«Наша армия, находясь на Севере, пребывает в выжидательной позиции, желая увидеть, куда поведет нас Господь», – написал Кромвель. Ремонстрация уже легла на стол перед членами парламента. Сам он, возможно, желал бы, чтобы это было отложено еще немного, «тем не менее, видя, как все получилось, мы радуемся воле Божьей в ожидании дальнейшего». Снова и снова в своем длинном бессвязном письме Кромвель приближался к четкой формулировке. По его словам, Бог проявил свою волю по отношению к королю, разгромив его сторонников на поле боя. Победы, которые одержала над ними армия прошлым летом, и множество случаев Божественного провидения, свидетелем которых она была, «невероятно связаны между собой, так как происходили постоянно, ясно и отчетливо». Мог ли честный человек все еще верить, что выйдет что-то хорошее из договора с королем? «Хорошее? С этим человеком, против которого свидетельствовал Господь?» Кромвель был на дюйм от того, чтобы сказать Хэммонду, что король должен умереть, но снова увильнул. «Господь да будет твоим советчиком, дорогой Робин», – написал он.

В извивах этого длинного письма различима цель. Бог вынес приговор королю; армия должна найти средство привести его в исполнение. Но какими средствами и каким образом? Если судить по письму к Хэммонду, Ремонстрация пришла раньше, чем ожидал Кромвель. Его желанию больше соответствовало бы удержать все происходящее в убедительных рамках парламентской процедуры, если бы Ремонстрация была отложена для рассмотрения до того момента, пока у армии не появилась бы более сильная поддержка в палате общин – его собственная, например.

Возможно, он оставался так долго на севере страны, полагая, что никто не выступит с официальным требованием смерти короля, пока он не окажется там, чтобы руководить его принятием в палате. Если все было так, то он просчитался. Но каковы бы ни были его мотивы, стало ясно, что теперь он должен незамедлительно присоединиться к своим товарищам на юге. Ферфаксу он тоже срочно нужен был теперь, когда был сделан первый шаг к суду над королем. В письме, написанном в штабе в Виндзоре, лорд-главнокомандующий потребовал, чтобы Кромвель «со всей возможной скоростью» прибыл, дабы оказать «милосердное содействие… этому весьма серьезному делу, вокруг которого царит такое волнение».

На острове Уайт король по-прежнему упорно обменивался мнениями с уполномоченными парламента, будто договор не был безнадежно обречен. В промежутках он изучал Ремонстрацию армии и делал себе пометки. Он размышлял над уступками, которые сделал в Ньюпорте, особенно над официальным заявлением, которое был вынужден подписать, что войну развязал не парламент. Можно ли было считать это признанием вины и использовать как свидетельство против него? Он был уверен, что никакими законными способами его невозможно привлечь к суду. «Согласно букве закона, все люди, обвиненные в нарушении закона, должны быть судимы равными им по положению людьми; что это за закон, если человека допрашивает не равный ему человек? А если закон считает нужным осудить его, то какой властью будет вынесен приговор, кто вынесет его?»

28 ноября парламентские уполномоченные простились с королем и уехали, чтобы донести его ответы в Вестминстер. Карл не рассчитывал увидеть их вновь; ему было ясно (как и им), что армия не допустит их возвращения. Сцена прощания происходила публично в муниципалитете Ньюпорта, и на ней присутствовали все главные представители мелкопоместного дворянства острова.

Уполномоченные проделали все необходимые действия, чтобы почтительно попрощаться, будто ничего не произошло, но король, не зная, будет ли ему еще позволено выступить перед представителями своего народа, произнес торжественную прощальную речь:

«Господа, вы пришли сюда, чтобы попрощаться со мной, и я полагаю, едва ли мы увидимся вновь; но да свершится воля Божья. Я благодарю Бога, что помирился с Ним, и без страха буду переносить все, что Ему будет угодно причинить мне. Господа, вы не можете не видеть в моих падении и гибели свои падение и гибель, и от них вы недалеки. Я молю Бога послать вам друзей лучше тех, которые я себе нашел. Я полностью проинформирован об осуществлении заговора против меня и моих людей, и ничто не причиняет мне такую боль, как ощущение страданий своих подданных и несчастий, нависших над моими тремя королевствами и навлеченных на них теми, кто под прикрытием радения о благе народа неистово преследует свои собственные цели и блюдет свои интересы».

Среди присутствовавших находился роялист сэр Джон Огландер – славный, эксцентричный, преданный старик, в доме которого король обедал приблизительно год назад единственный раз во время своего пребывания в плену на острове Уайт, когда получил разрешение сравнительно свободно поехать за границу. Ни один слушатель не остался равнодушным к словам короля, написал сэр Джон в своем дневнике; возможно, он преувеличил, но большинство присутствующих были тронуты его словами, а некоторые плакали.

Это был последний акт несостоявшегося Ньюпортского договора. На следующий день, выступая с проповедью перед королем, его маленьким двором и офицерами гарнизона, один из его верных приверженцев, доктор Генри Ферн, выбрал текст из Книги пророка Аввакума: «И хотя это не спешит случиться, жди этого; потому что это обязательно наступит, не замешкается». Мир в обществе, безусловно, настанет в итоге, но, возможно, смерть справедливого человека наступит раньше. Возможно, к королю это придет раньше, и не только мир, но больше чем мир: «Корона славы, которая не может потускнеть, царство, которое нельзя сдвинуть с места». Карл внимательно слушал, а позднее послал за текстом службы, чтобы изучить его в уединении.

Спустя 48 часов после отъезда уполномоченных армия предприняла радикальные действия. Сначала озадаченный полковник Хэммонд был отозван, получив подписанный Ферфаксом безапелляционный приказ. Затем вечером 30 ноября в кромешной тьме и под проливным дождем 200 пехотинцев и 40 всадников переправились с материка на остров Уайт и оккупировали Ньюпорт. Ими командовал тот самый полковник Юэр, который десятью днями ранее положил перед парламентом требование армии предать короля суду.

Король получил весть об этом сначала от своего верного слуги Генри Файрбрейса, который однажды уже пытался устроить ему побег и который обычно тайком вывозил некоторые его письма. Карл как раз писал письмо королеве, когда вошел взволнованный Файрбрейс, чтобы предупредить его, что город полон солдат и что он опасается за жизнь короля. Карл отказался верить, что планируется убийство, но послал за капитаном Куком, молодым офицером, который командовал его охраной в Ньюпорте, и спросил у него, существует ли план увезти его. Кук ничего не знал об этом, и так как он испытывал к королю глубокую привязанность, то его сильно расстроила эта новая угроза. С восьми часов вечера почти до полуночи он метался под проливным дождем между Ньюпортом и замком Карисбрук, пытаясь узнать, что только можно. Заместитель Хэммонда майор Рольф заверил его, что короля не увезут этой ночью. Больше ему ничего не удалось разузнать, но оживление среди солдат убедило, что королю грозит опасность.

Он возвратился и обнаружил Карла, совещающимся с двумя своими преданными придворными – герцогом Ричмондом и графом Линдси, которым было позволено сопровождать его во время переговоров по договору. К этому времени у каждой двери и каждого окна дома стояла охрана, а у дверей королевской спальни – часовые; весь дом был заполнен дымом от медленно тлеющих спичек, которые держали при себе стоявшие на карауле мушкетеры. С помощью Кука, который теперь полностью защищал интересы короля, побег был все еще возможен. Надев темный солдатский плащ, герцог Ричмонд в качестве эксперимента продемонстрировал, что вполне возможно в сопровождении Кука беспрепятственно пройти через посты охраны. Но он и Линдси тщетно умоляли короля. Карл говорил, что он дал слово Хэммонду и не нарушит его, даже когда Кук заметил, что Хэммонд больше не является комендантом замка и, безусловно, не имеет никакого отношения к возникшей опасности. Чувство чести у короля включалось с перерывами, но сильно и могло удержать его. Возможно, он чувствовал, что шансы на успех у него слишком ничтожны, чтобы стоило рисковать подвергнуться недостойной повторной поимке.

Он отослал Линдси и Кука. Оставил при себе Ричмонда, своего двоюродного брата, придворного и друга; это был последний раз, когда при нем находился спутник, которого он любил и доверял ему находиться при себе на протяжении всей ночи, и тот, вероятно, знал это. Снаружи хлестал дождь, маскируя передвижения войск. Парламент никогда не отдал бы приказ об этой военной оккупации Ньюпорта; король был в руках армии – тех, кто называл его Великим преступником, «кровавым» и намеревались вскоре убить его. К этому моменту было уже 11 часов ночи. Карл спокойно лег спать.

На следующее утро, еще до первых лучей зимнего солнца, полковник Юэр и майор Рольф уже стояли у дверей спальни короля с приказом немедленно увезти его. Через полчаса тот был готов. Не было времени даже съесть завтрак, спешно заказанный его слугами, так как карета была уже у дверей дома, и солдаты настаивали на немедленном отъезде. Когда король спустился, Файрбрейс встал на колени, чтобы поцеловать его руку, но остановившегося для этой последней милости Карла нетерпеливо толкнули вперед со словами: «Идите, сир». Рольф попытался сесть в карету, чтобы ехать с ним, но король не позволил ему этого. В сопровождении солдат он поехал к пристани и совершил короткую поездку в замок Херст. Эта маленькая мрачная крепость стоит на самой крайней точке галечной косы, вдающейся в пролив Солент к югу от Лимингтона. Карл был подавлен после расставания с Ричмондом, но никаких эмоций в поездке не проявлял.

Все надежды на спасение рухнули. И хотя королю удавалось время от времени тайно отправить зашифрованное письмо, его возможности были слишком ограниченны, чтобы приносить большую пользу. Самолично им отобранные приближенные, которых ему было позволено держать при себе в Ньюпорте – Ричмонд, Линдси, Хертфорд и Саутгемптон, – теперь были разлучены с ним. При нем были лишь те слуги, которым могли доверять его тюремщики, – те, которые правильно себя вели и не испытывали сочувствия ни его делу, ни к нему лично. Делая ежедневную зарядку на открытом всем ветрам галечном пляже или на плоской крыше замка, король видел паруса парламентской эскадры, патрулировавшей побережье, – кораблей английского флота, которые в далекие дни мира были предметом его гордости и радости; и теперь они с непрестанной бдительностью вели блокаду его уединенной тюрьмы, чтобы не допустить его спасения из Ирландии, Франции или Нидерландов.

Ферфакс отдал приказ, чтобы с ним обращались со всей обходительностью. Формальности соблюдались. В тесном пространстве маленькой крепости королю прислуживали 16 слуг – двое постельничих, резчик, виночерпий и портной, два пажа, три повара и полдюжины других слуг. Карл обедал в одиночестве при полном параде в самой лучшей из имеющихся комнат, восседая под балдахином; слуги подавали еду коленопреклоненно.

IV

Завладев королем, армия теперь завладела Лондоном, парламентом и управлением страной. Она тщетно ждала десять дней, чтобы палата общин ответила на ее Ремонстрацию. Подобно страусу, пресвитерианское большиyство отказывалось обсуждать ее. В Виндзоре Ферфакс и его офицеры собрались, чтобы провести день в молитвах и на совещании, которое прерывали другие петиции с требованием суда из полков, размещенных в Южном Уэльсе и на севере страны. Петиция с Севера была послана Кромвелем вместе с письмом, побуждающим Ферфакса – в обычных для него туманных формулировках – исполнить очевидную волю Божью:

«Я действительно думаю и убежден, что это то, что Бог вкладывает в наши сердца. Нет нужды предлагать что-то вашему превосходительству. Я знаю, что Бог учит Вас… Считаю своим долгом, получив эти петиции и письма, представить их Вам, согласно пожеланиям их составителей. Милостивый Господь осуществляет свою волю в Вашем сердце, давая Вам возможность выполнить ее, и присутствие Всемогущего Бога всегда с Вами».

Когда Кромвель писал эти слова, он еще не получил приказ Ферфакса срочно приехать к нему на юг, чтобы присутствовать на «величайшем деле, вокруг которого царит такая тревога». Призыв Кромвеля к главнокомандующему выполнить Божью волю и призыв главнокомандующего к Кромвелю прийти к нему на помощь, вероятно, разминулись в дороге. Еще до того, как Кромвель приехал на юг, Айртон уже подтолкнул главнокомандующего к действиям, так как, по мнению Айртона, нельзя было терять времени.

30 ноября протест вышел повторно как обращение к лондонскому Сити. Армия тщетно ждала ответа парламента; теперь она предложила двинуться на Лондон, распустить парламент силой и сформировать временное правительство в ожидании новых выборов. Армия потребовала от Сити 40 000 фунтов стерлингов для выплаты жалованья солдатам. Ферфакс подписал это письмо, но направляющая мысль и твердая рука принадлежали Айртону.

Потрясенный угрозой военной оккупации, мэр города просидел всю ночь на совещании и отправил растерянное сообщение в палату общин. Здесь еще держались твердолобые пресвитерианцы, и один из них, педантичный юрист Уильям Прин, побуждал своих коллег объявить армию мятежниками. Большинство оказалось достаточно разумным, чтобы удержаться от никому не нужной провокации вооруженных сил, противостоять которым у них не было возможности.

Начался поход на Лондон. По мере продвижения армии парламент в последний момент попытался остановить ее, предложив 40 000 фунтов стерлингов. Но это было той суммой, которую военные имели намерение изъять в Сити и знали, что они ее получат. Теперь их не остановила бы и сумма вдвое большая. Голова колонны была уже в Кенсингтоне, в трех милях от здания парламента. 2 декабря войска заняли Вестминстер.

Следующий день было воскресенье, и больше ничего не случилось, хотя консервативные пасторы в Сити со своих кафедр осуждали армию, а ее собственные проповедники восхваляли ее праведность. В понедельник парламент собрался без задержек, и на протяжении следующих 48 часов палата общин продолжала функционировать в большой тревоге, но без помех.

Только теперь они получили вести с острова Уайт, что короля перевезли в замок Херст «без их ведома и согласия», как они уверяли. Они обсуждали перемещение короля военными далеко за полночь и с большим жаром, но все, что стало итогом их обсуждения, – это мягкое послание с выражением протеста Ферфаксу. На следующий день, 5 декабря, они приняли уполномоченных вести переговоры с королем, которые почти неделю добирались из Ньюпорта в Лондон. Такая задержка отчасти была вызвана их страхом быть перехваченными военными патрулями, которые, как им было известно, были начеку и поджидали их; чтобы избежать встреч с патрулями, они ехали маленькими группами окольными путями, что очень удлинило поездку.

Король больше не был в их власти, армия стояла на пороге, а они продолжали обсуждать вопрос о договоре. В этом пустом споре один уполномоченный, республиканец сэр Генри Вейн, заявил, что вообще не видит никакой надежды на то, что с королем можно договориться на приемлемых условиях. Ему возражали его коллеги-уполномоченные, но его весьма поддержали двое красноречивых и чрезвычайно умных члена парламента, оба армейские полковники – Джон Хатчинсон и Эдмунд Ладлоу. Но самую длинную речь произнес Уильям Прин, который полностью осудил действия и точку зрения армии и чрезмерно долго объяснял необходимость продолжать переговоры с целью заключения договора. Не будучи скромным человеком, он был убежден, что его аргументы поколебали палату общин, и большинство, что бы они ни думали по поводу его бесконечной речи, были за то, чтобы добиваться договора, несмотря на армию. После голосования за это они, по-видимому, с запозданием заметили угрожающее присутствие солдат, рыскающих вокруг: они назначили делегатов к Ферфаксу с целью сохранить «хорошую переписку» между парламентом и армией.

Главнокомандующий принял их после необычно долгой задержки и коротко предложил, что если они хотят дружить с армией, то должны уделить внимание Ремонстрации, которой никто до сих пор не занимался. Пока официальные представители палаты общин беседовали с Ферфаксом, Айртон и Харрисон обсуждали со спикером Уильямом Лентхоллом, Эдмундом Ладлоу и другими членами парламента, что делать дальше. В манифесте, отправленном в Лондон всего 48 часов назад, Айртон заявил о намерении распустить парламент и провести новые выборы. Но теперь он обнаружил, что самые верные сторонники армии в палате общин советовали – фактически, настаивали, – чтобы не было принудительного роспуска. Причиной этого было желание сохранить видимость уважения к парламенту и уменьшить шансы скатывания в анархию, которое могло произойти, если новые выборы состоялись бы.

Люди, которые все вместе разработали следующий шаг не без горячей дискуссии, в глубине души имели почти одни и те же интересы. Ладлоу и спикер Лентхолл, как и Айртон, были людьми состоятельными и хотели сохранить экономическую стабильность и общественный порядок. По крайней мере, если бы у них спросили их мнение по этим вопросам, они так и ответили бы. Но на самом деле они не очень-то раздумывали над этим, они считали это в порядке вещей. В глубине души у них вызывали сильную тревогу двуличие короля, его посягательство на права своих подданных, как они их себе представляли, и больше всего на волю Божью. Все, что они делали в течение следующих недель, вело к сохранению собственности и общественного порядка за счет жизни короля. Но не это было причиной их действий. Они толковали с глубокой, прочувствованной искренностью на религиозные, нравственные и конституционные темы и своим искренним убеждением увлекли всех чисто религиозных экстремистов, людей вроде полковников Харрисона и Прайда; осталась только относительно небольшая группа людей, которые хотели не только смерти короля, но и гораздо более далеко идущих изменений.

Поэтому теперь в этот декабрьский вечер их умы тревожил вопрос: как с наименьшими признаками незаконности они смогут взять в свои руки центральную власть. План принудительного роспуска парламента, предложенный Айртоном, казался Ладлоу и другим излишним нарушением закона. Нынешний парламент был законно созван по королевскому приказу в 1640 г. До начала войны, когда конституционная власть короля, палаты лордов и палаты общин еще функционировала без открытых нарушений, королю на рассмотрение был представлен законопроект, продлевающий деятельность этого парламента до того времени, когда он добровольно распустится сам. Король дал на него свое согласие. Поэтому, с точки зрения закона, этот парламент не могла распустить никакая внешняя сила.

Парламентарии, поддерживавшие армию, объединились с теми, которые были уступчивыми или нейтральными, сформировали достаточное меньшинство и включили в него некоторых самых влиятельных людей в палате. Спикер Уильям Лентхолл в целом был на их стороне. Была возможность – как утверждали Ладлоу и его товарищи – исключить из парламента непримиримых пресвитерианцев и при этом сохранить палату общин в достаточных размерах, чтобы она выполняла свои обычные функции. Исключение из рядов неугодных членов было к тому же знакомой процедурой: члены парламента – роялисты – и раньше изгонялись из парламента сначала по одному или по два-три человека, а позднее десятками. За последние восемь лет тем или иным способом почти 200 парламентариев были выставлены. Разумеется, они были изгнаны «изнутри», посредством голосования своих коллег. То, что предлагалось теперь, было исключением – чисткой, навязанной извне армией, и мерой более радикальной, чем доселе применяемые, но гораздо менее радикальной и гораздо более оправданной, чем роспуск.

Решение было принято, и они провели ночь 5 декабря за составлением списков тех, кого следовало исключить. Тем временем по приказу Айртона армия взяла под свой контроль улицы Вестминстера. Обученные лондонские отряды – горожане-добровольцы, которые не входили в состав армии, уже давно были обязаны патрулировать подступы к парламенту. Когда группа таких добровольцев вышла на дежурство, как обычно, в сумерки 5 декабря, то обнаружила, что их места заняты солдатами из расквартированных поблизости полков. Начались шутки, смех и обмен добродушными приветствиями, и вновь прибывшие велели лондонцам отправляться по домам, в свои лавки и к своим женам: и на будущее – они могут спокойно передать свои военные обязанности армии. Если у них даже и возникли какие-то сомнения относительно отказа от возложенной на них обязанности, то они были развеяны их командиром Филипом Скиппоном, который раньше был армейским генералом инфантерии и в течение следующих переломных дней все свое влияние употребил на пользу армии.

Еще до зари следующим утром Айртон усилил караулы вокруг здания парламента и поставил людей наблюдать за каждым входом в него. После этого он явился к Ферфаксу. Если главнокомандующий и сделал какие-то замечания к распоряжениям своего подчиненного, то это нигде не записано. Вероятно, он по привычке промолчал.

Таким образом, случилось так, что члены парламента, пришедшие занять свои места в палате общин 6 декабря, обнаружили подходы к зданию под охраной не дружески настроенных к ним добровольцев-горожан, а двух полков внушавшей страх армии.

Наверху лестницы, ведущей в здание парламента, стоял полковник Прайд. Ходили слухи, что он начал свою жизнь найденышем, оставленным в церковном приходе Сент-Брайд (отсюда и его фамилия), и в юности работал ломовым извозчиком у пивовара. О его происхождении точно ничего не известно, но к 1648 г. он стал офицером и человеком благородного происхождения с приличной внешностью и культурными манерами. Стоя у входа в парламент со шляпой в руке, он вежливо осведомлялся об имени каждого его члена по мере их прибытия. То, что происходило дальше, не всегда было в вежливой форме. Имя сверялось со списком, и если человек был одним из тех, кто был отмечен в нем как противник армии, то его не пускали. Во избежание ошибок рядом с полковником Прайдом стоял лорд Грей Гроуби, «ухмыляющийся карлик», как его недобро называли, для опознания членов парламента. Он сам был членом палаты общин с момента ее первого созыва в 1640 г. и последовательным сторонником армии.

Некоторых исключенных членов парламента отправили домой, но 41 человек, включая словоохотливого Уильяма Принна, был задержан; эти люди весь день и всю последующую ночь провели в большом подвальном помещении, известном как «ад». Но оказалось, в этом месте, где царит не адский жар, а ледяная стужа. На улице был пронизывающий холод, шел дождь со снегом, и пленники, вынужденные сидеть на корточках или спать на голых лавках или продуваемом сквозняком полу, горько сетовали на такое с ними обращение. На следующий день их разместили в более подходящих условиях – двух вестминстерских тавернах, откуда мало-помалу за последующие недели большинство из них были освобождены.

Некоторые члены парламента, предупрежденные о происходящем, не пришли в палату. Двое – Джон Бирч и Эдвард Стивенс – благодаря организационной ошибке сумели занять свои места. Но когда они неосторожно выглянули из дверей, чтобы посмотреть, что происходит, люди Прайда перетащили их через порог, оглохнув от их пронзительных криков: «Особое право! Особое право!» Оставшиеся в палате общин послали протест Ферфаксу с требованием освободить их коллег, но это был формальный шаг, так как палата теперь состояла только из сторонников армии. Один роялист с издевкой назвал их «маленьким легким ящичком с гибкими инструментами» для исполнения планов армии. Официальное заявление армии было по тону другим. Ферфакс и его Совет офицеров издали декларацию, что они освободили преданных и достойных доверия членов парламента от угнетающей их фракции и дали им возможность выполнять свои обязанности перед народом без «промедлений, отклонений и искажений», характерных для их своекорыстных и развращенных коллег.

На следующий день, 7 декабря, Кромвель наконец приехал с Севера. Он заявил, что ничего не знал о чистке парламента, но одобрил ее результаты. Первая часть его заявления была почти наверняка правдой, а вторая – возможно, нет. Сохранившиеся свидетельства его действий и мнений в это время провоцирующе неполны, но их обрывки наводят на мысль, что у него был более хитроумный план, как сохранить видимость власти парламента, чем проведение его принудительной чистки. Если бы переломный момент был отложен до его возвращения, Кромвель мог бы с помощью Вейна использовать друзей армии в палате общин более эффективно, чем делалось до этого, и каким-нибудь своевременным передвижением из зала заседания парламента добиться изгнания приблизительно сорока непреклонных пресвитерианцев, которые стояли у них на пути. Благодаря этому контроль армии за парламентом был бы установлен изнутри вместо того, чтобы принудительным путем быть навязанным извне. Но теперь было уже слишком поздно для какого-либо исправляющего маневра, и Кромвель благосклонно принял ситуацию, которую не мог изменить.

Было замечено, что он впервые вошел в подвергнутый чистке парламент – в котором он отсутствовал с мая месяца, находясь на войне, – рука об руку с Генри Мартеном, убежденным республиканцем, чьи красноречие, ум и изобретательность часто оказывали влияние на палату общин. Мартен не всегда был в хороших отношениях с Кромвелем, но нынешнее их единство целей было подчеркнуто, когда Мартен начал заседание с благодарности генералу Кромвелю за его службу на поле боя.

Тем временем войска, к немалому смятению лондонцев, заняли Сити и захватили денежные депозиты в Голдсмитс-Холле[3] и Уиверз-Холле[4], чтобы компенсировать задолженность по жалованью. В целом солдаты вели себя хорошо, хотя и зажгли костер из панельной обшивки и скамеек для певчих собора Святого Павла, так как на улице было очень холодно. Чтобы в дальнейшем пощадить городских жителей, они были расквартированы в пустых складах, где спали на голом полу. Беспокоясь, как бы плохие условия проживания не породили недовольство и беспорядки, Ферфакс распорядился, чтобы горожане обеспечили их постельными принадлежностями, чтобы на каждых двух солдат приходились матрас, подушка, по паре простыней и одеял. Он занимался вопросами организации и дисциплины, издавал приказы о культурном поведении военнослужащих и редко посещал заседания Совета офицеров, где формировалась политика армии: теперь Совет благодаря своему контролю над парламентом был эффективным органом управления Англией.

13 декабря в палате общин состоялось голосование по вопросу о переговорах в Ньюпорте, имевших цель заключение соглашения с королем, на котором они были названы «крайне постыдными и губительными для мира в королевстве». Два дня спустя Совет офицеров проголосовал за то, чтобы король был перевезен в Винзор «с целью его скорейшего предания суду» в соответствии с их Ремонстрацией от 20 ноября. Они назначили небольшую комиссию, которая должна была решить, как проводить такой суд, и поручили полковнику Харрисону привезти короля из замка Херст. На этом заседании присутствовал Айртон, Ферфакса не было, а председательствовал Кромвель.

Глава 3

Гранды, пресвитерианцы и левеллеры

1648

«Английский народ – здравомыслящие люди, хотя в настоящее время они сошли с ума», – написал король Карл своему сыну из Ньюпорта. Люди были не настолько ослеплены, чтобы быть неспособными высмеивать свое нынешнее положение. Одной из наиболее популярных баллад в Лондоне того времени была серия плохо написанных стишков, в которых высмеивались мажоритарный принцип, противоречивые притязания фракций и слухи о судьбе короля:

Теперь благодаря низам

Мы сделали свое дело.

Митра свалилась, а также корона,

А вместе с ними и сам венценосный…

Нет теперь ни епископа, ни короля,

Ни пэра, лишь название или видимость.

Приходите, клоуны, и мальчики, и неуклюжие подростки,

Приходите, женщины всех сословий.

Растягивайте свои глотки, отдавайте свои голоса

За анархию…

Мы сильны основными религиями,

Так выбирайте, и голос большинства

Понесет ваш выбор, правильный или нет:

Пусть будет король Карл, говорит Джордж,

Нет, мы за его сына, говорит Хью,

Нет, тогда пусть не будет никого, бормочет Джоан,

Нет, мы все будем королями, говорит Прю.

Но баллады и веселье шли на спад не просто из-за победы пуритан. Иностранец, возвратившийся в Англию после гражданских войн, обнаружил, что люди, которых он помнил дружелюбными и добродушными, стали «подавленными, язвительными и словно заколдованными». У них была причина стать мрачными. У них не было стабильного правительства на протяжении шести лет; налогообложение для оплаты войны было введено парламентом в 1643 г. на широкой основе и с той поры действовало. Ненавистный акцизный сбор, налог на покупки привели к росту цен на самые необходимые товары, в то время как каждое домохозяйство в стране должно было вносить так называемый «еженедельный налог» на покрытие текущих военных расходов. Приверженцы короля от самых высокопоставленных до почти самых простых людей должны были платить штрафы, которые рассчитывались довольно произвольно с учетом их ресурсов и той степени активности, с которой они участвовали в военных действиях. Сетования дворян и их жен, которые оказались в долгах и испытывали трудности по этой причине, звучали громче всех, но страдали сильнее всего люди менее высокого социального статуса – йомены-фермеры или мелкие торговцы, которые могли оказаться доведенными до крайней нужды из-за своей лояльности или неосторожности. Некоторые победители слишком явно зарабатывали на войне деньги, но менее имущим было ничуть не лучше, чем роялистам. Военнослужащие не получавшей жалованья армии крайне возмущались, что им приходится расквартировываться в случайных помещениях и тем самым притеснять тех самых людей, свободы которых они должны были защищать. Солдаты, потерявшие руку или ногу, а также вдовы и дети убитых просили милостыню на улицах или толпились у дверей парламента. Если кто-то из этих несчастных и не был тем, за кого себя выдавал, все равно количество нищих сильно увеличилось, как и количество грабежей и всех других знакомых признаков длительного периода отсутствия порядка.

Торговля и промышленность находились в упадке. Торговля шерстью прекратилась, потому что на протяжении нескольких лет королевская армия удерживала ключевые позиции, которые отрезали Лондон от пастбищ и продавцов тканей в Котсуолдсе и Беркшире. Текстильная промышленность Уэст-Рединга была разрушена в результате военных действий на начальном этапе войны. Северные рудники были повреждены наводнением, и экспорт угля из Ньюкасла, оплота роялистов, уже два года как был задушен парламентской блокадой. Флот, выполнявший свой долг и не допускавший иностранную помощь к королю, оказался недостаточно готовым защищать английское торговое судоходство – особенно лондонские торговые суда – от ирландских и фламандских пиратов, действовавших иногда под королевским флагом.

Три неурожая подряд стали повсеместным бедствием, и цена на пшеницу, ячмень и овес поднялась до наивысшей отметки за все столетие. Конец весны, с начала мая, все лето 1648 г. и до середины сентября было катастрофически влажно, что прибавило тревоги из-за наводнений, а возобновление военных действий угрожало урожаю и скоту уничтожением.

Настроение в Лондоне к зиме 1648 г. можно было назвать стоически угрюмым и возмущенным, и насколько можно было обобщать и переносить эту оценку на весь народ, то оно преобладало по всей стране. После своего второго разгрома роялисты лишились лидера и надежды. Это негативное отношение объясняет события последующих восьми недель. Любого, читавшего памфлеты, газеты или письма, написанные приверженцами короля в этот период, не может не поразить расхождение между силой выраженных эмоций и слабостью, с которой они переводились – или, скорее, не переводились – в действия. В эту критическую зиму лишь армейские военачальники и время от времени левеллеры обладали необходимой решимостью выполнять свои опасные планы. Да, они обладали для этого физической силой. Это ко многому могло привести. Без сомнения, их военная сила всегда обеспечила бы им конечный успех. Это не объясняет, почему не было сделано ни одной попытки, какой бы авантюрной, какой бы тщетной она ни была, перечеркнуть их планы. Часто говорили, что большинство английского народа не желало казни короля. Также следует помнить, что большинство английского народа, хотело оно или нет, было готово принять ее. Люди были потрясены ею; в частных разговорах и даже на людях ее отказывались признать. Но с момента вывоза Карла из Ньюпорта и до его смерти на эшафоте ни один из подданных короля не рискнул своей жизнью, чтобы спасти его.

Люди не были равнодушны. Напротив, они с жадностью ожидали новостей и в целом были хорошо снабжены информацией и пропагандировались. В годы своей власти король Карл запретил ввоз в Англию информационных листков, которые начали свое хождение за границей, особенно в Нидерландах. Производство подобных листовок дома, естественно, было запрещено. Но после краха королевской власти, учитывая потребность народа в новостях, возбуждаемую гражданской войной, еженедельные газеты вскоре стали привычной частью повседневной жизни. Они выпускались на свой страх и риск в большинстве случаев совместно издателями и печатниками, продавались за пенни и жестоко конкурировали друг с другом. Многие из них выходили недолго, так как издатели и печатники теряли к ним интерес, их вытесняли более удачливые соперники, или у них возникали проблемы с правительством, так как парламент вскоре начал замечать опасность, исходившую от неограниченного распространения новостей.

В конце 1648 г. существовали шесть регулярных, довольно крепко стоявших на ногах газет, разрешенных правительственными цензорами. Наименее популярное издание имело тираж около 1000 экземпляров, а самые успешные – вдвое или втрое больше. Все они были еженедельными, но так как каждая газета выходила в свой день, то лондонцы могли купить газету в любой день рабочей недели. И хотя Лондон был тем центром, где они все печатались (во время войны король издавал свою официальную газету в Оксфорде), страна не была обделена новостями. Тележки носильщиков, нагруженные тюками, товарами и письмами, регулярно отбывавшие из Лондона во все уголки страны, теперь везли также и упаковки газет, которые покупали, потом ими делились, передавали дальше, их читали вслух в отелях и пивных, в гостиных фермерских домов и особняков, а иногда и с кафедр проповедников по всей стране. К 1648 г. новости достигали даже самых отдаленных уголков Англии с регулярностью, не известной предыдущим поколениям. Захват армией короля, суд над ним и его смерть отслеживались во всех подробностях неделя за неделей почти всеми его грамотными подданными и многими неграмотными, когда пачки газет прибывали из Лондона.

Самой широко читаемой газетой того времени, по-видимому, была A Perfect Diurnall («Отличный журнал»), выходившая каждый понедельник, редактором и автором статей которой был Сэмюэль Пек, «лысый сквалыга… высокий тип с ястребиным носом, худощавым лицом и длинными ногами бродяги, который не был постоянным ни в чем, кроме таскания по бабам, вранья и пьянства» – такое описание дал ему конкурент-журналист, и потому оно может быть необъективно. Какими бы ни были личные недостатки Пека, он был талантливым репортером, а его газета всегда была полна новостями, информативна и практически лишена намеренных неточностей.

Другими газетами, пользовавшимися постоянным спросом, были Moderate Intelligencer («Умеренный информатор») под редакцией Джона Диллингема и Kingdom’s Weekly Intelligencer («Еженедельный информатор королевства») под редакцией Ричарда Коллинза; обе они в надвигающемся кризисе демонстрировали осторожный уклон в пользу короля. Менее яркой и эффективной была газета Perfect Weekly Account («Идеальный еженедельный отчет») под редакцией Даниэля Бордера. Жестко критиковала короля газета под редакцией его ярого противника Генри Уокера Perfect Occurrences («Истинные события»). Уокер был памфлетистом с эксцентричными раскольническими взглядами с самого начала противостояния и выделился накануне войны тем, что запрыгнул на карету короля и просунул в ее окно оскорбительную листовку. Он получил кембриджский диплом, претендовал на ученость и в то время развлекал своих читателей, каждую неделю публикуя имя какого-нибудь заметного общественного деятеля, записанное буквами еврейского алфавита с подходящей расшифровкой его значения на иврите.

Старшим цензором, назначенным в первый период политического доминирования армии в 1647 г., был Гилберт Мэббот. Этот сын ноттингемского сапожника стал секретарем Ферфакса, и его симпатии, как и симпатии многих умных мелких торговцев, были на стороне Джона Лилберна и левеллеров. Вскоре после того, как Мэббот стал цензором, он попытался закрыть Moderate Intelligencer Диллингема на основании неосторожной роялистской шутки в адрес парламента. По-видимому, его план состоял в том, чтобы устранить Диллингема, а затем прибрать к рукам это живое и хорошо зарекомендовавшее себя издание. Но Диллингем сумел отстоять право на владение своей собственной газетой. Однако Мэббот отвоевал половину ее названия и с лета 1648 г. стал издавать еженедельную газету The Moderate («Умеренная»).

The Moderate – гораздо более интересный новостной листок в этот переломный период. В положении цензора Мэббот мог выражать свои взгляды без страха попасть под запрет и таким образом представлять новости с комментариями, которые выражали четкую политику. The Moderate выражала надежды и опасения левеллеров и много внимания уделяла их петициям и манифестам. Эта газета не уважала людей, и Мэббот пошел дальше, чем любой другой редактор, публикуя непристойные слухи о короле. The Moderate постоянно намекала на то, что на острове Уайт присутствовала некая «черная девица», которая скрашивала королю одиночество. Но если оставить эту оскорбительную клевету в стороне, Мэббот, находясь в центре событий, использовал свое положение, чтобы раздобыть много интересных новостей, которые излагал довольно толково, и через тесно сплоченную партию левеллеров активно распространял свою газету, с чем не могли состязаться его конкуренты. Агенты-левеллеры заботились, чтобы его газета имела более широкий охват читателей, чем любая другая, в рядах армии. Если ее распространение и было в то время более специализированным, чем распространение «Отличного журнала» Пека, то, по-видимому, почти во всем объеме.

Помимо лицензированной прессы, с трудом и нерегулярно выходили три газеты роялистов – Mercurius Melancolicus, Mercurius Elencticus и неукротимая Mercurius Pragmaticus, фамильярно прозванная Prag. Их редакторов хорошо знали в лицо шпионы и информаторы в Лондоне, равно как и вся стая правительственных «кровожадных гончих», назначенных парламентом за 18 пенсов в день следить за запрещенными памфлетистами. Тем не менее они умудрялись избегать ареста и скрываться в глухих переулках и дружеских тавернах иногда неделями и печатать свои листки на небольших переносных печатных прессах, которые можно было легко спрятать. Они даже уговаривали разъездных торговцев продавать их, хотя наказанием для любого мужчины или женщины, пойманных за этим занятием, была порка кнутом как обычного мошенника. Джордж Уортон, который объединил астрологию с редактированием Mercurius Elencticus, часть осени провел в тюрьме. Название (и доходы, уж какие там они были) Mercurius Elencticus, видимо, было пиратским образом заимствовано и растиражировано, по крайней мере, тремя редакторами, одним из которых был Мартин Паркер, ветеран и популярный автор баллад. Самой эффективной из бюллетеней роялистов была Pragmaticus, которую довольно регулярно выпускал Марчамонт Недхем. В своей жизни он побывал и школьным учителем, и врачом, но свое призвание нашел на войне в качестве едкого сатирика, комментирующего текущие события.

В целом, эти новостные листки «сопротивления» едва ли оправдывали риск, связанный с их изданием и продажей. В них мало что содержалось, кроме оскорблений в адрес армии и парламента, сплетен об их руководителях и временами недостоверной информации о победах роялистов на море или планируемой помощи от зарубежных монархов. Pragmaticus была исключением; Недхем не отставал в брани, к чему у него был настоящий талант, развившийся во время войны, когда он издавал один из ведущих парламентских новостных листков и насмехался над роялистами. В отличие от своих коллег, редакторов-роялистов, у него имелись ценные источники информации, находящиеся в гуще событий, оставшиеся, возможно, со времен его парламентского прошлого. Его описания парламентских дебатов, хоть и насмешливые, но исчерпывающие и основаны на хорошей информации.

Судьба короля была главной темой обсуждения среди его подданных. Немногие из них, несмотря на постоянную угрозу армии, соблюдали хотя бы элементарные меры предосторожности по части выражения своих взглядов на людях. Политические и религиозные точки зрения распространялись со смелым безразличием к последствиям: не то чтобы последствия могли быть серьезными. Нелегальные новостные листки периодически публиковали довольно неубедительные байки о солдатах, которые притесняли жителей Лондона, выражавших роялистские взгляды, но в период такой неопределенности правительство (каким бы оно ни было) вряд ли стало бы преследовать кого-то, кроме самых упорных и опасных критиков. Осуждение политиков, высказывавших свою критику в пивных и у каминов, не стоило их внимания, хотя иногда провокационное поведение могло привести к драке. Например, лорд Мидлсекс, обедая с группой роялистов в Сити в таверне «Белая лошадь», выказал свое отношение к некоторым солдатам на улице тем, что вылил им на голову содержимое ночного горшка. Неудивительно, что возникла потасовка, в которой роялисты, будучи в сильном меньшинстве, потерпели поражение, а некоторые даже на ночь были арестованы. Но развития это происшествие не получило.

Другой случай произошел с графом Нортгемптоном, который был предан королю. Как-то он встретил на узкой улочке на окраине Лондона сэра Уильяма Бреретона, своего давнего врага. Вражда возникла несколько лет назад, когда Бреретон после сражения отказался отдать тело отца Нортгемптона для захоронения. За такое нерыцарское поведение семья так и не простила его. Нортгемптон немедленно вытащил свою шпагу и бросил ему вызов. Бреретон отказался драться, но, прежде чем он успел недостойно скрыться, Нортгемптон нанес ему несколько сильных ударов по голове и плечам. За такой акт агрессии парламент пригрозил Нортгемптону лишением права на помилование, правда, эта угроза не была выполнена.

Но не от разбитых роялистов армия претерпела самые большие неприятности. Когда она захватила власть в стране и привела все в движение для организации суда над королем, противодействие, которого она боялась больше всего, исходило от пресвитерианцев, которых она изгнала из парламента, но не заставила замолчать, и от левеллеров, чьи требования радикальных перемен в правительстве она так и не приняла.

Действенная сила пресвитерианцев была сломлена чисткой в парламенте. Армия отпустила на свободу менее значимых членов их фракции, но весьма предусмотрительно держала в тюрьме более влиятельных лиц. Трое из них были видными фигурами – сэр Уильям Уоллер, Эдвард Мэсси и Роберт Браун. Уоллер был одним из ведущих полководцев армии парламента в первые годы войны. Мэсси – молодой человек, известный тем, что защищал Глостера от короля в 1643 г. и попытался организовать новую пресвитерианскую армию в противовес армии парламента. В этом ему помогал Браун, видный горожанин и шериф Лондона, который во время войны несколько месяцев командовал войсками в центральной части Англии. Теперь, когда эта троица оказалась под стражей, можно было не опасаться, что пресвитерианцы соберут конкурирующую армию.

Более шумными, но в целом менее опасными были двое яростных полемистов пресвитерианской партии – Уильям Принн и Клемент Уокер; оба были исключены из парламента во время чистки. Уокер в своих публикациях вел яростную атаку на Кромвеля и его сторонников под названием «История независимости», но, как только армия захватила власть, из-под его пера стали выходить еще более злобные статьи. Неукротимый пуританин Уильям Принн раскритиковал политику короля в отношении религии и участие королевы в драматическом произведении для театра масок и стал жертвой не менее двух приговоров Звездной палаты во время абсолютистского правления короля. Он лишился ушей, получил клеймо на щеку, был выставлен к позорному столбу, и ему было запрещено заниматься юридической практикой. Когда в 1640 г. парламент начал заседать, он, будучи восстановлен в правах, в течение нескольких лет пользовался за свои страдания популярностью и удовлетворил свою жажду мщения, подвергнув преследованию архиепископа Лауда. Но он был дотошным законником и не потерпел бы посягательств на парламентские привилегии, что когда-то не очень широко практиковалось королем, а теперь этим с большим размахом занималась армия. Он и Уокер – иногда в одиночку, иногда вместе – выступали с протестами против «нынешней парламентской клики», «наймитов Кромвеля», презренного «охвостья» – так назвал его Уокер, – заседающего теперь в Вестминстере.

Тем временем пресвитерианские священники в лондонских церквях с гневом и скорбью читали проповеди о захвате армией власти. Эдмунд Калами в церкви Святой Марии в Олдерманбери собирал большую состоятельную аудиторию – «редко меньше шестидесяти карет» можно было видеть в ожидании в день его еженедельной «лекции». Уильям Дженкин, «афористичный, изящный проповедник», и Корнелиус Берджес, более театральный декламатор и немного демагог, привлекали представителей среднего и нижнего классов общества. Обадия Седжвик в соборе Святого Павла в Ковент-Гардене рассказывал своим состоятельным прихожанам о злодеяниях армии; они уже были прекрасно осведомлены о них, так как аркада их прекрасной пьяццы была превращена в импровизированную конюшню, где солдаты привязывали «своих коней к дверям домов знатных людей, рыцарей и джентльменов». Томас Уотсон с еще большей смелостью прочитал проповедь перед остатками палаты общин в церкви Святой Маргариты в Вестминстере, в которой сказал, что они – вообще не парламент. Их негодование, хоть и настоящее, было мягким: они воздержались от своей обычной практики выразить вотум благодарности, но больше ничего не предприняли.

Священники-пресвитерианцы составляли большинство в Лондоне, но было и красноречивое меньшинство проповедников-индепендентов, которые превозносили армию как орудие Божьего суда. Много любопытных лондонцев толпились во дворе Уайтхолла, чтобы услышать знаменитого армейского капеллана Хью Питера, читающего проповедь войскам на открытом воздухе. Он был хорошо известен своим живым, народным стилем речи и выразительными жестами. И солдаты не оставались разочарованными. Они внимательно слушали, когда Питер заявлял, что королевство – их мать и находится в серьезной опасности; а парламент – ее дурной старший сын, который запер ее и спрятал ключ, чтобы армия, как младший ее сын, не нашла другого способа спасти ее, кроме как выломать дверь. В заключение он уверял, что главнокомандующий или любой другой офицер охотно ответят на любые волнующие их вопросы.

Хорошо известным лондонцам и производившим гораздо более сильное впечатление, чем Хью Питер, был Джон Гудвин, священник конгрегации индепендентов на Уоулман-стрит, который в победно названном памфлете «Встреча права и силы» приветствовал приход армии, чтобы применить исключительное лекарство в исключительных обстоятельствах и защитить народ от предательства и лицемерия пресвитерианцев.

