Королевская кровь-12. Часть 2

Глава 1

Наши души — большая гагара,

Лети, гагара, ввысь, под самое небо,

Лети, гагара, под стопу к Триединому,

Посмотри вниз, посмотри вперед,

На Ньо́рдхельме, самом северном полуострове Бермонта и материка Рика, уж двенадцатый день шло Большое Камлание. Место ритуала было видно издалека по вихрю необычайно яркого полярного сияния, поднимающегося до стратосферы всполохами зеленого, розового и голубого.

Но не только это было необычным.

Тундра, обычно покрытая снегом до конца мая, раскрасилась пятнами лишайников, белыми цветами багульника, морошки и голубики, зеленью карликовых берез, сосен и ив. Северные лисицы, олени, лемминги и песцы, ошеломленные внезапным изобилием, паслись, охотились и тучнели на глазах. Полярные совы и куропатки вили гнезда, а на берегу, от которого вдруг отступил большой лед Северного океана, возлежали тюлени и морские львы, лениво шевеля хвостами под вибрирующий, разносящийся на десятки километров звук больших барабанов, звон колокольчиков с одежд и гортанное пение.

Будут ли наши дети здоровы,

Будет ли родить наша земля,

Так же ласкова будет ли мать-вода,

Сможем ли мы дышать воздухом нашего мира,

Что несет нам здоровье и удачу,

Не потухнет ли огонь наш,

Вернется ли смерть к нам,

Чтобы проще было равновесию мира,

Чтобы всем вещам был свой порядок.

По кругу были сложены шестьдесят огромных костров, в которых резвились огнедухи, выглядевшие здесь, на севере, золотыми лисицами с множеством хвостов. Равновесники, привлеченные ритуалом, расползались под ногами шаманов упругим ковром из вьюнков, а большие медведи-варронты, покрытые белым лишайником, и огромные, размером с листолет, духи воздуха, вскормленные на неукротимых стылых ветрах и принимавшие здесь облик пушистых полярных сов, приносили для костров валежник. То и дело в море прыгали полупрозрачные косатки, глядя на танец почти тысячи шаманов, пришедших сюда со всех кочевий северной и степной Туры, а самые любопытные отращивали себе крылья и зависали у ритуального круга, и их водяная поверхность подрагивала от вибраций.

Дни сменялись короткими, на пару часов, полярными ночами — порой духов смерти, которые здесь выглядели как призрачные серые вороны со светящимися зеленым глазами и медленно кружили над кострами, дразня огнедухов. Солнце, не успев спрятаться за горизонт, снова поднималось над ним, и продолжалась совместная пляска людей и духов, привлеченных мощью обряда, которого доселе не бывало, и вливающих в него и свои силы.

Когда спустишься вниз, гагара,

Скажи, откуда ждать беды,

Скажи, когда ждать беды,

Скажи, как спастись от беды…

Много, много шаманов пришли на Большое Камлание, и в круг у костров они вступали по очереди — когда одни падали без сил, на их место вставали другие, которые до этого спали в чумах, восстанавливая силы, и готовили на кострах хо́ску — напиток из меда, трав, ягод и оленьего молока, чтобы все, и молодые, и старые, смогли дотанцевать до конца обряда.

На двенадцатую полночь полярное сияние полыхнуло и растворилось, позволяя всем, кто замер сейчас, глядя сквозь прорези духовых масок наверх, в наступившей оглушительной тишине прозреть сквозь время.

И увидела коллективная душа, собели́та, как восходит над океаном солнце и замирает там последним рассветом. Увидела застывшие над миром полупрозрачные фигуры Великих стихий, склонившихся в ожидании над Турой. И пять золотистых канатов, уносящихся от Туры в бесконечность космоса узрела, и зарождающийся шестой.

А затем — как крутятся над Турой светлые и черные вихри, уничтожая все на своем пути, такие огромные, что люди — песчинки у их подножия, крохотные пташки с жаркими душами. И спасения нет нигде, кроме как под землей, в небесах, если ты ловок — или там, где теплым огнем светит благодать Триединого.