Однако некоторые раскольники, повернутые на мистицизме, были потрясены тем, что армия святых уступила грубым чувственным амбициям и захватила политическую власть. Одним из них был Уильям Седжвик, который несколько месяцев тому назад представил королю свои религиозные размышления под заголовком «Листья с дерева жизни», однако получил их обратно с комментарием: «Автору необходимо выспаться». Несмотря на такое пренебрежительное поведение, Седжвик был потрясен угрозой жизни Карла. В открытом письме Ферфаксу он уверял его, что армия могла бы каким-то необъяснимым образом выполнять работу Бога, так как Бог знает, как поступать и с врагами, и с друзьями. Навуходоносор или даже сам дьявол невольно делали за Бога его работу. Но ни в каком другом смысле армия не является инструментом Небес. Напротив, солдаты полны гордыни и тщеславия, а их мысли – кровавы.

По причинам, которые были вовсе не мистическими, а больше практическими, левеллеры тоже смотрели на этот новый поворот событий с подозрением, видя в нем волю и руководящую роль Кромвеля и его зятя Айртона и опасаясь, что далеким от обеспечения свободы, справедливости и мира результатом будет военная тирания под руководством Кромвеля.

Бунты во время войны высвободили новые силы и стимулировали новые требования народа. Движение левеллеров было самым мощным в Лондоне и еще сильнее в армии. Рядовыми в армии были молодые люди – сыновья йоменов, торговцев, ремесленников. Они представляли ту часть народа Англии, которые редко – до нынешних времен – поднимали голос в политике. Очень немногие из них были – в любом формальном смысле – образованными. Многие были неграмотны. Но с тех пор, как парламентские вооруженные силы весной 1645 г. были реформированы в Армию нового образца, эти солдаты, многие из которых находились в возрасте формирования мышления и были внушаемыми, подверглись моральному, духовному и интеллектуальному влияниям, которые не только дисциплинировали их тело, но и дали им уверенность и просвещение как мужчинам. Проповеди, которые они слушали, убедили их в том, что они воюют за правое дело. Победы, которые они одерживали, доказывали, что их лозунг «С нами Бог» выражает несомненную правду. Свободное изложение Библии и свободное обсуждение научили более умных из них развивать и доверять своим собственным способностям рассуждать. Они стали ценить себя выше как христиан и как граждан.

В промежутке между двумя войнами в армии имели хождение всевозможные памфлеты; религиозные идеи и политические учения обсуждались свободно, а имя и принципы Джона Лилберна стали знакомы всем. Солдаты стали требовать гораздо большего, чем парламентские привилегии и реформа церкви, за которые и шла война. Они хотели, чтобы было расширенное избирательное право, более частые созывы парламента, более простое и лучшее отправление правосудия, а также чтобы были отменены торговые привилегии, которые мешали менее состоятельным торговцам. Главные пункты программы были изложены в ноябре 1647 г. в «Народном соглашении» – документе, который продвигали армейские левеллеры и который был предназначен стать основой мира.

Несвоевременная попытка бегства, предпринятая королем, бунт левеллеров в армии, такой же несвоевременный, и, наконец, начало второй войны привели к тому, что «Народное соглашение» было оставлено без рассмотрения. К зиме 1648/49 г. левеллеры в армии стали слабее, чем год назад, и утратили своего самого главного сторонника среди офицеров – острого на язык полковника Рейнсборо, который был убит роялистами в Донкастере.

Приверженцев левеллеров в чинах вдохновляли и организовывали во время двухлетнего мирного затишья между войнами. После полугода возобновившихся боевых действий их ядро осталось, но многие из тех, кто принял идеи левеллеров в месяцы бездействия, когда разговоры или споры были главным занятием, потеряли к ним интерес, снова оказавшись в боях. Офицеры, которых они критиковали как вельмож во время мирной передышки, снова стали их командирами в сражениях, которые принимали решения, рисковали своими жизнями вместе с ними, приносили им победу. Движение левеллеров в армии стало слабеть по мере того, как стали восстанавливаться былое доверие и традиционные обязательства между руководителем и подчиненными, мелкопоместным дворянством и арендаторами, хозяевами и слугами под примитивными стрессами войны. Когда война закончилась, жгучее негодование на короля, который был ответствен за вспышку этой второй войны со всем ее бесполезным кровопролитием, ощущали в равной степени и офицеры, и рядовые. Отсюда и ходатайства о правосудии над Великим преступником – королем.

Но это смелое решение – уничтожить короля – затмевало более важные, но менее страшные требования предыдущей войны. Лидер левеллеров Джон Лилберн, который не участвовал в летних сражениях, осознал это и сразу же понял, как его старые враги, гранды, могут обратить это себе на пользу, сосредоточив все действия и внимание на уничтожении короля, а впоследствии отказавшись удовлетворять любые другие требования реформ.

Лилберн впервые привлек к себе всеобщее внимание как молодой человек, по возрасту чуть старше мальчика, когда получил жестокий приговор от королевского правительства за распространение брошюры против епископов. Подвергшись бичеванию на улицах и будучи привязанным к позорному столбу в Вестминстере, он довольно красноречиво обратился к толпе и демонстративно раздавал экземпляры оскорбительной брошюры даже во время наказания. Это был стройный, лихорадочный, привлекательный молодой человек, обладавший быстрым умом и неугасимым духом.

Когда был созван Долгий парламент, Кромвель взялся за его дело и добился его освобождения. Позже, когда разразилась гражданская война, Лилберн отличился как солдат и дорос до звания подполковника. В 1645 г. он ушел в отставку по соображениям совести, не желая давать присягу, навязанную офицерам Армии нового образца. Начиная с того момента его недоверие к Кромвелю стало расти. Теперь Лилберн в памфлете и ходатайстве выступал за общественные реформы: реорганизацию правосудия, расширение избирательного права, более частую смену парламента и отмену торговых привилегий, которые мешали простому человеку. Так как его методы нападения часто были клеветническими и личными, он постоянно и шумно вступал в конфликт с законом. Он никогда не молчал, редко находился вне стен тюрьмы и неуклонно приобретал все большие популярность и влияние в войсках и среди мелких лондонских торговцев, чьи интересы отстаивал. Самому ему не нравилось слово «левеллер», потому что ни он, ни его последователи верили не в «уравнивание», а в общество, которое откроет возможности, будет справедливым к маленькому человеку и предоставит ему лестницу, чтобы подняться повыше в этом мире. Кромвель, ставший когда-то его благодетелем, теперь был осуждаем как «гранд», «шелковый Индепендент», предатель дела, за которое велась война. Лилберн в равной степени не доверял как офицерам, которые были людьми, обладавшими положением в обществе и собственностью, как сам Кромвель, Айртон, Ладлоу, Уолли, так и людям, которые, подобно Харрисону, Джону Оки, Прайду и другим, сделали карьеру благодаря своим заслугам. Те, кто не был грандами по рождению, стали ими ради выгоды и были «креатурами» Кромвеля.

Когда летом 1648 г. война разразилась снова, парламент освободил Лилберна из тюрьмы не из какой-то любви к нему или симпатии к его идеям, а для того, чтобы он противодействовал Кромвелю и тем самым подрывал единство армии.

Они неправильно оценили характер Лилберна. А он был безоговорочно сосредоточен на самом себе. Все, что писал, было основано на его личном опыте и проиллюстрировано ссылками на собственные достижения и страдания, а также на несправедливые махинации его врагов. Но при этом лично для себя ему много не надо было; он не желал мести. Лилберн хотел свободы для таких людей, как он сам, законодательной реформы и ограничения привилегий. Молодой человек знал, что если он вызовет разногласия в армии и подорвет авторитет Кромвеля, то просто укрепит власть парламента, который, по его словам, не отстаивал «ничего, заслуживающего похвалы или симпатии… в отношении свобод и вольностей народа».

Сразу же после своего освобождения он написал Кромвелю: «Я не отступлю ни от своих изначальных принципов, которым посвятил жизнь, ни от вас, если вы тот, кем должны быть, и тот, как о вас сейчас говорят». Пока длилась война, он держал парламент в курсе требований левеллеров, подавая ходатайства об упразднении десятины и торговых привилегий, освобождении людей из долговых тюрем, реформе уголовного законодательства, особенно в отношении смертной казни, о более милосердном обращении с бедняками. Как только роялисты потерпели поражение, он безапелляционно написал Кромвелю письмо, в котором настаивал, что свобода народа при справедливом правительстве – «единственное подразумеваемое окончание войн».

Ответ пришел косвенный. Очевидно, подстрекаемая Кромвелем группа его приверженцев во главе с бывшим лондонским торговцем льняными товарами, молодым полковником Робертом Тичборном, увидела Лилберна в лондонской таверне «Лошадиная голова», где заявили, что, по их мнению, первым делом нужно отрубить королю голову, провести чистку парламента и распустить его. Лилберн начал закипать. Король – злодей, а парламент – посмешище, но если армия уничтожит их обоих, «управление королевством перейдет к ней, и все будет зависеть от ее воли и мечей» – ситуация, при которой народ может оказаться в большем рабстве, чем «когда-либо при короле». Должны быть приняты меры предосторожности: с королем ничего нельзя делать до тех пор, пока не будет избран свободный парламент в соответствии с реформированным избирательным правом, чтобы действительно стала известна воля народа. При этом «господа индепенденты», как назвал их Лилберн, стали «крайне несдержанны», но после повторного обсуждения согласились-таки создать комитет, состоящий частью из представителей армии, а частью из гражданских лиц, для принятия решения, как наилучшим образом осуществить программу левеллеров.

Вследствие всего этого некоторые уступки левеллерам были сделаны Айртоном при составлении Ремонстрации, которую 20 ноября армия представила в парламент. Но Лилберн все еще не был удовлетворен. Приехав в Виндзор, чтобы противопоставить грандам новые аргументы, он нашел Айртона в Бартер-Инне, где тот готовился к походу на Лондон. Лилберна охватило негодование. По его словам, этот был проект «самого отчаянного озорства». Захватить парламент, вывести короля на суд – все это бесполезные и ошибочные шаги, если армия сначала не обеспечит «достаточной безопасности народу для будущего установления его свобод и вольностей». Айртон был нетерпелив и зол, но полковник Харрисон («изящный позолоченный Харрисон», как насмешливо написал Лилберн) был настроен примирительно, и это было удачей, так как Лилберн был уже на грани того, чтобы поднять в Лондоне своих приверженцев на демонстрацию против армии. В конце концов его умиротворил план нового «Народного соглашения», которое будет разработано представителями парламента, армии и левеллеров.

Таким образом было получено согласие левеллеров на первый шаг к суду над королем. Но Лилберна перехитрили. Он был прав, когда доказывал, что следует обеспечить «достаточной безопасности народу» до, а не после похода армии на Лондон. Как только гранды взяли бы власть в свои руки, утвердившись в столице и взяв под контроль парламент, то позаботились бы, чтобы никакое «Народное соглашение», разработанное в сотрудничестве с левеллерами, не отняло бы власть из их умелых рук.

Такова была опасность, с которой столкнулись Кромвель и армия при планировании суда над королем. Разгромленные и подавленные роялисты, красноречивые и непримиримые пресвитерианцы – все они противодействовали суду над королем, основываясь на долге и морали. Наконец, были еще более неуловимо опасные левеллеры, которые одобряли суд над королем и даже казнь короля, но лишь как часть более далеко идущей революции, которую гранды, тогдашние архитекторы судьбы нации, не имели никакого намерения допустить.

Глава 4

Встреча права и силы

15 декабря 1648 – 6 января 1649

I

В замке Херст король свободно разговаривал со своими тюремщиками, так как ему больше нечего было терять и незачем соблюдать осторожность. Он был спокоен, даже весел. Горькое смирение, которое, по-видимому, доминировало в его настроении в последние дни пребывания в Ньюпорте, уступило место удивительному оптимизму. Карл напомнил этим надзирателям, что не существует такого закона, по которому можно судить короля. Если армия серьезно угрожает его жизни, то, несомненно, ей будут противодействовать магнаты в Сити; могут вмешаться иностранные государи, и, по всей вероятности, состоится вторжение роялистов из Ирландии. Все это звучало правдоподобно, и Карл, наверное, сам верил в это. Было трудно, почти невозможно для человека, который всю жизнь был убежден, что действует по Божественному поручению, принять мысль, что его могут судить и приговорить люди, над которыми его поставил Господь. Он был все еще уверен, что большинство его подданных желают снова увидеть его на троне и что армия сказала гораздо больше, чем подразумевала в своей Ремонстрации. Он также какое-то время, по-видимому, верил, что угроза суда была для того, чтобы попугать его и заставить отказаться от божественно дарованных прав на корону.

В Лондоне среди запрещенных листовок, продаваемых на улицах, появилась декларация, якобы написанная его рукой. На ней не было обозначено имя типографа из страха перед преследованиями. Король, возможно, поручил составить такое послание одному из своих преданных придворных, кто находился с ним в последнюю ночь его пребывания в Ньюпорте, – Ричмонду или Линдси. Или он мог тайно отправить его из замка Херста, когда, по крайней мере, однажды он сумел отослать сообщение своему преданному слуге за его стенами. Также возможно, текст декларации был написан журналистом, работавшим на роялистов. В декларации – был ее автором король или нет – с достоинством выражалась его точка зрения – убежденность, что на нем нет никакой вины, и его покорность Божьей воле: «Нет ничего, что может более препятствовать долгожданному миру для этого народа, чем незаконные действия, которые допускают, что слуги могут стать хозяевами и стремиться к демократии… Я снова заявляю всем любящим меня подданным (и один Господь знает, уж не в последний ли раз), что я честно добивался мира и что мои мысли были искренними и чистыми, без всяких дурных целей, и не осталось ничего такого не сделанного мной, что моя совесть позволила бы мне сделать…»

Полковник Харрисон, выполнявший приказ перевезти Карла в Виндзор (как предварительный шаг перед судом над ним), прибыл в замок Херст 7 декабря после наступления темноты. Он отдал необходимые распоряжения коменданту замка по перемещению оттуда короля и уехал на следующий день, чтобы проконтролировать меры безопасности по пути его следования. Карл не видел его, и с ним никто не советовался, но он выразил свое удовлетворение, узнав, что ему предстоит переехать в Виндзор.

Спустя три дня король тронулся в путь, находясь всю дорогу под бдительной охраной. В первый день он обедал недалеко от Редбриджа в доме леди Ноллис. В Винчестере, где провел ночь, его принимали мэр и члены Городского совета со всеми церемониями, будто это был праздничный выезд короля во времена, когда он был у власти. Ему была вручена булава как символ власти, и он с эскортом въехал в город, где собрались многие мелкопоместные дворяне в своих лучших нарядах, чтобы поцеловать ему руку. После отъезда короля комендант упрекнул мэра, что тот все так организовал, и мэр передал парламенту свои извинения, но, похоже, со стороны тех, кто отвечал за короля, не было попыток вовремя вмешаться в происходящее.

Из Винчестера путь короля пролегал по открытой холмистой местности, где раньше происходили интенсивные бои в поворотный момент войны. Он проезжал мимо длинной деревни Алресфорд, которая была полностью сожжена в ходе сражения в марте 1644 г., – это было первое серьезное поражение, которое потерпели его войска. За Алрес-фордом началась более населенная холмистая местность. Эскорт остановился пообедать в Элтоне, где за пять лет уже поросли травой следы заставы на церковном дворе – место героической обороны отряда роялистов, противостоявшего превосходившим силам противника.

Вдоль дороги собирались группы мужчин и женщин, чтобы посмотреть, как король будет проезжать мимо, некоторые из них издавали приветственные возгласы, кто-то кричал: «Боже, храни ваше величество!» Между Элтоном и Фарнемом Карл увидел хорошо вооруженный конный отряд, стоящий у дороги. Его командиром был привлекательный мужчина, красиво одетый в бархатную шляпу и новое пальто из буйволовой кожи, «перехваченное на талии малиновым шелковым шарфом с густой бахромой». Сделав знак своему слуге Герберту, король спросил, кто это может быть, и узнал, что это полковник Харрисон, фанатик, который, как он думал, хотел убить его и который первым дал ему прозвище-обвинение «кровавый».

В тот вечер, когда король разместился в Фарнеме, он поговорил с Харрисоном. Карл был любезен и льстив, сказал, что он неплохой физиогномист и видит, что Харрисон храбрец. Он слышал, что его собеседник участвовал в заговоре с целью его убийства, но не верит этому сейчас, когда встретился с ним. Красавец Харрисон («изящный и позолоченный», по выражению Джона Лилберна) вежливо ответил: что касается заговоров и убийств, то он «ненавидит такие низкие, темные делишки». Король может успокоиться: то, что ему предстоит, «будет открыто глазам всего мира».

В Фарнем, как и в Винчестер, мелкопоместное дворянство и сельские жители приходили толпами, чтобы увидеть короля, а некоторые приносили больных детей, чтобы он излечил их своим королевским прикосновением. Харрисон, по-видимому, не делал никаких попыток остановить их. Количество и выучка его подчиненных были достаточной гарантией. На следующий день они выехали в Бэгшот. Дорога была топкая, более подходящая для лошадей, чем для карет. Карета из Уэст-Кантри с дюжиной пассажиров перевернулась на Бэгшот-Хит всего неделей раньше; смертельное ранение получил один из путешественников, торговец из Эксетера. Роялисты распустили слух, что как раз перед этим несчастным случаем тот говорил своим попутчикам, что повешение будет слишком милостивым наказанием для короля. За это святотатство Бог в одно мгновение поразил его насмерть.

В Бэгшоте король пообедал с лордом и леди Ньюбург – деятельными молодыми людьми и известными роялистами. Карл сам предложил их, и Харрисон, очевидно, согласился, потому что не было никого другого подходящего. Он доверял своей бдительности и бдительности своих солдат, которая позволила бы ему сорвать любой план побега, осуществить который могли попытаться либо Ньюбург, либо, что более вероятно, его жена. Десять лет назад она была леди Кэтрин Ховард – своевольная девица и одна из вызывающих восхищение красавиц двора, которая сбежала с двоюродным братом короля лордом д’Обиньи. После его гибели в битве при Эджхилле она играла заметную роль в знаменитом заговоре 1643 г. с целью захвата Лондона и переносила депеши, спрятанные у себя на груди, через вражеские боевые порядки.

Ньюбурги приняли короля с максимальным радушием, которое их дом и время года могли предоставить. С полковником Харрисоном и его людьми они были осторожны и корректны, хотя с возмущением заметили, что он поставил охрану у каждой двери. Во время обеда из конюшни сообщили, что королевский конь хромает. Лорд Ньюбург немедленно вызвался предоставить ему свежего коня. Он страстно любил скачки, и его кони славились. Но Харрисон не был застигнут врасплох. Он ожидал, что у Ньюбургов есть план спасения короля, и был уверен, что если Карл и попытается сбежать на самой быстрой лошади лорда Ньюбурга, то это ему не удастся.

Ко времени окончания обеда уже наступили зимние сумерки, и лил непрекращавшийся дождь. Харрисон расставил своих людей вплотную вокруг короля и обратил его внимание на качество и прекрасное состояние их лошадей. Зная, что у него нет никаких шансов против них, Карл не пытался бежать.

Через темноту, холод и проливной дождь король достиг Виндзора, где криками: «Боже, благослови ваше величество и пошли ему долгое царствование!» – его приветствовали промокшие насквозь роялисты, поджидавшие его на улицах. Когда король проехал, они пошли сушиться и выпить за его здоровье в гостинице «Бартер» и других местах и так шумели, что из замка прибыл отряд мушкетеров и заставил их разойтись.

Тем временем короля в замке принимал нервничающий и любезный комендант – полковник Уичкот. Когда он прошел во внутренний двор, то увидел герцога Гамильтона, стоявшего на коленях в грязи. Будучи когда-то королевским шталмейстером и на протяжении многих лет пользовавшийся самым большим доверием и менее всего заслуживавшим его советником короля по делам Шотландии, Гамильтон закончил свою крайне неудачную карьеру, приведя вторжение шотландцев прошлым летом к позорному разгрому. Он тоже теперь был пленником в Виндзоре. Но сделал кое-что, чтобы исправить свои ошибки. Ожидали, что после своего пленения купит себе жизнь, возложив на короля вину за вторжение. Лондонские новостные листки доверительно сообщали, что он сам предложил сделать это и даже уже сделал. На самом деле отказался говорить.

Теперь, когда к нему подошел король, Гамильтон со слезами на глазах поцеловал его руку и сказал лишь: «Мой дорогой господин…»

«Я действительно был им для вас», – произнес король. Что еще он мог добавить, Гамильтон так никогда и не узнал. Короля окружила охрана, и он пошел дальше, предоставив Гамильтону следовать за собой, «глядя на него до тех пор, пока его глаза могли его видеть, зная, что больше не увидит его».

В замке король обнаружил, что для него уже подготовлена его собственная спальня, в камине горел огонь. Где-то в этой темной кроличьей норе – замке, кроме него самого, пленниками были и люди, которые ему служили. Он спросил, кто еще здесь находится, но, когда ему ответили, ничего не сказал. Он подошел к огню и долго стоял молча, опершись о спинку стула. Возможно, его мысли были с Гамильтоном, который так много лет был его придворным, компаньоном и другом. Этот румяный, уверенный в себе, многоречивый человек, всегда наготове с советом – всегда ошибочным, так много говоривший о том, что он сделает для своего господина, и такой жалкий в своих действиях: он видел его только что в последний раз, сломленного, седого, стоящего на коленях под дождем.

Но, возможно, его мысли обратились – как это часто бывало в эти дни – к тому, кто уже давно был мертв, – властному и тяжелому в общении человеку, которого никто из них (уж точно не Гамильтон) не любил в дни, когда тот был у власти, – умевшему красиво говорить, надменному Страффорду – министру, которого он сам послал восемь лет назад умиротворять парламент и народ. За последние месяцы он несколько раз говорил, что не чувствует за собой никакой вины за кровь, пролитую в гражданской войне, потому что он сражался за правое дело, но кровь Страффорда тяжким бременем лежала на его совести, потому что он дал согласие на его смерть, зная, что тот невиновен. За этот грех, более отвратительный для короля, чем для простого человека, Бог продолжал наказывать его.

Пока король ехал в Виндзор, Военный совет и остатки палаты общин готовились к суду над ним среди гула слухов и предположений. Многие все еще верили, что суда не будет и уж, безусловно, не будет казни. Возможно, они «страхом доведут его до того, что он откажется от королевского достоинства». Возможно, весь этот процесс – всего лишь заговор Кромвеля, который в конце осудит своих сподвижников и вернет короля на его законное место «на своих собственных плечах». Или, возможно, гранды намерены восстановить короля на троне с уменьшенными полномочиями, как венецианского дожа, а затем обрушиться и искоренить своих настоящих врагов – левеллеров. Другим более мрачным предположением было то, что короля облачат в его королевские одежды и публично снимут их в Вестминстер-Холле.

Эта последняя фантазия могла быть как-то связана с широко освещаемым приездом в Виндзор королевского портного с чемоданом новых предметов одежды. Заказ на них был сделан во время переговоров в Ньюпорте. Красивые костюмы, отделанные золотой и серебряной тесьмой, роскошная, подбитая мехом мантия и черный бархатный плащ на атласной подкладке планировались для его возвращения в Вестминстер как короля. Они подоспели как раз к его судебному процессу. И что было более радостно, они подоспели к Рождеству, когда король, обедая в официальной обстановке под балдахином, нарядился ради такого случая.

Это был почти последний раз, когда соблюдался церемониал. Соображения безопасности и расходов подсказали все изменить. Немедленно после прибытия короля в Виндзор Харрисон был вызван играть свою роль на Военном совете, где он был главным сторонником Кромвеля. Так как было ощущение, что безопасность короля требовала больше внимания, чем комендант Виндзорского замка мог уделить ей с учетом других своих обязанностей, то на замену Харрисону был отправлен полковник Мэтью Томлинсон. Томлинсон был молод – ему было едва за тридцать, он был помещиком-пуританином из Йоркшира. Как сторожевой пес короля на последние пять недель его жизни, он был хладнокровен, знал свое дело и в целом имел хорошие манеры. Король счел его сносным, но едва ли благожелательным. Томлинсон получил указание сократить количество личных слуг короля до шести человек, держать дверь его комнаты под постоянной охраной, организовать присутствие днем и ночью по крайней мере одного офицера рядом с королем, за исключением того времени, когда король молился, и позволять ему делать гимнастику только на террасе.

Даже в замке Херст, даже во время последней поездки в Виндзор соблюдалась древняя традиция: люди имели право видеть своего короля. Его официальные приемы пищи всегда давали возможность посетителям войти в комнату и на расстоянии наблюдать, как его слуги выполняют свои ритуальные действия – устанавливают для него стул, держат его перчатки, снимают крышки с блюд и формально снимают пробу с того, что он ест и пьет, в качестве меры предосторожности от отравления, режут для него мясо, наливают ему вино и подают ему тарелку или чашку, салфетку или розовую воду, стоя на одном колене. В тесный и мрачный замок Херст приходило мало посетителей. В Фарнеме и Винчестере комната была набита битком.

Но у Томлинсона был приказ никого не пускать в покои короля, за исключением тех людей, которые должны были охранять или прислуживать ему, и их личных слуг. Никакие благоговейные, любопытствующие, дружелюбные или враждебно настроенные посетители больше не будут в изумлении смотреть на него, раскрыв рот, когда он сидит под балдахином, изящно ест, помогая себе пальцами, или потягивает из своего кубка кларет или воду.

Поддержание королевского церемониала в таких условиях влекло ненужные расходы, и 27 декабря из Военного совета пришло распоряжение больше не соблюдать никаких церемоний. Карл принял это известие без каких-либо эмоций, но заметил, что будет принимать пищу в своей комнате (как отмечает его главный слуга Томас Герберт), просто выбирая блюда из ежедневного меню. Он все еще не подвергался ни материальным лишениям, ни дискомфорту, но был изолирован от любой сочувствующей компании, за исключением своих собак. Его слуги были назначены парламентом с самого начала его плена, и только в Ньюпорте во время переговоров он наслаждался коротким периодом, когда ему прислуживали некоторые его старые придворные. Но в замке Херст, как и перед этим в Карисбруке, уже были назначенцами его противников и выполняли свои обязанности хотя и корректно, но без теплого отношения. Терпение и достоинство короля в его угнетенном положении иногда смягчали их чувства, но у слуг, главным образом низкого ранга, иногда рождалось безрассудное желание помочь ему, или же хорошая взятка от какого-нибудь роялиста гарантировала доставку записки от друзей.

Некоторые из состоящих при короле не испытывали ничего, кроме неприязни. Энтони Майлдмей, который резал для Карла мясо на протяжении всего периода его плена, недоброжелательно описал короля в письме к своему брату как «самого вероломного человека, который когда-либо жил на свете». Он назвал прислуживание королю «невыносимым», но тем не менее продолжал оставаться на своем месте, очевидно, в надежде получить награду от своих настоящих хозяев в парламенте и армии. Брат, которому он написал, уже много лет был хранителем сокровищницы британской короны, но поддерживал парламент в войне, и было известно, что он распорядился некоторым принадлежавшим королю имуществом в свою выгоду. Весьма вероятно, король на самом деле ухитрялся сделать выполнение его служебных обязанностей по уходу за ним для Энтони Майлдмея максимально невыносимым, так как считал этих братьев парочкой неблагодарных мерзавцев. Но хотя число королевских слуг и было сокращено сначала в замке Херст, а затем более радикально в Виндзоре, Майлдмей остался на своем месте – военные знали, что могут ему доверять.

Чуть большей удачей для короля было присутствие Томаса Герберта, который много лет спустя написал оправдывающий себя отчет о своей службе, в котором подчеркивал свою преданность. И хотя в действительности он не был преданным слугой, но явно знал свое дело и, во всяком случае, был учтив. Будучи хитрым и не поддающимся эмоциям человеком, обладая острым чувством собственного превосходства, он пришел в негодование, когда вскоре после Рождества узнал, что его собственный слуга, получивший хорошую взятку от агента роялистов, пронес в замок два письма от королевы и спрятал их в стульчаке короля. Они были найдены раньше, чем дошли до короля. Слугу допросили, и тот назвал имя агента, им был майор Босвил, который и раньше находил способы передавать королю письма и в поисках которого армейские ищейки вскоре уже прочесывали закоулки Саутуорка. Что касается Герберта, то в армии знали, что «не было ни одного случая» подозревать его лично.

Гораздо более благожелательным персонажем был интеллектуал Джеймс Харрингтон. Будучи широко эрудированным человеком, почерпнувшим политические взгляды из своего классического образования, он был также и несколько эксцентричен. Харрингтон был очень обаятелен, имел светлый ум и не лез в карман за словом, и король, по-видимому, получал удовольствие, периодически устраивая с ним «битву умов». Харрингтон же со своей стороны, по словам очевидцев, восхищался тем, как король защищает епископальную систему. По прибытии в Виндзор от всех прислуживавших королю людей потребовали клятвы, что они будут доносить обо всем, что смогут услышать о планах роялистов организовать бегство короля. И хотя Харрингтон был готов пообещать лично ничего не делать для помощи королю, он не доносил на других и в результате был вынужден покинуть свой пост.

II

В Уайтхолле строились планы суда над королем. В когда-то многолюдном парламенте дела шли вяло, а посещаемость была такая неактивная, что в палате общин зачастую было трудно собрать необходимый кворум из 40 человек. Палата лордов уменьшилась еще больше, и репортеры насмешливо говорили, что, когда вся полудюжина лордов прибывает в палату, они сидят у камина и рассказывают друг другу байки. Центр деятельности находился не в парламенте, а в штабе армии в Уайтхолле. Когда-то королевский дворец стал беспорядочным смешением казарм, канцелярий и залов для собраний. Здесь Ферфакс, его превосходительство главнокомандующий, шагал по коридорам в тревожном замешательстве и хранил благоразумное молчание по всем ключевым вопросам. Сюда приходил Кромвель из палаты общин с теми своими соратниками-военнослужащими, которые также были членами парламента: Харрисоном, Флитвудом, Хатчинсоном, Айртоном, Инголдсби, Ладлоу и Корбетом. Когда дела задерживали допоздна, он занимал здесь богато обставленную спальню, которой давно уже никто не пользовался. Здесь Айртон и Харрисон вдвоем делили одну из комнат меньших размеров после поздних и изнурительных заседаний; иногда они спали в одной постели. Здесь собирался Военный совет, чтобы обсудить каждый последующий шаг к судебному процессу над королем, и здесь несколько раз его члены встречались с Джоном Лилберном и представителями партии левеллеров, чтобы решить, какое правление должно быть в Англии после смерти короля.

Лилберн не терял время на организацию совместных заседаний левеллеров, солдат и парламентариев, которые ему предлагали провести Айртон и Харрисон в Виндзоре, чтобы успокоить его, прежде чем они пойдут на Лондон. Он пошел дальше: он не только составил, но и распечатал программу реформ, которую они совместно теперь положили на стол перед Военным советом. Если Лилберн думал, что она будет принята без проволочек, то вскоре лишился этих иллюзий. Офицеров Военного совета волновала свобода вероисповедания, но их не интересовали – или они к ним враждебно относились – требования левеллеров более равномерного распределения представителей народа в парламенте, большей социальной и гражданской справедливости и отмены церковной десятины, которая делала священнослужителей обузой для бедняков. Лилберн быстро увидел, что армейские гранды намереваются задушить его предложения лавиной аргументов, а затем изменить или уничтожить его программу. Было заметно, что за последние тринадцать месяцев представители простых солдат в Военном совете сократились до нуля. Теперь это был просто Совет офицеров.

Были выбраны четверо представителей левеллеров для участия в обсуждениях. Но число пришедших на них грандов не было ограничено. Кромвель редко присутствовал на них, но приходили и часто выступали люди, которых Лилберн называл «полковниками-ставленниками». Ферфакс, который председательствовал на долгих дебатах 14 декабря, не пытался дать левеллерам возможность высказаться. Он позволял Айртону снова и снова брать слово, в то время как Лилберну и его друзьям было трудно изложить свою программу. Однажды послушать обсуждение заскочил настырный турист Джон Эвелин и увидел на месте председателя самого Айртона. Его потрясла безнравственность обсуждаемых демократических предложений, но не меньшее потрясение он испытал от «беспорядочности и неуважительности» препирательств, от грубости языка, который использовали эти «молодые, неотесанные люди с дурной репутацией».

Безусловно, произошло несколько сердитых обменов мнений. По словам Лилберна, они проспорили далеко за полночь, и он со своими друзьями услышали от своих оппонентов немало «низких и недостойных слов». В конце концов он в гневе вызвал их всех по отдельности на дуэль. Естественно, они не приняли вызов. Задолго до того, как соглашение было достигнуто, Лилберн ушел, заявив, что считает неприемлемым находиться среди такой «банды лживых, мошенничающих плутов». Несколько дней спустя он представил Ферфаксу «Призыв к общему праву и свободе». В нем он жаловался на нечестность дебатов, заявлял, что будущее счастье всей страны теперь находится в руках армии, и предостерегал главнокомандующего «от того, чтобы всеми возможными способами мы и вы не подчинились разрушительным интересам или людям, их продвигающим… Разрушая всю власть, вы взяли на себя заботу, защиту и реставрацию [наших справедливых свобод]… В высокой степени важно для вас на том посту, на котором вы находитесь, чтобы вы не были прямолинейны или узколобы по отношению к вашим друзьям в вопросах свободы или устранения известного недовольства, а были великодушны, зная его крайние причины в эти времена. И поэтому, как во всех ваших ремонстрациях, документах и декларациях вы делали свободы народа своим знаменем и штандартом, за который сражались, так и теперь (когда вы взяли всю власть в свои руки) пусть мир увидит, что вы это и имели в виду на самом деле… раз вы уже так сильно вовлечены в это, сделайте это, используя всю вашу власть, чтобы Господь был прославлен вашим успехом, а мы и все добропорядочные люди получили бы одобрение стоять рядом с вами, а люди наслаждались бы долгожданным миром, которых мы желали бы сделать абсолютно свободными и счастливыми с помощью армии… чтобы эта армия, ваше превосходительство, и ее достойные офицеры вызывали радость и ликование у всех будущих поколений этой страны».

Ферфакс не разделял идеи Джона Лилберна. Что бы ни думал о суде над королем, он был заодно с Кромвелем и другими грандами, полагая, что вольности, свобода и счастье народа зависят от сохранения общественной иерархии и политических прав привилегированного класса, к которому принадлежал. Он верил в измененную религиозную терпимость, но не верил, что ничего, кроме анархии, не может вырасти из отмены церковной десятины, реформы избирательного права, изменения рамок правления и исполнения закона. Ферфакс не ответил.

Но это не имело значения. Лилберн и не предполагал, что ему ответят, поэтому не ждал ответа. Еще до конца декабря он уехал из Лондона на Север. Его отъезд в такой критический момент, когда левеллеры призывали дать какие-то объяснения, а объяснение, которое он сам дал, могло быть правильным, кажется для него нехарактерным. Он был бедным человеком, имевшим большую семью, и ему давно уже были выделены парламентом 3000 фунтов компенсации за перенесенные им страдания во времена королевской власти. Но деньги так и не были выплачены. В декабре 1648 г. он подал в палату общин предложение дать ему возможность получить их с имений роялистов – сторонников Карла I в Дареме. Лилберн был полон решимости добиться принятия этого решения в парламенте до смерти короля, подозревая, что, когда короля не станет, а гранды «полностью залезут на трон», он может тщетно ожидать своей награды. Таким образом, его внимание было разделено между требованиями своих последователей и своим частным делом, и, когда 18 декабря его денежная компенсация была утверждена, он уехал из Лондона на Север, чтобы получить деньги, и вернулся только после смерти короля.

Даже учитывая ужасающую бедность, в которой Лилберн, его страдалица-жена и растущая семья обычно пребывали, его поведение кажется странным для человека, который редко подсчитывал, во сколько ему обойдутся его политические действия. Другие причины для отъезда напрашиваются сами собой. Возможно, он не желал оставаться в Лондоне во время суда над королем, который не одобрял. Вероятно, он также в бессильном гневе понимал, насколько ловко его обхитрили гранды, навязав ему решение о судьбе короля. Ведь если бы он предпочел остаться в Лондоне, чтобы поднимать шум среди своих сторонников и создавать трудности для Кромвеля и армии, кто от этого выиграл бы? В конечном счете только роялисты. Разжигая беспорядки в Лондоне и волнения в рядах армии, он мог бы остановить процесс над королем и создать что-то вроде анархии в общественных делах. Но этим он не приблизил бы реализацию программы левеллеров и не усилил бы никого, кроме сторонников короля. Все это он, вполне вероятно, понимал. Когда проклинал армейских военачальников за их ловкие подтасовки, то делал это потому, что они поставили его в такое положение, когда он не мог нанести им удар, не причинив большего вреда своему собственному делу, чем их.

III

Так как Лилберн уехал, то левеллеры едва ли могли создать большие проблемы во время судебного процесса над королем. Однако состояние лондонского Сити все еще было причиной для беспокойства. Священники-пресвитерианцы продолжали активно осуждать армию со своих кафедр и открыто публиковать обвинения в печати. Был арестован один лондонский шериф – воинствующий пресвитерианец Браун, но большинство состоятельных жителей города симпатизировали взглядам пресвитерианцев и исключенным членам парламента. Более того, был избран лорд-мэр, когда и в парламенте, и в Сити все сильнее разгоралась надежда, что подписание Ньюпортского договора состоится и что король вскоре вернется к себе домой в столицу. Очевидно, по этой причине выбор Сити пал на Абрахама Рейнардсона из компании «Мерчант Тейлорз», известного своими симпатиями к роялистам. Рейнардсон, без сомнения, как только будет заключен мир, с нетерпением ждал встречи с ним при стечении радостных толп народа у ворот Темпл-Бара, который в высшей степени подходил для выполнения этой задачи. Вместо этого он оказался лицом к лицу с военной оккупацией армией, которая угрожала убить его монарха.

Присутствие этого лорд-мэра и большинства членов городского управления, лишь на йоту менее враждебных, требовало, чтобы был найден какой-то способ контролировать Сити. Наилучшим образом это можно было сделать, введя в Городской совет – якобы представительное собрание горожан – людей, поддерживавших армию. И снова Филип Скиппон, опытный командир обученного отряда лондонского ополчения, сослужил армии службу. Накануне чистки в парламенте он использовал свое влияние, чтобы обеспечить отвод обученных отрядов из Вестминстера и освободить место для людей полковника Прайда. Теперь он приобрел вес в палате общин, где представлял небольшой город Барнстапл в юго-западной части Англии, и, «глядя так кротко, будто хотел произнести молитву», внес предложение, чтобы ни один горожанин, поддерживающий идею заключения договора с королем, не мог быть избран в Городской совет. Этот запрет вступил в силу на выборах, которые состоялись на следующий день, и роялист лорд-мэр обнаружил, что на его плечи взвалили Городской совет, в котором большинство с некоторым мстительным чувством поддерживало армию.

IV

Чего именно хотела армия? Или Кромвель? Ходили слухи, что и Кромвель, и Айртон не хотели переходить к крайностям. Люди, сочувствовавшие роялистам, зная о скрытой враждебности между грандами и левеллерами, намекали, что требование судить короля было трюком Кромвеля с целью «заставить левеллеров высказать все свои грешные принципы и намерения, чтобы, заявив о себе, они стали более одиозными и отвратительными, и тогда их будет легче подавить». Поговаривали – без какой-либо убедительной причины, – что сам Кромвель – автор анонимного письма в Совет офицеров, убеждавшего их не убивать короля, а вложить корону в руки Карла II – молодого, активного, свободного и способного получить помощь за границей. Ходил и другой слух, что планируемый суд – это маневр, чтобы дать возможность королю оправдаться, а Кромвелю и армии – подготовить путь для его возвращения на трон. И наоборот, иные утверждали, что короля будут судить и вынесут ему приговор, а затем поднажмут на него, чтобы из страха перед смертью он выкупил свою жизнь и корону, отказавшись от всей своей власти – не только от контроля над армией и церковью, но и даже от своего права накладывать вето на законопроекты, подаваемые ему парламентом. Французский агент в Лондоне сообщал в своих депешах, что Кромвель даже пытался тайно передать ему такое предложение через графа Денби, который поехал в Виндзор специально с этой целью.

Слухи и предположения окружали дискуссии Военного совета на предмет вывода короля на суд, но мало что можно с уверенностью сказать об их обсуждении судьбы короля. Против облака догадок, за которым скрыты действия и мотивы Кромвеля, у нас есть подлинное личное заявление, сделанное им в его письме к Хэммонду в ноябре. В нем он назвал короля «человеком, против которого свидетельствовал Господь». Поэтому маловероятно, чтобы месяцем позже он размышлял над перспективой вернуть его на трон на любых условиях. К этому времени он уже хорошо знал короля и не недооценивал ни его личное мужество, ни его коварное упорство. Предыдущий опыт ведения с ним переговоров убедил его раз и навсегда, что никакой мир, заключенный с Карлом, не будет ни постоянным, ни надежным.

Те, кто верил, что у него были планы возвратить короля на трон в качестве марионетки армии и его самого, ошибочно оценивали ситуацию. Поведение Кромвеля в эти последние дни декабря не наводит на мысль, что он хотел спасти Карла; он хотел вывести его на судебный процесс с правдоподобной видимостью законности и с согласия парламента. Таким образом, он напрягал свои силы, с одной стороны, чтобы собрать доказательства вины короля, а с другой – увеличить число депутатов, присутствовавших на заседаниях парламента.

В его план не входило преждевременно разрывать Ньюпортский договор. Причина ясна: в первой статье договора король признал свою вину за начало войны. Это признание стало бы жизненно важным на его суде. Но так как договор был разорван, то стало сомнительно, представится ли возможность каким-то образом использовать это признание. Кромвель надеялся на показания Гамильтона, но здесь, несмотря на много часов, потраченных на его допросы, помощи он тоже не получил: Гамильтон отказался признать соучастие короля во вторжении шотландцев. Так как эти два источника доказательств вины исчезли, Кромвель тщетно пытался отложить судебный процесс над королем до того времени, когда пройдут суды над предводителями роялистских мятежей, вспыхнувших предыдущим летом. Опять же, это был разумный план, если его главным намерением было добиться показаний против Карла. И хотя ни один роялист по доброй воле не возложил бы вину на короля, многое можно было бы вытянуть из них путем умелого допроса. Но и здесь Кромвель потерпел поражение.

Тем временем в равной степени неуспешной была его попытка исправить ситуацию в парламенте. Те, кто организовывал Прайдову чистку – а это была смешанная группа, состоявшая из парламентариев-республиканцев и армейских офицеров, – намеревались сохранить по крайней мере респектабельную видимость существующего парламента и действовали с молчаливого одобрения спикера Уильяма Лентхолла. Но здесь они пошли по неверному пути. Если бы изгнание парламентариев было инициировано изнутри (как, вероятно, планировал Кромвель), оно выглядело бы не настолько откровенно незаконным и не вызвало бы такого радикального сокращения членов парламента. Ведь нынешняя пустота зала заседаний в парламенте объяснялась не столько принудительным изгнанием тех его членов, которые активно выступали за Ньюпортский мирный договор, сколько добровольным неучастием в голосовании многих других депутатов, которые не были непримиримыми противниками интересов армии, а возмущались ее нападением на парламентскую свободу. Среди таких были все ведущие юристы парламента – чрезвычайно влиятельный Джон Селден и двое выдающихся адвокатов, которые в отсутствие лорда-канцлера были хранителями Большой печати, – Булстроуд Уайтлок и Томас Уиддрингтон. Важно, что даже сэр Генри Вейн не являлся в парламент со времени чистки, хотя до того момента был фактически лидером армейской партии в парламенте.

Как отражено в лаконичных мемуарах Уайтлока, Кромвель теперь с раздражающей краткостью обращался к нему и Уиддрингтону за помощью в ходе ряда встреч. Сначала, 18 декабря, Кромвель вместе со спикером Лентхоллом встретились, чтобы посоветоваться с двумя знаменитыми юристами. На следующий день те пришли к Кромвелю в Уайтхолл, где Уайтлок с неодобрением заметил, что тот «лежал на одной из роскошных кроватей короля». После этого Уайтлок оставляет записи о еще двух встречах, на второй из которых присутствовали несколько членов парламента. Он лишь намекает на их цель, которая, по его выражению, состояла в том, чтобы «как-то повлиять на восстановление в своих должностях изолированных членов» и умерить пыл армии. На второй и самой многолюдной встрече они обсуждали «вопрос об урегулировании ситуации в королевстве парламентом, чтобы не оставлять все на растерзание мечу». Они решали, следует ли им обойтись без короля вообще или посадить на трон младшего сына Карла – маленького герцога Глостера, которого они могли бы воспитывать и формировать по своей воле. Если таково было в общих чертах содержание их дебатов, то ясно, что Уайтлок и Уиддрингтон, равно как и Кромвель, в качестве отправной точки рассматривали устранение короля Карла путем либо свержения, либо смерти. Дразнящие записи Уайтлока содержат гораздо больше намеков, чем истинной информации. Все выглядит так, будто Кромвель, который начал эти обсуждения и привлек двух юристов, надеялся, что они придумают способ сделать суд над королем приемлемым, по крайней мере для некоторых отсутствующих членов парламента. Если парламент можно сначала укрепить, вернув в него добровольно отсутствующих членов, а затем уговорить санкционировать суд, то неприкрытое насилие, учиненное армией, будет благопристойно скрыто.

Этот план ни к чему не привел. Последняя и самая долгая встреча прервалась, и, когда 23 декабря истощенная палата общин назначила комитет для рассмотрения вопроса о том, как судить короля, Уайтлок и Уиддрингтон сели в карету и уехали за город, «специально чтобы избежать участия в этом деле». И не случайно Генри Элсиндж, компетентный и верный секретарь палаты общин, внезапно пожаловался на нездоровье и подал в отставку со своего поста. Настоящей причиной этого, о чем он свободно говорил в кругу своих друзей, было: «потому что не хотел принимать участия в деле против короля». Его на время заменил Джон Фелпс – человек, гораздо менее опытный в делах парламента, который был взят секретарем в комитет во время войны для оказания помощи ограбленным священникам.

С каждым прошедшим днем потенциальная поддержка или даже молчаливое согласие большинства опытных парламентариев и юристов с существующей палатой общин на планируемый суд над королем таяли. Фанатичные сторонники армии были безразличны ко всему, кроме велений собственной совести. Но Кромвель, который заседал в парламенте с 1628 г. и поднял меч на защиту того, что считал законами страны, все еще был озабочен, чтобы суд над королем и смерть Карла были выполнены максимально в рамках юридической и парламентской процедуры. В том, что суд политически необходим и морально справедлив, он не сомневался, но надежда на придание ему видимости справедливого любым другим способом быстро убывала. И свои политические сомнения, и свою моральную убежденность он выразил в дебатах в палате общин 26 декабря. Он доказывал, что если бы любой человек предложил устроить суд над королем исключительно из житейских расчетов, то «счел бы его величайшим предателем в мире, но так как провидение и необходимость поставили перед ними эту задачу, то следует молить Бога благословить их советы, хотя ему не было предоставлено возможности внезапно дать им совет».

V

Отказ Кромвеля сказать больше на данный момент указывает на его нежелание оставить эффективное руководство парламентом доминирующим в нем республиканцам, особенно Генри Мартену и Томасу Скоту. Он, очевидно, беспокоился, чтобы меры, которые принял парламент для привлечения короля к ответственности, не выглядели так, будто они явно исходят от армии. Тем не менее он гораздо чаще бывал в парламенте, нежели на Военном совете в Уайтхолле, где полагался, что Айртон направляет дискуссии в правильное русло.

Его не было там и 29 декабря, когда в Совет была допущена некая Элизабет Пул, утверждавшая, что получила откровение небес. Это была честная, по виду сельская женщина из Абингтона, которая говорила с пылкостью, хотя и в такой аллегорической манере, что божественное послание было едва понятно. Она провозгласила, что Бог с армией, которая должна защищать свободу народа, так как Бог открыл ей путь. Ей было видение больной искалеченной женщины, «которая символизирует слабое и несовершенное, удручающее состояние страны». Рядом с этой женщиной стоял мужчина, который как бы представлял армию и который предлагал вылечить ее. Способ лечения состоял в том, чтобы пройти с помощью молитв через унижения и равнодушие к мирским целям. Вдохновленный ее горячностью, полковник Харрисон жадно спросил, не снизошли ли на нее более точные указания? Но Айртон, который смекнул, что ей нечего сказать, что имело бы практическое значение, быстро дал ей знак удалиться с почтительной благодарностью за ее своевременные слова.

В то время как Элизабет Пул выступала перед Военным советом в Уайтхолле, Оливер Кромвель находился в палате общин, где слушал срочные прения по вопросу, как привлечь короля к ответственности. Томас Скот, один из немногих членов лондонского городского управления, твердо придерживавшийся индепендентских взглядов, изложил рекомендации комитета по организации суда над королем. Члены комитета советовали для этой цели назначить особый суд, состоящий из людей, представляющих интересы государства и имеющих полномочия действовать лишь в течение одного месяца. Этот план, кажется, был приемлемым для всех, хотя и случились долгие пререкания по поводу формулировок, и фраза, которая представляла Карла Стюарта как «человека, на которого возложено управление королевством», была убрана и заменена на более короткую и менее разъясняющую: «Карл Стюарт, нынешний король Англии».

Чтобы ускорить приготовления, комитет был расширен, и в его состав вошли еще несколько военных и Кромвель. Три дня спустя Генри Мартен, выступавший в роли их активиста, представил на рассмотрение законченный проект постановления о суде над королем в парламенте.

Причины, по которым Карл должен был быть привлечен к ответственности, были изложены в самых образных выражениях: «Так как всем печально известно, что Карл Стюарт, нынешний король Англии, не удовлетворенный многочисленными нарушениями прав и свобод народа, совершенными его предшественниками, задумал полностью ниспровергнуть древние фундаментальные законы и свободы этого народа, и вместо них ввести своевольное и тираническое правление, и, кроме всех иных дурных способов и средств для выполнения своего плана, он приступил к нему с огнем и мечом и вел жестокую войну в этой стране против парламента и королевства, в результате которой страна подверглась ужасному опустошению, общественное достояние истощилось, торговля пришла в упадок, тысячи людей были убиты, и было совершено бесконечное множество других злодеяний… Парламент в надежде на то, что ограничение и лишение этого человека свободы – после того как Богу было угодно отдать его в их руки – утихомирят беспорядки в королевстве, все же отказался возбуждать против него судебное дело, но на своем печальном опыте убедился, что такая его небрежность лишь ободрила короля и его сообщников и побудила продолжать свои злодеяния, раздувать новые гражданские волнения, бунты и организовывать вторжения…»

В итоге король был обвинен в создании «предательского и злонамеренного» заговора с целью порабощения английского народа, и из страха перед любыми будущими правителями, которые могут попытаться совершить такое же злодеяние, парламент постановил, что Карл должен предстать перед особым судом, состоящим приблизительно из 150 членов под председательством двух главных судей.

Постановление было принято без разделения голосов во время голосования, но палата общин после запоздалых раздумий подкрепила свою позицию, заявив, что со стороны короля было предательством развязать войну против своих подданных, и выбрала лорда Грея из Гроуби передать их постановление в палату лордов. Будучи старшим сыном старого графа Стэмфорда, Грей выступал против короля в парламенте и последние семь лет на поле боя.

Палата общин напрасно так спешила. Оказалось, палата лордов не собралась на заседание. Количество ее членов сильно сократилось. Никто из пэров-роялистов не приходил на заседания уже много лет, а большинство незаинтересованных или нейтральных членов удалились. Посещаемость заседаний палаты лордов редко теперь превышала полдюжины человек, и тогда в отсутствие лорда-канцлера герцог Манчестерский выступал в роли спикера. В день Нового года они решили уйти на каникулы. Постановлению, «касавшемуся короля», пришлось подождать.

Пэры были не единственными людьми, отмечавшими Новый год как праздник. Несмотря на пуританские проповеди и пропаганду, на протяжении последних семи лет направленную против шумного празднования «двенадцати дней Рождества», многие лондонцы по-прежнему придерживались своих давних застольных привычек и воздерживались от всякой работы между Рождеством и праздником Богоявления. Даже начали снова, сначала в частных домах, устраивать тайные драматические спектакли. Но актеры и зрители настолько осмелели, что к Новому году открылись четыре старых театра. Это пренебрежение постановлением, действовавшим последние семь лет, запрещавшим играть в пьесах, не могло остаться безнаказанным. Были посланы два отряда солдат пресечь постановки. В театре «Фортуна» они нашли лишь канатоходца, а в «Красном быке» вообще никого – актеры и публика были предупреждены и быстро исчезли. Но в «Солсбери-Корте» солдаты застали спектакль в полном разгаре, прервали его и увели актеров в качестве пленников в штаб на Уайтхолле прямо в театральных костюмах. Это не было обставлено грубо; на Стрэнде люди приветствовали актеров, солдаты позволяли им отвечать и даже изображать нечто вроде спонтанной пантомимы по пути. Один из актеров был в короне и мантии, а его слуги по очереди то снимали с него корону, то вновь увенчивали ею с подобающей жестикуляцией, вызывая возгласы, насмешки, смех и аплодисменты у толпы. Только в четвертом театре – им был «Кокпит» – актеры попробовали драться, что было ошибочной тактикой: с ними обошлись жестко, их арестовали и конфисковали их гардероб и реквизит.

На следующий день вновь собралась палата лордов – пришли все ее 12 членов, как и полагалось в таком серьезном случае. Немногие из них – если такие вообще были – испытывали теплые чувства к королю. Но остальные пэры были не на его стороне, так как считали, что Карл довел себя до своего нынешнего положения своими политическими ошибками. Все осуждали политику короля, которую он проводил в месяцы, предшествовавшие войне. Но некоторые из них теперь сочли своим долгом поддержать законы страны против произвола этих неконтролируемых остатков палаты общин.

Так случилось, что граф Манчестер, который в начале гражданской войны собрал и повел войско восточных округов против Карла, теперь открыл дебаты решительным заявлением, что только король имеет власть созывать или распускать парламент, и поэтому абсурдно обвинять его в предательстве по отношению к органу, над которым он обладал высшей юридической властью.

Граф Нортумберленд, поддерживавший парламент на протяжении всей войны, теперь засомневался, что один из двадцати человек в Англии убежден, что именно король, а не парламент начал конфликт. Он доказывал, что, не решив этот вопрос, невозможно обвинять короля в предательстве. Граф Пембрук, никогда не отличавшийся храбростью, вообще воздержался от высказывания своего мнения, но граф Денби, который, как и Манчестер, собирал войско против короля в начале войны, красноречиво высказался против суда над ним. Он заявил, что его скорее разорвут на части, нежели он будет участвовать в таком позорном деле.

Поэтому единогласно палата лордов отвергла постановление. Затем она закрылась на неделю, и большинство пэров как можно скорее уехали из Лондона за город. Едва ли они, как депутаты палаты общин, ожидали, что их акция возымеет какое-то действие на людей, настроенных продолжать взятый ими курс. Говорили, что Джон Грей из Гроуби, узнав, что лорды отвергли законопроект, провозгласил, что он сам скорее выполнит обязанности палача, нежели позволит королю уйти от правосудия. Произносил ли в действительности он эти слова или нет, но палата общин была готова совместно взять на себя ответственность за смерть короля. Депутаты заявили о своем праве действовать без дальнейших ссылок на лордов, пересмотрели предложенный ими список судей короля, убрав из него имена пэров, и поспешили принять исправленный законопроект в его первом и втором чтениях на одном заседании.

Это принятие на себя всех парламентских полномочий остатками палаты общин было совершенно неправомерно. Но хотя оставшиеся члены парламента были постоянными объектами оскорблений и насмешек со стороны пресвитерианцев и роялистов, они были далеко не презираемой группой людей. Разумеется, некоторые из них были конъюнктурщиками, которых с армией связывали страх или личная выгода. Мало что можно сказать о Генри Майлдмее – бесчестном растратчике королевских драгоценностей, или о Корнелиусе Холланде, который тоже когда-то служил короне и с выгодой для себя вступил во владение одним из королевских поместий за низкую арендную плату, или о слабохарактерном Джоне Даунсе, который хоть и испытывал мучительные сомнения, но не захотел отказаться от конфискованных церковных земель, которые он купил во время войны.

Но было много людей – гражданских и военных – честных, дальновидных и смелых, которые взвесили то, что они считали преимуществами своего дела, знали опасности и действовали из высочайших религиозных побуждений и общественного долга. Таким был суровый и прямолинейный полковник Хатчинсон, который искренне молился о Божьем руководстве, прежде чем согласился стать одним из судей короля, и не получил никакого предостережения, лишь «только подтверждение своей совести, что его долг – действовать так, как он поступил». Таким человеком был и убежденный республиканец Эдмунд Ладлоу, который хотел видеть народ Англии «сохранившим свои справедливые права против угнетения жестокими людьми», имея в виду роялистов, и который был убежден, что компромисс с королем и политически небезопасен, и противоречит воле Божьей, потому что в Книге Чисел написано, что «земля может быть очищена от крови, пролитой на ней, лишь кровью того, кто проливал ее». Полковник Харрисон, уверявший короля, что ничего дурного прямо или за его спиной ему не сделают, «голосовал» из глубокой и священной убежденности за тот акт, который должен был быть совершен; никогда до страшного момента своей смерти он не будет сожалеть или стыдиться своей роли в нем. Эти все люди были военными, но некоторые члены парламента, не солдаты, испытывали такие же сильные чувства, как, например, Генри Мартен, этот жизнерадостный, остроумный, сумасбродный enfant terrible[5], член парламента, чье миролюбие не раз спасало от смерти жертв-роялистов. Под внешней оболочкой безответственности и достойной сожаления привычки таскаться по бабам, возмущавшей коллег-пуритан, Мартен был глубоко чувствующим человеком с непоколебимой верой в республиканские принципы; он долгое время считал короля ответственным за войны и полагал, что его должно принести в жертву во благо народа. И Джон Карью, девонширский землевладелец, этот набожный провидец, который трудился на благо Пятой монархии Книги пророка Даниила и правления святых на земле; и член городского управления Томас Скот, который благодарил Бога – даже одиннадцать лет спустя, – когда палач подготавливал для него петлю и нож для потрошения, за то, что снизошел призвать его на такое хорошее дело.

В то время как пресвитерианские священники Лондона осуждали действия армии и парламента как противные Богу и закону, некоторые священники-индепенденты защищали их с менее эксцентричным красноречием и более убедительными аргументами, чем были у Хью Питера. Джон Гудвин, популярный священник из церкви Святого Стефана на Коулман-стрит, страстно проповедовал в поддержку армии и опубликовал тщательно продуманный памфлет в защиту поведения военных. Взяв за основу заглавие гневного пресвитерианского манифеста «Сила побеждает право», он назвал свой памфлет «Встреча права и силы».

В нем он доказывал необходимость смерти короля в интересах народа, который тот обманул и предал и который под предлогом договора, несомненно, снова предаст. Проведя чистку парламента и отдав управление страной в руки тех, кто настаивал на доверии королю и ведении с ним переговоров, армия подчинилась более обязательному и священному закону, чем чему-то написанному в своде законов. Она подчинилась непреложному закону природы, созданной Богом, чтобы предотвратить уничтожение народа.

Этот аргумент естественного закона самообороны был эхом изречения, которое Джон Кальвин взял у святого Павла и которое голландцы использовали для оправдания своего восстания против Испании в предыдущем веке. Идея естественного закона, вселенного Богом в сердца всех людей, таким образом, была не смелой инновацией индепендентов, а здравой кальвинистской доктриной, освященной использованием в самых известных и успешных восстаниях протестантов. Гудвин фактически цитировал один из их принципов для оправдания поведения армии в глазах ее критиков-пресвитерианцев.

Среди мирян полемика на бумаге бушевала не менее яростно, чем среди духовенства. Уильям Принн возвестил приход Нового года своим памфлетом «Краткое напоминание нынешней непарламентской хунте», в котором в привычных для себя длинных выражениях осудил поведение армии как противоречащее закону, прецеденту и протестантской традиции. На сторону армии встал другой памфлет – под умеренным заголовком «Регулирующие принципы», подписанный инициалами С. X. Вероятно, он вышел из-под пера друга Мильтона, беженца из Прибалтики Сэмюэля Хартлиба. Будучи наполовину пропагандой, которая резюмировала и осуждала политику короля – его налогообложение, монополии, союз с папской Испанией, памфлет также излагал политическую теорию, чтобы оправдать суд над ним. «Государство в общем смысле – это король, – писал автор, – а так называемый король – это всего лишь управляющий Всевышнего».

Какая-то теория такого рода была необходима, чтобы разорвать узы верности между королем и его подданными. 4 января палата общин провозгласила собственную теорию по этому вопросу. Было заявлено, что народ Божий – это источник любой справедливой власти, а парламент представляет народ. Первая, теоретическая, часть этой декларации производила впечатление; вторая, практическая, – была открыта не только для противоречий, но и насмешек, так как все знали, что палата общин, далекая от того, чтобы быть собранием свободно избранных представителей, была орудием в руках армии – «подмастерий Нолла[6] Кромвеля», как презрительно называла военных одна роялистская газета.

Но утверждение о представительстве народа не было полностью ложным, даже в чем-то менее явно ложным, чем утверждение о существовании какого-то нормально сформированного парламента в те времена. Армия, которая контролировала этот парламент, была срезом молодого поколения англичан, собранных со всех концов страны, – разнорабочих, ремесленников, торговцев и йоменов; она была гораздо более представительным органом английского народа, чем любой когда-либо созванный парламент или парламент, который будет созван в течение многих поколений. В той мере, в какой контролируемая и уменьшившаяся палата общин имела не собственную волю, а выражала волю армии, ее действия могли быть так же далеки от воли народа, как хотелось думать роялистам, пресвитерианцам и исключенным из нее членам.

Заявление палаты общин, что народ – это источник любой справедливой власти, было распечатано и широко распространено за несколько дней. Тем временем Военный совет продемонстрировал большую озабоченность тем, чтобы руководить ее действиями по воле Божьей. И снова они проконсультировались у прорицательницы из Абингтона о судьбе короля. «Вы можете связать ему руки и крепко держать его», – сказала она. По-видимому, Всемогущий не выдал мандат на его смерть. Один из офицеров, полковник Рич, задал ей вопрос, который волновал многих из них: что им делать, если король откажется признать право своих подданных судить его и тем самым не ответит на обвинение? Ее смутила юридическая терминология, и она дала неясный ответ. Разочарованные, они поблагодарили ее и отпустили.

В гущу этих беспрецедентных действий парламента, этих переворотов традиций, видений и споров внезапно вторглись двое нежданных персонажей – Эбенезер и Жоанна Картрайт, вдова и ее сын, которые много лет прожили в Амстердаме и «были знакомы с некоторыми представителями израильской расы, называемой евреями». Вежливые и полные надежды на широкие перемены, эта парочка обратилась к армии, этим приверженцам Пятой монархии, этим воинам – государственным деятелям, которые черпали свои аргументы из Книг пророков Исайи и Даниила и Книги Чисел, с просьбой о толерантности к иудаизму в Англии и возврате их народа, находящегося в ссылке со Средних веков.

Они адресовали свое прошение Ферфаксу. Но несчастный генерал был не в состоянии рассматривать какие-либо проблемы, кроме своих. Теперь он редко присутствовал на заседаниях Совета офицеров, хотя там политика армии и государства формировалась. Отсутствие Ферфакса указывало на степень его растерянности. До похода на Лондон он – по крайней мере, была такая видимость – руководил действиями армии. И хотя позже генерал скажет, что его имя ставилось под каждым документом независимо от того, одобрял он его или нет, это заявление было менее чем искренним. Ферфакс был согласен со своими главными офицерами в отношении похода на Лондон; он не только подписал Ремонстрацию, но и написал к ней выразительное сопроводительное письмо в палату общин. И лишь после принудительной чистки парламента, акции, организованной Айртоном, о которой ему доложили слишком поздно, чтобы ее можно было предотвратить, между ним и Советом офицеров возникло настоящее, но все еще не выраженное словами несогласие. Но он, вероятно, продолжал обманывать себя, что планируемый судебный процесс над королем был задуман только как угроза, чтобы заставить его заключить такой мир, какой хотела армия. Во всяком случае, он молча согласился на все приготовления и строгую охрану короля. Критика неосведомленных роялистов и пресвитерианцев в его адрес была оскорбительной. Его имя соединяли с именем Кромвеля как архиврага монархии и установленного порядка. «Черный Том» и «король Нолл» разделяли почести как наследники Иоанна Лейденского, необузданного лидера мюнстерских анабаптистов, который ввел общность женщин и собственности и чье имя за последний век было синонимом необузданной свободы действий и общественной анархии. Такое злословие было крайне нежелательно для сторонника традиций и консерватора Ферфакса, который в своих действиях уж если чем-то руководствовался, то желанием сохранять контроль над своей армией и не допускать, чтобы более буйные ее элементы нарушали все границы. Но оскорбления от людей несведущих мучили его меньше, чем знание того, что многие из лучше информированных людей ждали от него какого-то решительного заявления или действия, веря в то, что он может и должен остановить ход событий. Из Парижа несчастная королева прислала достойное сострадания прошение ему лично, но ее мольбы едва ли могли взволновать его так же сильно, как письма протеста, которые он получал от людей доброй воли из Лондона. Она была паписткой и врагом, отчасти виновной в падении своего мужа; они были благочестивыми людьми, чьи взгляды он уважал. Мистик и фанатик Уильям Седжвик в открытом письме горячо умолял его положить конец тщеславной греховности армии, руководствующейся теперь ничем иным, кроме амбиций и чувственного аппетита. Эдвард Стивенс, изолированный член парламента, горячо умолял его спасти нацию от неискупимой вины за убийство своего суверена. В печатном воззвании он заявлял, что один лишь Ферфакс может предотвратить катастрофу: «Власть сейчас у вас… пробудитесь, милорд, и положите конец этим богохульствам».

Он не пробудился. Он оставался пассивным и явно уступчивым, в то время как армия (главнокомандующим которой он был) и палата общин (в которой он заседал) беспрепятственно шли к судебному процессу над королем.

Как сообщали, король по-прежнему был уверен в своем спасении, говорил о вооруженной интервенции из Ирландии и отдал приказ посадить дыни в своем королевском поместье в Уимблдоне. Но ничего, кроме блестящего и невероятного плана побега, поддержанного вооруженной интервенцией, спасти его теперь не могло.

Палата общин даже больше не рассматривала протесты в его защиту, каким бы ни был их источник. Французский резидент в Лондоне передал письмо от королевы, написанное в то же время, что и ее прошение, адресованное Ферфаксу. Она умоляла с неподдельной болью и в самых смиренных выражениях позволить ей приехать к своему мужу, находящемуся в таком тяжелом положении. Спикер принял письмо, но палата общин не позволила ему прочитать его.

Это было в некотором роде оскорбление французского резидента. Представитель короля Испании был более осмотрителен. И хотя роялисты и пресвитерианцы в равной степени торопили его вмешаться, он сказал им, что не имеет полномочий это делать без недвусмысленного приказа своего короля, и продолжал, как он это делал на протяжении всей войны, поддерживать осторожный нейтралитет, призванный умилостивить победившую сторону.

Шотландские представители в Лондоне, действуя согласно распоряжению, срочно присланному им из их парламента в Эдинбурге, подали решительный протест против суда над королем. Они утверждали, что два народа боролись со зловредной политикой короля как братья и союзники, но их декларированной целью было соблюдение законов, реформа религии и достижение «славы и счастья короля». Всегда было понятно, что «никакого вреда, ущемления прав или насилия не будет причинено лично его величеству, сама мысль о чем всегда была ненавистна королевству Шотландии».

6 января шотландцы стояли у дверей парламента со своим протестом, но им пришлось некоторое время ждать, чтобы подать его, так как до полудня не было кворума – затруднение, которое часто возникало после чистки парламента. Когда необходимые 40 членов парламента наконец собрались, шотландцы подали свой документ, однако «он был отложен в сторону и не был прочитан». У палаты общин были другие, более важные дела.

Это было сделано для того, чтобы формально избавиться от этой помехи их действиям – бессильной, уменьшившейся, но обструкционной палаты лордов. Было заявлено, что лишь палата общин составляет истинный парламент и может издавать законы для государства. В будущем они не будут издавать «постановления» – временное слово, которое использовали с начала войны. Они будут издавать парламентские акты, как это делал король, палата лордов и палата общин до начала смуты. Тем самым они приписали одним себе главное право – управлять. Это дало им возможность в тот же самый день, в субботу 6 января, обнародовать в качестве парламентского акта свой исправленный план формирования Высокого суда правосудия для процесса над королем.

Он должен был состоять и 135 комиссаров – уполномоченных судей, которым было предписано собраться в следующий понедельник в два часа пополудни в Расписной палате Вестминстерского дворца.

Чтобы уведомить короля, палата общин выбрала полковника Майлза Корбета, непривлекательного человека с дурной репутацией среди роялистов, «упрямого, косолапого Корбета с поросячьим лицом». Король принял весть со своим обычным спокойствием. В воскресенье он большую часть дня провел в молитвах, и, когда вышел на террасу, было видно, что взгляд его сосредоточен, печален и устремлен в направлении Лондона. Говорил он мало и по делу. Никто, сказал он, не властен судить его. Он не признает ничей суд, кроме Божьего и своей совести. Он не будет отвечать на обвинение, все выдержит и умрет как мученик.

Глава 5

Высокий суд правосудия

6-20 января 1649

I

Суд над королем Англии уже не был угрозой безумных фанатиков. Невероятная вещь выплыла из области темных слухов на свет Божий. Согласно акту палаты общин, опубликованному, чтобы все могли его прочитать, Высокий суд правосудия был созван на один месяц, чтобы судить короля.

Хью Питер был за более быстрое развертывание событий. В проповеди войскам в следующее воскресенье он пообещал, что действия будут предприняты в течение недели. «Честные однополчане, прежде чем я снова предстану перед вами на этом месте, вы увидите, что дело, ради которого вас сюда привели, будет сделано». Все предсказывали, что заседание суда состоится в Виндзоре во вторник; если король откажется отвечать на обвинение, то будет приговорен без промедления, и ему предоставят возможность в среду подготовиться к казни, которая состоится в четверг. Местом заседания суда будет Виндзор, потому что короля там охраняют так, и у него нет шансов на побег. Во многом точно так же судили и его бабку Марию Стюарт и казнили в безопасном и уединенном месте – замке Фозерингхей.

Эти предсказания были далеки от реальности. Суд над королем Карлом должен был стать совершенно другим, потому что те, кто его инициировал, верили, что являются орудиями Божьего промысла. Политическая необходимость давно уже явилась к ним в облике Божественной воли. Других королей свергали и по-тихому убивали по причинам больше благовидным, нежели справедливым (Эдуард II, Ричард II, Генрих VI); у их врагов не было Божественного мандата. Елизавета I принесла в жертву Марию Стюарт под сильным политическим давлением и категорически отрицала свою ответственность за это деяние.

Но те, кто вывел на суд короля Карла, прикрывали свои действия религиозными принципами и патриотизмом и гордились, что сделали. По этой причине они выбрали самое известное и публичное место во всем королевстве – Вестминстер-Холл – и построили для него эшафот на улице, которая огибала его дворец Уайтхолл.

Это решение соответствовало ужасной цели, которая вдохновляла грозную группу людей и которая теперь заправляла всеми делами. Это увеличивало не только славу содеянного ими, но и неизбежно опасность, потому что суд, проводимый открыто среди огромного скопления людей, давал возможность роялистам предпринять попытки спасти короля и совершить насилие над судьями. Эти риски умножались из-за необходимости перевозить короля из Виндзора в Вестминстер и неизбежной отсрочки суда на несколько дней, пока подготавливается зал. Но эти опасности имели меньшее значение, чем впечатление, которое произведет суд на людей и в Англии, и за границей, когда самому королю будет предъявлено обвинение в том месте, где обычно проходили суды над изменниками и где за последние девять лет были преданы суду двое его самых верных слуг – Страффорд и Лауд.

Действия Кромвеля и иже с ним не были согласованы друг с другом, крайне жесткие меры чередовались с неуклюжими и неуверенными промахами. Им не нужно было оправдывать эту беспрецедентную акцию для себя: они знали, что на то есть воля Божья. Но тем не менее желали избавить от сомнений более слабых людей и обесgечить политическую стабильность в государстве, максимально приводя в соответствие судебные процедуры с известным законом страны.

Перед ними было море проблем. Король уже заявил, что не признает суд и не будет отвечать на обвинение. Если он будет в этом упорствовать, то, собственно говоря, суда вообще не могло быть, так как ни в одном английском суде не было способов вести процессуальные действия, если подсудимый не отвечает на обвинения.

Подготовительные мероприятия тоже были неудачными. Принимать законы в палате общин без участия палаты лордов совершенно выходило за рамки установленного порядка, и после чистки парламента, устроенной прайдом, было сомнительно, что палата общин является свободным представительным органом или имеет какое-то право продолжать заседания. Попытка Кромвеля примирить лидеров юридического мнения с судом не имела успеха, и самые мудрые, опытные и влиятельные из них – Селден, Уайт-лок, Уиддрингтон – уехали из Лондона за город.

В первом варианте законопроекта по созданию Высокого суда имена двух главных судей – Генри Ролла и Оливера Сент-Джона, а также лорда Уайлда, главного барона суда, – казначейства стояли во главе списка. Но все они отказались участвовать, и в акте, который был в конце концов принят, имена были просто пропущены. Все трое были назначены незадолго парламентом; все они были ярыми противниками короля. Отступничество Ролла, возможно, не было таким уж неожиданным; он был осторожным человеком преклонных лет, имевшим за плечами богатый жизненный опыт работы в суде. Он испытывал мало сочувствия к королю, который, на его взгляд, неоднократно нарушал закон страны, но по этой причине не мог участвовать в незаконной процедуре привлечения его к судебной ответственности. В любом случае Джон Уайлд не был потерей – богатый, пробивной и амбициозный, он не обладал репутацией человека образованного, и мнение о нем как о судье было невысокое.

Дезертирство Оливера Сент-Джона было гораздо более серьезным. Будучи родственником и близким другом Кромвеля, он являлся безжалостным противником короля более десяти лет. Он заработал себе репутацию, будучи советником Джона Хэмпдена в деле о «корабельных деньгах»; он подтвердил ее в своих речах против Страффорда; во время гражданской войны он вместе с Кромвелем и Вейном стоял во главе индепендентов в палате общин. Но в этой кризисной ситуации его уважение к закону и конституции, как он их понимал, совершенно отделило его от действий армии. Подобно Вейну он не мог согласиться с принудительной чисткой парламента, не желал признавать акты сократившейся палаты общин и принимать акт о создании Высокого суда правосудия для процесса над королем. Самое большее, что можно было ожидать, – это что он и другие судьи будут хранить уклончивое молчание о юридических аспектах этого дела.

Аксиомой английского закона было то, что все правосудие проистекало от монарха. Палата общин, признавая эту помеху, попыталась заменить этот краеугольный камень системы, провозгласив суверенность народа и приравняв ее к своей собственной суверенности. Следующей заботой было отдать распоряжение изготовить новую Большую печать, так как без нее возникнут явные трудности в осуществлении управления королевством, а юридическая сила существующей печати, которая несла на себе имя и изображение короля Карла, очевидно, прекратится вместе с его смертью. Роялисты горько пошутили над таким известием, заявив, что новая печать должна избавить негодяев и мерзавцев от смущения при санкционировании убийства короля от имени «Карла, милостью Божьей».

Тем временем были опубликованы имена 135 человек, номинированных в Высокий суд справедливости, которые были встречены издевками роялистов и пресвитерианцев ввиду убожества и низкого происхождения его членов – отбросов общества, сапожников, пивоваров и «других ремесленников». Это было явно не так. Даже среди офицеров армии нового образца – свыше 30 из них – большинство выдвиженцев были сельскими мелкопоместными дворянами, а некоторые и значительными землевладельцами. Люди низкого происхождения были в меньшинстве: Харрисон был клерком у адвоката, Хьюсон – башмачник, Прайд и Оки, как поговаривали, были ломовыми извозчиками у пивоваров, но, скорее всего, были сами пивоварами.

Помимо военнослужащих, имена людей, выбранных на роль судей короля, наводили на мысль не столько о народном или «демократическом» (слово, употребляемое в оскорбительном значении) суде, сколько о суде, призванном в максимальной степени представлять самые респектабельные и значимые элементы в стране. Когда палата лордов отвергла этот законопроект, было необходимо убрать имена всех английских пэров, но этот список по-прежнему могло возглавлять благородное имя лорда Ферфакса, титул барона которого был шотландский, а не английский. В список были включены: лорд Монсон, имевший ирландский титул, и двое старших сыновей английских пэров – лорд Грей из Гроуби и лорд Лайл. Также были номинированы – один рыцарь ордена Бани и 11 баронетов.

Что же касается остальных, то явно была сделана попытка включить в список представителей мелкопоместного дворянства как можно больше жителей округов и главных городов. В списке значились мэры – или бывшие мэры – Йорка, Ньюкасла, Халла, Ливерпуля, Кембриджа и Дорчестера и несколько членов Городского совета Лондона, двое из которых ранее занимали должность лорд-мэра. Рединг, Бридпорт и Грейт Ярмут были представлены своими городскими мировыми судьями; Норидж, Глостер, Шрусбери, Ноттингем, Ипсвич, Кентербери, Винчестер и другие – своими членами парламента. Но составители списка, по-видимому, не нашли никого, связанного с Бристолем, вторым по величине городом в королевстве.

Комитет, который составлял акт, действовал скорее в надежде, нежели в ожидании того, что названные лица захотят участвовать в процессе. Их согласия не всегда спрашивали – намеренное упущение, так как было бы невозможно включить в список человека, который недвусмысленно отказался, тогда как многого можно было добиться, увеличивая список за счет имен, которые производили впечатление, если и не были полностью убедительными. Например, в него были включены более сотни членов парламента, хотя средняя посещаемость заседаний теперь была гораздо ниже этого числа, а члены, которые больше не приходили на обычные заседания, скорее всего, не взяли бы на себя ответственность за суд над королем. Можно было понять, почему комитет записал имена нескольких армейских офицеров, которые в настоящий момент были заняты в отдаленных уголках королевства: Десборо, шурина Кромвеля, полковника Ламберта, полковника Овертона, полковника Ригби и активного парламентария – сэра Артура Хаслерига, который был занят преследованием преступников-роялистов и ссорами с Джоном Лилберном в Дареме. Эти люди выступали за судебный процесс и сыграли бы свою роль, если бы им позволили время и расстояния, но время и расстояния им этого не позволяли.

Полностью сознавая, что большая часть этого впечатляющего списка была только для виду, комитет допускал широкое поле для отсутствующих и установил кворум – 20 человек. Это была излишняя мера предосторожности: число комиссаров, которые противостояли королю в Вестминстер-Холле, никогда не было меньше 67 человек, и в конце 59 из них подписали ему смертный приговор. С другой стороны, 47 из названных в списке лиц ни разу не пришли на суд, а еще восемь пришли только на предварительные заседания, а не на суд.

Одного имени не было в списке – сэра Генри Вейна, который в последние четыре года был активным лидером индепендентов в палате общин. Он потерял надежду заключить Ньюпортский договор и сделал все, что было подвластно его красноречию, чтобы добиться прекращения переговоров голосованием в палате общин, прежде чем вмешалась армия. У Вейна был длинный послужной список одержанных побед и достигнутых преимуществ для индепендентского меньшинства путем изобретательного и иногда коварного управления палатой общин. Но ловкость рук – это одно, а насилие – совсем другое, и Прайдова чистка была нарушением парламентских привилегий, которое он не мог в течение некоторого времени заставить себя принять. Он не приходил в парламент с того дня, по-прежнему находился в Лондоне, по-прежнему рьяно выполнял свои обязанности уполномоченного Адмиралтейства, но не желал принимать участия в процессе против короля, который считал незаконным. В добавление к его неприязни к действиям армии у него был еще один, более личный, мотив держаться подальше: будучи сыном королевского придворного, он испытывал угрызения совести по поводу пролития крови короля.

Самоустранение Вейна и судей, по крайней мере, предшествовало созданию суда. Несколько неожиданных случаев отступничества произошли позже. Филип Скиппон – этот солдат с Библией и мечом в руке, который как член парламента и командир лондонских отрядов ополчения делал все, что было в его силах, чтобы продвинуть интересы армии в последние недели, был включен в опубликованный список, но так и не занял свое место в Суде правосудия. Сэр Уильям Бреретон, решительный командир на войне и активный сторонник армии в парламенте, стал другим неожиданным отсутствующим. Дэнис Бонд, богатый купец, член парламента от Дорчестера и один из самых активных и усердных делегатов в палате общин, тоже не присутствовал на суде, хотя и появился сразу же после него, чтобы сыграть свою роль в правительстве республиканцев. Джон Лоури, который заседал в парламенте восемь лет как сотоварищ Кромвеля от Кембриджа, сражался на войне и все это время поддерживал индепендентов, был еще одним человеком, который осмотрительно скрывался до самой смерти короля. Неучастие в голосовании этих последних двоих, вероятно, отражало тревогу торгового сообщества. Сэр Уильям Алансон, бывший мэр Йорка, тоже воздержался от голосования, и двое из четырех назначенных членов городского управления Лондона сделали то же самое.

Один известный человек самоустранился более шумно. Полковник Алджернон Сидни – умный и заносчивый младший сын графа Лестера, храбро сражавшийся на войне и раненный в сражении при Марстон-Муре. Его отец был последовательным противником короля, но не считал, что его сыну подобает заседать в суде с целью вынесения приговора королю. Тем не менее Сидни присутствовал на предварительных заседаниях, но лишь для того, чтобы высмеивать претензии на судейство всего собрания; он сказал, что короля не может судить никакой суд, а этот суд вообще никого не может судить. Кромвель резко ответил: «Мы отрубим ему голову прямо в короне». Сидни больше ничего не сказал, он уехал в дом своего отца в Пенсхерсте, где и находился до тех пор, пока все не закончилось.

Другие случаи молчаливого отступничества не были неожиданными. Большинство юристов, назначенных членами суда, последовали примеру своих более известных коллег и остались в стороне. Лишь несколько жестких противников короля смогли примирить суд над ним с духом, если не буквой английского закона. Монарх, который намеренно пытался подорвать законы страны (а они верили, что он это сделал), представлял собой общественную опасность, и они могли поэтому возбудить против него естественный закон самосохранения и призвать его к суду, хотя им самим пришлось изобретать механизм, как это сделать.

Из тех, кто присутствовал на суде, не все были полностью убеждены в правильности происходящего. Если роялисты и ошибались, издеваясь над низким происхождением судей, то иногда были ближе к истине, называя их мерзавцами и мошенниками. Мотивы и характеры значительного числа тех, кто был в списке судей, не выдерживали тщательной проверки. Влиятельные землевладельцы, которые поддерживали парламент и присоединились к индепендентам, как им диктовали их интересы, зачастую были людьми буйных амбиций или с глубоко укоренившимися обидами. Сэр Эдвард Байнтун, магнат из Уилтшира, в бурные годы своей жизни имел неприятности из-за дуэлей, нарушения супружеской верности и растраты. Сэр Томас Молеверер и сэр Джон Буршье, оба йоркширские землевладельцы, были парочкой беспринципных, желчных оппозиционеров. Другим йоркширцем, Томасом Челонером, как считалось, руководила злоба, потому что король отозвал исключительные права, которые тот одно время имел на приносящую выгоду фабрику квасцов. Сэр Майкл Ливси, шериф Кента, был амбициозным, безответственным и имел репутацию труса. Никто ни с какой стороны не мог многого сказать и в пользу сэра Джона Дэнверса, имевшего карьеру придворного при короле Якове и короле Карле, или в пользу Генри Майлдмея, изменника-смотрителя королевской сокровищницы, и других – Корнелиуса Холланда, Хамфри Эдвардса и Грегори Нортона, которые служили короне, на которых с сомнением смотрели коллеги и на голову которых сыпали проклятия роялисты.

Необходимость составить впечатляющий длинный список судей возобладала над необходимостью рассмотреть характеры кандидатов и их личную пригодность для выполнения этих функций. Суд над королем должен был стать публичным олицетворением Божьего праведного суда, но люди-инструменты, выбранные для его осуществления, были далеко не праведными, да и те, кто их выбирал, не считали их праведными. Иногда выбор имен кажется одновременно и жестким, и легкомысленным. «Сэр, вы должны поучаствовать в этом большом деле», – обратился один из членов комитета к Джону Даунсу, члену парламента от Арундела, который восемь лет заседал в палате общин, не привлекая к себе ни малейшего внимания. Даунс отказался, но его ответ не сочли – «нет». «Я попал в ловушку от слабости и страха», – обратился Даунс к суду, когда одиннадцать лет спустя предстал перед ним. Точно такую же историю и в таких же печальных обстоятельствах рассказали и некоторые другие. Августин Гарланд, барристер Линкольнз-Инн, сказал, что позволил вписать в список свое имя «из страха собственного уничтожения; я не знал, какой путь безопасен в такой ситуации». Томас Уайт, сквайр из Лестершира, утверждал, что его привезли в Лондон и заставили заседать обманом и силой. Саймон Мейн говорил, что заявлял в палате общин протест против включения своего имени в список, но его заставил сесть на место другой член парламента, который пригрозил ему арестом, если тот осмелится отозвать свою кандидатуру. Генри Смит, Роберт Тичборн и Оуэн Роу сослались на смущение и слабость – они не знали, как противостоять серьезным угрозам тех, кто был у власти.

Комитет, который составлял список судей, безусловно, был грозным, ведь им «рулили» Оливер Кромвель и Генри Мартен, Томас Скот и Генри Айртон. Но уговоры, к которым они прибегали, чтобы привлечь не желавших участвовать в суде, по-видимому, возымели свое действие лишь на нескольких нерешительных людей. Жена полковника Хатчинсона Люси честно сказала, что те, кто позднее заявили, что «испытывали благоговейный страх перед армией и что их переубедил Кромвель и другие», лгут. Ее версия слишком мало учитывает человеческую моральную слабость. Как и ее муж, она была строгой, набожной и дисциплинированной, с сильным характером и не понимала и не испытывала сочувствия к слабым натурам: «Несомненно, все имели полную свободу действий; никого не уговаривали и не заставляли; некоторые выбранные в судьи никогда не являлись на заседания, а другие, которые сначала приходили на них, потом не осмеливались приходить; так и остальные могли бы отказаться, если захотели бы, когда было очевидно, что им ничего за это не будет».

Вот впечатляющие показания против невнятных оправданий Даунса: «Тогда были такие времена… солдаты действовали импульсивно… как можно было осмелиться не признавать их или говорить что-то против них…»; уж точно этого не стал бы делать такой человек, как Даунс, который был, по его словам, «обычным бедным, не заслуживавшим внимания человеком». Другие обычные бедные, не заслуживавшие внимания люди тоже убедили себя в 1660 г., что они никогда не хотели смерти короля, и стояли, трепеща и заикаясь перед судьями, которые для них были гораздо более ужасными, чем был тогда Кромвель.

События подтверждали все сказанное Люси Хатчинсон. Никакой вред не был причинен 47 назначенным членам суда, которые ни разу не явились на его заседания, или тем восьмерым, уехавшим из Лондона еще до суда, или 21 человеку, посещавшим суд, но не подписавшим смертный приговор.

Из тех 59 человек, которые приняли участие в судебном процессе и позже приложили руку к приговору, одни были слабыми и делали это неохотно, другие были не лучше, чем о них думали роялисты, – негодяями, стремившимися урвать военные трофеи и места во власти. Но большинство из них действовали из искреннего убеждения, что у них нет никакого иного пути как у богобоязненных христиан, любящих свою страну. 30 или 40 человек отдали Высокому суду справедливости свои репутацию, солидарность и силу.

Кромвель был на голову выше всех, беря командование на себя при любом признаке слабости и не давая им ослабнуть на пути к цели. Теперь он, не имея соперников, безоговорочно контролировал и вдохновлял армию. Но где же при этом находился главнокомандующий армией лорд Ферфакс, который первым стоял в списке судей Высокого суда правосудия? Многое может зависеть от ответа на этот вопрос. На первом собрании уполномоченных судей ответ еще был неясен.

II

Заседания Высокого суда правосудия, созданного для осуждения и вынесения приговора Карлу Стюарту, начались в понедельник 8 января в два часа дня в Расписной палате. Этот величественный зал в древнем Вестминстерском дворце располагался к югу от Вестминстер-Холла и почти примыкал к палате общин. Когда короли из династии Плантагенетов использовали Вестминстер в качестве своей резиденции, здесь находилась королевская спальня, которая стала известна как Camera Depicta – Расписная палата в годы правления некомпетентного политика и образованного эстета Генриха VIII. Он распорядился, чтобы стены помещения были украшены росписями на библейские сюжеты и сценами из жития святых. Изящные фигуры добродетелей были изображены по обеим сторонам стройных готических окон, а короли, королевы, пророки и святые с коронами из сверкающего золота и рыцари в серебряных доспехах на лошадях под малиновыми попонами – на стенах; в центре располагалась сцена коронации Эдуарда Исповедника, короля и святого. Эта когда-то великолепная картина в алых и синих, шафрановых, зеленых, пурпурных и темно-желтых тонах потускнела и покрылась грязью за 400 лет. Большая ее часть была скрыта под гобеленовыми занавесями, вошедшими в моду в предыдущем столетии, а другая часть была повреждена небрежными изменениями. Прежние окна были заложены кирпичами, и проделаны другие; камин выбит из массивной стены. Великолепная спальня Генриха VIII к этому моменту была лишь тенью того, какой она была.