Мелькнуло это видение — и погасло вместе с вихрем сияния и жаркими кострами. И тогда шаманы залечили раны на земле, оставшиеся от костров, оседлали духов: кто водных, чтобы на их спинах доплыть до поселений вдоль океана, кто воздушных, чтобы успеть вглубь материка, — и понеслись во все стороны.

Шестое мая, 5.00 утра, Бермонт, Ренсинфорс

1.00 по Иоаннесбургу

Полина

Ее величество Полина-Иоанна ворочалась в большой постели, пытаясь заснуть до оборота. Но сон не шел.

— Наверное, я уже выспалась на всю жизнь, — проворчала она в темноту, кидая украдкой взгляд за окно, где уже давненько светало. Может, полетать минут пятнадцать, раз все равно не спится?

Но нет, не дай боги, потеряет счет времени и шлепнется вниз медведицей. Да и сил нет. Пусть сон не идет, зато сейчас она может побыть наедине с собой, позволив мыслям течь лениво и без принуждения.

Уж больше недели, с той поры, как Игорь Иванович вколол свою последнюю иглу, Полина проводила в облике человека восемнадцать из двадцати четырех часов в сутках, и в сон в облике медведицы проваливалась до полудня аккурат в шесть утра, когда иные подданные уже вставали.

— Или на пробежку? — прошептала она вслух. — Хотя что там за эти полчаса побегаешь, только разогреться…

Слабость, сопровождавшая ее со времен Солнечного моста, почти отступила, дел было много и в отделе госбезопасности, где она стажировалась, и в создании женских отрядов самообороны из дочерей линдморов и простых бермонток, и в работе с беженцами.

С тех пор, как она отправила баронам гор грамоты с проектами приказов о поступлении женщин на военную службу и на учебу в высшие магические университеты, прошло две недели. И это были очень насыщенные недели, потому что пришлось срочно организовывать комитет, занявшийся женской мобилизацией и контролировать его работу, открывать по городу и стране десятки мобилизационных пунктов, а также искать военных, способных перешагнуть через предубеждения, отсортировать девушек по умению управляться с холодным и огнестрельным оружием, начать обучать их и сразу отправлять в помощь патрульным.

В столицу стали прибывать десятками и сотнями простые и медвежьи девы с земель всех бермонтских кланов, а в мобилизационных пунктах встали очереди из девушек и женщин, желающих поработать в дружинах, выучиться на регулировщиц и патрульных. Пришлось решать вопросы с их размещением — благо, в Ренсинфорсе сейчас было множество опустевших казарм, — с питанием, с формой, ибо маломерных среди берманов не бывало. Спасало то, что почти все женщины Бермонта хорошо управлялись и с иглой, и со швейными машинками, и могли подогнать форму себе по фигуре.

Гвардейский полк замка Бермонт тоже пополнился рекрутками, но очень титулованными — по совету леди Редьялы.

— Раз Ровент решил прислать тебе младшую дочь, — сказала она, — то и остальные линдморы поступят так же, дабы не ронять свою честь. Окажи им уважение, прими девушек в гвардейские рекруты. Так и ты сможешь проходить с ними построения и часть службы, и они будут под твоим началом. Дашь им сержантские звания, а офицерские получат после обучения.

— Мне, если честно, и фрейлин многовато, — вздохнула Полина, но, понимая разумность совета, выпустила указ о формировании женского гвардейского полка, с условием, что в него войдут не только берманки, но и обычные девушки, показавшие отличные результаты по физической форме и обращению с холодным и огнестрельным оружием. И теперь по четыре часа вечерами, после посещения мероприятий в столице, после стажировки в отделе госбезопасности, она занималась с гвардейским полком. И думала о том, что неплохо бы было найти такую, как Люджина Дробжек на офицерскую должность. Потому что по лицу Хиля Свенсена, когда он глядел на рекруток, было понятно, что он испытывает очень сложные чувства. Как и по лицам других берманов.