Здесь были установлены столы и стулья для уполномоченных судей, и в зимнее время помещение освещалось огнем очага и свечами. Посыльные, клерки и служащие – официальные и неофициальные – сновали туда-сюда. Суетился Хью Питер, полный собственной значимости, воодушевления и готовый давать профессиональные советы. Публика допускалась не на все время обсуждения, а лишь на его часть. Однако нетрудно было проскользнуть на него в любое время из-за такого большого количества входящих и выходящих людей. Неугомонный Джон Ивлин хоть и не одобрял происходящее, но был настроен увидеть все, что сможет; однажды утром он пришел и услышал (по крайней мере, он так сказал), как Хью Питер подстрекал уполномоченных судей убить короля.

Посещаемость на первом заседании была неважной. На перекличке отозвались лишь 53 комиссара. Первым среди них был лорд Томас Ферфакс. Обсуждались только предварительные мероприятия, отданы распоряжения, чтобы суд над королем освещался для публики, назначены судейские чиновники, секретарями суда стали фанатик Джон Фелпс, который сменил на посту секретаря палаты общин Генри Элсинджа, и некий господин Гривз, избраны юристы для формулировки обвинения – Джон Кук, Джон Аски, Энтони Стил и Исаак Дорислаус. Это была не очень впечатляющая группа. Стил был недавно назначен парламентом генеральным прокурором. Он привлек к себе внимание жестоким судебным преследованием капитана Берли – отважного, хотя и введенного в заблуждение роялиста, который попытался в одиночку устроить восстание на острове Уайт и был за это повешен. Исаак Дорислаус – выдающийся голландский ученый – когда-то был профессором античной истории в Кембридже, где его заставили замолчать и не выражать свое мнение, которое сочли подрывающим монархию; с начала войны он стал делиться своим великолепным умом и глубокими классическими и юридическими знаниями с врагами короля. О Джоне Аски вообще ничего не известно, он присутствовал на всех совещаниях, но на протяжении всего судебного процесса хранил молчание. Самым энергичным из этих четверых был Джон Кук. Получив хорошее образование, он был барристером в Грейс-Инне, а в свои юношеские годы путешествовал по протестантским центрам Франции и Швейцарии и какое-то время жил в Женеве. Позднее поехал в Ирландию, где, по-видимому, вступил в конфликт со Страффордом то ли из-за своих убеждений, то ли, как утверждали роялисты, из-за своей порочности. Человек неистовых, а иногда эксцентричных, убеждений, он соединял в себе горячую религиозную веру с ярым республиканством и исключительным интересом к морали и общественным реформам. Он опубликовал книгу Unum Necessarium, в которой доказывал, что ограничение продажи алкогольных напитков вместе с бесплатными медицинскими и юридическими услугами для бедных являются необходимой основой реформированного христианского государства.

На следующее утро, 9 января, парламентский пристав Эдвард Денби въехал в Вестминстер-Холл в сопровождении шестерых трубачей и двух конных отрядов, где он официально провозгласил, что король Англии Карл Стюарт должен предстать перед судом, и для этой цели Суд правосудия начнет свою работу с 10 января в Расписной палате. Он повторил свое объявление в сопровождении трубачей и свиты в Чипсайде и на Старой бирже. На улицах собрались толпы людей, чтобы послушать, но никто не прерывал глашатая и никто не выражал протестов, что было неудивительно ввиду вооруженной охраны, окружавшей пристава Денби.

Уполномоченные судьи собрались во второй раз в среду 10 января. Ферфакса уже не было. И хотя он пришел на первое заседание, но не принимал в нем участия и не подписал приказ, изданный его коллегами-комиссарами, об объявлении суда, что немедленно привлекло к себе внимание и навело на размышления роялистов. Можно допустить, что до того момента он сомневался относительно характера суда, но его последующее поведение вряд ли делает ему честь. Армия, главнокомандующим которой он был, требовала правосудия над королем; самые активные члены суда были военными, находившимися у него в подчинении. Все их действия вплоть до этого времени санкционировались им не формально, как он позднее делал вид, а обдуманно. Он согласился на свое включение в число уполномоченных судей, хотя сэр Генри Вейн отказался, и главные судьи демонстративно удалились. Ферфакс не мог не знать, что его имя возглавляет список, и его готовность присутствовать на первом заседании указывает на что-то большее, нежели пустое любопытство.

Отказывался ли он до того дня верить, что Кромвель, Айртон и грозные полковники, которые составляли их свиту, все делают всерьез? Это кажется единственным объяснением. Как ответственный землевладелец, честно веривший в права и обязанности мелкопоместного дворянства, он не испытывал симпатий к левеллерам и боялся их новшеств. Верил ли он, что суд – это уловка Кромвеля с целью дискредитировать левеллеров и расчистить путь для возвращения короля на трон на условиях армии? Возможно. Или, может, он думал, что угроза суда и низложения (но ведь не смерти же?) используется с целью заставить короля сделать уступки, которых хотели индепенденты.

Ферфакс, пребывая в своем озадаченном состоянии, возможно, согласился зайти так далеко – косвенно он уже согласился зайти так далеко. Он любил свою армию и хотел, чтобы его людям платили жалованье и чтобы их верная служба была реабилитирована вопреки неблагодарности пресвитерианцев в парламенте. Он также хотел, чтобы в Англии снова воцарился мир и вернулось устоявшееся правительство.

Боясь левеллеров и ненавидя пресвитерианцев, он с некоторой благосклонностью поддерживал требование своей армии справедливого суда над королем. Он ввел войска в Лондон. С его молчаливого согласия произошла Прайдова чистка парламента. Он не отказался, чтобы его имя стояло в списке уполномоченных судей во время процесса над королем. Но на этом первом заседании в Расписной палате он наконец осознал, что суд – это не политическая уловка или даже если он когда-то и был задуман как таковая, то уже не был ею. Без какого-либо публичного заявления, не выражая никакого зафиксированного где-либо протеста, он покинул суд.

Было ли этого достаточно? Не должен ли он был действовать – этот талантливый военный, этот добросовестный командир, этот озадаченный человек, который никогда ничего не понимал в политике? Он не сделал ничего. Да, он должен был заниматься повседневными делами своей армии. У него не было много времени для себя. Было естественно, и это было заметно, что Кромвель, Айртон и «полковники-ставленники» постоянно находились рядом с ним. Наблюдатели-роялисты писали о нем, что он был «затравлен» ими – «всю ночь травили новыми собаками», как гласит один комментарий. Несомненно, они следили за ним – почтительно, но непрерывно.

Но достаточно ли весомый этот предлог? Разве он не мог высказаться в Расписной палате, как это сделал Алджернон Сидни? Позднее, когда убийство короля (ведь таковым он его считал) было уже неотвратимо, Ферфакс оправдывался тем, что накануне казни его протест расколол бы армию и вызвал бы гражданскую войну. Но в самом начале суда он, несомненно, мог бы озвучить настроение уполномоченных судей, по крайней мере мог бы аргументировать свою точку зрения ради спасения жизни короля. Вместо этого он самоустранился, молча вложив свои полномочия и авторитет в руки Кромвеля.

Уполномоченные судьи встретились во второй раз, как уже говорилось, 10 января; присутствовали 45 человек. На этом заседании председательствовал, видимо, малозначимый барристер Августин Гарланд. Главным вопросом повестки дня было избрание правоведа достаточно высокого ранга, который председательствовал бы на последующих заседаниях и суде над королем. Законники были так слабо представлены среди комиссаров, что самым подходящим кандидатом на занятие кресла председателя суда стал Джон Брэдшоу, который ранее на протяжении нескольких лет был судьей в лондонском суде шерифа и недавно был назначен главным судьей Честера и судьей в Уэльсе.

В качестве дублера лорда главного судьи Джон Брэдшоу был ничем не примечательным выбором, но наиболее подходящим человеком из всех имевшихся. Однако он не присутствовал в Расписной палате и не приходил на предыдущее заседание. Откажется ли и он, как более значимые его коллеги, от этой серьезной должности, навязанной ему? К огромному облечению его коллег-комиссаров, он появился на их третьем заседании в пятницу 12 января, произнес неизбежные (и в этом случае обоснованные) оправдания в своей некомпетентности для выполнения такой серьезной функции, но его убедили занять стул и принять титул лорда-председателя суда.

К этому времени на менее значимые судебные должности люди уже были назначены – не без труда. Секретарь, выбранный в помощники Фелпсу, господин Гривз сослался на то, что другие дела не дают ему возможности посещать заседания. Его отговорки были приняты – уполномоченные явно были обеспокоены тем, чтобы создавать как можно меньше проблем, – и на его место был назначен другой человек, Эндрю Бротон.

Гораздо более серьезным, чем отступничество Гривза, был отказ в самую последнюю минуту генерального прокурора Энтони Стила. Возможно, он и был настолько болен, как говорил, и уполномоченные судьи хотели поверить в это, но более вероятным кажется, что у него сдали нервы на одиннадцатом часу. Ответственность за изложение сути дела, возбужденного против короля, была возложена на Джона Кука, который не обладал ни мужеством, ни убежденностью для такого дела и верил, что его выбрали для выполнения такой благородной освободительной работы для народа Англии. Действительно, он принялся за нее слишком горячо, видя в короле Карле более злобного убийцу, чем Каин (который не имел преимущества быть христианином), и он в большей степени заслуживал наказания, чем заговорщики, которые устроили сицилийскую вечерню, Варфоломеевскую ночь и Пороховой заговор, так как они – бедняги – были папистами и не понимали, что к чему. Его неприкрытая мстительность по отношению к пленнику в конечном счете оказала большую услугу, увековечив память о короле, чем о нем. Но Куку были неведомы такие тонкости; он в самом деле не сознавал, что его действия были окрашены личными чувствами, когда он составлял свои испепеляющие речи, чтобы обрушить их на голову «Карла Стюарта, которого Господь в своем гневе дал этому народу в качестве короля».

III

В то время как Кук и Дорислаус составляли обвинение против короля, группа комиссаров инспектировала Вестминстер-Холл. Этот крупный судебный процесс вызвал значительные волнения. Зал был общим местом заседаний и расчетной палатой английского правосудия. На протяжении какого-то времени там заседали несколько судов, отделенные друг от друга грубыми перегородками. Вокруг стен скучились временные будки и палатки торговцев, в которых продавали перья для письма, бумагу, воск, чернила, очки и другие сопутствующие товары. Все это нужно было убрать. Нужно было много чего снести, проделать много плотницкой и обивочной работы, прежде чем короля, по выражению уполномоченных, «можно будет представить перед публикой торжественным образом». Суд также следовало провести, уделив должное внимание безопасности – этот факт был молчаливо признан, когда Кромвель с Харрисоном, Ладлоу и другими военными вошли в комитет, занимавшийся его подготовкой.

В субботу 13 января, когда они сделали свой отчет, в воздухе пронеслось дуновение страха. Парламентский пристав получил приказ обыскать и закрыть подвалы под Расписной палатой. Только после выполнения этой меры предосторожности уполномоченные приступили к делу, и вездесущий Августин Гарланд сообщил о решении Кромвеля и его комитета. По их рекомендации короля следовало судить в южном крыле Вестминстер-Холла, где можно расчистить достаточно места, убрав перегородки между Судом Королевской скамьи и Судом казначейства, которые там находились. Остальную часть зала следовало расчистить от разных заграждений для размещения публики.

На первый взгляд все это было предназначено для того, чтобы судить короля на виду у его народа, но приготовления отличались от тех, которые были сделаны для других арестантов, и различие вызывало тревогу, которая терзала уполномоченных. Обычно публичный суд проводили ближе к центру холла, чтобы подсудимый был виден со всех сторон. Это вынуждало вводить обвиняемого в зал через главную дверь и вести его через толпу зрителей на предназначенное для него место. Но они не могли рисковать, ведя короля через зал. При проведении суда в самой дальней южной части зала появлялась возможность заводить его в зал через сеть построек, которые располагались за пределами зала между ним и рекой. Если король будет заходить отсюда, то будет проходить через комнаты и коридоры, в которые публику можно было не допускать, и расставить достаточное количество солдат.

Было и другое преимущество в таком выборе места проведения суда. Огромная масса зрителей в основной части зала будет иметь возможность видеть и слышать очень мало из происходящего, так что сам жест – устроить над королем открытый суд – был минимально рискованным. Для усиления безопасности часть холла для публики должна была быть отделена от судей и обвиняемого двумя параллельными барьерами – деревянной перегородкой, которая тянулась от стены к стене, а в нескольких футах за ней – крепкой железной оградой для сдерживания зрителей. В основной части зала должна была быть установлена другая ограда по всей его протяженности, вдоль которой должны были быть расставлены солдаты.

Тем не менее должны были быть галереи для богатых зрителей с видом на место самого суда. На них можно было попасть из частных домов, примыкавших к холлу, и комиссары, очевидно, чувствовали, что не могут осрамиться, запретив сооружать такие галереи и с выгодой продавать на них места. У них даже не было никакого плана изучения личностей или проверки имен тех, кто эти места занимал. Однако опасность, что какой-нибудь отчаявшийся роялист выстрелит с этого выигрышного места в судей короля – в самого Кромвеля, Брэдшоу или Кука, была очевидна. Кромвель, по-видимому, не тревожился об этом, а Кук с некоторым нервным подъемом сослался на угрозу его жизни, и Брэдшоу распорядился сделать в его шляпу вставку из стальных пластин. Конечно, было невозможно для кого-нибудь с галереи добраться до короля, а также какому-нибудь убийце-роялисту скрыться, так как все подходы охранялись солдатами. И все равно из-за ужаса и отчаяния, царившего теперь среди роялистов, королевские судьи подвергали себя некоторой опасности. Наверное, для Кромвеля и его однополчан, которые планировали организационные мероприятия в Вестминстер-Холле, было типично, что они принимали все возможные меры предосторожности, чтобы обезопасить персону короля, но были готовы, как и во время сражений, рисковать своей жизнью.

IV

Тем временем с большинства лондонских кафедр пресвитерианские священники продолжали осуждать армию, раболепную палату общин, Кромвеля и все их деяния. Они также осуждали и Ферфакса, к его немалому огорчению. 18 января он получил петицию, подписанную 47 лондонскими священниками, которая – поистине в пресвитерианском стиле – была сформулировала как упрек. Упрекая его в том, что он позволил армии захватить власть, они побуждали его исправить это зло, пока еще не поздно.

Сорокавосьмилетний священник Джон Гери предпочел действовать независимо и послал леди Ферфакс памфлет, подписанный греческим именем, в котором осудил армию как скопище иезуитов-убийц короля, позорящих протестантскую религию, и утверждал, что «основная масса народа страны» испытывает отвращение к самой идее судить короля. В пылком обращении к леди Ферфакс и ее матери он умолял двух дам использовать свое влияние на генерала.

Леди Ферфакс была женщина с характером; такой же была и ее мать – почтенная вдова самого известного военного своего времени лорда де Вера. Преследуемый протестами священников-пресвитерианцев, мучимый личным неодобрением своей жены и тещи, подвергаясь грубости со стороны Айртона, загипнотизированный Кромвелем, лорд-главнокомандующий хранил печальное молчание.

Эти широко распространившиеся протесты вместе с неоднократным осуждением армии красноречивыми проповедниками и манифестами Принна и более громкоголосых изолированных членов парламента не могли не повлиять на жителей Лондона. Ситуация была тем более опасна из-за симпатии лорд-мэра Абрахама Рейнардсона к роялистам. Было необходимо срочно организовать демонстрацию противоположных настроений, и полковник Тичборн был выбран для выполнения этой задачи. Несколькими неделями раньше Кромвель и Айртон выбрали его переговорщиком с левеллерами. Он знал Лондон, был тесно связан с индепендентами-проповедниками и симпатизировал не то чтобы левеллерам, а различным недовольным в Сити, которые представляли олигархическое правление членов Городского совета. Ему не составило труда организовать петицию, написанную в сильных выражениях, от жителей Лондона, которая вторила формулировкам армейских петиций, требовавших смерти короля и беспристрастного суда над «всеми крупными и главными авторами, планировщиками и действующими лицами недавней войны». Эта петиция должна была стать не несанкционированной петицией отдельных граждан, а официальным посланием из Сити парламенту. И Тичборн предполагал сделать это через муниципальный совет, члены которого в большинстве своем симпатизировали армии.

Он обошел упорную лояльность лорд-мэра, который воспротивился муниципальному совету, категорически отказавшись принимать или передавать их петицию. Гневное заседание длилось с 11 часов утра до конца дня, когда Рейнардсон удалился под шумный протест. Независимая акция совета должна была бы стать невозможной, но, взяв за образец то, как недавно палата общин обошлась с палатой лордов, члены совета заявили, что могут действовать без согласия лорд-мэра и альдерменов. 15 января Тичборн представил лондонскую петицию парламенту вместе с осуждением Рейнардсона за его попытку воспрепятствовать воле граждан.

Кромвель и его соратники оценили не столько петицию, сколько представленное ею доказательство, что власть Рейнардсона и влияние священников-пресвитерианцев были в равной степени бессильны против организованной акции их друзей. Но у них оставалась еще одна причина для беспокойства. Обсуждения будущего политического устройства страны – «Народного соглашения» – все еще продолжались в более спокойной атмосфере, чем тогда, когда присутствовал Лилберн. Призыв к фундаментальной реформе управления, однако, был красноречиво озвучен в его отсутствие священником-раскольником Уильямом Эрбери. Он утверждал, что необходимо уничтожить не короля, а дающую полномочия угнетать власть, которой он и другие обладали; уничтожить его лично, а не исправлять «те принципы угнетения и во власти, и в людях», которые существовали в стране, означало бы не сделать великую работу, выполнить которую Бог призвал армию. Ему вторил капитан Джордж Джойс, обратившийся к Ферфаксу как к человеку, «призванным Господом свершить величайшее праведное дело, которое когда-либо существовало среди людей». Ферфакс сидел на своем месте, но, как обычно, хранил молчание.

Джойс упрекнул его за «дух страха, охвативший ваше превосходительство», и предупредил его «не увиливать от той работы, на которую вас призвал Господь».

Дух страха действительно присутствовал – страха того, чтобы ткань общества не была потрясена этими грозными требованиями изменений во власти гражданских магистратов, реформы законов, урезания привилегий. Но в конце Айртон настоял на своем, и «Народное соглашение» в том виде, в котором оно было разработано, сделало именно то, о чем подозревал капитан Джойс: оно дало возможность грандам увильнуть от той работы, на которую они были призваны. Все планы на будущее зависели от добровольного завершения деятельности парламента, сессия которого проходила на тот момент, и избрания нового парламента с более реалистичным территориальным распределением мест и несколько расширенным избирательным правом. Так как первое, что было необходимо, – это согласие парламента на этот план, его реализация могла быть отложена на неопределенное время.

V

К этому времени Вестминстер-Холл был расчищен, и уже быстро устанавливались перегородки, строились галереи и ставились скамьи. В Тауэр был отправлен запрос на дополнительные алебарды для охраны, а для чиновников помельче и посыльных суда заказаны приличествующие черные мантии. Полковник Хатчинсон из комитета, ответственного за меры безопасности, подал доклад, в котором рекомендовал разместить короля на время суда в доме сэра Роберта Коттона. Его красивый особняк, удобно расположенный между рекой и Вестминстер-Холлом, можно легко окружить кордоном солдат. В саду особняка был поспешно построен специальный двор для охраны, способный вместить 200 человек. Десять рот пехоты должны были постоянно нести дежурство по дому в окружавших его постройках. В качестве дальнейшей меры предосторожности был издан приказ, чтобы ни один солдат не отсутствовал из расположения своего подразделения во время суда, а кавалеристы должны были держать своих лошадей под седлом и оружие наготове на случай внезапной тревоги.

Но дни шли, а юристы все еще бились над обвинением. Огромные знания Дорислауса и свирепое рвение Кука не способствовали ни краткости, ни ясности. Первый черновой проект явно не годился, и ряд комиссаров, включая Айртона, Скота и Мартена, был назначен им в помощь и в советчики. Даже с их содействием юристам не удавалось сделать обвинение эффективным, четким и разумно коротким, и 17 января к этой группе присоединился Кромвель. К 19-му числу измученные уполномоченные судьи наконец сотворили нечто приемлемое, хотя окончательные поправки и исправления не были закончены до утра 20 января. Суд должен был начаться днем того же дня, не слишком рано; уже истекли 14 дней из того месяца, который, согласно Акту, был выделен на проведение судебного процесса и осуждение короля.

Стояла пронизывающе холодная погода, добавлявшая физический дискомфорт к преобладающей атмосфере тревоги, озлобленности и страха. На Темзе лежал лед, и в сером сумраке пасмурной зимы ни у кого не хватало духа выступать против приготовлений, хотя писали и вещали об этом много. Пресвитерианское духовенство проповедовало со своих безопасных кафедр; протесты исходили от неграмотных печатных изданий, которые передавались из рук в руки. Уильям Принн и Грегори Клемент, двое неугомонных публицистов из числа исключенных членов парламента, умудрились распространить из места, где они скрывались, официальную на вид листовку, в которой заявили, что армия и все ее офицеры – мятежники, предатели, подрывающие законы свободы народа, и убийцы-иезуиты. Этот вопль: «Иезуит!», основанный на широко распространенном поверье, что иезуиты выступали за убийство короля в своих черных целях, вызывал сильное раздражение у преданных антипапистов-республиканцев, в адрес которых с этого момента стали постоянно сыпаться насмешки и издевки.

Тем временем сторонники левеллеров выбрали этот момент, чтобы подать в палату общин петицию о свободной прессе, жалуясь, что армия по приказу Ферфакса выслеживает тайные типографии, врывается в частные дома и берет горожан под стражу по закону военного времени. Палата общин вежливо поблагодарила честных граждан за их петицию и пообещала «быстро рассмотреть» ее, что в текущих обстоятельствах ровным счетом ничего не значило. Суд над королем должен был начаться через 24 часа, и о чем еще они могли думать? За рамки исхода этого «большого дела» они заглядывать не осмеливались.

В течение последней недели палата общин издала декларацию, осуждавшую осеннюю мирную политику и защищавшую их нынешнее поведение. Они утверждали, что король, несомненно, нарушил бы любой договор, заключенный в то время, когда был лишен свободы; поэтому вести с ним переговоры бесполезно и опасно, и об этом не следует и думать, «если только мы не будем отрицать благость нашего дела, которое Господь присудил нам делать путем милостивого благословения столь многих значимых побед; если только мы не начнем предавать наших друзей, которые вместе с нами… подвергали опасности свою жизнь и состояния; если только мы не начнем ценить одного этого человека – короля больше многих миллионов людей, которых представляем, и ставить его честь, безопасность и свободу выше чести, безопасности и свободы всей нации». Таково было высокое риторическое заключение во всем остальном тщательно аргументированного осуждения всех предыдущих попыток достичь урегулирования конфликта с королем. Но это было не обычное негативное и оборонительное заявление, исходившее от группы людей, которые вопреки всем прецедентам притязали на высшую власть в стране и собирались привлечь своего законного миропомазанного короля к суду за предательство. Не было изложено никаких дерзких теорий, никакой программы. Единственные ссылки на будущее содержались в заключительном предложении, которое указывало на судьбу короля только косвенно: «Мы полны решимости с Божьей помощью быстро установить мир в королевстве властью парламента более подходящим способом, чем можно ожидать от лучших из королей».

Таково накануне суда было последнее официальное заявление палаты общин.

VI

Все это время король находился в Виндзоре, проводя свои дни в размышлениях и молитвах, разнообразя их лишь прогулкой на террасе и ведя сдержанные разговоры с комендантом – полковником Гербертом Уичкотом, который постоянно находился при исполнении служебных обязанностей. Однажды король занял этого надоевшего ему сторожевого пса на большую часть дня, направив его на поиски алмазной печати, которая снова упала с его часов. В другой раз он проспал, и король, который просил разбудить его рано, пообещал подарить ему золотой будильник, заказав его у часовщика на Флит-стрит через графа Пембрука.

Погода стояла промозглая, и Герберт, будучи чувствительным к холоду, слишком близко к открытому огню у очага положил свой соломенный тюфяк, который глубокой ночью начал тлеть. Внезапно проснувшись, он в тревоге побежал в комнату, прилегающую к спальне короля, и его крики: «Пожар!» – подняли на ноги солдат охраны, стоявших за дверями. Но король их не впустил, а пламя быстро погасили.

В воскресенье король посетил часовню Святого Георгия и послушал проповедь гарнизонного капеллана. Солдаты вели себя уважительно; комендант замка был холодно-вежлив. Но сама часовня, которая до войны была оборудована согласно представлениям короля о высоком положении, красоте и ритуале, была разграблена дочиста. В обшарпанном и ободранном интерьере под роскошным готическим потолком солдаты-пуритане молились стоя и размеренно пели псалмы, в то время как король невозмутимо сидел. Он лишь выразил одно сильно негативное желание: отказался слушать проповедь Хью Питера.

С того момента, как ему доставили официальное уведомление о суде, он больше не получал никаких вестей. Газеты и памфлеты ему не давали, письма не приносили. Приблизительно 19 января Уичкот проинформировал Карла, что его должны перевезти в Сент-Джеймсский дворец. «Его величество дал короткий ответ, который означал, что он не рад этому перемещению так, как был рад предыдущему», – пишет Герберт. Король спокойно смотрел в лицо быстро приближающейся судьбы и, «обернувшись, сказал: Бог везде одинаков в мудрости, силе и благости».

Он переехал в пятницу 19 января. Его карета, запряженная шестеркой лошадей, въехала прямо в замок как раз под цитаделью; вдоль всего пути до внешних ворот были расставлены мушкетеры с копейщиками, а когда карета выкатилась в город, ее немедленно окружил конный отряд. Под такой охраной король совершил свое последнее путешествие в столицу. Он ни с кем не разговаривал, когда закрытая карета ехала по скованным морозом, твердым, как железо, дорогам через Брентфорд, Хаммерсмит и Кенсингтон. Войсками командовал Харрисон. Хью Питер, все еще неофициально надеясь обратить короля на путь истинный, тоже был в этой кавалькаде. Но он ни слова не сказал Карлу и вынужден был довольствоваться тем, что ехал во главе процессии с выражением нескрываемого триумфа на своем грубом круглом лице.

Лишь несколько человек видели проезжавшую мимо карету с королем. Было слишком холодно, чтобы собирались толпы народа, да и его перемещения не были широко известны. Один роялист, который выехал поприветствовать короля, позднее утверждал, что тот, увидев, что он снял шляпу, благосклонно принял его приветствие, но окружавшие карету всадники столкнули этого человека и его коня в придорожную канаву. К ночи Карл был уже в Сент-Джеймсском дворце и пошел молиться. Кроме того факта, что завтра его будут судить, он знал очень мало. Он не видел Акта, по которому был сформирован суд; не знал имен и числа назначенных судей. Он все еще не был уверен в смысле этого святотатственного деяния. Карл не боялся смерти. За последние семь лет он свыкся с мыслью о насильственном конце либо в сражении, либо от рук наемного убийцы. И давно уже объявил о своей готовности скорее умереть мучеником, чем отказаться от прав короны. Тем не менее все еще считал, что его враги, возможно, готовят для него какой-то последний ужасный акт давления, чтобы сломить его сопротивление.

Что они сделают, что они могут сделать, если он по-прежнему откажется сдаться?

Глава 6

Король на суде

20-23 января 1649

I

Члены Высокого суда справедливости собрались в Расписной палате в 9 часов утра в субботу 20 января, чтобы завершить последние приготовления к суду, который должен был начаться днем. Они едва приступили к работе, когда срочное сообщение из палаты общин заставило всех членов незамедлительно собраться. Нужно было идти на компромисс, и – как обычно – не было кворума. Высокий суд в силу сложившихся обстоятельств был отложен до полудня.

По счастью, в то утро в палате общин не было много вопросов для рассмотрения. Король попросил, чтобы во время суда присутствовал доктор Джаксон, епископ Лондонский, и его просьба была удовлетворена. Со времени своего отъезда с острова Уайт с Карлом не было священника, которого выбрал бы он сам, но теперь, когда его конец был неизбежен, немногие в палате общин и в армии хотели продолжать тщетные попытки поколебать его религиозные убеждения. Джаксону было передано распоряжение находиться при короле, при этом из соображений безопасности он не мог своевольно приходить из собственного дома и уходить туда, а на время стал добровольным пленником, разделявшим с королем его заточение.

Вопросом, имевшим более общее значение, было перенесение периода судебной сессии на две недели по очевидной причине: пока не закончится суд над королем, никакой другой суд не сможет заседать в Вестминстер-Холле. Когда этот вопрос был решен, палата общин получила со всеми изъявлениями интереса и благодарности исправленное «Народное соглашение» – безопасный план создания нового парламента и реформы управления, которая была придумана грандами и левеллерами за восемь недель дебатов в Уайтхолле. Чтобы обозначить свое принципиальное одобрение, палата общин распорядилась отпечатать этот документ и пообещала рассмотреть воплощение в жизнь этого плана, как только «позволит настоятельная потребность дел». Последним поспешным делом было распоряжение обеспечить 2000 дополнительных шинелей для солдат, крайне необходимых в эту исключительно холодную зиму.

Время близилось к полудню, и уполномоченные судьи испытывали беспокойство. Все члены палаты поднялись. Что касается «Народного соглашения», то «настоятельная потребность дел», безусловно, не позволяла рассмотреть его раньше, чем король будет приведен в суд, осужден и умерщвлен. А к тому времени перед палатой встанут другие, более срочные вопросы. В «первый год свободы, возвращенной благодаря Божьей милости», ни парламент, ни правительство не имело времени предпринять какие-то действия в отношении «Народного соглашения». Убийственный момент его презентации в палате общин мог бы стать случайностью; он также мог стать и проявлением холодной изобретательности Айртона.

Пока уполномоченные судьи вновь собирались в Расписной палате, чтобы сделать последние поправки к обвинению, король уже выехал из Сент-Джеймсского дворца. Полковник Томлинсон, отвечавший за его безопасность, не стал рисковать: Карл был доставлен в закрытом портшезе, одолженном для такого случая у графа Пембрука. Со всех сторон он был окружен пешими солдатами, маршировавшими в сомкнутых рядах. Короля нельзя было ни увидеть, ни приблизиться к нему. Томлинсон избегал, насколько возможно, узких или застроенных мест, где преграда или засада могли способствовать его спасению. Карла пронесли через парк у Сент-Джеймсского дворца, хаотично застроенную территорию дворца Уайтхолл прямо к реке, где возле лестницы, спускавшейся из сада, его ожидала баржа. Старый дворцовый слуга Джон Генри из Уэльса жил в доме, примыкавшем к лестнице, и содержал ее в порядке. Он стоял у дверей своего дома вместе со своим 17-летним сыном, чтобы посмотреть, как мимо пройдет король, и когда Карл сошел с портшеза и направился к барже, то узнал слугу: «Ты еще жив?» Это был единственный светлый момент его путешествия от закрытого со всех сторон портшеза до баржи с занавешенными окнами, стоявшей на реке.

Вверх по Темзе его провезли полмили, минуя Вестминстерскую лестницу и обычное место высадки в Вестминстер-Холл, до частной пристани у дома сэра Роберта Коттона. На протяжении всего пути вдоль берегов из лодок наблюдали любопытные зрители за проплывающей мимо крытой баржей, впереди и позади которой шли открытые лодки, битком набитые солдатами. Сойдя на берег, Карл прошел между рядами солдат через скованный морозом сад к хорошо охраняемому и благоустроенному дому, который должен был стать его тюрьмой на время суда. Власть полковника Томлинсона распространялась и на дом Коттона. Ответственность за королевскую особу во время суда переходила на полковника Фрэнсиса Хакера и полковника Ханкса со странным именем Геркулес. Короля по-прежнему сопровождали его слуги: Томас Герберт, джентльмен-помощник, и трое или четверо слуг более низкого ранга, включая Джона Джойнера, главного повара, который находился у него на службе до войны, но с ее началом сражался в парламентских войсках и поднялся в звании до капитана.

В доме лорда Коттона поспешно готовили большие комнаты, которые должны были стать королевскими спальней и столовой. И опять, как и в других случаях, сохранившиеся члены королевского двора мирного времени были готовы исполнять любые усеченные ритуалы, которые распорядился бы соблюдать парламент. Йомен Клемент Киннерсли, хранитель гардероба, который не следовал за королем на войнах, подготавливал и Холмби, и Хэмптон-Корт для приема короля и теперь отвечал за приготовления в доме Коттона. Здесь Карла охраняли с большим рвением, чем в Сент-Джеймсском или Виндзорском дворцах. Ни Ханкс, ни Хакер не обладали ни воспитанием, ни хорошими манерами, которые отличали Томлинсона; они позволяли солдатам, находившимся под их командованием, вести себя шумно, не обращая внимания на окружающих; несколько солдат всегда находились за дверями комнаты короля и имели разрешение открывать дверь и следить за ним в любое время. Они курили и разговаривали без умолку, находясь на службе, и не получили приказа снимать головной убор в присутствии короля или демонстрировать какие-то знаки уважения.

Тем временем в Расписной палате 58 уполномоченных вместе с председательствующим Брэдшоу проводили заключительное закрытое заседание с целью обсуждения последних приготовлений. Много лет спустя один роялист утверждал, что он спрятался в комнате заседаний и видел, как лицо Кромвеля «стало белым, как стена», когда он увидел из окна короля, который шел через сад дома сэра Коттона. Он слышал, как Кромвель спросил, что они скажут, если король спросит, по какому праву они привели его на суд, и Генри Мартен ответил: «Именем собравшейся палаты общин и именем всех добропорядочных людей Англии».

Ничего столь драматического не записано в протоколах усердным секретарем Джоном Фелпсом, хотя уполномоченные судьи обсуждали порядок проведения процедуры, который предлагали принять. Сначала они публично зачитают «Акт палаты общин Англии, собравшейся в парламенте», который дал им их полномочия; затем пошлют за королем, которому будет предъявлено обвинение, как они уже решили, «от имени и по поручению народа Англии». Они ожидали, что король будет отрицать их полномочия, – такое его намерение было опубликовано в прессе. По общему согласию, они предоставили лорду-председателю Брэдшоу разрулить эту ситуацию наилучшим возможным образом, сделав королю внушение и путем увещеваний, или если все это не возымеет действия, то путем удаления его из зала суда. Если его нежелание признавать их примет очевидную форму отказа снять в их присутствии шляпу, они решили не обращать внимания на это публичное оскорбление.

Затем Джон Кук представил обвинение в окончательном виде, написанное на свитке пергамента. Судьи прочитали его с одобрением. На тот момент время близилось к двум часам, и они перешли в Вестминстер-Холл.

Во время этого двухчасового заседания какие-то уполномоченные судьи входили и уходили. Достойный осуждения Генри Майлдмей потерял самообладание и ускользнул; так же поступил и менее известный уполномоченный судья – валлиец Томас Воган. Однако пришедшие позже увеличили численность судей, и приблизительно к 2 часам 68 комиссаров образовали процессию, готовую войти в Вестминстер-Холл.

Зрители уже заполнили нижнюю часть помещения. Галереи прямо над судейскими местами были забиты народом, а некоторые предприимчивые люди забрались в проемы высоких готических окон. Как уже упоминалось, скорее всего, не было никакой системы проверки личностей зрителей даже на галереях, с которых открывался вид на судей, хотя было видно, что полковник Акстелл, командовавший солдатами в зале, пропускает каких-то избранных людей и отталкивает других. Снаружи у входов солдаты были на страже, иначе любопытные вскарабкались бы на покатую крышу под окнами и проломили толстые глазированные стекла, чтобы увидеть зал суда. Какие бы колебания и страхи ни тревожили комиссаров по отдельности или всех вместе как единое целое, их лица, которые увидела публика, являли собой праведную уверенность. Трепет беспокойства и сомнений, который сотрясал менее значимых людей и время от времени выходил на поверхность так, что этого нельзя было не заметить, был поначалу замаскирован решительной осанкой Брэдшоу как председателя суда, Кромвеля и его сторонников-полковников и маленькой, но не менее уверенной группы гражданских лиц-республиканцев.

Не сохранилось никакой информации и о приготовлениях к освещению судебного процесса. Это не было одним из вопросов, который обсуждали уполномоченные судьи. Очевидно, они предоставили решать его своему главному лицензиару прессы Гилберту Мэбботу.

Никаких репортажей роялистов о судебном процессе наверняка не было. Закон, запрещавший присутствие роялистов в Лондоне, на самом деле не удержал их вдали от него, а, ставя под угрозу ареста, не допускал их в общественные места. В небольшом собрании шансы быть узнанными были велики, и немногие активные роялисты отважились прийти в Вестминстер-Холл. Редакторы трех нелегальных роялистских новостных листков были заметными людьми, которые вели тревожную жизнь беглецов. Тем не менее они могли бы получать информацию у очевидцев судебного процесса и публиковать то, что было благоприятно для короля. Но они почти не пытались делать это, явно чувствуя, что сообщать о суде каким бы то ни было способом означало принять его. Они предпочли просто совершать оскорбительные нападки в печати на членов суда и гневно обличать все это мероприятие.

Оставалась разрешенная пресса – шесть регулярно выходивших газет, к которым в последние недели января добавились еще две, чтобы удовлетворить колоссальный общественный интерес к суду. Гилберт Мэббот, сын ноттингемского сапожника, бывший секретарь Ферфакса и сам симпатизировавший левеллерам, испытывал гордость демократа и республиканца за этот судебный процесс. Правильно оценив степень внимания народа, он обеспечил не только публикацию каждодневной информации в своей газете «Умеренная», но и издание, как того требовала обстановка, дополнительных памфлетов, посвященных лишь суду, под спокойным уверенным заголовком «Безупречное изложение судебного разбирательства в Высоком суде справедливости в ходе процесса над королем».

В течение последнего месяца Мэббот делил свою тяжелую работу лицензиара с помощником по имени Теодор Дженнингз – Индепендентом, служившим в армии в качестве командира разведотряда. Дженнингз воспользовался судебным процессом, чтобы начать выпускать к концу января собственную газету. Она называлась «Истинная сводка новостей» и стала третьей газетой вместе с «Умеренной» Мэббота и «Истинными событиями» раскольника Генри Уокера, которые выступали за армию и были ожесточенными противниками короля. К концу же января получили лицензии еще две газеты. Редактор одной из них, выходившей под названием «Скромный армейский информатор», делал свои издания, пиратствуя у своих коллег, и его предприятие «накрылось» через пять недель. Вторая газета – «Верный разведчик королевства» – была плодом трудов Дэниэла Бордера, опытного редактора; она просуществовала дольше.

Еще одна серия памфлетов, описывающих разворачивающиеся события, была выпущена Генри Уокером под заглавием «Собрание записей, сделанных на судебном процессе над королем Генри Уокером, присутствовавшим на суде». Несмотря на настойчивое упоминание его личной причастности, отчет Уокера был менее полным и убедительным, чем любая из публикаций Мэббота.

Из четырех редакторов, не имевших тесных связей с армией, парламентом или фракциями, трое – Джон Диллингэм из «Умеренного информатора», Дэниэл Бордер из «Идеального еженедельника» и Ричард Коллингз из «Еженедельного информатора королевства» – демонстрировали признаки независимых наблюдателей. Сэмюэль Пек, опытный редактор «Отличного журнала», дал самый полный отчет, но ближе всех придерживался курса, проложенного Мэбботом. Ни один из четверых не написал ничего, что могло подвергнуть опасности его заработок.

Анонимный журналист с осторожным роялистским уклоном получил разрешение на специальный отчет, из которого был опубликован лишь один выпуск. В этом «Суде над королем» был освещен первый день, и больше выпусков не было, возможно, потому, что Мэббот, который не видел препятствий к использованию своих полномочий лицензиара для собственной выгоды как журналиста, не захотел мириться с конкурентами в этой области.

Насколько Мэббот действительно контролировал репортажи о судебном процессе? Полемист-пресвитерианец Клемент Уокер, который все еще находился в тюрьме и не мог присутствовать на процессе, яростно сообщал, что «большая часть аргументов короля опущена и сильно искажена; никому, кроме имеющих лицензию людей, не разрешено делать заметки». Так как любой человек, желавший делать записи, должен был занимать дорогое и заметное место, лицензирование тех, кто их делал, не представляло большой трудности, но из этого не следовало, что их отчеты должны были подвергаться сильной цензуре; и, по-видимому, не подвергались. Около дюжины этих людей были еще живы одиннадцать лет спустя, чтобы дать показания против убийц короля, и ни один из них не намекнул, что имело место вмешательство в его работу. Некоторые, вероятно, работали напрямую на Мэббота, другие – на других редакторов. Их умение стенографировать и методы сильно различались, но была возможность с использованием самого лучшего вида стенографии (или тахиграфии, – использовались оба слова) записать все сказанное дословно. Отпечатанные тексты наводят на мысль, что реально был сделан лишь один полный стенографический отчет, вполне вероятно, путем объединения записей нескольких стенографов в различных частях суда.

Эта стенографическая запись, которую использовал Мэббот для своего отчета о суде в «Умеренной» и полностью опубликовал в своем «Безупречном изложении», очевидно, была доступна для любого репортера, который имел желание ею воспользоваться, и она была использована в тот или иной момент почти всеми из них, включая коллегу Мэббота Теодора Дженнингза в его «Истинной сводке новостей» и даже самодостаточного Генри Уокера в его «Истинных событиях». Но использовать ее было необязательно, так как Мэббот дал разрешение на один-единственный выпуск «Суда над королем» – гораздо менее полный отчет, который далек от стенографического и кажется написанным с опорой на независимые наблюдения. В нескольких случаях Джон Диллингэм в «Умеренном информаторе» явно использовал краткое изложение судебного процесса, сделанное по записям независимо от версии Мэббота, и признаки того же самого независимого наблюдения попадаются – хотя и не так часто – у Дэниэла Бордера в «Идеальном еженедельнике» и у Ричарда Коллингза в «Еженедельном информаторе королевства».

Есть свидетельства дружеского или враждебного отношения к королю в описаниях слушаний, предоставленных каждым редактором, но нет ни одного доказательства изъятия из печати его слов, так как трудно понять (несмотря на обвинения Клемента Уокера), как он мог говорить более обстоятельно или более эффективно, чем представлено в существующих отчетах.

Цензоры явно не боялись того впечатления, которое могло произвести на публику что-либо сказанное королем. Но есть изъятия и пропуски другого рода. Так, ни одна из газет не делает акцент – и лишь немногие вообще упоминают об этом – на прерываниях судебного заседания со стороны зрителей или нарушениях порядка членами Высокого суда.

Это изъятие, возможно, было целиком и полностью делом рук цензоров, естественно стремившихся утаить любую информацию, которая обнажила бы слабость, разногласия и крайнюю непопулярность суда. Но также возможно, что стенографические записи были сами по себе невнятными, неадекватными или замалчивали эти моменты. О прерываниях стало известно одиннадцать лет спустя, когда на судах над убийцами короля все было сделано для того, чтобы подчеркнуть силу сочувствия королю, которое в то время не было столь заметно, как потом об этом стали говорить.

II

Вскоре после 2 часов дня уполномоченные судьи вошли в зал вслед за 20 солдатами с алебардами и офицерами, торжественно несшими меч и булаву; шествие замыкала еще одна группа стражников. Комиссары уселись на покрытых красным сукном многоярусных скамьях, которые были поставлены для них под большим окном, выходившим на юг. Стул Брэдшоу стоял несколько выше в середине переднего ряда. Перед ним лежали пюпитр и алая подушка. С двух сторон от него сидели двое уполномоченных судей, которых он выбрал для оказания помощи себе в вопросах права, – Уильям Сэй и Джон Лайл. Все трое были облачены в черные мантии барристеров. Остальные комиссары – в более скромной одежде, подходящей для рода их деятельности. Неясно, где сидел Кромвель. Стражи заняли свои места по обеим сторонам суда под галереями для публики. Двое секретарей, Фелпс и Бротон, сидели на несколько футов ниже перед Брэдшоу за столом, покрытым красивым турецким ковром.

Затем Фелпс поднялся со своего места и зачитал преамбулу документа, дававшего суду полномочия действовать. Брэдшоу после этого распорядился доставить обвиняемого, и 12 алебардистов ушли, чтобы привести его.

Пока король шел на суд, Фелпс провел перекличку, и присутствовавшие уполномоченные судьи вставали, когда звучали их имена. Когда он произнес имя лорда Ферфакса, женщина в маске на одной из ближних галерей повысила голос в знак протеста, но ее слова перекрыл секретарь, продолживший читать по списку, и шум от движений встававших уполномоченных. И лишь гораздо позже стало известно, что этой женщиной была леди Ферфакс и что, отвечая за своего мужа, она выкрикнула: «У него больше ума, чем находиться здесь!» или, по некоторым версиям, «Лорда Ферфакса не было там лично, потому что он никогда не стал бы сидеть среди них, и они неправильно сделали, что назвали его имя!».

Во время переклички в последнюю минуту возникла некоторая возня, связанная с организацией суда. Кресло, покрытое красным бархатом, установленное для короля, было передвинуто ближе к судьям, а затем возвращено на прежнее место.