Собственно, увидев это, Полина уверилась в правильности своих решений.

Люджины здесь не было — но она сама могла бы стать такой, как Люджина. И первое, что она сделала — произнесла короткую речь, встав перед строем.

— Бермонт — страна сильных мужчин, — сказала она в завершение. — И не менее сильных женщин. Пришла пора показать свою силу не только в управлении домом.

Девушки были очень разными, серьезными и смешливыми, с горящими глазами и равнодушными, высокомерными и послушными, из союзных и соперничающих кланов, но ей пока некогда было разбираться в хитросплетениях их отношений друг к другу и к ней самой — а оно тоже было разным. Ей было некогда — зато в радость было размяться и тяжело поработать физически после нескольких часов в отделе госбезопасности.

Генерал Ульсен, глава отдела, относился к ней примерно так, как она — к рекруткам. С некоторой настороженностью.

— Для начала ты пройдешь стандартное обучение, моя королева, — терпеливо объяснял он, — где стажерам объясняют принципы секретности, безопасности, законности и действий вне закона. Ты будешь изучать старые дела, разбирать удачные находки и провалы, решать ситуативные задачи. Читать отчеты самостоятельно, делать выводы, задавать кураторам вопросы. А дай боги, закончится война, поступишь в Королевскую академию безопасности уже с хорошим багажом знаний.

Она и изучала — старые агентские операции: как работали с подпольными бандитами, с контрабандистами, как выискивали шпионов других стран, и для нее это было захватывающей чтения приключенческих романов. И отличное знание языков пригодилось, потому что часто преступность оказывалась международной и свидетельства, улики были на других языках.

Демьян правильно сделал, что решил нагрузить ее делами — это обеспечило ее безопасность лучше любой охраны, потому что сейчас ей было не до полетов.

Она снова перевернулась, снова посмотрела на часы. Пять двадцать семь. Четыре минуты прошло, а кажется, что вечность!

— Может, отчеты перечитать? — снова спросила она себя и тут же зажмурилась, приказывая себе спать.

Но не спалось. Тревога, которая фоном вибрировала с самого начала войны, в последние дни стала сильнее. И как ни выматывай себя — никуда от нее не деться.

Ей сразу после пробуждения в полдень и вечером после ужина докладывали обстановку — и она знала сейчас, что Иоаннесбург под ударом, и что в Инляндии крупная битва, и что в Йеллоувине бой подходит к концу, и иномиряне уже разбиты, идет зачистка последних отрядов. Знала она и то, что Демьян в составе сводного бермонтско-рудложско-блакорийского войска наступает на Блакорию.

Последний раз она видела его в середине апреля, когда он внезапно появился в замке с фон Съедентентом, чтобы подпитать алтарный камень, и провел с ней восхитительное утро, и ушел, поцеловав ее и прихватив с собой маленький мешочек с землей, взятой во внутреннем дворе замка.

— Война затягивается, и мне тяжело долго находиться далеко от земли Бермонта, — объяснил он тогда, вешая его на кожаный шнурок на шею, — она дает мне сил.

Последний раз они разговаривали первого мая, пять дней назад — когда на Демьяна было совершено покушение, и с тех пор у мужа не было ни минутки связаться с ней. Полина скучала — но запретила себе просить организовать связь с ним. Она и так знала, что он тоже скучает и, если не звонит, то очень-очень занят. Главное, что жив. Что армия, в которой он идет, уже выиграла несколько крупных битв и продавила иномирян вглубь Блакории. А при таком темпе до Рибенштадта каких-то три-четыре недели — поэтому нужно ждать, пока Демьян загонит иномирян обратно в портал под блакорийской столицей и заниматься своими делами.

Она через день созванивалась с Мариной — сестра была какой-то загадочной, и Поля прямо чувствовала, что ей хочется поделиться каким-то секретом.

— Я расскажу тебе, — пообещала сестра после прямого вопроса, — только сама пойму окончательно, что со мной происходит. В любом случае по сравнению с тем, что творят наши старшие и Алина, это ерунда.

Полина знала, что Ангелина участвовала в спасении драконов из Драконьего пика, и послала ей огнедуха с восторгами и поздравлениями. Замирая от недоверия, слушала вчера вечером отчет о том, как Василина остановила часть вражеской армии на подступах к Иоаннесбургу — впрочем, после того, как Поля по телевизору увидела кадры огромной огнептицы, которая летела над Севером Рудлога, она уже почти не удивлялась Васиным изменениям.

И, конечно, Полина часто думала об Алине — смутно догадываясь, что путешествие в Нижнем мире, откуда родом жестокие захватчики, не могло не изменить сестру. Но после того, как Демьян сказал, что пойдет на помощь в Нижний мир, Поля вдруг уверилась, что все будет хорошо.

Она всегда верила в него. Несмотря ни на что.

И, конечно, ее то и дело посещала мысль о том, что все ее сестры, за исключением, наверное, Каролины — которая говорила при созвонах только о своих картинах и жаловалась, что скучает, — принимают активное, героическое участие в спасении мира. Хотя и Каролина тоже… прорицает вот. И только она сама, Полина, заперта в замке и занимается какой-то рутиной на фоне глобальной катастрофы и всеобщего самопожертвования.

— Во-первых, ты успела погеройствовать раньше нас всех, — сказала ей Марина серьезно, когда она поделилась этими мыслями. — Ты спасла Демьяна, спасла Бермонт, сама еле выкарабкалась. Еще не все иглы вколоты, ты еще одной лапой во власти смерти, а уже думаешь, что недостаточно делаешь. А во-вторых, Поля, в отсутствие Демьяна ты — глава Бермонта. Помни об этом. Да, в твоем характере лезть на рожон, ты не можешь сидеть на месте. Но не всем нужно спасать мир, кому-то нужно думать о таких банальных вещах, как еда, кров и здоровье для людей. Посмотри на Мариана — пока Вася дозывалась в лаве до стихийного духа Рудлога, он стойко занимался страной и детьми. Стал он от этого менее значимым? Нет, как и ты. Твой вклад не меньше из-за того, что ты не на передовой. А тем, кто на передовой, очень важно знать, что есть те, кто обеспечивает им тыл.

— Спасибо, — проговорила Полина. — Когда ты стала такой мудрой, Марина?

Сестра скептически хмыкнула.

— Может, — сказала она с легкой грустью, — мы просто взрослеем, Пол?

Полина наконец начала задремывать — глядя на рассвет за окном и думая о том, что впереди июнь, когда от зари до зари какой-то час. И вспоминая, как Демьян обещал, что они летом будут гулять с ним по ночному лесу, ходить звериными тропами, есть ягоды и мед, охотиться и учить Полю принимать и понимать звериную часть себя.

В окне что-то мелькнуло, по стеклу словно деликатно царапнула большая лапа, и Полина подскочила, выхватила из-под соседней подушки пистолет, прицелилась, перекатываясь по кровати, чтобы рухнуть вниз, в укрытие. Выглянула: в окне проявилась огромная полупрозрачная совиная морда, опустилась вниз, — и Поля увидела почти утонувшего в пушистых перьях старика.

— Тайкахе! — ахнула она, бросила пистолет на постель, подскочила к окну, открыла его, улыбаясь и хмурясь одновременно.

Шаман с усилием поднялся, сошел по крылу — он был исхудавший, пахнущий костром, травами и молоком. Развернулся в проеме, что-то ласково и гортанно сказал гигантской сове — и она смазанным пятном улетела куда-то вбок.

В покои Полины распахнулись двери, вбежали гвардейцы, целясь в старика. Тот с достоинством поднял темные руки.