И вот появился король, впереди и позади которого шли солдаты, вновь вставшие по сторонам суда. Карл был одет в черный плащ, на котором сияла большая серебряная звезда ордена Подвязки, на шее у него висела голубая лента с изображением святого Георгия, украшенным драгоценными камнями. Он шел быстро, не глядя по сторонам, и сел в предназначенное ему кресло. Теперь он был спиной к публике, собравшейся в зале. И всё, что кто-то из людей мог видеть поверх деревянного барьера, отгораживавшего суд, и между головами и пиками охраны, – это его высокую черную шляпу и седые волосы, ниспадавшие на плечи. Лишь те, кто сидел на галерее, могли немного разглядеть его лицо. Оно было спокойно, без проблесков узнавания или любопытства.

Рядом с королем поставили небольшой столик, на котором лежали бумага, перо и стояла чернильница, чтобы дать ему возможность делать записи для своей защиты. С ним были трое его домашних слуг, одним из которых был Джон Джойнер; но их остановили на расстоянии нескольких футов от него, и они, по-видимому, оставались стоять позади охраны, которая его сопровождала. Ближе всего, на расстоянии вытянутой руки справа от короля, сидели трое юристов, ответственных за обвинение – Кук, пребывавший в сильном волнении, Экстон, молчаливый и малозаметный, и Дорислаус с массой научной информации наготове на случай необходимости. Король на них даже не взглянул.

В таком огромном, заполненном народом помещении не могла царить тишина. Тем не менее поверх шарканья, шелестящего шепота, дыхания, кашля, звуков шагов в огороженном пространстве, в котором король сидел напротив своих судей, на мгновение воцарилась напряженность, по крайней мере, частичная тишина, прежде чем Брэдшоу начал говорить:

«Карл Стюарт, король Англии, палата общин Англии, собравшаяся в парламенте и будучи восприимчивой к великим бедствиям, выпавшим на долю страны, и невинной крови, пролитой в ней, которые приписываются вам, как их автору, и в соответствии с тем долгом, который они имеют перед Богом, страной и самими собой, а также в соответствии с полномочиями и глубоким доверием, которым облек их народ, они сформировали этот Высокий суд справедливости, на котором вы сейчас присутствуете, и сейчас вы услышите обвинение, на котором суд будет основывать свои действия».

Он остановился, и Джон Кук мгновенно подхватил: «Милорд, в интересах палаты общин Англии и всего ее народа я обвиняю, – здесь он резко обернулся и взглянул на обвиняемого, – присутствующего здесь Карла Стюарта в государственной измене и тяжких преступлениях и от имени палаты общин Англии желаю зачитать ему обвинение». Оно было у него в руке – тяжелый, наполовину раскрытый пергаментный свиток.

«Погодите немного», – сказал король, но Кук продолжил разворачивать обвинительный акт. Карл поднял трость с серебряным набалдашником, которую обычно носил с собой, и постучал ею два или три раза по руке Кука, чтобы привлечь его внимание. Кук не обернулся, но с трости свалился набалдашник. Никого не было рядом достаточно близко, чтобы вернуть его на место, и король после секундной паузы сам наклонился за ним.

«Сир, – сказал Брэдшоу, – суд велит прочитать обвинение; если у вас будет что сказать после его прочтения, вас могут выслушать».

Карл молчал, и Кук приступил к чтению обвинения с явным удовольствием. Впервые король узнал, в чем конкретно его обвиняют. Вероятно, он внимательно слушал, хотя казалось, он презрительно равнодушен.

В своем окончательном виде обвинение не было непомерно длинно, хватило менее десяти минут прочитать его. Оно проникало прямо в суть дела. Как королю Англии Карлу была «вверена ограниченная власть, чтобы править согласно законам страны, а никак иначе». Однако он задумал «гибельный план создать для себя и поддерживать безграничную тираническую власть, чтобы править по своей воле и низвергнуть права и свободы народа». При осуществлении своего плана он «предательски и злонамеренно начал войну против нынешнего парламента и народа, который тот представлял». После этого обвинения шел список мест, в которых король присутствовал во главе своих войск во время первой гражданской войны. Затем последовало его обвинение в попытке получить помощь для исполнения его планов путем организации «вторжений из иностранных государств». Затем, после своего поражения, он «в нынешнем году возобновил или заставил возобновить вышеуказанную войну против парламента и добропорядочных людей страны» и уполномочил своего сына и других людей тоже сделать это. Эти войны, злонамеренные, жестокие и разрушительные сами по себе, имели своей единственной целью «отстаивание личных интересов, связанных с волей, властью и мнимыми привилегиями для себя и своей семьи вопреки общественным интересам, общему праву, свободе, справедливости и миру для народа страны». Таким образом, он был ответственным за «все предательства, убийства, грабежи, поджоги, мародерства, разорения, убытки и беды в этой стране, совершенные и причиненные в вышеупомянутых войнах или вызванные ими». По этим причинам в заключение Кук от имени народа Англии заклеймил «упомянутого Карла как тирана, предателя и убийцу, а также как открытого и безжалостного врага государства Англии».

Во время чтения король посмотрел на галереи, пробежался взглядом по лицам уполномоченных судей и обернулся, чтобы рассмотреть толпу позади себя в зале. Его лицо не выражало вообще никаких эмоций до тех пор, пока Кук не произнес слова «тиран, предатель и убийца», после которых «он рассмеялся в лицо судьям».

Его самообладание произвело на зрителей разное впечатление в зависимости от их политических взглядов. Один роялист с восхищением описывал «его неугасимое мужество и спокойствие, будто он был окружен друзьями». Но полковник Ладлоу, наблюдавший за ним со своего места среди судей, с негодованием отметил, что «он сидел с таким дерзким лицом, будто не он был повинен в крови, пролитой на этой войне».

Кук закончил, и теперь Брэдшоу обратился к высокомерному обвиняемому с первым и самым важным вопросом: «Сир, вы выслушали, в чем вас обвиняют… Суд ждет ответа».

Король никогда не был хорошим оратором. У него был довольно быстрый ум, но было известно, что он с трудом владеет языком. Его обвинители, возможно, рассчитывали на то, что это им поможет; его было бы нетрудно прервать и заставить замолчать, если бы он поставил под сомнение их полномочия. Но напряженность момента подействовала на короля непредсказуемым потрясением, и, когда он заговорил, его речь была беглой, сильной и ясной.

«Я хотел бы знать, какой властью я вызван сюда, – начал он с холодным удивлением. – Я хотел бы знать, какой властью – я имею в виду законной, – он подчеркнул это слово и презрительно бросил: – В мире много незаконных авторитетов – воров и грабителей с большой дороги… – Он подразумевал, что был привезен с острова Уайт путем какого-то такого незаконного насилия. – Помните, я ваш король, – продолжил он, – ваш законный король, и хорошенько подумайте, какие грехи вы навлекаете на свою голову и суд Божий на эту страну. Говорю вам: подумайте хорошенько, прежде чем от одного греха вы перейдете к еще большему греху… У меня есть долг, возложенный на меня Богом благодаря моему древнему и законному происхождению. Я не изменю ему и не буду отвечать новой незаконной власти. Поэтому примите решение, и вы еще многое услышите от меня».

Открытый вызов короля услышал Брэдшоу и те, кто сидел рядом, но большая часть его слов не была услышана даже теми, кто находился на галереях из-за внезапного шумного притока публики в нижней части зала. Однако их суть была ясна, судя по несколько раздраженному повтору Брэдшоу фраз, которые уже были подчеркнуты Джоном Куком; он увещевал короля ответить «ради народа Англии, для которого вы избранный король».

Это было в целом далеко от фактов, и Карл твердо ответил: «Англия всегда была не выборным, а передаваемым по наследству королевством на протяжении около тысячи лет. – Перед лицом такого полного пренебрежения законом и прецедентом он решительно продолжил: – Я действительно выступаю за свободу своего народа больше, чем любой из присутствующих здесь моих мнимых судей».

Так как планы Брэдшоу были сорваны этими быстрыми и содержательными ответами, он предположил, что настал момент сделать королю замечание: «Вы пытаетесь допросить суд, который считает, что вам в вашем положении не подобает делать это. Вам об этом уже говорили два или три раза».

Но короля ничто не могло остановить. Он спокойно продолжал:

«Я пришел сюда не как человек, подчинившийся суду; я буду поддерживать правильно понимаемые привилегии палаты общин точно так же, как и любой человек, находящийся здесь. Но я не вижу здесь представителей палаты лордов, которая входит в парламент… Дайте мне увидеть законную власть, гарантированную Словом Божьим, Писанием или конституцией королевства, и тогда я буду отвечать».

Чтобы пресечь это продолжающееся и слишком красноречивое открытое неповиновение, Брэдшоу решил прервать судебное разбирательство и распорядился увести короля. Это было сигналом к демонстрации, которая, очевидно, была заранее спланирована, и некоторые солдаты, стоявшие в зале, начали кричать: «Справедливости! Справедливости!» Король вздрогнул от внезапных криков позади себя и обернулся. Брэдшоу принял это за ослабление его решимости и, внезапно переменив тактику, снова спросил, будет ли король отвечать на обвинение.

Карл тут же взял себя в руки и, когда крики стихли, выступил с другой продолжительной речью. «Позвольте мне сказать вам, что то, что вы делаете, – не пустяк, – укорил он Брэдшоу. – Я дал клятву сохранять мир, и это мой долг перед Богом и моей страной, и я буду выполнять ее до своего последнего вздоха; и поэтому вы поступите правильно, ответив в первую очередь перед Богом, а затем страной, по какому праву вы это делаете. Если вы делаете это с помощью узурпированной власти, то не можете отвечать. Есть Бог на Небесах, который призовет вас и все то, что дает вам власть, к ответу…»

Брэдшоу не мог вклиниться в речь короля на протяжении еще нескольких фраз, а когда ему это удалось, то не принесло успеха. Он объявил, что суд откладывается до понедельника, когда и будет ожидаться ответ короля. Что касается права судить его, то он сказал, что «мы удовлетворены своими полномочиями».

«Вы не продемонстрировали никаких законных полномочий, которые могли бы удовлетворить любого разумного человека», – сказал король, и Брэдшоу поступил опрометчиво, огрызнувшись на него: «Это в вашем понимании, а мы вполне удовлетворены тем, что являемся вашими судьями».

«Не мое понимание и не ваше должно решать это», – парировал Карл.

На этот раз Брэдшоу воздержался от дальнейшего спора и вновь приказал увести обвиняемого. Король поднялся и посмотрел на стол, где лежал обвинительный акт, а также меч и булава. «Я этого не боюсь», – кивнул он на них.

Когда он выходил из зала, со всех сторон солдаты снова разразились криками: «Справедливости! Справедливости!», которые были подхвачены некоторыми зрителями из публики, но другие закричали: «Боже, спаси короля!»

Карл вернулся в свои покои в доме лорда Коттона. Оставшуюся часть вечера он провел в раздумьях над событиями дня и записал, продемонстрировав ясность и пылкость изложения, свои причины отказа признать полномочия суда, а также краткие мысли о характере обвинения. К некоторому замешательству его тюремщиков, он отказался снять одежду или лечь спать в ту ночь из-за солдат, находившихся в его комнате. Следующий день был воскресеньем, которое целиком было отдано молитвам, размышлениям и общению с его священником Джаксоном.

Тем временем убийцы короля обсудили случившееся на суде и распланировали ближайшие действия. Лишь немногие, вроде Джона Кука и Хью Питера, были так же глубоко убеждены в величии того, что они делали, настолько, что ничто не могло поколебать их. Когда толпа расходилась, видели, как Хью Питер в Вестминстер-Холле поднял руки и сказал: «Это самое блистательное начало работы». Джон Кук, отправляясь домой в Грейс-Инн в зимней тьме, был остановлен одним его знакомым, который скорбно начал: «Слышал, вы по уши увязли в этом деле…»

«Я служу народу», – ответил Кук с достоинством.

«Тысяча шансов против одного, что вы не услышите благодарности», – покачал головой его собеседник. Но Кука нельзя было заставить замолчать. «Он должен умереть, – мрачно произнес он. – И монархия должна умереть вместе с ним».

III

Как уже говорилось, следующий день был воскресеньем, и уполномоченные судьи в этот день постились и прослушали три проповеди. Проповедники были выбраны неудачно. Джошуа Спригг, капеллан Ферфакса, проявил свое участие в сомнениях главнокомандующего путем разъяснения противоречивого текста: «Кровь того, кто проливает человеческую кровь, будет пролита человеком же». Другой армейский капеллан затронул не менее важную тему – «Не судите, да не судимы будете». Только Хью Питер порадовал главных уполномоченных судей тем воодушевлением, с которым проповедовал текст «Чтобы заковать их царей в цепи».

На следующее утро 62 уполномоченных судей собрались на закрытом заседании в Расписной палате, чтобы обсудить, что нужно делать теперь, когда они поняли намерение короля отказываться признавать суд. И сошлись на том, что это непозволительно, так как обвиняемый стремился задеть высшую власть народа через его представителей в палате общин, которые вошли в судейскую коллегию. Но как они могут помешать его повторяющимся нападкам, которые даже самые фанатичные из них не могли не признать великолепно убедительными с точки зрения закона? Это была неразрешимая дилемма, которую они поставили сами: примирить их абсолютно беспрецедентные действия с общим правом Англии, основанным на практике и вековых прецедентах.

Они могли бы заявить и даже похвастаться новизной своего судебного процесса. В таком случае Брэдшоу мог бы растолковать их намерения в самых вдохновляющих выражениях, имевшихся в его лексиконе, вместо того чтобы тщетно пытаться продолжать процесс, действуя корректно согласно общему праву, которое явно было неприменимо. Но это было бы чуждо его собственным представлениям и представлениям его коллег; они были полны решимости действовать так, будто в их поведении не было ничего незаконного.

Если обвиняемый не будет отвечать на обвинение в измене, то, согласно закону, с ним следует обращаться так, будто он признал себя виновным. Это едва ли решало их проблему, так как они хотели продемонстрировать вину короля путем вызова свидетелей и позволив Куку осудить его политику и его поведение в своей волнующей речи обвинителя. Но было невозможно ни допрашивать свидетелей, ни представить публичное дело для обвинения, если обвиняемый стоит молча или признает себя виновным, так как в этом случае – довольно логично – никакие подобные демонстрации по английским законам не требовались. Вот почему поведение короля разрушало главную цель суда. Безусловно, он мог быть признан виновным и приговорен к смерти, но невозможно было доказать его вину, чтобы это мог увидеть весь мир.

Что им оставалось делать?

Так как этот суд не был похож ни на какой другой, который когда-либо заседал в Англии, примечательно, что они не понесли эту разницу дальше, не позволили Куку вызвать свидетелей, доказывать справедливость иска и произносить беспощадную речь в обвинение, как он планировал.

Краткий протокол Джона Фелпса не проливает свет на дискуссию в Расписной палате, но кажется невероятным, что такой путь был даже предложен. Вместо этого они решили, что Брэдшоу не должен допускать дальнейших протестов короля, кратко объяснив ему, что суд был сформирован «палатой общин Англии, собравшейся в парламенте… власть которой не может и не должна подвергаться оспариванию с его стороны». Больше этого Брэдшоу не имел возможности сделать; он мог лишь обратить внимание обвиняемого на тот факт, что если он не будет отвечать на обвинение, его отказ будет считаться признанием своей вины.

Вероятно, судьи надеялись, что король под действием этой угрозы пересмотрит свой отказ отвечать на обвинение. Если бы он сделал это без оговорок, то ему дали бы копию обвинительного заключения для изучения ночью, чтобы он смог продумать свою защиту на следующий день. Они решили провести еще по крайней мере два заседания – в понедельник и во вторник днем. Если Карл продолжит отказываться отвечать на обвинение, то будет считаться виновным и будет вызван, чтобы предстать перед ними еще раз – в среду для получения приговора. Казнь состоится в пятницу или субботу, и весь этот тягостный и опасный процесс завершится до конца недели.

Поэтому в понедельник днем они пришли в Вестминстер-Холл и послали за обвиняемым. На этот раз присутствовали 70 уполномоченных судей. Заседание началось с объявления, что всякий, кто станет нарушать общественный порядок, будет немедленно арестован; это было признанием, что протест леди Ферфакс обеспокоил судей, хотя сомнительно, чтобы ее личность была установлена. Слухи называли нарушительницей спокойствия известную роялистку и придворную красавицу леди Ньюбург.

Карл больше не стал отказываться ложиться спать. Он спал в воскресную ночь, невзирая на солдат, и вошел в зал судебных заседаний в понедельник днем, сохраняя свое обычное достоинство, заняв кресло, обитое красным бархатом. Он видел, как Брэдшоу посмотрел на Кука, чтобы начать заседание, но тот как раз выслушивал последние наставления Дорислауса: двое мужчин в черных мантиях шепотом совещались, повернувшись спиной к королю. Карл не видел причины пребывать в ожидании. Теперь он не слегка постучал по руке Кука, как в прошлый раз, а резко ткнул его своей тростью. Кук в ярости обернулся, впился в него взглядом и, поймав глазами Брэдшоу, открыл заседание.

«Да будет это угодно вашей светлости господину председателю. На последнем заседании суда я от имени палаты общин Англии представил и подал в суд обвинение в государственной измене и других тяжких преступлениях человека, находящегося перед нами… Милорд, тогда он не пожелал дать ответ, а вместо ответа начал оспаривать полномочия этого Высокого суда. Мое скромное ходатайство… состоит в том, чтобы заключенному было предписано дать положительный ответ либо путем признания, либо отрицания; и если он откажется сделать это, то суть обвинения будет считаться pro confesso[7], и суд сможет продолжить работу в соответствии со справедливостью».

Карты были брошены. Если король не ответит на обвинение, то будет считаться, что он признал свою вину. Брэдшоу опять же выступил с эмоциональным, но неубедительным заявлением, что суд «полностью удовлетворен своими полномочиями» и что все королевство, включая короля, тоже должно быть удовлетворено ими.

Теперь король услышал одну угрожающую речь и одну слабую. Он вмешался, оставаясь таким же хладнокровным и умелым оратором, как и в первый день, но только еще более непреклонным, так как лучше узнал слабости своих оппонентов и прояснил свой разум, записав свои мысли на бумаге. Но он говорил не по записям.

«Если бы это было только мое конкретное дело, я был бы удовлетворен протестами, сделанными мной в прошлый раз по поводу законности суда, так как короля не может судить никакая высшая инстанция на Земле. Но это не только мое дело, речь идет о свободе и вольностях народа Англии. Ведь если беззаконная власть может устанавливать законы, изменять фундаментальные законы королевства, я не знаю, какой подданный в Англии может быть уверен в своей жизни и в чем-то, что он называет своим».

Карл сказал, что теперь объяснит более подробно причины своего отказа отвечать судьям. Но Брэдшоу его торопливо прервал. Суд не может слушать аргументы и дискутировать с преступником, сказал он. Король должен подчиниться и дать им «точный и прямой ответ».

Но Карла было нелегко запугать. Он знал не только свои неотъемлемые права короля, но и свои права как англичанина.

«С вашего позволения, сэр, – произнес он с ироничной вежливостью, – я не знаю формы права, я знаю, что такое закон и разум, хотя я и не профессиональный юрист; я знаю о законе столько же, сколько любой джентльмен в Англии, и поэтому (с вашего позволения) я защищаю свободы народа Англии больше, чем вы; и поэтому, если бы я навязал какую-нибудь веру какому-нибудь человеку без объяснения причин, это было бы необоснованно».

Брэдшоу снова возвысил голос, чтобы прервать его. «Сир, вы говорите о законе и разуме; это вполне уместно там, где должны быть закон и разум, и они оба против вас». Они были не против него, как, вероятно, Брэдшоу знал и поэтому чувствовал себя неловко. Против короля было его собственное злоупотребление законом в прошлом, его призыв семь лет назад не к разуму, а к оружию. Но это было невозможно доказать, если он не ответит на обвинение. «Сир, вы не должны оспаривать наши полномочия, – заявил Брэдшоу без какой-либо надежды, что король ему повинуется. – Сир, будет принято к сведению, что вы выражаете неуважение к суду, и это неуважение будет соответственно зафиксировано письменно». Это звучало немного слабо: обвинять человека в неуважении к суду, который уже обвинялся в измене и убийстве.

«Я не знаю, как король может быть преступником…» – задумчиво протянул обвиняемый, ссылаясь на слово, сказанное раньше лордом-председателем, и дальше стал доказывать, что преступник он или нет, но каждому человеку позволено протестовать, если он может продемонстрировать причину, чтобы подвергнуть сомнению компетенцию суда.

Брэдшоу этого не ожидал. Никому, бушевал он, не позволено подвергать сомнению компетенцию этого суда. «Они заседают здесь по праву, данному палатой общин Англии, и все ваши предшественники и вы несете ответственность перед ними».

То, что монарх нес ответственность перед палатой общин, а не палата общин – перед монархом, было теорией, которую ни один из предшественников короля не признал бы. Карл тут же ухватился за это: «Где хоть один прецедент?»

Брэдшоу пришел в ярость: «Сир, вам не следует перебивать, когда суд обращается к вам».

Но короля нельзя было заставить замолчать. Он, несомненно, знал закон так, как любой джентльмен в Англии, и знал больше, чем большинство.

«Палата общин в Англии никогда не была судебным органом, – возразил он. – Хотел бы я знать, как она им стала».

Это был очень чувствительный удар. Парламент действительно был судом, но не палата общин. В отчаянии Брэдшоу приказал секретарю Эндрю Бротону призвать подсудимого отвечать на обвинение. Если он надеялся, что эта формальность переключит поток красноречия короля, то ошибся. Тот просто продолжал повторять свое: «Я буду отвечать, как только узнаю, по какому праву вы это делаете». И Брэдшоу мог только закончить заседание, приказав охране увести короля. Но ему не суждено было так легко решить эту проблему, потому что Карл не желал уходить. «Я требую, чтобы мне дали возможность изложить причины, по которым я не отвечаю на обвинение, и выделили время для этого». – «Подсудимые не могут требовать», – укорил его Брэдшоу. «Сэр, – парировал король, – я не простой подсудимый».

Судьи воздержались от принуждения, и солдаты не стали окружать короля и уводить силой. И он заговорил, требуя, чтобы выслушали его причины. «Покажите мне тот судебный орган, где доводы рассудка не должны быть выслушаны», – потребовал Карл.

Брэдшоу потерял голову и самообладание. «Мы покажем его вам здесь, – взорвался он. – Это палата общин Англии». Затем, поняв, что он совершил оплошность, поспешил пригрозить королю, что следующее заседание будет для него последним.

Карл не поднялся, чтобы уйти. «Итак, сэр, – сказал он, – помните, что королю не позволили изложить свои доводы в пользу вольностей и свободы всех его подданных».

Наконец Брэдшоу увидел возможность возразить истцу: «Насколько большим другом законов и свобод народа вы были, пусть судит вся Англия и мир!»

Король потерял уверенность, или, может, охрана начала его постепенно окружать, и необходимость говорить быстро теперь сделала его речь запинающейся. «Сэр, с вашего позволения, – начал он, – именно вольности, свободу и законы я защищал с оружием в руках – я никогда не брал в руки оружие против народа, а только ради соблюдения законов».

Таким неопределенным образом закончился день, и король покинул зал суда под привычные крики: «Справедливости!» Но в узких коридорах между залом и домом Коттона – по крайней мере, так написал Герберт несколько лет спустя – один из солдат стражи громко сказал, когда Карл проходил мимо: «Да благословит вас Господь, сир». Король поблагодарил его, но офицер ударил солдата по голове тростью. «Наказание чрезмерно для проступка», – сказал король и позднее, если верить Герберту, размышлял над тем, что солдаты не держали на него зла, они скандировали «Справедливости!» потому, что им было приказано так делать, и делали то же самое для своих командиров, когда возникла такая необходимость.

Эта иллюзия была утешительна для короля, но это была иллюзия. Некоторые солдаты были на самом деле дезертирами или перебежчиками из его собственной армии, но, наверное, из-за этого они не любили его больше.

Некоторые из них были добродушными и добропорядочными людьми, испытали естественную жалость к нему, когда увидели его в таком положении, и уважение к достоинству и спокойствию, с которыми он встретил это испытание, достаточно жалости и достаточно уважения, чтобы время от времени вырывались слова: «Благослови вас Господь, сир!» Однако большинство солдат ненавидели его за то, что он начал войну против своего народа не один раз, а дважды, за попытку привлечь иностранные войска или даже необузданных ирландцев, ненавидели за то, что он отказался от поддержки протестантов в Европе, за преследование благочестивых священников в Англии, за покровительство папистам и поощрение друзей своей французской жены-папистки.

Если они верили всем клеветническим слухам и циркулировавшим в то время памфлетам, то также и ненавидели его за переписку с папой, за предательство протестантов Ла-Рошели и за потворство убийству своего отца. Грубо говоря, многие из них ненавидели его просто за то, что он король, с мягкими белыми руками, носящий тонкое белье и бархатный плащ, король, который приказал убивать и резать своих бедных подданных в сражениях, бить и морить голодом пленных и осудил честного Джона Лилберна на порку кнутом на задней части телеги.

В своей комнате в доме Коттона король, как писал позднее Герберт, спросил о составе так называемого Суда правосудия. Герберт ответил, что судьи представляют собой смешанную коллегию из членов парламента, офицеров и жителей Лондона. Король, видимо, не стал продолжать расспросы, просто констатировав, что он внимательно смотрел на всех них и узнал не больше восьми человек. Так оно и было. Он должен был узнать Кромвеля, Харрисона и нескольких высших офицеров, Генри Мартена, которого терпеть не мог, низкорослого лорда Грея и своего бывшего придворного Джона Дэнверса. Но Брэдшоу и два его помощника – Лайл и Сэй – и большинство других уполномоченных судей были совершенно не знакомы ему, это были люди, которые, насколько ему было известно, до сих пор не играли никакой заметной роли в делах страны.

IV

На следующий день, во вторник 23 января, в полдень в Расписной палате было созвано короткое совещание. Уполномоченные решили повторно применить свой метод предыдущего дня. Ничто в сдержанном протоколе, который вел Джон Фелпс, не указывает на то, кто говорил или что было сказано, но намерения судей не изменились с конца недели. Они решили, что дадут королю еще один шанс ответить на обвинение, прежде чем перейти утром в среду 24 января к приговору.

Заседание в Вестминстер-Холле началось в ранний полдень. На нем присутствовал 71 уполномоченный – и это была самая большая посещаемость на тот момент, хотя по-прежнему чуть больше, чем половина общего числа назначенных судей. Щит с национальным символом – крестом святого Георгия – был повешен в центре на стене над судьями, явное новшество в этот день.

Король вошел, как обычно спокойный, взглянул на судей «с суровым выражением лица», как выразился Мэббот, и сел в свое кресло. И снова Кук открыл заседание, еще раз кратко и решительно изложив обвинение короля, что он пытался уничтожить законы и ввести авторитарное правление посредством войны. Относительно его упорного отказа отвечать на обвинение Кук сказал, что, «по известным правилам закона этой страны», подсудимый, который не признает себя виновным или невиновным, должен считаться признавшим свою вину косвенно. В любом случае не было возможности сомневаться в его вине.

«Палата общин как высший орган власти королевства заявляет: что известно, что суть обвинения достоверна, как сама истина, милорд, прозрачна, как хрусталь, и ясна, как солнце, сияющее в полдень. Если ваша светлость и суд не удовлетворены этим, то я от лица народа Англии представлю нескольких свидетелей… И поэтому смиренно молюсь, чтобы по подсудимому было быстро принято решение суда».

Теперь Брэдшоу снова обратился к Карлу. Он «снова и снова» информировал его, по его словам, словно школьный учитель упрямого ученика, что «суд утвердил собственную юрисдикцию, и ни вы, ни любой другой человек не может оспаривать полномочия высшей власти в Англии». Король должен понять, что с судом шутки плохи, так как этот суд вполне может показать свою власть и без долгих раздумий вынести ему приговор. Однако судьи дают ему еще один шанс «дать ваш определенный и окончательный ответ на простом английском языке: виновны вы или не виновны в этих изменах, изложенных в обвинении».

Он закончил речь, и на мгновение в суде воцарилась тишина. Когда король заговорил, его слова были более осмотрительны, чем в два предыдущих дня.

«Когда я находился здесь вчера, то желал говорить о свободах народа Англии, но меня прервали. Я хочу знать, могу ли я говорить свободно или нет».

Брэдшоу ответил, что суд выслушает его, «а вы защищайтесь как можно лучше», но только после того, как «будет дан положительный ответ по делу, по которому вы обвиняетесь».

Король отмел все условия. «Что касается обвинения, оно не имеет никакого значения, – сказал он. – Все дело в свободе народа Англии, за которую я выступаю. Признать новый суд, о котором я раньше никогда не слышал, мне, вашему королю, который должен быть образцом для всех людей в Англии, поддерживать справедливость и старые законы… поистине я не знаю, как это сделать. – Утверждая свой авторитет, он сказал покровительственные слова похвалы в адрес Брэдшоу: – В первый день вы очень хорошо говорили о том, что я прибыл сюда из-за обязательств, наложенных на меня Богом, отстаивать свободы моего народа; это обязательство перед Богом и перед народом, о котором вы говорили, я признаю. Древние законы королевства… насколько мне известно, и это не идет вразрез с фундаментальными законами королевства, с вашего позволения, я не могу предъявить никакого конкретного обвинения…» – Последним должно было быть слово «ответа», а не «обвинения», но эта оговорка была разоблачающей, так как, по мнению короля, это он должен был находиться в положении обвиняющего этих «мнимых судей» в измене.

Карл снова продолжил давать объяснения причин своего отказа признавать их, и снова Брэдшоу прервал его, но короля нельзя было заставить замолчать: «С вашего позволения, вы не должны меня прерывать. Как я сюда попал, не знаю: нет такого закона, по которому можно делать своего короля пленником».

Один или два раза Брэдшоу пытался вклиниться в его речь, пока не остановил наконец поток слов короля, призвав секретаря Бротона зачитать еще раз – и в последний – официальное требование к королю дать ответ на обвинение. Эндрю Бротон, вероятно, уже стоял наготове.

«Секретарь, выполняйте свои обязанности», – приказал Брэдшоу.

«Долг, сэр!» – поправил король со звенящим презрением.

Бротон поспешно зачитал требование, чтобы «Карл Стюарт, король Англии» дал свой определенный ответ «путем признания или отрицания обвинения». И Карл в своем ответе снова отверг законность суда в интересах, как он твердо сказал, преимущественных прав народа Англии.

Брэдшоу впервые за этот день увидел возможность нанести ответный удар: «О том, как вы сохраняли преимущественные права народа, уже сказали ваши действия. На самом деле, сир, намерения людей должны становиться известны по их действиям. Вы же писали о своих намерениях кровавыми буквами по всему королевству».

Карл не вздрогнул от нападения, которое для него ничего не значило, так как считал все это ложью. Он сделал еще одну попытку заговорить, но ему опять не дал это сделать Брэдшоу.

«Сир, вы слышали пожелание суда, и хотя и не хотите этого понимать, но находитесь в суде правосудия». – «Я вижу, что передо мной сила», – холодно произнес король и встал, чтобы уйти.

Один журналист, сочувствующий королю Джон Диллингем из «Умеренного информатора», который не мог услышать эту фразу, но уловил ее смысл по интонации и жесту, напечатал ее так: «Тьфу, сэр! Мне нет до вас дела!»

Вероятно, возникло какое-то волнение, хотя ни один репортер не осмелился описать его. Но некоторые из них написали в своих репортажах без всяких объяснений, что глашатай громко выкрикнул: «Боже, благослови Английское королевство!» Этот беспрецедентный возглас, возможно, был вызван необходимостью заглушить или замаскировать менее приятные для ушей судей крики: «Боже, спаси короля!» или «Да благословит вас Господь, сир!», когда король выходил из зала суда между стражами.

Глава 7

Король осужден

24-27 января 1649

I

Король возвратился в дом Коттона; зрители вышли из зала суда и рассеялись в наводящих уныние сумерках английской зимы. Но судьи, которые до этого расставались друг с другом в конце каждой сессии, теперь все вместе пошли в Расписную палату.

Ситуация была серьезной, близкой к катастрофической, и только те, чья слепая ненависть к королю не давала им увидеть слабость их собственной позиции, могли думать иначе. Лидеры – Кромвель, Айртон, Мартен и остальные – были готовы к отказу короля признавать их как судей. Но не были готовы ни к его упорству в этом отказе, ни к его притязанию на отстаивание законов и свобод своего народа, а еще меньше – к его красноречию или к силе его присутствия и слов, благодаря которым он доминировал на процессе.

Судья, более сильный как личность и более опытный, чем Брэдшоу, мог бы помешать ему в этом; лорд-председатель сумел утвердить власть суда, но три раза подряд приказывал солдатам увести подсудимого, потому что не мог добиться от него хоть малейшего подчинения, даже мимолетной слабости. В каждом случае он поэтому привлекал внимание именно к тому элементу процесса, который был меньше всего выражен, – подавляющей власти армии, господству силы, а не закона. Каждое указание на власть и присутствие армии подчеркивало справедливость притязаний короля, что свобода народа находится под угрозой – и угрозой не от него. Власть армии была существующей реальностью. Преследование королем священников-пуритан, приговоры в Звездной палате, вынесенные его критикам, его попытка силой держать в благоговейном страхе парламент и даже развязанная им война теперь многим его гражданским подданным казались чем-то далеким. Время перед началом гражданской войны уже стало туманным и счастливым воспоминанием, более предпочтительным, чем этот период «грабежей, акцизов и крови», в которых они винили армию. На этом фоне публичное заявление короля, что он отстаивает свободу своего народа, могло быть опасным.

Если бы он не признал себя виновным, если бы были вызваны свидетели, то была бы возможность опровергнуть его утверждение, что он за народ, с помощью доказательств его насилия и враждебности к нему. Можно ли было добиться этого другими средствами?

В тот вечер заседание в Расписной палате было отложено, а на следующее утро уполномоченные судьи назначили комитет для заслушивания свидетелей. Этим они надеялись удовлетворить колеблющихся – а их было теперь много – и показать публике, что у них нет нехватки доказательств в поддержку обвинения против короля. С обновленной энергией были приложены усилия, чтобы уговорить Ферфакса поддержать суд своим появлением в Вестминстер-Холле на следующем заседании. Но главнокомандующего с не меньшей энергией преследовали те, кто был по другую сторону баррикад. Он получил открытое письмо от одного армейского офицера, Фрэнсиса Уайта, который ранее уже брал на себя смелость давать советы военачальникам. Майор Уайт не был сторонником короля, но он, как и левеллеры, понимал, что его уничтожение менее важно, чем возвышение народа: «Теперь, когда король и его сторонники побеждены силой меча, я полагаю, меч может справедливо отнять у него власть и утвердить ее в ее первоначальном ее источнике, следующем за Богом, – народе».

Но что касается короля, хотя, как признавал майор Уайт, убить его, может, и «справедливо», но тем не менее он не знает, «как это можно сделать справедливо». Практичнее, предложил он, держать короля в тюрьме, потому что как только он будет мертв, его сын заявит свои права на корону и будет гораздо опаснее, так как он молод и свободен, в отличие от своего плененного отца. В общем, лорду Ферфаксу был дан совет «использовать меч с максимально возможной мягкостью, чтобы сохранить жизни людей и особенно короля».

Почти одновременно с публичным письмом майора Уайта появились в печати протесты от пресвитерианского духовенства и в Лондоне, и в стране. Уполномоченные-шотландцы опубликовали энергичную петицию, с которой они тщетно обращались в палату общин, и Уильям Принн напечатал в исправленной и расширенной форме осуждение армии, с которым он выступил в парламенте накануне чистки.

Ферфакс и пальцем не пошевелил в ответ на бурю памфлетных аргументов и по-прежнему отказывался присутствовать на Высоком суде правосудия. Во вдохновленной заметке в «Истинных событиях» Генри Уокера утверждалось, что главнокомандующий не может заседать вместе с судьями в Вестминстер-Холле ввиду большой занятости другими делами. В своей «Истинной сводке новостей» Теодор Дженнингс пошел еще дальше и предположил, что Ферфакс воздерживается от судебных заседаний, потому что злобные роялисты обвинили его в желании стать королем, и поэтому он счел за благо не давать пищу клевете, принимая участие в осуждении Карла.

Тем временем свидетели обвинения короля в количестве 33 человек 24 января были заслушаны назначенным комитетом (в который не входил Кромвель), а 25-го их показания были зачитаны на публичном заседании Высокого суда в Расписной палате.

Несколько жителей Ноттингема дали показания о том, как король готовил свое знамя в начале войны; один из них был маляром, который раскрашивал древко знамени. Другими свидетелями были ветераны, сражавшиеся на протяжении всей войны: Ричард Бломфильд, лондонский ткач, находившийся в армии графа Эссекского, когда она сдалась королю в Фои, утверждал, что видел, как его товарищи совершали грабежи в присутствии короля вопреки статье о капитуляции; земледелец из Рутландшира поклялся, что во время захвата Лестера король не только разрешил своим людям раздевать и резать пленных, но и когда какой-то офицер-роялист попытался остановить это варварство, сказал: «Мне все равно, даже если они перережут их в три раза больше, потому что они мои враги». При этом король «сидел в седле в блестящих доспехах, находясь в вышеуказанном городе Лестере». Многочисленные другие свидетели просто говорили, что видели короля во время сражения с оружием в руках, когда он ободрял свои войска. Некоторые из этих свидетелей были, очевидно, солдатами, которые когда-то служили в рядах роялистов, а позднее присоединились к армии-победительнице, что было обычным делом в те времена, когда верность и честь были роскошью для офицеров, и пехотинцы, на которых часто первых оказывалось давление, предпочитали вступить в ряды победителей вместо того, чтобы возвратиться, попрошайничая всю дорогу, домой.

Один гражданский свидетель, Генри Гуч, дал показания, что беседовал с королем с глазу на глаз на острове Уайт во время переговоров в Ньюпорте и получил от него указания связаться с принцем Уэльским с целью набора войск. Мало что известно из того, что указывало бы на принадлежность Гуча к роялистам, и был ли он запуган, чтобы сделать такое признание, или он был провокатором, но то, что он сказал, было подтверждено в личной переписке короля, перехваченной во время ведения переговоров, которая также была представлена как доказательство.

Показания свидетелей исключали всякие сомнения в том, что король лично участвовал в войне и намеревался продолжать ее даже во время ведения переговоров в Ньюпорте. Наверное, они немного способствовали укреплению зыбкой решимости наиболее сомневавшихся убийц короля и произвели впечатление на публику, которая сумела пробраться в Расписную палату. Во всяком случае, некоторые газеты напечатали показания свидетелей целиком или частично.

Тем временем Высокий суд был приведен в замешательство двумя незначительными, но неловкими инцидентами. Офицер, выбранный командовать особой охраной лорда-председателя Брэдшоу, некий майор Фокс, был арестован за долги и помещен в тюрьму, откуда его пришлось спасать особым распоряжением суда. Это, естественно, дало всем роялистам и пресвитерианцам еще одну возможность поиздеваться над дурной репутацией суда и всех его офицеров.

Второй инцидент был более неприятным, так как продемонстрировал отсутствие единства среди уполномоченных судей. Двое из самых малозначимых из них – Джон Даунс и Джон Фрай – вступили в спор о Троице, который закончился тем, что Даунс открыто заявил в палате общин, что Фрай отрицает божественную природу Христа. Эта ересь, имевшая хождение в сектах, потрясла более консервативных пуритан, а ее распространение было тяжким преступлением. Когда Даунс обвинил Фрая, что тот придерживается этой ереси, к такому обвинению нужно было отнестись серьезно. Фрай, естественно, отрицал это, хотя путался в словах настолько, что это наводило на мысль, что он был неправильно понят. Его временно отстранили от участия в заседаниях палаты общин до проведения полного расследования, из чего логически вытекало, что он больше не мог быть одним из судей короля. Это было прискорбно, так как Фрай был одним из самых решительных и неугомонных членов суда. Но еще более неприятно было то, что во время такого важного дела, как суд над королем, один судья публично обвинил другого в скандальном и вопиющем богохульстве.

Тем временем в Лондоне и Вестминстере свободно распространялись памфлеты против суда над королем, варьировавшие от печатных версий официального протеста, поданного шотландцами в палату общин, и претензий священников-пресвитерианцев к Ферфаксу до сбивчивого бреда миссис Мэри Поуп, вдовы солевара, которая один или два раза уже осуждала политику армии в печати. В отличие от невнятной листовки, проданной ей «миссис Эдвардс, вдовой переплетчика в Олд-Бейли», эта словоохотливая женщина объявила о своем намерении лично вмешаться в судебный процесс и – если верить слухам – заявила, что осуждение короля совершенно невозможно, и она ставит 15 фунтов (несомненно, большая сумма для нее) на то, что Карлу будет возвращен трон в течение следующих шести недель.

Чтобы нейтрализовать более серьезные проявления неодобрения, Высокому суду правосудия была вручена петиция иного рода, в которой трое солдат дружественно заявляли о своей вере в полномочия судей короля и заклинали их не колебаться и «отомстить нашему главному тирану Карлу Стюарту и всем ему подобным бесчеловечным убийцам, которые уничтожали своих ближних без причины».

Роялисты когда-то верили, что каждый монарх в Европе поспешит на помощь королю Карлу, как только над его жизнью нависнет угроза. Но к этому времени их ожидания рассеялись. Они запустили слух, что королева Швеции готовит 10-тысячную армию на «14 высоких кораблях» с эквивалентной помощью из Франции и Голландии. Это была чистая небылица: о кораблях никто и слыхом не слыхивал. Единственной надеждой на горизонте роялистов был племянник короля принц Руперт. Бывший командующий кавалерией роялистов во время гражданской войны, он не так давно связал свою судьбу с судьбой принца Уэльского в Голландии. Там под его командование отдали полдюжины кораблей, переметнувшихся из английского флота, которые были в жалком состоянии и имели взбунтовавшиеся команды. Проявив свои обычные находчивость и энергию, принц Руперт восстановил на кораблях порядок и с помощью хорошо продуманного пиратства в малых морях и проливах, отделяющих Великобританию от Европы и Ирландии, увеличил их число. Приблизительно в это время его флот в количестве 14 кораблей покинул убежище близ голландского побережья и направился в сторону Ирландии, «гоня перед собой весь Ла-Манш». Но он ничего не мог сделать, чтобы оказать прямую помощь королю; о высадке в Англии не могло быть и речи.

Король Франции – или, скорее, его регенты, – когда замаячила тень суда, издал манифест, осуждающий кровожадных мятежников в Англии, но с той поры восстание в Париже заставило королеву-регентшу бежать из столицы с королем-ребенком. Правительство Франции было не в состоянии сделать еще какой-нибудь жест. По сообщениям английских газет, бунтовщики парижского Parlement установили свои знамена с надписями Salus populi suprema lex[8] в центре столицы. Во всяком случае, они взяли все под свой контроль, и Париж, осажденный королевскими войсками, был отрезан от новостей и снабжения из внешнего мира. Было очень холодно, а дров практически не достать. Изгнанная королева Англии в холодном и полупустом Лувре ждала вестей о своем муже в оцепенелом отчаянии.

В Голландии принц Уэльский, придя лично на заседание Генеральных штатов в Гааге, умолял их отправить помощь его отцу. Они отреагировали по-своему: были отправлены двое посланников, которые действительно прибыли в Англию в конце января, привезя с собой торжественный призыв от голландцев отложить суд над королем и передать дело в арбитражный суд.

Но дипломатические формальности занимали время, и пока голландские посланники получали официальный прием в Грейвсенде, Суд правосудия пришел к окончательному решению. После заслушивания свидетелей 25 января 46 присутствовавших уполномоченных судей (самая маленькая посещаемость за все время) решили, что теперь они могут вынести королю смертный приговор. Сначала была небольшая дискуссия об уместности смещения его с должности, но в итоге это оставили без внимания, и был назначен небольшой подкомитет, всего семь членов: Алдерман Скот, Генри Мартен, Айртон, Харрисон и трое юристов – Уильям Сэй, Джон Лайл и Николас Лав – для составления приговора. Кромвель не входил в этот комитет.

На следующий день, 26 января, когда судьи собрались заново, присутствовали 62 из них, что было немного лучше, чем накануне. Был предложен на рассмотрение черновик приговора, осуждающего короля как «тирана, изменника, убийцу и общественного врага, которого следует казнить путем отсечения головы». Публика не была допущена на обсуждение, которое продолжалось весь день. Джон Фелпс сообщил о нем коротко: «Несколько чтений, споры и поправки». Похоже, среди судей не проводилось никакого голосования, но если они были единогласны, то только потому, что люди с более сильной волей и более сильными голосами одержали верх над более слабыми членами суда. Во всяком случае, к ночи была достигнута договоренность в отношении формы приговора, и короля должны были доставить на следующий день в Вестминстер-Холл, чтобы он услышал его.

В 10 утра следующего дня они вновь собрались – на этот раз 68 судей. Приговор был написан на свитке пергамента; для сегодняшнего мероприятия были сделаны заключительные приготовления. Если король в последнюю минуту захотел бы подчиниться юрисдикции суда, судьи соглашались прерваться и обсудить, что следует делать. Такое действие с его стороны на этом этапе могло только вызвать опасную задержку, но они, тем не менее, считали себя обязанными принять его и начать суд заново. Более вероятно, что вместо того, чтобы подчиниться, он сделал бы какое-то другое предложение, которое они должны были бы рассмотреть по справедливости – или сделать вид, что рассматривают. Судьи оставили решение этого вопроса на усмотрение Брэдшоу.

Но в целом они считали более вероятным, что король будет продолжать молчать, и в таком случае лорд-председатель должен был лишь зачитать приговор, предоставив сначала слово Карлу, если бы он того пожелал. Далее судьи договорились, что для того, чтобы показать, что смертный приговор был решением всего состава суда, они должны будут все встать при его чтении в знак своего согласия с ним.

Больше ничего не оставалось делать до начала последнего судебного заседания, и они прервались до второй половины дня.

II

Большинству присутствующих и, безусловно, подсудимому было известно, что цель суда – вынести приговор. Чтобы подчеркнуть торжественность момента, Брэдшоу впервые облачился в красное. Когда вошел король, солдаты и некоторые зрители закричали: «Справедливости! Казнить!» Карл был спокоен и целеустремлен. В промежутке между заседаниями суда он думал сделать суду предложение не столько для спасения своей жизни, которую он никогда не боялся потерять, сколько для спасения монархии для своего сына, или, возможно, просто чтобы создать задержку в надежде на какую-нибудь новую революцию при такой неспокойной ситуации в стране.

Вместо того чтобы подождать, пока лорд-председатель откроет заседание, он сразу начал: «Я хотел бы сказать свое слово, чтобы меня немного послушали, и надеюсь, что не дам повода себя прерывать».

Брэдшоу был застигнут врасплох, но решил, что подсудимому не следует позволять говорить вступительную речь. Произошла короткая стычка, прежде чем король сдался при понимании, что он будет выслушан позже. И Брэдшоу обратился к суду: «Господа, как хорошо известно всем или большинству из присутствующих в зале, что подсудимого несколько раз вызывали и приводили в суд, чтобы он ответил на обвинение в измене и других тяжких преступлениях, инкриминированных ему от имени народа Англии…»

В этот момент произошло движение на одной из галерей, где рядом друг с другом сидели две дамы в масках, и одна из них выкрикнула: «Ни от имени половины, ни четверти народа Англии! Оливер Кромвель предатель!» Полковник Акстелл, ответственный за порядок в зале, приказал своим людям навести на нее мушкеты. Некоторые говорили, что слышали, как он крикнул: «Долой шлюх!» Находившиеся рядом с ней на галерее люди так же сильно желали, чтобы она замолчала, как и полковник Акстелл, и через несколько секунд ее вытолкали вон, и Брэдшоу возобновил прерванную речь.

Не так уже много людей могли слышать точные слова, которые были брошены в адрес Брэдшоу и Кромвеля, хотя, конечно, не было сомнений в их общем смысле. Личность говорившей была даже еще более не ясна – ее не знал мужчина, который продал ей место на галерее, и ее лица никто не видел, полковник Акстелл не мог узнать ее, а газеты, которые коротко прокомментировали вмешательство «зловредной женщины», возможно, решили, что на самом деле это была, как ходили слухи, леди Ньюбург или даже болтливая миссис Поуп.

На самом деле женщиной в маске была леди Ферфакс, которая пришла со своей подругой миссис Нельсон, чтобы облегчить свою совесть и, наверное, совесть своего мужа. Кто в том переполненном людьми суде узнал ее голос? Очень возможно, Кромвель, так как он хорошо знал ее, и некоторые полковники, хотя явно не Акстелл, потому что вряд ли он стал бы угрожать расстрелом супруге своего главнокомандующего. Немногие в зале или среди публики могли понять, что значение этого прерывания было не в словах, а в личности говорившего. Если Ферфакс позволил или поручил своей жене устроить такое вмешательство, это могло быть сигналом, что он сам собирается вмешаться. Но осмотрительность, с которой леди Ферфакс скрывала свое лицо, наводит на мысль, что эта решительная женщина действовала без ведома своего мужа.

Когда шум утих, Брэдшоу продолжил говорить. Суд, сказал он, всесторонне рассмотрел дело: подсудимого, отказавшегося отвечать на обвинение, можно считать признавшим свою вину. К тому же преступления, поставленные ему в вину, были печально известны. И поэтому судьи достигли согласия по приговору, но тем не менее готовы выслушать, что подсудимый скажет в свою защиту до его оглашения при условии, что он не «вызовет никаких споров» относительно юрисдикции суда.

Карл не стал провоцировать споры, но позаботился, чтобы подтвердить свое отношение к суду:

«Так как я вижу, что вы не станете слушать ничего, что вызвало бы споры, что, признаюсь, я считал самым существенным для мира в королевстве и свободы своих подданных, то не буду этого касаться. Я не произнесу об этом ни слова, лишь должен сказать вам, что за эти долгие дни все было отнято у меня, кроме того, что дороже мне моей жизни – это мои совесть и честь. И если бы я ценил свою жизнь больше, чем мир в королевстве и свободы своих подданных, то, безусловно, стал бы защищаться, так как этим я, по крайней мере, отсрочил бы ужасный приговор, который, как полагаю, мне вынесут… Теперь, сэр, как я понимаю, поспешно вынесенный приговор может скорее вызвать раскаяние, чем быть отменен, и поистине мое то же самое желание мира в королевстве и свободы подданных в большей степени, чем моей собственной, заставляет меня сейчас, до вынесения приговора, сказать то, что касается и того и другого, – и это мое желание быть выслушанным в Расписной палате перед палатой лордов и палатой общин… Я заклинаю вас той любовью (надеюсь, настоящей, непритворной), которую вы питаете к свободе народа и миру в королевстве, дать мне возможность быть выслушанным прежде, чем приговор будет оглашен… Если я не могу получить этой свободы, то выражаю здесь протест против того, что это ваше стремление к свободе и миру – чисто показное и никакое иное, так как вы не желаете слушать своего короля».

Просьба короля не была такой уж неожиданной. И тем не менее она вызвала неловкость, так как хотя Брэдшоу и предпочел бы отказать в ней, просто увидев в ней повод к дальнейшей задержке, Карл говорил столь логично и с таким чувством, что, безусловно, произвел впечатление на своих слушателей. Брэдшоу не улучшил ситуацию, попытавшись доказать, что просьба короля есть лишь еще один способ отвергнуть юрисдикцию суда.

Карл прервал его с ироничной снисходительностью: «Прошу извинить меня, сэр, за то, что перебиваю вас, но вы ошибаетесь: я не отвергаю ее, вы же судите меня еще до того, как выслушали меня…» И он снова подчеркнул, что беспокоится о мире и свободе своего народа.

Брэдшоу мог только повторить, что король уже на много дней задержал суд своим отказом отвечать на обвинение, и не следует позволять ему оттягивать его еще больше. По мере того как он воодушевлялся своей неблагодарной задачей, он почувствовал едва подавляемое волнение среди уполномоченных судей слева от себя.

Это был Джон Даунс. Его соседями слева и справа были убежденные сторонники казни короля – решительный секретарь Уильям Коули и зять Кромвеля полковник Валентайн Уолтон, сын которого погиб на войне. Эти двое бесстрастно слушали слова короля, но не Даунс. «У нас что, сердца из камня? – обратился он к ним. – Мы люди или нет?» Раздосадованные, те постарались утихомирить его и даже вытолкать, так как он попытался встать и громко протестовать. «Даже если я умру за это, я должен это сделать», – задыхаясь, сказал Даунс. При этом Кромвель, сидевший непосредственно перед ним, обернулся к нему: «Что вас тревожит? Вы с ума сошли? Вы не можете просто сидеть спокойно и тихо?» И тогда Даунс сказал что-то вроде: «Нет, сэр, я не могу быть спокойным», с трудом встал и громко заявил, что не удовлетворен происходящим.

Этот шепот и суета были для Брэдшоу опасным сигналом. Могли появиться другие шептуны и непоседы среди слабых, неустойчивых, испуганных людей. Конечно, одиннадцать лет спустя Томас Уайт заявил, что Даунс поднялся, чтобы заявить протест, и другие тоже говорили, что собирались сделать это.

Поэтому Брэдшоу неожиданно оставил свой довод о дальнейшей задержке судебного процесса и слабо заключил, что суд удаляется на совещание.

После того как судьи покинули Вестминстер-Холл, вспыхнули неподобающие споры, но Джон Фелпс не оставил о них никаких записей в своем сдержанном протоколе судебного заседания. О том, что происходило в те полчаса, мы знаем только из рассказов некоторых людей, доживших до 1660 г. По словам Даунса, он не спасовал перед Кромвелем и со всей своей ничтожной силой обратился к своим коллегам с просьбой выслушать короля, который наверняка собирается сделать предложение, на основе которого они смогут установить мир в стране. Кромвель стал глумиться и бушевать, назвал Карла «человеком с самым черствым сердцем на земле», а Даунса – упрямым и назойливым. Один-одинешенек (ведь, согласно его рассказу, никто больше не замолвил слово) бедный Даунс терпел угрозы и ссоры с коллегами-комиссарами, пока наконец не сдался в слезах, и судьи вернулись в зал, оставив его одного. Так в свою защиту он рассказал все это одиннадцать лет спустя. Однако другие утверждали, что они тоже высказывались в поддержку короля. Это были: Томас Уайт, Эдвард Харви и даже один из юристов, который составлял приговор, – Николас Лав. Все они дружно утверждали, что Кромвель, грозный в своем нетерпеливом гневе, презрительно отверг все протесты.

Кажется вероятным, что действительно среди судей возникло подлинное протестное движение, и некоторые из них, кроме Даунса, громко озвучили свое мнение. Кромвель – его неотступная тревога в отношении Ферфакса обострилась после выступления женщины в маске двадцатью минутами раньше – был не в состоянии терпеть промедление. Он вполне мог говорить о Карле так, как Даунс вспоминал позднее, он, безусловно, не доверял никаким предложениям, которые тот мог сделать. Он слишком часто сталкивался с заигрываниями, отступлениями от договоренностей и увиливаниями короля. («Хороший? Этот человек, против которого свидетельствовал сам Господь?..») Его нетерпеливый гнев сплотил его сторонников и вернул колеблющихся в их ряды. Полчаса спустя уполномоченные судьи, решительные или рассерженные, вновь вошли в зал, предоставив Даунсу искать убежище в комнате спикера и облегчить душу слезами.

Когда короля снова привели и он сел в свое кресло, Брэдшоу обратился к нему с обновленной решимостью. Он обвинил его в попытке оттянуть решение, отказался созвать заседание палаты лордов и палаты общин, чтобы выслушать все, что король хотел сказать, и объявил, что суд теперь может огласить приговор.

Карл ответил со смиренной иронией: «Сэр, я знаю, что с моей стороны напрасно спорить. Я не скептик, чтобы отрицать власть, которой вы обладаете; я знаю, что власти у вас достаточно…»

Легко обходя тему незаконности их власти, он еще раз попросил дать ему шанс предложить на обсуждение палате лордов и палате общин своего парламента новый план установления мира в королевстве. Естественно, это вызвало бы задержку, «но небольшая отсрочка еще на день или два может дать мир, тогда как поспешное решение, наоборот, вызвать такие беды и постоянное беспокойство в королевстве, о которых пожалеет и не родившийся еще ребенок».

В то время некоторые думали, что он намеревался предложить свое отречение от престола в пользу своего сына. Но никому не суждено было узнать это наверняка, потому что Брэдшоу продолжал упорно отвергать это предложение, хотя Карл обратился с последним горячим призывом: «Если вы выслушаете меня, если вы сделаете всего лишь эту отсрочку, я не сомневаюсь, что вы и все присутствующие здесь и мой народ будут удовлетворены впоследствии; и поэтому прошу вас – так как вы будете отвечать за это в страшный Судный день – обдумайте это еще раз».

Брэдшоу не поколебала перспектива Страшного суда, его совесть была чиста. Если королю больше нечего сказать, заявил он, суд перейдет к приговору.

«Сэр, – проговорил король, – мне больше нечего сказать, но я желаю, чтобы было занесено в протокол то, что я уже сказал».

И вот настал момент обратиться Брэдшоу к обвиняемому с речью, которая длилась около 40 минут и на подготовку которой он, очевидно, потратил много труда. Это была достойная похвалы работа, украшенная немалыми познаниями и представленная с достоинством. Он начал с утверждения принципа, за который велась война и согласно которому король подчиняется закону, а закон исходит от парламента. Несколько более неуверенно он добавил, что он исходит также и от народа.

Несколько раз процитировав Брактона и других авторитетов древности, он мельком затронул Баронскую войну, «когда земельная знать поднялась за свободу и собственность подданных». Долг, однажды столь удачно исполненный баронами, по его словам, теперь перешел к палате общин. Король, поспешил он дальше, – это «доверенное лицо, и он должен оправдывать оказанное ему доверие… Это не закон вчерашнего дня, сэр (с того момента, когда произошли разногласия между вами и вашим народом), это старинный закон». Он продолжил пространно излагать значение парламента как последнего Суда справедливости в королевстве, и долг короля как короля избранного, давшего при коронации клятву заботиться, чтобы парламент часто созывался для защиты народа. Это должно было продемонстрировать истинность обвинения, состоявшего в том, что король попытался «низвергнуть фундаментальные законы страны, так как оплотом свобод народа является парламент Англии, разрушить и искоренить это одним ударом, что, безусловно, было вашей целью… и этим были попраны свободы и собственность Англии».

Далее он перешел к довольно надуманному сравнению Карла с Калигулой, а затем привел примеры, как короли и в древности, и в более близкое время привлекались к ответу за свои преступления. Что же касается так называемого наследственного права монарха, то Брэдшоу не составило труда подчеркнуть, что оно часто умалчивалось и в Шотландии, и в Англии. Также были прецеденты, когда королей призывали к ответу: Эдуард II и Ричард II были свергнуты за свои злодеяния, хотя они «и близко не подошли по тяжести своих преступлений к преступлениям, которые вменяются вам в вину».

Он достаточно ловко собрал все воедино, но это было неубедительно. Ни один из случаев свержения короля, которые он приводил, не считался законным, – это были силовые действия со стороны влиятельных кругов в государстве. Действительно, линия наследования зачастую отклонялась в Англии и Шотландии, но на самом деле никто не сомневался, что монархия по закону наследственная. И хотя юристы более старшего поколения в значительной степени неверно истолковывали действия средневековых баронов, цель их восстаний и большую часть смысла Великой хартии вольностей, ни один из них не счел бы нынешний суд или способ суда над королем хоть сколько-нибудь законным согласно средневековым (или каким бы то ни было) прецедентам.

Когда Брэдшоу оставил безнадежные попытки юридического и исторического оправдания, то приступил к теории и сделал важнейшее замечание, и сделал его хорошо: «Существует контракт, сделка, заключенная между королем и его народом; вы дали клятву, и, безусловно, сир, эта связь обоюдная: вы – сеньор, они – подданные сеньора… Это, мы теперь знаем, одна связь, одни узы, узы защиты, которую должен предоставлять монарх; другие – это узы подчинения, полагающееся со стороны подданных. Сир, если эти узы однажды разрываются, то прощай верховная власть!

Это нельзя отрицать, сир…

Были ли вы, как вам положено по вашей должности, защитником Англии или же ее разрушителем, пусть судит вся Англия или весь мир, который на нее смотрит».

Тут он затронул вопрос центральной власти, и именно здесь Карл потерпел неудачу. Власть правителя правомерна только до тех пор, пока он может предложить в ответ свою защиту. Идея общественного контракта, по мысли Брэдшоу, не соответствовала никакому существующему контракту, но эта удобная ложь, безусловно, совпадала с практическим опытом Западной Европы за последние 700 лет. Феодальное общество было построено на этом принципе: владыка давал защиту, а вассал платил ему своей верностью. Английский закон и английская корона выросли из этих начал. И, согласно практическому опыту, правитель, который не сумел выполнить свою первостепенную задачу защиты, больше не мог рассчитывать на преданность.

Друзья короля могли бы сказать, что король начал войну лишь для защиты своих прав. Но, справедливо или нет, он начал войну против своих подданных, и это было самым грубым нарушением фундаментальных уз между ним и его народом.

Брэдшоу продолжил повторять обвинение: «Сир, в обвинении вы названы тираном, изменником и убийцей, а также врагом общественного благополучия Англии. Сир, было бы хорошо, если бы по праву и справедливости можно было бы обойтись без какой-нибудь из этих характеристик, хотя бы одной».

Жестокость оскорбления поразила короля, и он издал сердитое восклицание, в отличие от презрительной улыбки, с которой встретил эти слова неделей раньше. Они действительно сильно ранили его достоинство и гордость, поскольку более убедительных обвинений против короля выдвинуть было невозможно. Он знал, что невиновен, но знал и о том вреде, который в тот момент наносился внешним проявлениям его королевской власти, и его ум работал над тем, какой дать ответ, пока Брэдшоу продолжал свою речь.

Лорд-председатель долго объяснял, почему пришлось использовать слова «тиран», «изменник» и «убийца», и далее снова стал доказывать правовое положение и особую праведность суда, а также несгибаемую решимость всех, кто в нем заседал: «И хотя мы не можем быть избавлены от этих окровавленных рук и сердец, которые замышляют разгром королевства в целом и нас в частности за то, что мы участвуем в этом великом деле правосудия, и пусть мы умрем при этом, все же благодаря милости и силе Божьей продолжим свою работу».

Теперь Брэдшоу, как одобрительно записал фанатик-секретарь Генри Уокер, «мягко попытался заставить короля раскаяться в своих грехах». Он побуждал его признать свой грех и умолять Бога о своем прощении за кровопролитие, как просил прощения Давид за смерть Урии.

Аналогия с Давидом и Урией была болезненной для короля, потому что он не чувствовал свою вину за развязывание войны, но долго мучился угрызениями совести из-за смерти Страффорда, своего подданного и преданного слуги, на незаслуженную казнь которого дал свое согласие. Не имея сил дольше терпеть этот поток обвинений, Карл прервал оратора: «Прежде чем вы зачитаете приговор, я хотел бы сказать лишь одно слово относительно тех страшных преступлений, которые вы вменяете мне в вину».

Теперь было уже слишком поздно отвечать на обвинение, о чем Брэдшоу раздраженно и обратился королю: «Поистине, сэр, я не хотел бы особенно сейчас прерывать вас, когда вы хотите сказать то, что нам должно признать. Но, сир, суд – не ваша собственность, а вы смотрите на нас как на каких-то людей, просто собравшихся вместе; и мы знаем, как нас называют ваши сторонники».

«Мне ничего об этом не известно», – возразил король.

Но Брэдшоу продолжил, не давая подсудимому говорить: «Вы не признаете нас как суд, и поэтому для вас обращаться к нам, не признавая нас судьями, имеющими право судить то, что вы говорите, непозволительно. А правда в том, что все время с того момента, когда вы позволили себе не признать нас, суду не было нужды выслушивать хоть слово, сказанное вами».

Чрезмерно оправдывая себя и решив любой ценой помешать королю снова заговорить, лорд-председатель поспешил закончить свою речь, объявил короля виновным и распорядился озвучить приговор. Секретарь – вероятно, это был Эндрю Бротон – зачитал формулировку, с которой согласились все судьи, коротко резюмировав назначение суда, обвинение и ход суда, и в конце огласил приговор: «Вышеуказанного Карла Стюарта, как тирана, изменника, убийцу и врага народа, казнить путем отсечения головы».

В конце чтения судьи встали, обозначив этим свое согласие.

Король, выслушавший все спокойно, теперь заговорил: «Вы выслушаете меня, сэр?»

Брэдшоу не ожидал этой просьбы. Подсудимый, осужденный на смерть, был уже с точки зрения закона мертв и не мог говорить в суде. Он так хорошо это знал, что ему не приходило в голову, что подсудимый об этом не знает. Но король, как он сам сказал, не был обычным подсудимым. «Суд не должен вас выслушивать после оглашения приговора», – ответил Брэдшоу и приказал охране увести его.

Резкий отказ привел короля в смятение. Он не верил, что суд над ним закончится так грубо и жестоко. Все это время он был убежден, что после приговора ему позволят высказаться. Теперь внезапно увидел, что его последний шанс упущен: приговор вынесен, и он осужден как виновный просто по умолчанию. Карл не мог поверить этой чудовищной несправедливости.

«Я могу говорить после оглашения приговора, – все же начал он. – С вашего позволения, сэр, я могу говорить в любом случае. – Затем по мере нарастания своего волнения, так как охрана стала смыкаться вокруг него, выкрикнул: – С вашего позволения, остановитесь! Приговор, сэр, – я говорю, что… – Охрана окружила короля со всех сторон, готовая увести его силой. И тогда он нашел в себе силы для последнего слова: – Мне не позволено говорить: какое же правосудие ожидает других людей?..»

Когда короля выводили из зала, его слуга Джон Джойнер услышал, что полковник Акстелл дал своим людям сигнал кричать, и поэтому Карл вышел под крики: «Казнить! Справедливости! Казнить!» – «Несчастные создания, – сказал король с улыбкой, – за шесть пенсов они скажут это и в адрес своих собственных командиров».

Узкие коридоры по пути назад были плотно заполнены враждебно настроенными солдатами, некоторые из них выдували ему дым в лицо, когда он проходил мимо. На этот раз его отвели не в дом Коттона, а доставили в Уайтхолл в закрытом паланкине. На улицах и в окнах домов было полно зрителей, но они даже мельком не могли увидеть короля. Лишь когда он сделал несколько шагов по дворцовому саду, то увидел плачущего старого слугу. «Вы можете запретить им служить мне, – сказал король, – но не можете запретить плакать».

Тем временем толпы людей из зала суда разошлись, и судьи вернулись в Расписную палату. Джон Даунс, подгоняемый то ли любопытством, то ли страхом, присоединился к ним. Но вопрос, который они сейчас должны были решить, был коротким: они должны были просто назначить несколько человек из числа судей, чтобы «определить время и место приведения приговора королю в исполнение». Были выбраны пятеро военных: сэр Хардресс Уоллер, полковники Харрисон, Дин и Оки и генеральный комиссар Айртон.

После этого судьи отложили заседания до утра понедельника из-за наступления выходных дней для своих благодарственных или тревожных молитв.

Король тоже собирался молиться. Ему не было ни покоя, ни уединения. Солдат убрали из его спальни по просьбе Герберта, который теперь сам спал там. Как страж он был, безусловно, предпочтительнее, и в эти последние горестные дни его поведение было не просто вежливым и обходительным, похоже, он проявлял в границах своей верности армии подлинное сочувствие и человеческую заботу несчастному королю. Для большего утешения у Карла был его славный Джаксон. Король приказал убрать от себя своих собак. Борзая Цыганка и спаниель Проказник были его компаньонами в Ньюпорте и Херсте, и он счел, что сейчас они будут мешать ему сохранять спокойствие. Его разум теперь должен был быть обращен только к Богу. Он не знал, сколько времени у него есть, чтобы подготовиться к смерти, но знал, что его будет немного.

Глава 8

Король Карл-мученик

28-30 января 1649

I

Снова наступило воскресенье, и перемирие выходного дня накрыло Вестминстер. Хью Питер читал проповедь перед солдатами, расквартированными у церкви Святого Якова по устрашающему тексту из Книги пророка Исайи: «Все короли государств пребывают в славе – каждый в своем доме. Но ты извергнут из своей могилы как отвратительная ветвь и, как одежды убитых, проткнут мечом… Ты не соединишься с ними в погребении, потому что уничтожил свою страну и убивал свой народ».

Проповедник был разочарован, что не было короля и он не мог все это услышать. Питер верил, что это пошло бы ему не пользу.

Воскресным утром в Уайтхолле Карлу была предложена духовная поддержка от известных в Лондоне пресвитерианских священников, а также популярного проповедника-индепендента Джона Гудвина. Король поблагодарил, но отказался принимать всех и вместо этого послушал епископа Джаксона, который прочитал утешительную проповедь по тексту из Послания к римлянам: «Когда Бог будет судить тайные помышления людей…» Около 5 часов пополудни его тюремщики перевели его из Уайтхолла назад к церкви Святого Якова. Цель этой повторной смены места заключения остается неясной, возможно, чтобы избавить его от шума строителей, возводивших эшафот, но, что более вероятно, хотели пресечь любые попытки его спасти, которые могли планироваться, если бы он долгое время оставался на одном месте. В других отношениях его тюремщики были разумными и внимательными. Солдаты под командованием Томлинсона были более сдержанными, и просьба короля получить запись всего, что было сказано на суде, была удовлетворена.

Похоже, Карл был избавлен от компании Томаса Герберта, по крайней мере часть воскресенья, так как, согласно записям Герберта, приблизительно в это время состоялись его прогулка в парке и встреча с его богатым кузеном и покровителем графом Пембруком. Граф спросил о короле и выразил удивление, что золотой будильник, который тот заказал для Герберта несколькими неделями ранее, не был доставлен. Время накануне казни едва ли было подходящим для обсуждения местонахождения недоставленного будильника, но Герберт должным образом передал бессмысленное сообщение Пембрука королю. Карл, заметив, что он давно уже не пользовался часами, отправил Герберта с дальнейшим поручением. Он снял с пальца кольцо (изумруд, вставленный между бриллиантами) и велел доставить его леди Уилер в ее дом в Вестминстере, чтобы обменять его на шкатулку, которую она ему даст.

Мысли короля были по большей части с его детьми. Четверо из них находились за границей – в безопасности и вне досягаемости для его врагов: двое старших сыновей и самая старшая дочь жили в Нидерландах, где принцесса была замужем за молодым принцем Оранским. Королева была в Париже вместе с маленькой принцессой Генриеттой, родившейся в Эксетере во время войны. Этого ребенка король почти не знал: он видел девочку лишь однажды в месячном возрасте и одобрительно назвал ее «моя самая младшая и самая красивая дочь». Но еще двое его детей находились в Англии под опекой герцога Нортумберлендского: 13-летняя Елизавета и герцог Глостерский, который был на пять лет ее моложе. Этих двоих он надеялся увидеть перед смертью.

Он отказался принять группу придворных, которые пришли попрощаться с ним: это были роялисты, прислужившие ему в Ньюпорте, его двоюродный брат Ричмонд, графы Хертфорд, Линдси и Саутгемптон. Они пришли в компании его племянника – немецкого принца Карла Людовика электора Палатина, который мог бы использовать свое влияние, чтобы получить разрешение им всем посетить короля. Этот расчетливый, толстокожий молодой человек последние четыре года жил в Англии как гость парламента. В то время, когда его младшие братья Руперт и Морис возглавляли войска роялистов, он болтался по Вестминстеру, лелея невысказанную надежду, что в случае поражения и свержения своего дяди ему могут предложить корону. Король не собирался отдавать немногие оставшиеся ему минуты жизни своему нелояльному племяннику. Возможно, он принял бы остальных, если бы они пришли без него, но в сложившейся ситуации он велел им передать, что у него слишком мало времени, чтобы подготовиться к смерти, и он не хочет разговаривать ни с кем, кроме своих детей или тех, кто принесет ему весть о них.

Его тюремщики позволили ему увидеться с гонцом от принца Уэльского. Им был Генри Сеймур, паж и придворный короля Карла в благополучные времена его правления. Сеймур не встречался с ним несколько лет, и, когда полковник Хакер допустил его к королю, им овладело огромное горе, он упал на колени, поцеловал руку короля со слезами на глазах и «обхватил его ноги, горестно скорбя». Взяв себя в руки, он передал Карлу письмо от его старшего сына. Немногочисленные слова принца трогали за душу. Принц не имел вестей о своем отце, кроме противоречивых слухов и печатных новостей, и мог лишь выразить свои тревогу и сыновнее послушание: «Я не только молюсь о вашем величестве, как велит мне мой долг, но и всегда буду готов сделать все, что в моих силах, чтобы заслужить благословение, о котором я смиренно молю ваше величество».

Король разговаривал с Сеймуром не наедине. В дверях стоял Хакер, и в комнате постоянно находился Герберт. Поэтому Карл ни о каком великом моменте ничего не сказал, лишь передал принцу устное сообщение и доверил Сеймуру прощальное письмо королеве, своей любимой жене, которую в этом мире он больше никогда не увидит. Он также добавил слова похвалы полковнику Томлинсону как вежливому и деликатному человеку. Возможно, сделал это, чтобы Сеймур уверил королеву и принца, что над ним не совершали физическое насилие; возможно, сделал это как косвенный упрек Хакеру, стоявшему в пределах слышимости и не проявлявшему ни благовоспитанности, ни деликатности; или он мог просто ответить так на какой-то тревоживший Сеймура вопрос. Это не очень важно, но полковник Томлинсон был человеком, который смотрел в будущее, и то, как он впоследствии использовал эту характеристику, наводит на мысль, что он принял меры к тому, чтобы получить ее. Как офицер, ответственный за безопасность короля, Томлинсон, возможно, одержал победу над Хакером, дав разрешение на допуск Сеймура к королю, и он вполне мог дать понять, что ему нужно такое признание его любезности.

Когда Сеймур ушел, король вернулся к своим размышлениям в компании епископа Джаксона.

Вскоре после смерти короля было сказано, что последнее предложение Кромвеля и индепендентов он получил в воскресенье вечером: они пощадят его жизнь и возвратят ему трон, если он передаст всю власть в их руки. Король якобы ответил, что «он скорее принесет себя в жертву своему народу, чем предаст их законы и свободы, жизнь и имущество вместе с церковью и благосостоянием и честью короны в такое невыносимое рабство».

Нет веских оснований верить этой истории, которую первым запустил в обращение Клемент Уокер в своих полемических нападках на Кромвеля и индепендентов и которая, по-видимому, выросла из упорной убежденности многих роялистов и пресвитерианцев, что цель суда состояла в том, чтобы просто устрашить короля. Придерживаясь этой веры, они, что логически вытекало, воображали, что такое предложение должно было быть сделано, и раз король был казнен, значит, он отверг его. Также возможно, что Ферфакс после встречи с голландскими посланниками обсуждал такое предложение со своим Советом и размышлял о том, чтобы сделать его королю. Но кажется маловероятным, чтобы – даже если оно и обсуждалось – оно вообще дошло до короля. Решительные военные сделали свое последнее предложение Карлу в ноябре, когда прислали ему свои условия на остров Уайт. Кромвель выразил свое резкое и убежденное мнение Даунсу, когда отказался выслушивать что-либо из уст короля в последний день суда над ним и назвал его «самым жесткосердным человеком на земле». Никакого нового предложения королю не могло быть сделано с согласия Кромвеля и никакого – без него.

II

Принц Уэльский сделал все, что было в его власти, чтобы спасти своего отца. Он послал Ферфаксу письмо, в котором умолял его и Кромвеля «воздвигнуть себе долговечные памятники верности и благочестия, вернув своему монарху его законные права, а стране – мир и счастье». Это письмо они получили, но оставили без ответа. Позднее говорили, что принц прислал пустой лист бумаги, подписанный и скрепленный печатью, на котором они должны были написать любые условия, какие захотят, для сохранения жизни его отца. Но ввиду особых указаний короля своему сыну никогда ни при каких обстоятельствах не допускать, чтобы соображения его личной безопасности или безопасности его отца вынудили его сделать уступки, компрометирующие корону или церковь, это кажется невероятным, и нет никаких намеков на такую просьбу в отчете, данном Кларендоном, который в то время был ближайшим советником принца в Голландии.

С другой стороны, принц Уэльский нес ответственность за единственное иностранное вмешательство, которое было совершено от имени его отца, – за вмешательство голландцев, двое посланников которых были отправлены только в результате его личного обращения к ним. Они прибыли в Лондон 26 января – двое известных ветеранов, почтенных дипломатов. Старшему из них, Альберту Иоахими, который представлял свою страну в Англии несколько раз ранее, было почти девяносто лет; его коллега, Адриан Паув, был значительно моложе и недавно довел переговоры о мире между своей страной и Испанией до успешного завершения.

Они хотели сделать свои заявления в парламенте 27 января, но им было сказано, что из-за суда над королем сделать это можно не раньше понедельника 29 января. Сначала они согласились с этим, но когда королю был оглашен приговор, то сделали нерешительную попытку предпринять немедленные действия. В воскресенье они настояли, чтобы увидеться со спикером Лентхоллом и Ферфаксом. Ни одна из встреч не возымела действия. Ферфакс оказал им официальный прием, на котором присутствовали Кромвель и члены Военного совета. Беседа шла на французском языке через переводчиков. Когда посланники попросили лорда-главнокомандующего использовать свое влияние для спасения жизни короля, он и его офицеры ответили уклончиво, и после некоторой дискуссии голландцам пришлось довольствоваться лицемерным официальным ответом: армия не может действовать без приказа парламента. Ничего нельзя сделать, пока палата общин не соберется на заседание в понедельник.

В понедельник посланников наконец приняли, однако не раньше двух часов пополудни. Формальности были корректно соблюдены. Сначала они пошли на заседание палаты лордов, где их усадили на стулья, обитые серебристой тканью, и полдюжины пэров внимательно выслушали их просьбу, пообещав посоветоваться с палатой общин по этому вопросу. Часом позже их приняли в Нижней палате и усадили на стулья, установленные на красивом турецком ковре. Дипломаты заметили, что члены палаты общин вежливо снимали шляпы при каждой ссылке на правительство Голландии, но оставались в головных уборах, когда упоминалось имя короля Карла. Однако серьезного обсуждения не произошло, так как, когда Адриан Паув зачитал официальный протест своего правительства, ему сказали, что палата общин не может рассмотреть его, пока он не будет переведен на английский язык. Отложив таким образом свой ответ, члены палаты общин довольно поспешно встали, забыв об уважении к послам и не дождавшись их ухода. Вероятно, их спешка была вызвана желанием обрубить всякую возможность обсуждения этого вопроса с пэрами. Голландские посланники не могли больше ничего сделать, кроме как подготовить перевод своего протеста и отослать его в тот же вечер спикеру парламента. Они не знали точно, когда король будет казнен. По широко распространенному мнению, это должно было случиться на следующий день – во вторник 30 января.

Пока голландские посланники и их свита ездили в Вестминстер и обратно в своих великолепных каретах, рабочие занимались тем, что устанавливали ограждение и возводили эшафот. Судьи, ответственные за принятие решения по вопросу о месте казни, уже сделали свой выбор. Король должен был умереть у стен королевского Банкетинг-Хауса, построенного для него Иниго Джонсом приблизительно 27 лет назад. «Умеренная» приветствовала это решение соответствующим комментарием. В нем говорилось, что это то самое место, где Карл в первый раз поднял меч на свой народ:

«В тот день, когда горожане пришли требовать правосудия для Страффорда, сторонники короля убили одного из горожан и ранили многих, что стало первой кровью, пролитой в этой ссоре».

Напечатанное «Умеренной» не соответствовало действительности, память подвела ее. Когда лондонские подмастерья бушевали за стенами Уайтхолла, требуя правосудия для Страффорда, сторонники короля не ответили им ничем. Именно во время рождественских гуляний семь месяцев спустя несколько королевских гвардейцев вступили в конфликт с горожанами-пуританами, слова «круглоголовый» и «роялист» впервые были произнесены в гневе. Несколько горожан были ранены, никто не был убит.

Выбор места казни короля не имел ничего общего с такими соображениями. Открытое место перед Банкетинг-Хаусом было гораздо легче охранять, чем обычные места публичных казней – Тауэр-Хилл или Тайберн. Это была сравнительно небольшая площадь, на которую с трех сторон выходили постройки Уайтхолла.

Дворец Уайтхолл тянулся почти на 200 ярдов вглубь от его садов и фасада, выходившего на реку. Древняя транспортная магистраль, Кинг-стрит, которая соединяла Вестминстер с Чаринг-Кросс, была старше дворца, и не делались никакие попытки закрыть или направить в другую сторону эту общественную дорогу. Она проходила прямо через дворцовую территорию. При Генрихе VIII были построены ворота Гольбейна над улицей, чтобы создать коридор, соединяющий жилую часть дворца на берегу реки с Тилт-Ярдом (ареной для турниров), Кокпитом и другими дополнительными галереями и пристройками со стороны Сент-Джеймсского парка. Новый Банкетинг-Хаус с каменным фасадом в классическом итальянском стиле стоял под прямым углом к изящным воротам Гольбейна из красного и черного кирпича с башенками. Напротив Банкетинг-Хауса на дальней стороне Кинг-стрит тянулась глухая стена Тилт-Ярда. Здесь улица была широкой – около 120 футов, но каждое здание, которое примыкало к ней, было частью армейского Генштаба. К тому же во время войны несколько окон Банкетного зала были заложены кирпичами, а батарея пушек установлена на возвышении в углу между воротами Гольбейна и Банкетинг-Хаусом. Лучше охраняемую часть общественной улицы нельзя было найти.

Пока плотники делали необходимые приготовления, судьи собрались еще раз в Расписной палате. Пришли только 48 человек. Согласно записям секретаря Джона Фелпса, они договорились о месте казни короля и распорядились, чтобы соответствующим образом было составлено распоряжение о приведении приговора в исполнение. Это было быстро сделано, и документ принесен на подпись.

Так гласил протокол в той форме, в которой Фелпс в итоге удостоверил его подлинность на огромном свитке пергамента и который был передан в Канцелярское отделение Высокого суда правосудия в декабре 1650 г. на вечное хранение. Но в своей версии он явно рассказывал не все, так как распоряжение о приведении приговора королю в исполнение было, безусловно, составлено и, возможно, частично подписано до заседания 29 января.

Документ, который был разложен для подписания в тот день, был испорчен подчистками, как бы отражавшими сомнения какого-то некомпетентного клерка. Дата 29 января была, очевидно, изменена. Фраза «по состоянию на субботу последний был приговорен» была втиснута поверх другой подчистки, а слово «был» добавлено сверху строки. Далее дата казни «тридцатое» была растянута широко поверх подчистки.

Из всего этого могло показаться, что распоряжение о приведении смертного приговора в исполнение было составлено заранее, вероятно, в предыдущую пятницу 26 января, когда в первый раз предполагалось зачитать приговор. Дата приговора тогда значилась бы «в пятницу», а не «в субботу», а дата казни должна была стоять «27-го», а не «30-го». Единственным объяснением подчистки и изменения этих дат вместо составления нового ордера на приведение приговора в исполнение было содержание именно в том ордере нечто ценного, что было бы утрачено, если бы он был уничтожен. Что такое это могло быть, если не подписи судей? Поэтому некоторые из них были поставлены еще 26 или 27 января. После протеста Джона Даунса и других неприятных инцидентов в день оглашения приговора Карлу существовала возможность, что некоторые, кто уже подписал его, могли уже не захотеть повторно ставить свои подписи под новым документом.

Вероятно (если не совершенно бесспорно), Кромвель с Айртоном, Мартеном и другими, кто был полон решимости, собирал эти подписи еще с предыдущей пятницы или субботы, и что документ, который был положен на стол Расписной палаты 29 января, был уже, по крайней мере, наполовину подписан. Протокол Джона Фелпса был предназначен для того, чтобы указать: судьи подписали приговор в Расписной палате именно в тот день, а не другой. Но он не подделал перекличку, и 15 из 59 судей, подписавших приговор, не фигурируют как присутствовавшие на заседании 29 января.

Несколько отрывочные и путаные данные о том, как был подписан приговор, появились одиннадцатью годами позже, когда живые на тот момент из 59 судей оказались под следствием по делу об убийстве короля. Именно тогда появились рассказы о неподобающем, деспотическом поведении Кромвеля: как он тащил Ричарда Инголдсби к столу, держал его непослушную руку и заставил его написать свое имя. (Инголдсби оказывал помощь при Реставрации, и правительству в 1660 г. было выгодно верить этой неправдоподобной истории, несмотря на плавную подпись на приговоре, которая явно ей противоречила.) Другой свидетель видел, как Кромвель обмакнул свое перо в чернила и нацарапал им отметину на щеке Генри Мартена, а Мартен, после того как поставил свою подпись, поставил ее Кромвелю.

Страх перед Кромвелем явно был одной из причин, почему некоторые судьи подписали приговор. Несколько членов суда, выступая в свою защиту, в 1660 г. настаивали, что они храбро сопротивлялись ему, а один из них описал, как он держался подальше от Вестминстера, когда подписывали приговор, что было единственным надежным способом избежать его безжалостного давления.

Более эффективно можно было избежать давления Кромвеля с помощью той спокойной уверенности, которую демонстрировал полковник Томлинсон. Как офицер, несший личную ответственность за короля, он ссылался на свои обязанности как на повод отсутствовать на заседаниях судебных комиссаров при всякой возможности, и, по-видимому, никто не заметил, что он не подписал смертный приговор. Уговоры Кромвеля были направлены главным образом на робких членов палаты общин. Около 11 часов утра 29 января он стоял вместе с другими в дверях парламента, чтобы перехватывать судей, входящих в здание; позднее, когда большинство из них уже сидели на своих местах, он хватал всякого, кто проскальзывал мимо него в парламент, со словами: «Те, кто вошел внутрь, должны будут поднять руку, а я теперь завладею их руками».

Так или иначе к вечеру того же дня под смертным приговором стояли 59 имен, расположенных в 7 параллельных неровных колонок. Из этого числа, по крайней мере, две трети комиссаров – а вероятно, и больше – подписали документ добровольно. Было довольно естественно, что те, кто надеялся на помилование после Реставрации Карла II, придавали такое большое значение силе и страху, которые доминировали на судебном разбирательстве, но явное большинство поставило свои подписи без каких-либо уговоров. Имя Брэдшоу стояло первым, следующим было имя лорда Грея в соответствии с его званием, затем имя Оливера Кромвеля, написанное четким, уверенным почерком. Генри Айртон подписал девятым, Джон Хатчинсон – тринадцатым, Томас Харрисон – семнадцатым. Кворум был установлен – 20 человек; об этой цифре вспомнили, когда более боязливые судьи начали воздерживаться. Зять Кромвеля Валентайн Уолтон подписал свое имя тридцать первым. Не он ли сказал следующему подписанту Саймону Мейну: «Чего вам бояться? Кворум – двадцать человек, а перед вами сорок». Мейн, чья мелкая нервная подпись стоит первой в шестой колонке, вспомнил об этих словах, когда его судили в 1660 г., но не вспомнил говорившего. В числе последних 20 имен – имена как сомневавшихся (среди них Джон Даунс и Томас Уэйт), так и самых решительных – полковника Джонса, полковника Мура, Томаса Скота и Джона Карью. Чем больше число подписавшихся, тем более впечатляющим выглядело бы распоряжение о приведении приговора в исполнение. Безусловно, заметно, что число судей, поставивших свою подпись, меньше, чем число тех, кто молча согласился с приговором в Вестминстер-Холле. Отсюда и продолжительные и настойчивые усилия, направленные на получение дополнительных подписей свыше необходимого кворума и свыше числа тех, кто добровольно их поставил.

Все еще было распространено предположение, что суд и приговор – это все показное, это средство заставить короля отказаться от власти. Те, кто принимал в этом участие, могли все еще утверждать, что они не желали смерти короля. Но те, кто подписал ордер на приведение приговора в исполнение, делали себя ответственными за его казнь. Организовать ее было поручено трем армейским офицерам – полковнику Хакеру, полковнику Ханксу и полковнику Фейру, от которых требовалось проследить, чтобы король был умерщвлен путем отделения головы от туловища между 10 часами утра и 5 часами пополудни во вторник 30 января.

III

Король рано приступил к молитвам 29 января вместе с епископом Джаксоном. После молитв он взял шкатулку, которую накануне вечером принес Герберт, сломал печати и вытряхнул ее содержимое, которое состояло в основном из сломанных знаков отличия ордена Подвязки. «Ты видишь, – сказал он любопытному Герберту, – все мои богатства, которые я могу отдать двум своим детям».

Палата общин удовлетворила его просьбу повидаться с детьми, и во второй половине дня их привезли из Сайон-Хауса в Сент-Джеймсский дворец. Принцесса Елизавета была некрасивой девочкой 13 лет, достаточно взрослой, чтобы понимать зло, причиненное ее отцу, и достаточно впечатлительной, чтобы остро это чувствовать. Герцог Глостерский был живым маленьким мальчиком 8 лет, чье появление в Лондоне или Гайд-парке обычно сопровождалось интересом и аплодисментами публики. Неоднократно появлялись слухи, что враги короля посадят его на трон вместо отца в качестве короля-марионетки.

Карл познакомился с этими своими двумя детьми только в конце гражданской войны. На протяжении всего конфликта они находились в руках парламента. Но во время своего заключения в Хэмптон-Корте осенью 1647 г. они часто навещали его, и он обретал утешение в их обществе, а теперь прошло уже 15 месяцев со дня их последней встречи.

Оба ребенка сразу упали на колени, Елизавета горько плакала. Король поставил их на ноги и, отведя в сторонку – так как они были не одни, – заговорил сначала с дочерью. Он должен был много важного сказать ей, чего не мог сказать никому другому. Он беспокоился – и не без причины – об отношениях между своими двумя старшими сыновьями, между которыми существовала юношеская ревность. Она должна была сказать «своему брату Якову, когда увидит его, что последним желанием его отца было, чтобы он больше не смотрел на Карла только как на своего старшего брата, а был послушен ему как своему монарху». Принцесса так сильно плакала, что король не мог быть уверен, что она понимает его. «Милая, ты забудешь это», – сказал он. Она затрясла головой. «Я никогда не забуду, пока живу», и она пообещала записать все это.

Именно из ее записей, сделанных в тот вечер, мы знаем, что произошло между ними: «Он сказал мне, что рад, что я пришла, и, хотя у него не было времени сказать многое, ему все же нужно было кое-что сказать мне, а не кому-то другому, и он не успел это написать, потому что боялся, что их жестокость дойдет до того, что они не позволили бы ему написать мне. Он хотел, чтобы я не горевала и не убивалась по нему, так как он умрет славной смертью за законы и свободы своей страны и за поддержание истинной протестантской религии. Он просил меня прочитать „Проповеди“ епископа Эндрю, „Церковное устройство“ Хукера и книгу епископа Лауда против Фишера, которые настроят меня против папизма. Он сказал мне, что простил всех своих врагов, и выразил надежду, что Бог тоже простит их, и велел нам и всем остальным моим братьям и сестрам простить их. Он попросил меня сказать моей матери, что мыслями он всегда был с ней и что его любовь к ней останется с ним до последнего вздоха. А еще он велел мне и моему брату слушаться ее, а меня просил передать его благословение остальным моим братьям и сестрам и благодарность всем его друзьям».

Перечитав то, что она написала, принцесса заметила свое упущение и добавила постскриптум: «А еще он велел нам всем простить этих людей, но никогда не доверять им, потому что они проявили себя самым лживым образом по отношению к нему, и тем, кто дал им власть, и он также боялся за их души и не хотел, чтобы я печалилась о нем, потому что он умрет мучеником; и он сказал, что не сомневается, что Бог посадит на его трон его сына, и все мы будем счастливее, чем могли бы быть при его жизни».

Герцогу Глостерскому он сказал меньше и максимально простым языком, потому что было важно, чтобы ребенок его понял. От этого могли зависеть единство семьи и законное наследование короны.

«Запомни, дитя мое, то, что я скажу, – сказал король, посадив сына себе на колени. – Они отрубят мне голову и, возможно, сделают тебя королем. Но запомни, что я тебе скажу: ты не должен быть королем, пока живы твои браться Карл и Яков, потому что эти люди отрубят голову твоим братьям (когда смогут схватить их) и тебе тоже в конце концов. И поэтому я требую: не дай им сделать тебя королем».

Ребенок, который все то время, пока говорил его отец, «очень пристально смотрел на него», теперь сказал очень твердо: «Сначала меня разорвут на куски».

Его ответ очень порадовал короля. Ему было больше нечего сказать, и были причины – и ради себя самого, и ради детей – не продолжать эту беседу. Он отдал им шкатулку и большую часть своих оставшихся драгоценностей, оставив себе только несколько личных вещей и образ святого Георгия, вырезанный из цельного куска оникса, с которым он был намерен взойти на эшафот. Затем он поцеловал, благословил и отослал их обоих.

Солдаты охраны и зрители, собравшиеся за воротами Сент-Джеймсского дворца, которые видели, как уезжают дети, предсказывали, что принцесса умрет от горя, и через день или два газеты сообщили, что это действительно произошло.

Позже в тот же день король послал за полковником Томлинсоном, чтобы попросить его сопровождать его на эшафот на следующий день. Как выразился Томлинсон, «он пожелал, чтобы я не покидал его». Томлинсон пообещал ему это, чтобы король в свои последние часы жизни мог быть уверен, что с ним будут обращаться более корректно, чем это мог бы сделать Хакер. В благодарность за такую любезность Карл подарил ему маленький золотой футляр для зубочисток, который обычно носил при себе в кармане.

Оставшуюся часть вечера король провел в молитвах и размышлениях с епископом Джаксоном и спустя несколько часов после наступления темноты отпустил его, сказав, что хотел бы увидеться с ним довольно рано на следующее утро. Сам он бодрствовал – читал и молился – почти до полуночи, а потом лег спать как обычно с восковой свечой, горящей в серебряной чаше; Герберт лег на свой соломенный тюфяк у его постели и провалился в тяжелый беспокойный сон.

Король же спокойно проспал несколько часов и проснулся между 5 и 6 часами утра, отдернул полог кровати и позвал Герберта. «Я буду вставать, – сказал король, – потому что сегодня мне предстоит большое дело». Пока он одевался, то разговаривал с Гербертом, который признался, что ему снился сон, и по просьбе короля начал рассказывать его: он услышал стук в дверь и, открыв ее, увидел архиепископа Лода, который был казнен в январе четырьмя годами ранее, и тот хотел поговорить с королем. Архиепископ переговорил с королем с глазу на глаз, поцеловал ему руку и ушел, сначала поклонившись так низко, что почти распростерся на полу. Герберт поспешил помочь ему встать. И в этот момент король разбудил его своим зовом.

Карл выразил вежливый интерес к этому не очень благоприятному сну и занялся другими делами. «Герберт, – сказал он, – сегодня день моего второго брака; я должен привести себя в порядок, какой только возможен, потому что сегодня еще до ночи я надеюсь быть обрученным с моим благословенным Иисусом».

Лютый январский мороз не ослабевал, и король, обеспокоенный, чтобы ему не было холодно и не дрожать, когда он пойдет к плахе, и, чтобы не произвести впечатление, что он боится, надел две рубашки. «Я не страшусь смерти. Смерть не вселяет в меня ужас. Я благословляю своего Бога, я готов».

Епископ Джаксон был уже у двери его комнаты, но прежде чем они начали вместе молиться, король отдал остававшиеся у него книги и личные вещи Герберту, чтобы тот раздал их после его смерти. Библию, которую он ежедневно читал во время своего заключения, с пометками на полях, сделанных его четким, аккуратным почерком, следовало отдать принцу Уэльскому с «последней и искренней просьбой, чтобы он часто обращался к ней». Принцессе Елизавете следовало передать три книги, которые он рекомендовал ей для религиозного образования. Герцог Глостерский должен был получить «Труды» его деда, короля Якова, – это был том, который сам Карл много раз листал, исполненный сыновьим долгом и уважением. Также ему причитался «Практический катехизис», составленный достойным доктором Хэммондом, чьи проповеди на протяжении всех военных лет приносили утешение и вдохновение королю. Оставалась одна книга более легкого содержания – модный французский роман «Кассандра», написанный Готье де Кост де ла Кальпренедом, и Карл адресовал ее графу Линдси, который прислуживал ему в спальне во время осады Оксфорда и в недолгий период его пребывания в Ньюпорте. Для своего сына, герцога Йоркского, он сохранил оригинальную игрушку – большое двойное кольцо из серебра с выгравированными на нем фигурками, которое можно было использовать и как солнечные часы, и как логарифмическую линейку, «решающую множество задач по арифметике». Это было изобретение Ричарда Деламейна, который когда-то давно учил математике короля Карла. Последний подарок – свои золотые часы – он послал герцогине Ричмонд, жене своего двоюродного брата и дочери того самого герцога Бэкингемского, который был его близким другом в годы его юности и дорогую память о котором он всегда бережно хранил.

Когда распоряжения о раздаче этих немногих подарков были отданы, король в течение часа разговаривал с Джаксоном с глазу на глаз, а затем причастился. В Евангелии от Матфея была выбрана глава 27 «Страсти Господни». Карл подумал, что епископ выбрал ее для такого случая, но это был урок, предписанный молитвенником для того дня, случайность, которая произвела на короля сильное впечатление, как позднее произвела впечатление на роялистов, размышлявших о его мученичестве.

Между 9 и 10 часами в дверь легко постучал полковник Хакер, но сначала не услышал ответа. Он постучал еще раз, уже тверже, и получил разрешение войти. Хакер заметно дрожал, когда говорил королю, что пора идти в Уайтхолл. Карл ответил, что «сейчас» пойдет, и после короткой молитвы с Джаксоном взял руку епископа со словами: «Ну, пойдемте». Герберт последовал за ними, держа в руках маленький серебряный хронометр, который обычно висел возле кровати короля. Как только они вышли в парк, король спросил Герберта, который час (было 10 часов утра), а затем велел ему оставить эти часы себе в память о нем.

Полковник Томлинсон ждал. Утро не было солнечным, земля тверда от мороза, парк стоял голый, лишенный красок. Томлинсон пошел с одной стороны от короля, держа шляпу в руке, Джаксон – с другой, Герберт – позади. Эту группу немедленно со всех сторон окружили две пехотные роты, которые уже стояли наготове. Процессия двинулась вперед под бой барабанов. Вести разговор было непросто при таком грохоте, но Карл сумел обменяться несколькими словами с Томлинсоном, выразив надежду, что герцогу Ричмонду будет позволено позаботиться о похоронах, а затем – в качестве запоздалой мысли – добавил, что надеется, что они не будут слишком поспешными, чтобы его сын мог приехать и похоронить его. Странное указание, если Томлинсон правильно его передал, будто Карл был уверен, идя на смерть, что это некая прелюдия к немедленной реставрации на троне его сына. Позднее сообщалось, что он попросил, чтобы охрана шла быстрее, потому что «он идет сейчас перед ними, чтобы обрести Небесный венец с меньшим беспокойством, чем тогда, когда он побуждал своих солдат воевать за монаршую власть». Возможно, он сказал что-то в этом роде, и для него было естественным желать, чтобы они шли поживее – он сам ходил быстро, да и день был холодным.

Открытая деревянная лестница в то время вела из парка в прилегающие здания Уайтхолла. Слева от короля, когда он поднимался по ней, находился Тилт-Ярд, а справа – группа домов и галерей под названием Кокпит. Здесь граф Пембрук, старый придворный и фальшивый друг, по-прежнему занимал комнаты, которые были его в те времена, когда здесь жил король в дни своего могущества. Он стоял у окна вместе с графом Солсбери, и оба эти пэра-ренегата наблюдали за тем, как король входил в Уайтхолл в последний раз. По крайней мере, они не смотрели на казнь. Равнодушные к общественному презрению, они приняли новое республиканское правление через несколько дней после казни короля и стремились к избранию в палату общин, когда палата лордов была упразднена.

После лестницы король прошел вдоль галереи над ареной для турниров. Она была увешана портретами членов его семьи – его отца, матери в зеленом платье для охоты с пятью собачками у ее ног; там были несколько портретов Ван Дейка, приторная аллегория войны и мира, написанная Рубенсом, и портрет кисти великого Тициана, который он привез из Испании, – император Карл V, стоящий в полный рост, с ирландским волкодавом у ноги.

Король быстро пошел дальше. Перейдя улицу по верхнему ярусу ворот Гольбейна, он, возможно, увидел через окно задрапированный черным эшафот, конные войска, стянутые к нему, плотно сбитую толпу, которая заполнила открытое место. Его отвели в комнату, в которой он недавно спал, и там оставили с Гербертом и Джаксоном. Было около половины одиннадцатого утра, и он не ожидал, что у него будет больше времени, чем несколько минут на отдых и разговор с епископом. Но минуты растянулись в часы, а последнего ожидаемого стука в дверь он все не слышал.

IV

Что-то пошло не так? Позже распространители слухов и роялисты рассказывали разные зловещие истории. Палач и его помощник, шептались они, отказались убивать короля. Шли лихорадочные поиски двух человек, которые могли занять их места. Был брошен клич добровольцам из полка Хьюсона, и наконец двое солдат, Хьюлетт и Уокер, согласились сделать это в масках. Другие говорили, что Хью Питер в парике и накладной бороде сыграл роль палача, или что это был Джордж Джойс или даже Оливер Кромвель. В недостаточно компетентном французском отчете уверенно утверждалось, что «Ферфакс и Кромвель» лично обезглавили своего короля. Но, по-видимому, не было достаточных причин думать, что «молодой Грегори», как лондонцы называли главного городского палача, отказался выполнять свою работу. Его настоящее имя было Ричард Брэндон, и он унаследовал свое ремесло от своего отца Грегори Брэндона, отсюда и пошло его прозвище. Он жил на Розмари-Лейн рядом с лондонским Тауэром и за последние восемь лет обезглавил графа Страффорда и архиепископа Кентерберийского, сэра Джона Хотэма и его сына и сэра Александра Карью. Он гордился своим умением обращаться с топором, имел точный глаз и твердую руку, и ему никогда не нужно было наносить более одного удара. К тому же плата за такую квалифицированную работу была высока, а за короля – еще выше. Если «молодой Грегори» и нервничал из-за того, что от него сейчас требовалось, – и вряд ли это было не так, – то корысть и гордость за свое мастерство были сильными аргументами в пользу того, чтобы преодолеть свой ужас.

Однако, возможно, что он либо не смог найти себе помощника (палач обычно работал с помощником), либо счел более благоразумным не приводить с собой своего человека. Казнь не была популярна среди простых людей, к которым принадлежал Брэндон. Боясь злых взглядов своих соседей или ножа какого-нибудь роялиста, он, вероятно, поставил условие, что будет работать в маске и с помощником, предоставленным своими работодателями. Это объясняло бы, почему добровольцев искали в полку Хьюсона; один из его военнослужащих мог быть вторым человеком в маске, которые появились на эшафоте чуть позднее в этот день.

За несколько часов до прихода короля в Уайтхолл возникли трудности и среди офицеров, ответственных за всю процедуру. Трое из тех, кому было направлено распоряжение о приведении приговора в исполнение, Хакер, Ханкс и Фейр, должны были подписать ордер на саму казнь, и из-за этого утром 30 января возникла проблема. В то время ее удалось скрыть, но после Реставрации Ханкс, давая показания против своего давнего товарища по оружию, вспомнил эту сцену перебранки…

В маленькой комнате во дворце Уайтхолл Айртон и Харрисон лежат на одной постели, что наводит на мысль о раннем утреннем часе; рядом с дверью стоит стол, на котором лежат ордер и перо и стоит чернильница с чернилами. Кромвель, Хакер, Фейр и Ханкс толпятся в комнате. Их голоса повышаются в споре: Ханкс с не подходящим ему именем Геркулес потерял самообладание. Нет, он не будет подписывать. Кромвель кричит на него: он «упрямец, делающий все наперекор». В дверях появляется полковник Акстелл и говорит: «Полковник Ханкс, мне стыдно за вас: корабль уже входит в гавань, а вы убираете паруса, прежде чем мы встали на якорь?»

Ханкс не подписал ордер и одиннадцать лет спустя стоял, подобострастно словоохотливый, на свидетельской трибуне, в то время как Фрэнсис Хакер слушал его с упрямым смирением, а Дэниэл Акстелл в холодном поту отрицал, что что-то подобное имело место.

Но все это, вероятно, происходило до того, как Хакер пошел в Сент-Джеймсский дворец за королем. К этому времени эшафот уже был готов, солдаты выстроены во всех помещениях, через которые должен был пройти король, зрители толпились в ожидании на улице, у окон, на балконах, даже на крышах – везде, насколько охватывал взгляд. Что-то другое вызвало такую долгую задержку.

Там, в Вестминстере, в палате общин в спешном порядке принимали важный законодательный акт. Очевидно, никто не вспомнил до этого утра, что после смерти короля его сын мог – и, без сомнения, так и произошло бы – быть провозглашен его преемником роялистами или даже пресвитерианцами. Так как лорд-мэр Рейнардсон был, как известно, на стороне короля, вполне реальной была опасность, что нечто в этом роде могло мгновенно произойти даже в Лондоне, даже с каким-то подобием власти. Такое провозглашение могло быть неудобным для армии и палаты общин, которые судили и приговорили короля, но не низложили его, не провозгласили республику и до сих пор не сделали никакого официального заявления о судьбе монархии.

В напряженной тревоге последних дней ни у кого не нашлось времени разработать какой-нибудь план на будущее, и, безусловно, не было времени утром 30 января составлять, представлять и проводить акт, превращающий Англию в республику. Тем не менее какие-то действия должны были быть предприняты, прежде чем голова короля слетит с плеч. Палата общин сделала единственно необходимую вещь: объявила незаконным провозглашение кем-либо нового короля. А чтобы убедиться, что народ, особенно в Лондоне, полностью понял власть нынешнего парламента, члены палаты распорядились немедленно распечатать резолюции, по которым они ранее провозгласили себя истинными представителями народа и, следовательно, источником максимально справедливой власти.

Таким образом, они на самом деле не могли помешать провозглашению короля Карла II, но могли помешать сделать это любым официальным способом, мгновенно арестовать и предъявить иск любому, кто отважился бы на это.

Короткий экстренный законопроект прошел два чтения утром, был поспешно облечен в юридическую форму, когда палата разошлась в полдень, прошел третье чтение и сразу был принят, когда все вернулись на свои места. К тому моменту было уже почти два часа, а король все еще ждал в Уайтхолле.

С целью помочь ему до сих пор предпринимались плохо продуманные усилия. Двое голландских посланников, проведя утро на совещании с шотландскими уполномоченными, решили обратиться к Ферфаксу еще раз. Они застали его в собственном доме на Кинг-стрит, стоявшем в сотне ярдов от эшафота, на котором должен быть казнен король. На этот раз Кромвеля с ним не было. Ферфакс выглядел встревоженным, как обычно, и явно невыспавшимся. Позднее он будет утверждать, что провел большую часть той ночи, совещаясь с теми, кто хотел спасти короля. Они побуждали его выступить за короля и предотвратить его казнь. После долгой борьбы он отверг это предложение, потому что мог только ускорить немедленное кровопролитие; он утверждал, что был готов рискнуть своей жизнью, но не жизнью других людей.

Что-то вроде этого действительно могло происходить той ночью, и Ферфакс, вероятно, проявил мудрость, что не пытался спасти короля таким образом. Мог ли он рассчитывать на своих приверженцев в армии или не мог в случае, если бы он повернул против Кромвеля, но ему, скорее всего, было ясно, что король как пленник находился во власти своих непосредственных тюремщиков. В случае раскола армии Карл был бы умерщвлен прежде, чем его друзья смогли бы добраться до него.

Теперь Ферфакс благожелательно выслушал голландцев и шотландцев и согласился пойти с несколькими своими главными офицерами в палату общин и попросить отложить казнь. После такого обещания визитеры удалились, но когда покинули дом, то пришли в смятение, увидев у выхода не менее 200 кавалеристов охраны. Пока они беседовали с лордом-главнокомандующим, все прилегающие улицы были оцеплены солдатами, стоявшими так плотно, что послам удалось с огромным трудом доехать назад до своего жилья. Устроив печальное совещание, голландцы и шотландцы сошлись во мнении, что никакая земная власть теперь не может спасти короля, бесполезно пытаться сделать что-то еще.

Ферфакс все еще обманывал себя или пытался делать это. Какова бы ни была цель охраны, поставленной у дверей его дома, она не смогла помешать ему покинуть дом, так как он, по-видимому, около полудня или чуть позже находился где-то в окрестностях Банкетинг-Хауса, где встретился с Кромвелем, Харрисоном и другими. Он знал, что король пребывает в ожидании казни во дворце и что для нее был назначен точный час. (Ко времени его прибытия законопроект против провозглашения нового короля еще не прошел парламентскую процедуру.) Введенный в заблуждение относительно времени, имеющегося для обсуждения, он заперся с кем-то (может, с Харрисоном? с Кромвелем?) на следующие два часа. Они разговаривали? Молились? Позже начнут рассказывать разные истории, как его запутали и обманули. Но он, похоже, обманывался добровольно. Ферфакс не хотел, чтобы его считали лично ответственным за смерть короля; остальное его больше не волновало.

V

Было почти 2 часа дня, когда Хакер постучался в последний раз к королю. Карл ждал спокойно, иногда молчал, иногда разговаривал с епископом Джаксоном. Он ничего не ел с предыдущего вечера, приняв решение, что никакая пища не коснется его губ в последний день его жизни. Славный, благоразумный епископ отговорил его от этого, и Герберт принес небольшую булку и стакан кларета. Король выпил вино и съел кусочек хлеба.

Когда прозвучал вызов, он спокойно встал, а Джаксон и Герберт тут же упали на колени, со слезами целуя его руки. Карл помог Джаксону подняться на ноги и попросил Герберта открыть дверь и сказать Хакеру, чтобы тот шел впереди. Король шел по коридорам своего дворца, через Банкетинг-Холл всю дорогу между двумя шеренгами солдат, стоявших плечом к плечу. За последние часы люди заполнили дворец, и за спинами солдат шла давка и борьба за то, чтобы мельком увидеть короля; некоторые из них громко читали молитвы и выкрикивали благословения, когда он проходил мимо. Их никто не останавливал. Сами солдаты подавленно молчали.

Прошло семь лет с тех пор, как Карл бежал из Уайтхолла от волнений лондонских подмастерьев; в течение этого времени его когда-то прекрасный дворец стоял наполовину пустой и использовался парламентом для своих целей, а позднее был оккупирован армией. Из соображений обороны семь окон Банкетного зала были частично заколочены досками или заложены кирпичами. Светлый великолепный зал, который король помнил, теперь стоял темным и пустым. Высоко над головой был едва виден в сером свете огромный потолок, расписанный Рубенсом, изобразившим триумф мудрости и справедливости над мятежом и ложью.

Король миновал зал и вышел к эшафоту, который был построен у дворцовой стены, через одно из окон, расширенное для этой цели. Эшафот был покрыт черной тканью, а рядом с плахой в дерево были вбиты три или четыре скобы, чтобы короля можно было привязать, если он откажется подчиниться. На небольшом помосте уже толпились люди: палач и его помощник, которые были не только в масках, как обычно, но и переодетые до неузнаваемости в толстые, плотно прилегающие шерстяные куртки, волосы и бороды явно были не их собственными; там были полковник Томлинсон и полковник Хакер, несколько солдат охраны (среди них Джон Харрис, журналист-левеллер) и двое или трое стенографистов с блокнотами и чернильницами из рога. Герберт остался во дворце, а Джаксон вышел вместе с королем.

Карл посмотрел в сторону, где находились плаха и топор, и спросил Хакера, нет ли плахи повыше. Выстроенная оказалась очень низкая, не выше 10 дюймов от земли. Подойдя ближе к эшафоту, король заметил конные войска, размещенные между ним и толпой, заполнившей улицу. Вероятно, он ожидал этого, но с одного взгляда понял, что попытка сказать что-то народу будет невозможной и недостойной. Он вынул из кармана и развернул листок бумаги около четырех квадратных дюймов, на котором сделал несколько записей, а затем обратился к группе людей, собравшихся вокруг него на эшафоте, и особенно к полковнику Томлинсону:

«Меня отсюда мало кто услышит, поэтому я скажу кое-что вам здесь. Я очень хорошо умел хранить молчание, но думаю, что мой долг как честного человека, хорошего короля и доброго христианина очистить себя, во-первых, перед Богом и моей страной. – Он начал с того, что коротко подтвердил свою невиновность: – Полагаю, мне нет нужды долго разглагольствовать об этом, так как весь мир знает, что я никогда не начинал войну первым с двумя палатами парламента. – И кратко – и убедительно – изложил, как начались проблемы с парламентом, который назвал агрессором, но добавил: – Господь запрещает мне взваливать это на две палаты парламента… Я полагаю, главной причиной кровопролития стали дурные правовые акты между ними и мной».

И все же, если как король он отрицал справедливость приговора, вынесенного ему, то как христианин видел свою судьбу как Божий суд: «За несправедливый приговор, которому я позволил вступить в силу, я теперь сам наказан несправедливым приговором».

Он не произнес имя Страффорда, но для большинства тех, кто слышал или впоследствии читал его слова, и не было нужды его указывать.

Перейдя теперь к своему долгу христианина, он заявил, что простил весь мир «и даже тех, кто стал главными виновниками моей смерти; кто они – Бог знает, я не желаю знать. Я молюсь, чтобы Он простил их».

Это было странное заявление, но так оно и было. За эти последние недели король ни разу не видел и не говорил ни с кем из командования армией. Ферфакс, Кромвель и Айртон – эти трое, с которыми он познакомился полтора года назад, когда вел с ними переговоры в Хэмптон-Корте, – не встречались с ним с тех пор, как он стал их пленником. Он был узником, оторванным от мира, общавшимся лишь с менее значительными людьми и мелкими сошками – Юэром и Рольфом, Харрисоном и Уич-котом, Томлинсоном и Хакером. На судебном процессе его судили и привлекли к уголовной ответственности Брэдшоу и Кук – двое малоизвестных юристов, о которых он раньше никогда не слышал. «Главные виновники моей смерти: кто они – Бог знает…»

Карл вполне мог догадаться, кто они, но правдой было то, что он совершенно их не знал. Все эти люди, стоявшие теперь вокруг него, которые через несколько минут хладнокровно убьют его, были просто инструментами. А скрытые враги, в конечном счете уничтожившие его, – кто и где они? Ферфакс? Кромвель? Айртон?

Он продолжил: «Я хотел бы, чтобы они раскаялись, так как они действительно совершили особенно большой грех; молюсь Богу со святым Стефаном, чтобы это не было поставлено им в вину. И не только об этом, но и о том, чтобы они могли выйти на правильный путь к миру в королевстве, так как мое милосердие велит мне пытаться до последнего своего мига стремиться к миру в королевстве. Итак, господа, я всей душой желаю (и надеюсь, некоторые присутствующие здесь осуществят мое желание), чтобы они приложили усилия к воцарению мира в королевстве».

Он посмотрел в сторону клерков, которые торопливо делали записи, и продолжил с огромным самообладанием учить своих врагов политике. Они ничего не достигнут, встав на путь несправедливого соперничества; они должны научиться осознавать свой долг перед Богом, королем – «то есть моим преемником» – и народом. Они должны созвать государственный совет, чтобы уладить дела с церковью. Что же касается короля… Он остановился, так как один из офицеров на эшафоте случайно коснулся топора. «Не повредите топор, – сказал король. – Это может повредить мне. – И возобновил свою речь: – Их долг перед королем четко изложен в известных законах страны».

Затем Карл заговорил о народе:

«Поистине, я желаю ему вольностей и свободы как никто другой, но должен сказать, что их вольности и свобода состоят в том, чтобы иметь правительство и такие законы, по которым их жизнь и имущество могут в наибольшей степени принадлежать им самим. И речь не о том, чтобы участвовать в управлении, что никак не подходит им. Подданный и монарх – это совершенно разные вещи… Господа, именно за это я сейчас нахожусь здесь. Если бы я уступил произволу, чтобы законы менялись в зависимости от власти оружия, то не оказался бы здесь, и поэтому говорю вам (и молю Бога, чтобы это не было поставлено вам в вину), что я народный мученик».

Он добавил, что сожалеет, что у него было так мало времени, чтобы получше упорядочить свои мысли; и на этом и закончил бы, если бы Джаксон не напомнил ему, что «для исполнения обязательства перед миром» он должен сделать заявление о своей религии. Действительно, сделав свое последнее заявление, что умирает за свободу своего народа, он «чуть не забыл» (его собственные слова) защитить себя и свою церковь от обвинения в папизме. И теперь торжественно подтвердил: «Я умираю христианином и по вероисповеданию принадлежу к англиканской церкви, каковая была оставлена мне моим отцом… У меня есть благая цель и милостивый Бог».

Карл повернулся, чтобы сказать несколько слов гротескным фигурам, стоявшим у плахи. По какой-то причине, возможно, из-за забывчивости, вызванной нервным волнением, палач не попросил, как положено, и не получил прощения от своей жертвы. Ни в одном отчете о казни нет никакого указания, что эти слова были произнесены. Король сказал, что он прочтет короткую молитву, а затем подаст ему знак нанести удар. Он также спросил, как ему положить волосы, чтобы они не помешали топору. Затем с помощью Джаксона надел колпак и запихал под него свои волосы.

Джаксон сказал: «Есть еще один этап, хоть и насильственный, и мучительный, но весьма короткий. Вы можете думать, что он быстро перенесет вас очень далеко, он перенесет вас с Земли на Небеса, где вы найдете, к вашей величайшей радости, награду, к которой спешите, – венец славы».

Король ответил: «Я иду из тленного царства в нетленное, туда, где нет волнений, никаких мирских волнений».

Он снял орден Святого Георгия, знаки ордена Подвязки, последние свои драгоценности, и передал их епископу, произнеся одно лишь слово: «Запомните!»

Затем снял с себя камзол и на минуту накинул плащ, чтобы защититься от пронизывающего холода. Посмотрев на плаху, спросил, прочно ли она прикреплена, и снова пожалел, что она такая низкая. Причина того, что плаха была сделана низкой, состояла в том, что так палачу было легче нанести удар, если бы король оказал сопротивление. Палач, естественно, не хотел вдаваться в такие объяснения.

«Она не может быть выше, сир» – вот все, что он сказал.

Король постоял мгновение, подняв руки и глаза к небесам и читая про себя молитву, затем сбросил плащ и лег, положив шею на плаху. Палач наклонился, чтобы убедиться, что волосы не помешают, и Карл, думая, что тот готовится нанести удар, проговорил: «Жди знака». – «Подожду, как угодно вашему величеству», – ответил палач.

Пугающая тишина опустилась на маленькую группку людей на эшафоте, окружавших его солдат и толпу людей. Через несколько секунд король вытянул руки, и палач в это мгновение одним ударом отрубил ему голову.

Семнадцатилетний парень, стоявший далеко в толпе, увидел, как обрушился вниз топор. Он всю жизнь будет помнить звук, который вырвался из толпы: «Такой стон, какого я еще никогда не слышал и не хотел бы больше услышать».

Глава 9

Свобода восстановлена милостью Божьей…

Февраль 1649

I

Сразу после смерти короля два конных отряда, находившиеся на северном и южном концах улицы, двинулись на толпу, которая с поразительной скоростью рассеивалась перед ними, спасаясь от копыт лошадей и укрываясь в боковых улочках и переулках. Через полчаса место казни опустело.

Тем не менее некоторым солдатам охраны и более решительным и проворным зрителям удалось обмакнуть носовые платки в кровь короля или даже соскрести немного земли из-под эшафота или оторвать кусочки промокшей от крови ткани, которой покрыли тело короля. Тело было благоговейно перенесено во дворец, положено в гроб и под руководством Джаксона и Герберта доставлено в комнату для бальзамирования.

Возвращаясь после выполнения этого скорбного поручения, Герберт встретил Ферфакса в Длинной галерее и был поражен, когда лорд-главнокомандующий спросил, «как держался король». Получив ответ, он, «казалось, был сильно удивлен». Пройдя несколько шагов, Герберт увидел Кромвеля, который просто проинформировал его, что ему будут отданы необходимые распоряжения относительно похорон короля.

Что касается лорда-главнокомандующего, то он удалился в свой дом и постарался успокоить свое чувство неполноценности и вины, сочинив такие стихи:

Пусть этот день со временем сотрется, И пусть не верят в это в следующем веке, Пусть глубочайшим молчанием будет окутан этот акт, Чтобы спасти репутацию королевства.

Так этот несчастный человек, одаренный не столько поэтическим талантом, сколько политическим, выразил лишь тщетную надежду, что смерть короля вместе с его ролью в этом будет вычеркнута из памяти. В последних двух строчках он взял на себя смелость переложить вину:

Но если Божественная сила допустила это,

То Его воля – это закон, а наша должна уступить.

Намеренно ли Кромвель или Харрисон задерживали Ферфакса на обсуждении и молитвах, пока – и они прекрасно знали это – король стоял на эшафоте? Позже станут говорить, что его обманули. Но можно ли было бы его так легко ввести в заблуждение, если он сам не был готов обманываться? Он дал свое молчаливое согласие, и сам знал об этом, скрывая свою ответственность под все маскирующей фразой, что на то была воля Божья.

В Уайтхолл пришел некий господин Трэфам с помощником, чтобы забальзамировать тело короля, Герберт же и Джаксон в это время уже возвращались домой. Перед уходом епископа на некоторое время задержали какие-то офицеры, очевидно, Хакер и Фейр. Все видели, что король дал Джаксону листок бумаги, глядя в который он выступал перед смертью, и теперь они потребовали отдать его им. Без сомнения, они хотели сравнить написанное на нем со стенографическими записями, сделанными на эшафоте, прежде чем разрешить публикацию слов короля. Окончательное решение о публикации лежало на Дженнингсе и Мэбботе, и стенографы, очевидно, были наняты либо кем-то из них, либо обоими.

Джаксон не сразу нашел листок, который глубоко засунул в карман, где лежали другие записки и обрывки. Когда же наконец достал его, у этих двоих возникло подозрение, уж не подменил ли он его чем-то другим. Но высокий дальнозоркий солдат, стоявший поблизости от короля, когда тот говорил, подтвердил, что видел именно этот листок в руке короля.

В установленном порядке из печати вышли газеты и статьи с отчетами о смерти короля. Роялисты утверждали, что в его речи есть пробелы, но – как и с протоколом судебного процесса – было напечатано очень многое, что отражало уважение к королю и недоверие к его врагам, поэтому трудно поверить, что что-то важное было сокрыто.

Через прессу рассказ о последних часах жизни короля дошел до его подданных в самых отдаленных уголках королевства и был воспринят сначала – несмотря на предупреждения на протяжении недель – с ошеломленным недоверием. «Простых людей во всей стране охватило такое оцепенение, что человек едва осмеливался заговорить со своим соседом, когда они встречались на улице, не от отвращения к произошедшему, а от изумления, вызванного таким редким и не часто случающимся событием» – так написал один йоркширец-пуританин.

Чувство потрясения, которое было явно неподдельным, хотя и недолгим, иначе интерпретировали роялисты: «Ни один из королей – нет, ни один… никогда не покидал этот мир так, что это вызвало бы большее горе: у женщин случались выкидыши, мужчины впадали в меланхолию, некоторые от ужаса испустили дух; мужчины, женщины и дети, даже неродившиеся, страдали по нему и за него…»

В день смерти короля в Вестминстере повсюду были видны знаки печали и смятения. В Лондоне царили смешанные чувства; какие-то магазины были открыты, будто ничего не произошло, другие были закрыты. Сочувствие армии было широко распространено среди наименее знатных горожан и, естественно, во всех значительных группах индепендентов, но не было ощущения победы или даже облегчения. Большинство людей всех убеждений были молчаливы и подавлены. Говорили, что пресвитерианцы стали смотреть на смерть короля, будто это было какое-то явление природы, вроде затмения, которое не могла предотвратить никакая земная сила. Индепенденты и даже армия, казалось, были более ошеломлены, нежели воодушевлены тем, что сделали. Даже неугомонный Хью Питер занемог и слег. Не было никаких попыток скрыть всеобщее потрясение и горе; сочувствующие комментарии в газетах не встречали препон. «В этот день дождя вообще не было, – написал Ричард Коллинз в „Еженедельном информаторе королевства“, – но в лондонском Сити и его окрестностях было очень сыро по причине огромной скорби, изливавшейся из многих глаз».

Нормой были слезы и молчание, а не демонстрации против армии. Но в Вестминстерской школе под руководством почтенного доктора Басби «о короле публично молились час или два, прежде чем его священная голова была отрублена».

Иная атмосфера царила в соборе Святого Павла, где мальчики во время отдыха свободно высказывали свое мнение о событии дня, и один из них, некий Сэмюэль Пепис, будучи рьяным «круглоголовым» в свои 15 лет, заявил, что если бы ему пришлось читать проповедь по поводу произошедшего, то он выбрал бы текст «А память о нечестивых сгниет».

На изображении смерти короля, которое часто встречается на гравюрах в Англии и за рубежом, можно увидеть женщину, упавшую в обморок, и других скорбно отвернувшихся зрителей. Эта картина, вероятно, была написана не с зарисовок, сделанных в момент события, так как художник изобразил Банкетинг-Хаус с восемью окнами вместо семи и с другими архитектурными неточностями. Но она выглядит как графическая реконструкция, выполненная по описанию очевидца событий, и может дать очень точное впечатление о поведении толпы. На некотором расстоянии в Уоллингфорд-Хаусе, окна которого выходили на Уайтхолл, архиепископ Ашер наблюдал за королем, стоявшим на эшафоте. Он не виделся с ним со времени его пребывания в Ньюпорте, когда читал проповедь в день его рождения, предсказывая юбилейный год, и упал без сознания, когда топор был поднят для удара.

Джон Ивлин, чье разумное любопытство взяло верх над его угрызениями совести роялиста, когда он шел в Расписную палату, чтобы посмотреть на заседание судей короля, не смог вынести зрелища «убийства нашего прекрасного короля». Вместо этого он остался дома в Сайес-Корте и весь день постился. Но уже вечером того же дня к нему пришли его брат Джордж и его друг и рассказали о горестном событии и обо всем, с ним связанном.

Частные граждане руководствовались совестью в своем поведении. Ситуация была гораздо сложнее для проживавших в Лондоне представителей иностранных держав. Испанец Алонсо де Карденьяс в интересах находившейся в тяжелом положении испанской монархии поддерживал очень хорошие отношения с людьми во власти на протяжении всей гражданской войны. Существующее правительство в некотором отношении было более удовлетворительным для него, чем любые его предшественники, так как индепенденты, провозглашавшие терпимость ко всем религиям, уже начали давать больше свободы римским католикам, особенно в Лондоне. Он получил письмо от губернатора испанских Нидерландов, в котором тот уговаривал его просить об отсрочке суда над королем. Но письмо было послано 27 января, и де Карденьяс смог лишь выразить свое подобающее ситуации сожаление, что оно дошло до него только на следующий день после казни короля. Он спокойно прокомментировал, что никакой протест не помог бы. Индепенденты в армии были полны решимости убить короля, и ничто не могло бы их остановить. Однако весь его дом погрузился в траур. Французские и голландские представители сделали то же самое. В дипломатических кругах «на всякого, кто пренебрег бы этим, стали бы смотреть неблагосклонно».

Представители европейских держав оценивали чувства своих владык с превосходной точностью. Следовало сохранить вид, выражавший неодобрение или, по крайней мере, сожаление, но не было нужды разрывать отношения с эффективными правителями Англии, защищая монархические права наследников убиенного короля. Двое голландских посланников с оттенком одолжения нанесли визит королевским детям в Сайон-Хаус. Принцесса и ее брат были в глубоком трауре, но комнаты дома не были по традиции задрапированы черным, и ни один из слуг не был одет в траурную ливрею. Завершив свое печальное дело, Паув и Иоахими отбыли в Голландию, разумно избежав благодаря своей поспешности получения подарков, которые обычно вручаются послам и которые они предпочти не получать из запачканных кровью рук правительства Англии.

Французский министр-резидент, король которого был племянником казненного Карла, счел, что ему в некоторой степени следует проявить горе и гнев. Он дал понять, что намерен уехать. В ответ правительство намекнуло, что если он уедет, то они хотели бы, чтобы он увез с собой королевских детей. Так как у министра не было ни малейшего понятия о том, будет ли это одобрительно встречено при французском дворе, но в любом случае навлечет на него серьезные расходы, то о его отъезде больше никто не слышал. Некоторое время спустя он получил указания от кардинала Мазарини по возможности избегать любого официального признания существующего правительства Англии, но ни в коем случае не делать ничего, что могло бы оскорбить его.

Такое же осторожно-ханжеское поведение отличало большинство европейских стран. Только русский царь приказал английским купцам покинуть его владения, но он, по-видимому, воспользовался смертью короля как поводом, чтобы завершить политику изгнания, над которой уже работал какое-то время. Лишь Швейцарская Конфедерация приветствовала исчезновение монархии, вознеся Богу «благодарение за установление республики во многих частях страны швейцарцев».

Шокирующая новость медленно достигла тех, кого она глубже всех затрагивала. Принц Уэльский в Гааге не слышал ничего, кроме сомнительных слухов, с тех пор как он 23 января отправил сэра Генри Сеймура с голландской миссией. Лишь 4 февраля, через пять дней после смерти своего отца, какая-то определенная информация достигла Голландии. Она пришла не в какой-то депеше или сообщении, адресованном принцу, а в общих новостных бюллетенях из Англии. Советники принца узнали о ней первыми и спорили, как рассказать ему. В конце концов один из его капелланов, Стивен Гоффе, пошел к нему и после некоторых колебаний обратился к нему как «ваше величество». Больше слов ему не понадобилось. Охваченный чувствами, принц сделал знак Гоффе удалиться и в течение нескольких часов оставался один на один со своим горем.

Королева по-прежнему была отрезана от новостей волнениями во Франции и продолжающейся осадой Парижа. До нее дошел ложный слух, будто ее мужа спасло неожиданное народное восстание, начавшееся прямо у подножия эшафота. Дрожащая, находившаяся в состоянии между слезами и утешением, она наполовину поверила ему. Жестокая правда настигла ее холодный и жалкий двор в Лувре 9 февраля. Она выслушала весть в ледяном молчании и долго сидела неподвижно, не говоря ни слова, уставившись перед собой, пока подруга ее детства мадам де Вандом не обняла ее колени, умоляя ее заговорить; и тогда у нее хлынул поток слез.

Когда наконец она обрела способность думать и планировать, ее мысли были целиком и полностью с ее старшим сыном – le Roi[9], как она с того момента называла его мысленно и вслух. Безусловно, каждый европейский принц начал бы действовать против этих отвратительных убийц и вернул бы законного короля на трон его отца.

Такие же мысли с едва ли меньшей силой выражали более опытные и менее горячие государственные деятели.

Главный советник молодого короля Эдвард Хайд ожидал всеобщего взрыва против «этих дьяволов во плоти». Взрыв не произошел. Королева и молодой король получали письма с соболезнованиями их горю изо всех европейских королевских дворов, но очень немногие – говорили, что это сделал только король Португалии, – добавляли привычные слова поздравления и добрые пожелания новому монарху Англии.

А на Британских островах, в Шотландии, Ирландии и даже Англии был провозглашен новый король при угрозе со стороны армии. 3 февраля закон, запрещавший провозглашение нового короля и вывешенный в Гилдхолле, был сорван и заменен открытым обвинением парламента – убийцы короля, которое заканчивалось словами: «Боже, спаси короля Карла II». Десять дней спустя самоустранившиеся члены парламента осудили убийство короля и заявили о своей верности Карлу II. В замке Понтефракт, все еще державшимся после восьмимесячной осады, его комендант-роялист расплавил золотое кольцо и отчеканил первую монету с именем Карла II и соответствующей надписью.

В Англии такие действия были просто вызывающим жестом. Но в Шотландии находившееся у власти правительство – пресвитерианская знать, которая сначала восстала против короля Карла I, теперь официально провозгласила у Меркат-кросса в Эдинбурге его сына королем. В Ирландии роялисты были все еще сильны. Маркиз Ормонд провозгласил его королем в Каррике[10] 16 февраля, а принц Руперт, командовавший флотом роялистов, сделал то же самое в Кинсейле[11]. Приблизительно в это же время губернатор островов Силли, который не был уверен в правильности формулировки и поэтому сочинил свою собственную, ухитрился торжественно провозгласить царствование короля Карла II.

Аксиома, что корона не может быть вакантной, таким образом была продемонстрирована роялистами, несмотря на парламентский акт, который 30 января запретил провозглашать какого-либо преемника Карла I, и дополнительный акт, который неделю спустя отменил монархию. Так как эти акты были обнародованы только незаконными остатками палаты общин, то и закон, и прецедент были на стороне короля Карла II. Закон и прецедент, но не меч.

Популярный астролог Уильям Лилли, который в тот месяц выпустил, по обыкновению, свой ежегодный бюллетень того, что предсказали звезды, сделал один надежный прогноз: «В этом году абсолютно не обуздан солдат или меч».

II

После казни тело короля было забальзамировано и положено в облицованный свинцом гроб под черным бархатным покровом. Затем гроб отнесли в церковь Святого Якова, где он оставался в течение недели. Хирурга, который бальзамировал тело, господина Трафама, засыпали просьбами о прядях волос и других реликвиях, но он отказался их выполнять. Многие также требовали пустить их посмотреть на тело короля из благоговения или любопытства, но допущены были очень немногие. Долгое время спустя станут рассказывать историю об одном таинственном посетителе, пришедшем в полночь. Когда верный граф Саутгемптон дежурил у тела своего мертвого господина, в помещение вошла закутанная фигура, некоторое время молча смотрела на тело, потом произнесла: «Жестокая необходимость» – и вышла. Голос и походка были похожи на голос и походку Оливера Кромвеля.

Эту историю рассказал Александр Поуп Джозефу Спенсеру в начале XVHI в. Полагали, первым ее озвучил Саутгемптон, но он был уже двадцать лет как мертв, когда родился Поуп. Возможно, он и поведал эту историю, и она была правильно передана. Возможно также, он поставил охрану у тела короля, хотя в источниках того времени нет никаких свидетельств, что он это сделал. И возможно, гроб периодически открывали, чтобы было видно лицо короля, хотя из рассказа Герберта явствует, что он был закрыт после бальзамирования тела. Этот инцидент вероятен, но гораздо больше этот рассказ похож на одну из тех выдумок, которые возникают почти естественным образом, чтобы дополнить историю чем-то недостающим. Кромвель в большей степени, чем любой другой человек, был виновен в смерти короля Карла. Кромвель станет правителем Англии. Карл и Кромвель будут неразрывно связаны в народной памяти. Но ни разу, ни во время судебного процесса, ни при казни, Кромвель лично не сталкивался с королем. Когда в истории не хватает драматического момента, человеческая изобретательность зачастую заполняет этот пробел.

Прошло несколько дней, прежде чем палата общин наконец распорядилась о похоронах. Ближайшим местом был склеп часовни Генриха VII в Вестминстерском аббатстве, где были погребены отец и мать короля с несколькими своими детьми. Но возникли очевидные возражения против захоронения его в таком известном и доступном месте. Следовало бояться в равной степени как демонстрантов, так и охотников за реликвиями, а новое правительство не хотело видеть, как могила Карла превращается в место паломничества у самых дверей парламента. Они приняли решение, что тело должно лежать в Виндзоре в часовне Святого Георгия и чтобы герцог Ричмонд организовал похороны на сумму, не превышавшую 500 фунтов стерлингов.

Эта сумма была достаточной, но не чрезмерной по меркам того времени, так как все слуги короля – а у него в услужении состояли почти 20 человек – должны были быть обеспечены траурной одеждой. По 10 фунтов стерлингов было выделено на это каждому из главных служащих короля, 7 фунтов – кучеру и 5 – форейтору. Герберт и еще три человека получили по 20 фунтов каждый.

За организацию похорон отвечал Ричмонд. Герберт и Энтони Майлдмей с помощью Джона Джойнера должны были перенести тело в Виндзор 7 февраля. Герберт организовал это мероприятие таким образом, что оно обошлось не менее чем в 229 фунтов и 5 шиллингов, хотя оно проходило в темное время суток. Королевская карета была вся занавешена черным, и были потрачены 130 фунтов в добавление к уже выделенной сумме на траурные ливреи для слуг, которые следовали в четырех тоже задрапированных черным каретах. Два конных отряда, которые сопровождали королевскую карету, очевидно, были присланы за счет армии, но Герберт потратил 3 фунта на 3 дюжины фонарей, 15 шиллингов на чаевые для людей, которые выносили гроб из кареты в Виндзоре, и еще 10 шиллингов на черные занавеси в зале дома настоятеля, где тело лежало недолгое время, прежде чем его перенесли в собственную королевскую спальню.

Ричмонд прибыл в Виндзор 8 февраля в сопровождении трех других аристократов, которые находились при короле на протяжении всех военных лет: Гертфорда, Линдси и Саутгемптона. Они вместе зашли в часовню Святого Георгия, чтобы определить место захоронения. Герберт, который позднее, когда все остальные уже умерли, будет намекать на то, что это он решил, где будет покоиться тело короля, по-видимому, находился при них в менее высоком качестве. Именно он заплатил рабочим, которые вскрыли склеп, и с готовностью дал 5 шиллингов и 6 пенсов вдове Пуддифат и церковному сторожу Исааку, которые открыли дверь часовни.

В часовне они обнаружили, что комендант, полковник Уичкот, уже распорядился подготовить неглубокую могилу в алтаре на южной стороне престола, которая была отвергнута Ричмондом и его спутниками, желавшими положить своего господина в склепе, где, как известно, покоились останки прежних королей. Но прошло уже более 100 лет с того времени, когда хоронили в Виндзоре какого-либо монарха, и существовали некоторые сомнения относительно местонахождения склепа. В конце концов они нашли его, топая по каменному полу до тех пор, пока не услышали глухое эхо. Камень был поднят, и, заглянув в склеп под своими ногами, они увидели большой свинцовый гроб, покрытый истлевшими обрывками пурпурного покрова. С одной стороны от него стоял маленький гроб, а с другой было пространство для третьего гроба. Они правильно предположили, что здесь лежит король Генрих VIII со своей третьей женой Джейн Сеймур, матерью его сына. По другую сторону от его гроба могло быть место для Екатерины Парр, его шестой жены, но, овдовев, та снова вышла замуж и была похоронена в другом месте. Благодаря этому – как показало их дальнейшее расследование – осталось место для гроба короля Карла.

Теперь оставалось только решить, какую надпись следует на нем сделать. Ричмонд набросал на полосе мягкого свинца слова: «Король Карл 1649», которые и были вырезаны на ней и прикреплены к крышке гроба. Один из аристократов пожелал еще раз увидеть лицо своего господина, и гроб был ненадолго открыт, прежде чем его запаяли окончательно.

Ричмонд теперь пошел договариваться с полковником Уичкотом о последних приготовлениях к похоронам, которые должны были состояться на следующий день. Комендант категорически отказался разрешить епископу Джаксону отслужить панихиду по умершему по Книге общих молитв, потому что использование этой книги было запрещено парламентом. Ричмонд с некоторой запальчивостью доказывал, что когда парламент вверил организацию похорон в его руки, то подразумевалось, что ему позволено выбрать службу на свое усмотрение. Уич-кот упрямо отказывался толковать действия парламента таким образом: он был убежден, что парламент не мог разрешить использовать «то, что они столь торжественно отменяли, и тем самым упразднить свой собственный законодательный акт». Тщетно Ричмонд и его спутники пытались убедить его, что разрешение в одном-единственном случае нельзя рассматривать как «упразднение» этого закона. Уичкот не согласился.

Тем временем тело короля было перенесено из его спальни в Сент-Джордж-Холл. Гроб несли солдаты гарнизона, четыре угла черного бархатного покрова на гроб – Ричмонд, Гертфорд, Саутгемптон и Линдси. Епископ Джаксон шел следом с закрытой Книгой общих молитв в руках. За ним следовали королевские слуги. Полковник Уичкот тоже присутствовал, чтобы удостовериться, что его приказы выполняются. Начал падать снег на обнаженные склоненные головы скорбящих и на черный гроб короля. Незадолго до 3 часов дня маленькая печальная процессия тронулась из часовни. Погода была все еще холодной. Земля была твердой от мороза, воздух – серый, лишенный солнца.

Уичкот предложил, чтобы епископ сымпровизировал в пуританской манере, но Джаксон не согласился. Никакой панихиды не было; никакие молитвы не были прочитаны вслух. Тело короля опускали в могилу в тишине, нарушаемой только приглушенными движениями маленькой группы людей у открытого склепа. Было минутное колебание, как поступить с богатым бархатным покровом, и тогда Ричмонд сделал знак, чтобы он был оставлен там во тьме, как и лежал, поверх гроба его господина.

Епископ, друзья короля и его слуги отвернулись, пока Уичкот руководил работами по возвращению камней на их места над захоронением, оставив Карла с его необычным компаньоном после смерти: вместе с королем, который оторвал англиканскую церковь от Римской католической церкви, чтобы получить политическое преимущество и удовлетворить свой чувственный аппетит, лежал король, который умер, потому что видел в англиканской вере самую лучшую и чистую форму христианского вероучения и церковь, воинствующую на земле.

III

В день похорон короля в Лондоне появилась небольшая книга с названием на греческом языке: Εἰκὼν Βασιλική[12]. Подзаголовок объяснял, что это значит: «Портрет Его Священного Величества в его уединении и страданиях». Книга не была пропущена цензурой, и на ней не значилось имя типографа, хотя она была написана Ричардом Ройстоном, преданным роялистом, который ранее уже опубликовал несколько отчетов и манифестов в пользу короля, или подразумевалось, что им. В книге, перемежаясь с молитвами, были собраны размышления и религиозные раздумья о главных событиях во времена правления короля, начиная с возникновения его проблем и заканчивая заключением Карла в замок Карисбрук. Книга была мгновенно принята роялистами как подлинная и, несмотря на все усилия помешать этому, продавалась в огромных количествах за высокую цену на черном рынке и была переиздана 35 раз за год.

Позднее священнослужитель и богослов по имени Джон Гауден станет утверждать, что это он написал ее, и его карьерный рост при Карле II до епископа наводит на мысль, что это утверждение небезосновательно. Используя бумаги, отданные ему Карлом приблизительно во время переговоров в Ньюпорте, и добавив кое-что от себя, он создал поразительно убедительный портрет великомученика-короля. Это была часть плана, который был известен Карлу и был им одобрен, в ответ на множество благочестивых книг, изданных его оппонентами приблизительно на той же основе – написанных или как бы написанных им самим. Первое предложенное заглавие Suspiria Regalia («Королевские вздохи») было отвергнуто, потому что оно представляло собой слишком очевидную мишень для цензуры. Видимо, Джереми Тейлор был тем человеком, который предположил, что название книги на греческом языке, напечатанное буквами греческого алфавита, может скрыть характер написанного в книге в первые несколько дней после ее выхода в свет – достаточно долго, чтобы она захватила воображение публики и дала типографу время, чтобы замести следы.

Спор об авторстве Eikon Basilike не имеет отношения к ее непосредственному влиянию на момент публикации. В 1649 г. роялисты с благодарностью и благоговением приняли ее как подлинный рассказ короля о своих волнениях, терпении и вере. Книга создала образ короля Карла-мученика, в которого им нужно было верить.

В Eikon Basilike он выступает как человек, который совершал ошибки и знал об этом, но который стремился к тому, чтобы под руководством Божьим преодолеть все трудности, и не отказывался от выполнения своих обязанностей и обязательств христианского короля, какие бы опасности ему ни грозили. Повествование обрывалось на заключении короля в замке Карисбрук и ряде размышлений о смерти, которые были поразительно – даже слишком – пророческими в плане того, что в итоге выпало на его долю. Он предвидел, что может умереть «от рук своих собственных подданных насильственной, внезапной и варварской смертью в расцвете лет в своем королевстве; мои друзья и любящие меня подданные будут беспомощными зрителями, а враги – наглыми оскорбителями и триумфаторами надо мной живым, умирающим и мертвым». И это должно было случиться, потому что его враги, начав воевать с ним, теперь пытались смыть кровь со своих рук, проливая его кровь: «По отношению к ним самой большой моей ошибкой, вероятно, является то, что я не уничтожил себя вместе с церковью и государством своим словом и не позволил им сделать это, не оказав сопротивления мечом им, чье алчное честолюбие не могли ни удовлетворить, ни ослабить никакие уступки с моей стороны». Но он простил своих врагов, при этом осуждая порочность их действий, и встретил свой конец со стойкостью и спокойной убежденностью христианина-мученика.

Книга короля, как ее стали называть, вместе с отчетами о судебном процессе над ним и его смертью, все еще имевшими свободное хождение, создала о нем представление, которое укоренилось, дало побеги и даже обрело новообращенных. Слезливая дань уважения – «Платок для верных плакальщиков» – появился уже 2 февраля без лицензии, имени автора и типографа. Это «сердечное средство для подавленного настроения» откровенно сравнивало мученическую смерть короля с распятием на кресте, и это сравнение вскоре стали проводить свободно. Один преданный роялист пошел еще дальше, написав в частном письме 21 февраля: «Даже распятие нашего благословенного Спасителя, если мы рассматриваем Его только в Его человеческой ипостаси, не сделало ничего, равного этому; Его Царствие – не на этом свете, и Он хоть и был так же несправедливо осужден, все же был осужден законным судом». Англиканский церковный деятель Джон Уорнер, епископ Рочестерский, проповедуя частным образом в воскресенье после смерти короля, выбрал своей темой «это самое беззаконное, жестокое и дьявольское убийство помазанника Божия – Христа, царя иудеев». Реальная тема его проповеди была очень тонко замаскирована, и в печатной версии, которая вскоре появилась, инициал Ch вместо Christ снимал все возможные сомнения.

На обеих сторонах имели хождение истории (печатные и устные), рассказывавшие о чудесах, сотворенных обрывками ткани, запятнанной драгоценной кровью. Широко сообщалось об излечении от припадков, слепоты и золотухи. Некоторые чудеса были более оригинальными. Посетители, которые приходили посмотреть на львов в клетках Тауэра – популярное зрелище в Лондоне, – были поражены яростью, с которой самый старый лев ревел и скалил зубы на одного из своих сородичей. Некий джентльмен, не роялист, признался, что купил из любопытства обрывок ткани, запачканной королевской кровью, и предложил его этому почтенному царю зверей, который мгновенно успокоился, стал благоговейно ласкать его своими лапами и вскоре мирно скончался.

Сравнение мученической смерти короля со страданиями Христа привело к тому, что роялисты стали преувеличивать ужасы его конца. Над ним тоже издевалась и в него плевала жестокая солдатня, и рассказы об этих воображаемых возмутительных поступках вскоре стали символами веры среди более преданных роялистов. Вскоре он даже обрел еще одну подобную Христу функцию, и роялистское духовенство и поэты-роялисты стали представлять его как заступника своего бедного обманутого народа перед Богом-Отцом.

Портреты короля пользовались постоянным спросом – от дешевых, вырезанных из дерева и гравюр до портретов значительных размеров, написанных масляными красками. Художник Эдвард Бауэр, очевидно, достал себе одно из дорогостоящих мест в Вестминстер-Холле, откуда ему открывался хороший обзор. По наброскам, сделанным во время судебного процесса, он нарисовал – несколько раз и для различных заказчиков – полный достоинства трогательный портрет короля в черном плаще с тростью с серебряным набалдашником, сидящего в красном кресле.

Также были отчеканены памятные медали, некоторые из них за границей, но какие-то, очевидно, в Англии. На самых известных из них была изображена голова короля с одной стороны, а с другой – молоток, ударяющий по алмазу, с надписью Inexpugnabilis[13].

Республиканское правительство отказалось терпеть статуи и портреты короля в общественных местах. Статуя у Новой биржи, богатого торгового центра в Лондоне, была убрана. Бронзовая статуя (автор – Ле Сюэр) в садах Уайтхолла была продана подрядчику на переплавку. Но тот предусмотрительно закопал ее, хотя предложил легковерной публике большое количество карманных ножей, якобы сделанных из расплавленного металла. Когда Карл II вернулся, у этого преданного королю человека появилась возможность торжественно представить статую в целости и сохранности. В настоящее время она стоит на Уайтхолле.

Люди в партии власти были гораздо больше озабочены, чтобы помешать хождению роялистской литературы, но хотя «сопротивление» новостных листков наряду почти со всеми другими существующими газетами было погашено законом о новой беспощадной цензуре осенью, Eikon Basilike бросила вызов усилиям правительственных сторожевых псов, как и ряд менее значительных книг, баллад и плакатов. Большинство из них имели форму горестных стенаний по поводу смерти короля иногда в стихотворной форме. Немногие предлагали внятные политические аргументы. Статья «Обвинение против короля снято, или Король оправдан народом Англии» появилась в середине февраля без имени автора и типографа, но датированная как «в первый год рабства Англии». Это была компетентная и в целом сдержанная защита короля. Такое же анонимное произведение «Инквизиция жаждет крови» было более любопытным. Автор исследовал широко распространенную клевету, что король потворствовал мнимому убийству своего отца Бэкингемом. Он, разумеется, отрицал, что Карл имел какое-то отношение к смерти своего отца, но при этом утверждал, что если так и было, то он перестал отвечать за это перед законом, как только стал королем, «так как корона стирает все пятна».

Но самая эффективная пропаганда за короля оказалась разрешенная самим правительством публикация текста судебного разбирательства. До конца февраля судьи уже полностью раскаялись в своих поспешных действиях, и дальнейшая публикация протоколов суда была запрещена под надуманным предлогом, что в печати циркулируют их неточные и неразрешенные версии, хотя нет никаких доказательств, что какая-либо из статей отличалась от текстов, уже прошедших цензуру. Ближе к концу того года, в ноябре, был арестован один типограф за нарушение постановления. Но он всего лишь перепечатал статью из «Безупречного изложения», первоначально вышедшую с одобрения Мэббота.

Запрет на дальнейшую публикацию пришел слишком поздно, чтобы изменить впечатление, которые произвели первые сообщения на всех, кроме самых убежденных оппонентов короля. И они почти сразу нанесли сильный ответный удар. В один и тот же день вместе с Eikon Basilike вышла статья Джона Кука «Король Карл, его дело, или Воззвание ко всем разумным людям». В ней была изложена суть обвинительной речи, которую король не смог произнести в Вестминстер-Холле, предисловием к чему было яростное нападение на короля и на всех, кто оказался достаточно глуп или грешен, чтобы защищать его. «Благословенный Боже, какие отвратительные грехи таятся у них в груди, из-за которых этот человек мог бы остаться жив!» Он перечислил политические грехи, которые совершил Карл, случаи его «уклончивости и кровожадности» и отверг теорию, что король не может совершить ничего дурного, вроде «богохульства в адрес великого Бога истины и любви, так как не ошибаться может только Бог». Что касается мужества, продемонстрированного на эшафоте королем и другими роялистами, то это свидетельствовало не о добродетели, а скорее об обратном, так как показало, что они до последнего были озабочены внешней стороной этого грешного мира. В заключение он выразил надежду о несбыточном, на то, что заблуждающиеся роялисты изменят свою точку зрения и «присоединятся к честным людям в построении государства на благородных принципах справедливости, свободы и сострадания к бедным».

Теорию народного полновластия более понятно защищал Джон Мильтон, чья статья «О должности королей и магистратов» появилась четыре дня спустя, 13 февраля, хотя лишь в октябре того года он закончил свой ответ на Eikon Basilike по поручению правительства. Это было пошаговое развенчивание благочестивых мыслей короля с рядом язвительных комментариев к тексту, включая насмешливое открытие, что одна из молитв была скопирована не из благочестивого труда, а взята из «Аркадии» сэра Филипа Сидни.

Но ни убедительные памфлеты Мильтона, ни рьяные проповеди Гудвина, Делла, Питера и других священников-индепендентов, ни политические доводы многочисленных республиканцев-памфлетистов не повлияли на общественное мнение. Тем не менее правительство могло не волноваться насчет проявлений горя и уважения к королю: они не указывали на воинствующий монархизм. Всеобщее желание мира привело большинство людей к молчаливому принятию того, что правительство достаточно сильно, чтобы удерживаться на своем месте с минимальными пертурбациями. Воинствующее роялистское меньшинство часто могло рассчитывать на сочувствие, но редко – на сотрудничество своих соседей. Восхищаясь силой духа усопшего короля, превознося его как мученика, высоко ценя его портреты и памятные вещи о нем, распространяя рассказы о его страданиях и чудесах, сотворенных его кровью, они не считали это прелюдией к действиям, все это было их заменителем. Несмотря на негодование и широко распространенное возмущение, смерть короля возымела именно тот эффект, на который рассчитывали Кромвель и его наиболее проницательные сторонники. Она уничтожила активный центр монархизма в Англии. Король отказался заключить мир. Теперь мир мог быть установлен без него. Еще шли бои в Ирландии. Могло произойти – и произойдет – вторжение из Шотландии. Но с момента смерти короля до бескровной Реставрации его сына одиннадцать лет спустя английские роялисты так и не совершили ничего большего, чем безрезультатные местные заговоры. Вопреки всем предсказаниям король Карл II, находившийся за границей вне досягаемости своих врагов, оказался гораздо менее опасным, чем был король Карл I в качестве их пленника на родине.

IV

Смерти короля, как уже не раз упоминалось, предшествовало поспешное принятие парламентом закона, запрещавшего провозглашение его преемника. Через неделю был принят закон об упразднении монархии. Лорд-мэр Абрахам Рейнардсон отказался публиковать его в Сити. Он продержался восемь дней, прежде чем был арестован и увезен в Тауэр; через несколько недель он был лишен своей должности Государственным советом, оштрафован на 2000 фунтов стерлингов – для уплаты этой суммы его имущество было выставлено на распродажу – и приговорен оставаться в тюрьме на срок, оставленный на усмотрение правительства. Его жест был благородным, хотя и бесполезным, но многие из его богатых земляков были ему благодарны за одну практическую меру предосторожности, которую он принял до своего ареста. Он сжег все документы, относившиеся к ноябрьскому обсуждению Ньюпортского договора, когда большинство членов Городского совета проголосовали за переговоры с королем; ни один обыск в его доме не выявил никаких записей с их именами.

В разных частях страны ходил слух, что мировые судьи отказываются работать, потому что они всегда занимали должности при королевской власти, и теперь не знают, по какому праву действовать. Но это по большей части были лишь разговоры. В интересах закона и порядка – в интересах самих мировых судей, их друзей, владельцев недвижимости и соседей – повседневная жизнь страны должна была продолжаться как обычно. Если большая часть осуждала и в глубине души отказывалась признать смерть короля, то некоторые были готовы предпринимать реальные действия с целью отмежеваться от нового правительства.

То же самое было справедливо и в отношении более значимых людей, чем сельские мировые судьи. Двое главных судей самоустранились во время судебного процесса по делу короля, но не вышли в отставку. Они вернулись вместе со своими менее высокопоставленными коллегами, чтобы отправлять правосудие в интересах народа после смерти короля. Члены парламента, которые тоже самоустранились в знак протеста против чистки или не приходили на судебный процесс, теперь тоже начали потихоньку возвращаться на свои места.

Имелись различные варианты спасения своего лица и буквоедства. Государственный совет, назначенный парламентом, состоял из самых компетентных людей в армии, парламенте и юридической сфере. Часто председательствовал Кромвель. Некоторые из назначенных в Совет возражали против навязанной им присяги и получили разрешение давать ее в исправленной форме. Фактически, все было сделано, чтобы заново собрать составные части правительства и предотвратить дальнейшие изменения. Если у роялистов не было шансов идти против режима, основанного на силе армии, то и у левеллеров их тоже не было. Их численность в самой армии сократилась, а их последняя попытка в мае получить власть путем мятежа была быстро погашена. Лилберна судили в июле за государственную измену, но оправдали на фоне всеобщего одобрения; ничто не могло уничтожить его личную популярность, но дело его погибло.

За границей открытое осуждение убийц короля ширилось, при этом отношения с ними продолжали сохраняться. Отчеты о судебном процессе, основанные на официальной английской версии, появились на французском, голландском, немецком, латинском, итальянском и даже польском языках. Полемика по поводу смерти короля бушевала на высоком интеллектуальном уровне между Клодом де Сомезом и Джоном Мильтоном. Немецкие, голландские и французские памфлетисты публиковали взвешенные и смелые обвинения английским изменникам родины. Андреас Грифиус – самый выдающийся поэт в Германии – написал на эту тему несколько эпиграмм и трагедию. Во Франции Сент-Аман убеждал европейских принцев прекратить воевать друг с другом и объединиться для разгрома англичан:

Irritez-vous mortels, liguez-vous potentats,

Fondez sur cet etat avec tous vos etats,

Faites partout la paix pour lui faire la guerre![14]

Во Франции, самой сотрясаемой гражданскими войнами, отчасти имевшими элемент народного мятежа, появилось несколько памфлетов иного сорта, восхвалявших Ферфакса и Кромвеля и критиковавших короля и его сторонников. Но в целом во Франции возмущение английскими убийцами было очень сильным. Роялисты-эмигранты часто подвергались оскорблениям на улицах, потому что они были англичанами и, как считалось, несли ответственность за убийство своего короля.

Тем не менее любому из сторонников короля, надеявшихся на восстание в Европе против Английской республики, вскоре стало ясно, что ничего подобного не случится. Осторожные попытки иностранных держав сохранить на время контакты с новым правительством незаметно переросли в новые дипломатические обязательства; испанцы были первыми, кто полностью его признал. Через несколько лет европейские правители станут обмениваться письмами с комплиментами и семейными портретами с Оливером Кромвелем.

Насильственные действия имели место, но их всегда производили эмигранты-роялисты. В мае 1649 г. Исаак Дорислаус, который помогал Джону Куку составлять обвинение против короля, был жестоко убит в Гааге группой молодых солдат-роялистов. Годом позже Энтони Эшем, отправленный английским правительством в Испанию в качестве посла, был выслежен и убит мстительными роялистами. Ни голландцы, ни испанцы не делали серьезных попыток наказать убийц, таким бездействием они проявляли свою скрытую симпатию к роялистам, но для практических целей изображали большую озабоченность, чем реально ее испытывали, и поддерживали свои отношения с английским правительством.

Войны, которые через несколько лет разразились сначала с Голландией, а затем Испанией, не имели никакого отношения к убийству короля и никак не помогли безнадежному делу его сына.

И в Англии, и в Европе суд над Карлом и его смерть спровоцировали излияния гнева, негодования и ужаса, за которыми последовали незначительные действия, апатичное молчаливое согласие или стыдливые дипломатические заигрывания с убийцами. Лишь в Ирландии и Шотландии велась активная борьба с Английской республикой за реставрацию на троне Карла II, и в обеих странах победила армия Кромвеля.

В других местах произошедшим поразительным событиям – героическому поступку, чудовищному преступлению или и тому и другому, вместе взятым, – приходилось давать оценку и рассматривать в рамках повседневной политики. Это была долгая и неизбежная разрядка напряжения.

Глава 10

Эпилог. Убийцы короля

Английская республика, или, как ее предпочитали называть, Commonwealth[15], продержалась менее четырех лет. Тогда, в конце 1653 г., Оливер Кромвель, который положил конец восстаниям роялистов в Ирландии и Шотландии, стал правителем Англии под титулом лорда-протектора. Он правил квазикоролевским государством до самой своей смерти в 1658 г. Он не был диктатором в современном понимании этого слова. Его власть зависела от его контроля над армией, и ему приходилось подчиняться мнениям и интересам своих главных офицеров. По этой причине он не принял титул «король», который был непопулярен среди них. К тому же он лишился поддержки нескольких человек, переживших вместе с ним тяжелый период судебного процесса по делу короля, – людей вроде Эдмунда Ладлоу и Томаса Харрисона, которые осуждали сосредоточение власти в его руках и практически не видели разницы между новым протекторатом и старой монархией. В стране в целом его правительство никогда не было популярным, и ему было так же трудно контролировать свой парламент, как и своих предшественников-королей. Несмотря на все это, он в какой-то степени восстановил спокойствие и стабильность в стране; за ее пределами он консолидировал английскую морскую мощь, разгромил испанцев в Карибском море и повысил международный престиж страны гораздо больше, чем любой правитель Англии за последние 60 лет.

После его смерти его преемником стал его сын Ричард – милый, слабовольный человек, не способный контролировать фракции в армии и парламенте и который вскоре сложил свои полномочия. За этим последовала борьба за власть между лидерами в армии Кромвеля и несгибаемыми деятелями Английской республики, которые вновь попытались установить эффективное республиканское правление.

Сначала мало кто думал пригласить вернуться наследника королевского трона – изгнанного сына Карла I. Этот молодой человек, возраст которого приближался к 30 годам, называл себя Карлом II с самой смерти своего отца. Большинство европейских монархов относились к нему с жалостливым презрением. Кромвель вынудил правительство Франции отказать ему в убежище, и на тот момент он жил в Нидерландах на пенсию, нерегулярно выплачиваемую ему королем Испании.

Тем временем неразбериха во власти и неуверенность в будущем привели к тому, что лондонский Сити, главный источник богатства, не захотел оказывать финансовую поддержку любому правительству. Поворотный момент наступил, когда генерал Джордж Монк, военный губернатор Шотландии при Кромвеле, вышел с Севера вместе со своими верными и хорошо обученными армейскими частями. Джон Ламберт, самый амбициозный из помощников Кромвеля, предпринял неудачную попытку добиться власти, но потерпел поражение и был схвачен. Монк оккупировал Лондон и по договоренности с магнатами в Сити решил позвать короля. Возвращение к традиционной монархии было расценено как единственное решение, которое было бы долговременным, законным и приемлемым для большинства.

29 мая 1660 г. в свой 30-й день рождения король Карл II повторно вступил в свою столицу и был встречен сценами шумного ликования. Он пообещал помилование всем – за малым исключением, – кто пообещает быть верным его правительству. Но решать, кто будет исключен из этой всеобщей амнистии, должен парламент. И первый парламент при его новом правлении был преимущественно роялистским и гораздо более мстительным, чем молодой король. Пробил час расплаты для убийц короля.

Кромвель, Айртон и Брэдшоу были похоронены с официальными почестями в Вестминстерском аббатстве, где они отказались разрешить похоронить короля. Их гробы были перемещены, и 30 января 1661 г. их тела были на целый день выставлены на виселицах в Тайберне. Это мрачное зрелище доставило удовольствие публике и заставило даже цивилизованного Джона Ивлина вознести хвалу «грандиозному и непостижимому суду Божьему». На закате дня тела были сняты и похоронены в общей могиле под виселицей. Головы были отрублены и выставлены на крыше Вестминстер-Холла.

Но большинство из тех, кто имел отношение к смерти короля, были в 1660 г. еще живы – 41 человек из 59 подписавших смертный приговор, равно как и те, кто были слишком тесно связаны со смертью короля, чтобы надеяться на пощаду со стороны его сына. Ими были: Хью Питер, который столь темпераментно проповедовал против короля; Дэниэл Акстелл, командовавший охраной Вестминстер-Холла; Мэтью Томлинсон, который отвечал за короля-пленника с того момента, как тот прибыл в Виндзор и до момента его восхождения на эшафот; Фрэнсис Хакер, Роберт Фейр и Геркулес Ханкс – этим троим был направлен ордер на приведение в исполнение смертного приговора.

Томлинсон проявил осторожность и не подписал смертный приговор и теперь предъявил роялисту Генри Сеймуру доказательство, что король хорошо отозвался о его обходительности. Карл II и его советники, желая избежать ненужного кровопролития, были готовы принять объяснения любого из своих бывших врагов, которые стали бы сотрудничать с новым правительством. Томлинсон получил полное прощение и закрепил его, дав показания против своих давних товарищей по оружию Акстелла и Хакера, которые были казнены. Геркулес Ханкс купил себе свою бесславную жизнь таким же способом. «Этот несчастный подполковник Ханкс, – сказал Акстелл, идя на казнь, – вел себя самым грубым образом по отношению к королю, а теперь дал показания, чтобы повесили его товарищей».

Полковник Фейр, чья подпись на смертном приговоре в другом случае могла бы стоить ему жизни, женился на дочери Томаса Герберта. Герберт, который в конце концов служил королю со всей тактичностью и даже в последние дни его жизни с сочувствием, теперь выступил в роли его преданного слуги на протяжении всего времени его пребывания в плену. Карла II устраивало это утверждение, и он его принял, хотя ему было прекрасно известно, что Герберт продолжал сотрудничать с армией и получать пенсию от Кромвеля в Ирландии на протяжении всего «междуцарствия». Герберт был возвышен до ранга баронета, и на преступление его зятя, полковника Фейра, по этой причине посмотрели сквозь пальцы.

Новый король щедро осыпал почестями влиятельных людей, которые перешли на его сторону; он был готов принять утверждение Ричарда Инголдсби, что Кромвель держал его руку, чтобы заставить его подписать смертный приговор. За свою службу во время Реставрации Инголд – сби стал кавалером ордена Бани. Ни один из убийц короля не был столь удачлив или ловок при смене объекта лояльности и сокрытии своего прошлого.

Из 41 оставшихся в живых судей 15 бежали из страны. Трое из них – Джон Диксвелл, Эдвард Уолли и Уильям Гофф – пересекли Атлантический океан и нашли себе безопасное место в Новой Англии. Большую часть времени они прятались, но пользовались уважением принявших их пуритан, никакие требования английского правительства не заставили их выдать беглецов. В городе Хэдли, штат Массачусетс, куда бежал Уильям Гофф, ходит легенда, что много лет спустя во время нападения индейцев этот уже пожилой солдат Кромвеля, важный, почтенный и авторитетный, вышел из пещеры в горах и объединил своих соотечественников для достижения победы.

Уильям Коули, Эдмунд Ладлоу, Джон Лайл и двое судебных секретарей – Джон Фелпс и Эндрю Бротон – бежали в Швейцарию. Всех их с почетом приняли швейцарцы, но Лайл одним воскресным утром в Лозанне по дороге в церковь был убит ирландцем-роялистом ударом ножа. Другие четверо прожили свою жизнь в Веве. Ладлоу, проживший дольше всех, надеялся, что сможет вернуться из своего изгнания на родину после революции 1688 г., но как только он ступил на землю Англии, был выписан ордер на его арест, и он вернулся в Швейцарию, умер в Веве и был похоронен вместе со своими друзьями в приходской церкви маленького тихого городка у подножия ослепительных гор.

Пятеро других – Майкл Ливси, Уильям Сэй, Дэниэл Блэгрейв, Томас Чалонер и Джон Хьюсон – укрылись в Германии и Нидерландах. Томас Скот, бежавший в Брюссель, передумал, сдался там английскому послу и вернулся на родину, где, полный решимости, предстал перед судом и встретил свою смерть. «Благословляю имя Его, что Он привлек меня к делу, в котором нельзя раскаяться, – сказал он, готовясь умереть, и повторил: – Говорю вам, к делу, в котором нельзя раскаяться».

Джон Оки, Джон Баркстед и Майлз Корбет добрались до Голландии, но были выслежены и хладнокровно преданы своим давним коллегой Джорджем Даунингом, который пробивал себе путь в фавориты короля. Все трое были казнены в Тайберне. «Все они выглядели очень жизнерадостными, – писал Пепис, – но я слышал, что, умирая, они заявляли, что то, что они сделали с королем, – справедливо; и это очень странно».

Многие из убийц короля сдались. Король дал амнистию, за малым исключением, тем своим врагам, которые объявились в течение 40 дней после его возвращения. Те, кто сдался, надеялись главным образом на помилование – и в какой-то мере получили его.

Они жалко выглядели на своем судебном процессе. Некоторые из них – а самым настойчивым был Джон Даунс – заявляли, что делали все возможное, чтобы предотвратить смерть короля. Другие – Роберт Тичборн, Винсент Поттер, Саймон Мейн, Генри Смит и еще кое-кто – утверждали, что были несведущи, слабы и введены в заблуждение. Августину Гарланду было предъявлено дополнительное обвинение, что он плюнул в лицо королю, но он усиленно отрицал это, и ему поверили. Одного свидетеля, выступившего против него, он назвал «нуждающимся человеком», что было вежливым выражением, обозначающим нанятого лжесвидетеля.

Суды над убийцами короля не были вопиюще несправедливыми. Реакция подавляющего большинства в пользу монархии сделала этих людей козлами отпущения за преступления народа. В эмоционально насыщенной атмосфере, в которой работал суд, было удивительно, что нормы правосудия и приличия в целом соблюдались. Мстительные роялисты, личные враги и сомнительные подкупленные свидетели действительно вызывались для дачи показаний, но им не всегда верили. В конце уже единственным доказательством, имевшим значение, была собственноручная подпись подсудимых под смертным приговором королю.

После признания виновными менее значительных обвиняемых смертный приговор им заменялся пожизненным заключением, которое в некоторых случаях добавлялось ежегодным, в годовщину смерти короля, унизительным провозом арестантов по улицам города на телеге для перевозки осужденных на казнь до Тайберна и обратно.

Несколько человек не стали ни спасаться бегством, ни сдаваться; приняв решение умереть за свое дело, они тихо ожидали ареста. Такими были два члена «пятой монархии» Томас Харрисон и Джон Карью. Были и другие, кто сдались, слабо надеясь на помилование, но в конце концов предстали перед судом без раболепства. В последнюю минуту мужество вернулось к бедному Грегори Клементу, который давно был в немилости у пуритан. Его имя было вычеркнуто из смертного приговора, когда его поведение сочли недостойным: он был застукан в постели со своей горничной. Во время Реставрации он прятался в Лондоне, но был узнан «по голосу, чрезвычайно необычному». Сначала он пытался утверждать, что невиновен, но его опозоренное имя все еще было различимо на смертном приговоре. Не видя для себя никакого выхода, он взял себя в руки, стал придерживаться своих убеждений и пошел на смерть, сожалея лишь, что настолько проявил слабость, что отрицал то дело, за которое был горд умереть.

Полковник Джон Хатчинсон, который пользовался уважением у всех партий, в интересах своей семьи уступил уговорам и раскаялся, что сыграл свою роль в смерти короля. Он купил себе свободу ценой неспокойной совести, но был арестован два года спустя по подозрению в соучастии в заговорах против Карла II. Он оставался в тюрьме без суда до самой своей смерти. В правительстве знали, что делают. Этот прекрасный, гордый человек великолепной наружности завоевал бы сочувствие зрителей. Было разумнее – и, казалось, милосерднее – дать ему возможность сгинуть в безвестности.

Неожиданное милосердие было проявлено к Генри Мартену. На судебном процессе он предпринял символическую, но бесполезную попытку защитить себя, указав, что его имя было неправильно написано в обвинительном акте, следовательно, он не мог быть тем человеком, которого обвинял суд. Не было никаких сомнений в его опасных республиканских принципах, но он так часто в прошлом вмешивался в дела парламента с какой-нибудь хитрой добродушной шуткой, чтобы помочь какому-нибудь преследуемому роялисту – и даже не одного из них спас от смерти, – что повешение казалось излишней жестокостью для него. Остаток своих долгих дней он провел в качестве заключенного в замке Чепстоу. Какой-то злонамеренный человек – из тех, кто любит совать свой нос в чужие дела, – рассчитывая навлечь на Мартена дурную славу, завладел его бумагами и опубликовал его любовные письма к возлюбленной, с которой Мартен прожил много лет. Но эта разумная, добрая и полная любви переписка скорее пошла ему на пользу, нежели причинила вред.

В конечном счете лишь девять убийц короля претерпели ужасную смерть, предназначенную законом для предателей: жуткое полуповешение, потом потрошение и четвертование, пока человек еще жив. Этими людьми были: зять Кромвеля Джон Джонс, Адриан Скруп, Томас Харрисон, Джон Карью, Томас Скот и Грегори Клемент, а также Оки, Баркстед и Корбет после их поимки два года спустя.

Четверо судей, не подписавших смертный приговор, тоже были казнены: Джон Кук, Хью Питер, Дэниэл Акстелл и Фрэнсис Хакер. Кук не надеялся на снисхождение. Этот странный, озлобленный, эксцентричный человек, наполовину мечтатель, наполовину реформатор, умер с непоколебимой верой в Бога и политическую справедливость своего дела. Незадолго до своей смерти он написал своей жене:

«Мы не предатели, не убийцы, не фанатики, а истинные христиане и добрые члены Содружества, приверженные принципам святости, истины, справедливости и милосердия, которые провозгласили парламент и армию и за которые они воевали, и тому благородному принципу главенства общего, а не особенного, который мы считали благом для народа и дали бы ему его и обеспечили бы благополучие всего стонущего творения, если бы народ не получал больше удовольствия от рабства, чем от свободы».

Без сомнения, он часто обращался к жене в таком назидательном ключе, но нашел более ласковые слова, когда она, рыдающая, пришла повидаться с ним перед его смертью. «Давай не будем прощаться в слезах, – сказал он. – Бог утер все слезы».

Один из его спутников в смерти, полковник Джонс, вознес свое ликование в мученичестве еще выше и сказал стоявшему рядом другу: «Хотел бы я, чтобы ты оказался в таких же обстоятельствах, что и я, чтобы ты мог разделить со мной мою радость».

Из оставшихся жертв Акстелл и Хакер встретили свою смерть с безропотным мужеством солдат. Акстелл выступил коротко и с достоинством за них обоих, потому что Хакер был плохим оратором. Он был груб с королем, но, в конце концов, отсутствие воспитания было не его виной.

Наверное, Хью Питера можно было пожалеть больше всех. Да, он радовался смерти короля, но на самом деле не сделал ничего, чтобы добиться ее. Суетность в состоянии воодушевления и чтение безжалостных проповедей не равносильны убийству. На суде целый спектакль был разыгран вокруг бытовавшей в народе легенды, что он сам был палачом. Это он отрицал. Он также отрицал, что приказал вбить скобы на эшафоте, чтобы привязать к ним короля, если тот окажет сопротивление. Но надежды на оправдание у него не было. Он был слишком тесно связан с убийцами короля и для многих стал символом лицемерного рьяного святоши. Его внешний вид тоже играл против него. Бедный «Джек Пуддинг» Питер был слишком толстым и хорошо откормленным, слишком грубым и краснолицым, чтобы вызвать жалость. Он также физически был трусом, и знал это, и боялся, что опозорится в самом конце. Тем не менее встретил свой ужасный конец с неожиданным мужеством и даже некоторым достоинством.

Из всех убийц короля именно фанатик Томас Харрисон произвел самое глубокое впечатление во время суда и казни. Он мало извлек выгоды из победы армии. Харрисон был одним из тех, кто с ненавистью отнесся к правительству Кромвеля, так как надеялся – и верил в это – на тысячелетнее правление святых на земле. Но и по-прежнему верил, что умерщвление короля произошло по воле Божьей, что бы ни случилось после нее.

«Я здесь не для того, чтобы отрицать что-либо, – сказал он судьям, – а скорее для того, чтобы вывести все на свет Божий… Это все делалось не в углу. Я верю, что это отзовется в большинстве стран. Я верю, что в своих сердцах некоторые почувствовали страх от того присутствия Бога, который испытывали его слуги в те дни… Я не следовал своему суждению, я сделал то, что сделал по совести перед Господом… Может, я немного ошибался, но сделал это в соответствии со своим пониманием, желая сделать открытую мне волю Божью в Его Священном Писании своим руководством к действию».

Он говорил еще некоторое время, прежде чем судья прервал его: «Знаете ли вы, где находитесь, сэр? Вы находитесь на собрании христиан. Вы хотите сделать Бога инициатором ваших предательств и убийств?»

И тогда Харрисон, наряду с небесной, назвал мирскую власть, санкционировавшую суд над королем: парламент Англии и его палата общин. Он назвал весомую причину казни короля – то, что он начал войну против своего народа и пролил его кровь. Он знал, что все это не имеет значения, и не надеялся ни на что, кроме смертного приговора. По крайней мере, он высказался; он не отрицал своих действий и был по-прежнему убежден, что «присутствие Бога… ощущали его слуги в те дни».

Он пошел на смерть хладнокровно, став первым из убийц короля, который принял страдания. Толпа была враждебна и насмешлива. «Где же теперь твое доброе старое дело?» – насмехались люди. «Здесь, в моей груди, – ответил Харрисон, – и я скреплю его своей кровью». Его мужество поразило и впечатлило зрителей, и позднее среди пророков, у которых все еще были последователи на беднейших лондонских улицах, стала циркулировать история, что он вскоре восстанет, чтобы судить своих судей, и принесет на землю власть святых.

Но постепенно яростный фанатизм ушел в подполье, политическое потрясение улеглось. Смерть короля сама по себе стала видеться более пугающей, чем ее последствия. Через пятьдесят лет о судьбе короля Карла люди уже не помнили как о части своего прижизненного опыта; у последующих поколений ужас, волнение, ликование или боль тех январских дней превратились в материал для политических споров или драматического воображения.

Другие люди других вероисповеданий и с другими интересами стали приспосабливать эту историю к своим политическим, моральным или религиозным нуждам, стали почитать короля Карла или осуждать его, стали восхищаться убийцами короля или ненавидеть их. Во время других революций и гражданских войн имена короля и Кромвеля стали ключевыми словами для партий и учений, которые ни король, ни Кромвель не поняли бы. Самое реальное в их положении – руководство Божие – стало наименее реальным для последующих поколений.

«Это человек, против которого свидетельствовал Господь», – сказал Кромвель.

Но король прочел волю Всемогущего в другом смысле и был так же уверен в том, что Бог с ним.

Примечания

1

Право на существование (фр.). (Здесь и далее примеч. пер., если не отмечено отдельно.)

2

Альфред Лесли Роуз – выдающийся английский историк и писатель, член совета Колледжа Всех Душ в Оксфорде. Он опубликовал более 20 книг по литературе и политике, а также несколько томов стихов и автобиографию «Детство в Корнуолле». Среди его главных трудов книги «Экспансия елизаветинской Англии», «Вильям Шекспир: биография», «Кристофер Марлоу: биография» и «Шекспировский Саутгемптон: покровитель Вирджинии». (Примеч. авт.)

3

Гильдия золотых дел мастеров.

4

Гильдия ткачей.

5

Несносный ребенок (фр.\

6

Нолл – уменьшительная форма от Оливер.

7

Признание (португ.). (Примеч. ред.}

8

Благо народа – высший закон (лат.).

9

Королем (фр.).

10

Каррик – уездный город графства Лейтрим, Ирландия.

11

Кинсейл – город в графстве Корк, Ирландия.

12

«Образ королевский» (греч.).

13

Непобедимый (лат.).

14

Беситесь, смертные, объединяйтесь, власть имущие,

Умножайте богатство своими состояниями,

Установите мир, чтобы объявить ему войну!

(Пер. с фр. М. Торшиной.)

15

Содружество (англ.).

Content

Веджвуд Сесили Вероника
Казнь короля Карла I. Жертва Великого мятежа: суд над монархом и его смерть. 1647—1649

Предисловие

Введение

Глава 1 Пролог

Глава 2 Великий преступник Ноябрь-декабрь 1648

Глава 3 Гранды, пресвитерианцы и левеллеры 1648

Глава 4 Встреча права и силы 15 декабря 1648 – 6 января 1649

Глава 5 Высокий суд правосудия 6-20 января 1649

Глава 6 Король на суде 20-23 января 1649

Глава 7 Король осужден 24-27 января 1649

Глава 8 Король Карл-мученик 28-30 января 1649

Глава 9 Свобода восстановлена милостью Божьей… Февраль 1649

Глава 10 Эпилог. Убийцы короля

Примечания