За спинами охранников пыталась отдышаться, приложив руки к груди, дежурная фрейлина.

— Это Тайкахе, — так величественно, словно ничего необычного не происходит, и она не стоит в пижамных штанах и майке, проговорила Полина. — Все в порядке, бойцы. Спасибо за бдительность. Винья́на, — позвала она фрейлину, — прикажи накрыть в гостиной завтрак. — Королева глянула на часы: пять сорок пять. — Я не успею поесть, но мой гость должен быть сыт. И оставьте нас.

— Эйх-э, прости меня, солнце Бермонта, что я так нехорошо ворвался к тебе, — проскрипел шаман слабо, когда за охранниками закрылась дверь. — Нехорошо, нехорошо. Но дело срочное, боялся не успеть до того, как заснешь. Несколько часов летел, но успел.

— Ты садись, — Полина, слушая, налила ему воды, подала, он жадно выпил, присел в кресло, смотрясь в нем крайне чужеродно.

— Слушай, медвежья жена. В полночь сегодня закончили мы Большое камлание. Пели песни, заглядывали в огонь, ходили вокруг костров-до-неба в большом круге, били в барабаны. Горе увидели, ай великое, — он говорил, а колокольчики на его одежде тревожно звенели. — Мои братья по духу полетели во все стороны, в ближние селения и дальние, а я к тебе направился, чтобы ты других правителей оповестила. Тьма вот-вот шагнет на Туру, солнечная королева, и не будет от нее спасения, кроме как под землей, высоко в небесах и в храмах Триединого. Бермонт стоит на камне, камень нас и спасет. Прикажи людям прятаться в подвалы, тем, кто в горах — в пещеры, а остальным — идти под защиту Творца. Не тронет тьма места, где есть его свет.

И тебе надо уходить вниз, в скалы, и всему городу. В ближайшие дни решится судьба Туры, и даже если выстоят те, кто составляет основу и суть нашей планеты, множество городов и селений будет сметено с лица Туры.

Тебе голос, дочь Воина. Отдавай приказы, есть у тебя еще время. Скажи, что селение можно спасти, если выставить вокруг служителей Триединого с защитной молитвой — они знают, какой. И если нет в селении храма или служителя, то пусть люди забираются в самые глубокие подвалы и там читают молитвы Хозяину Лесов. Отец Бермонта Михаил суть твердь земная, последним треснет он, а если уж падет, то и планеты не станет.

— Поняла, — сказала Полина без лишних вопросов. На часах было пять пятьдесят.

Она уже на ходу позвонила генералу Ульсену и за две минуты, очень четко и коротко передала ему суть разговора и свой приказ. Затем — Василине, которая не спала и находилась на каком-то совещании. И в конце, уже спускаясь в подземелье, отцу с Каролиной.

Тайкахе шел рядом с ней, слушая и одобрительно кивая.

Она успела спуститься в часовню и передать через фрейлин приказ леди Редьяле и всей замковой челяди тоже спускаться в подземелья — и заснула прямо у входа, сделав всего несколько шагов по светящимся мхам.

Шестое мая, 1.00 — 9.00 утра, Йеллоувинь, Менисей

21.00 — 05.00 по Иоаннесбургу

Как ни торопился Вей Ши вернуться обратно в Тафию, не мог он просто так уйти с поля боя — пусть даже битва закончилась и шло добивание сотен разбежавшихся и разлетевшихся инсектоидов. Но судьба решила так, что он остался единственным Ши императорской крови, который участвовал в бою, и поэтому нужно было зайти в командный пункт, известить о том, что уходит: ведь на него могли рассчитывать, его принялись бы искать. Как солдат он должен был доложить старшему по званию, как будущий император обязан был высказать благодарность генералитету и офицерам за умело разработанную стратегию битвы. Да и ментальную лакуну для общения с отцом спокойнее создавать из защищенного места, дабы не наткнуться на отбившегося инсектоида.

Путь к командному пункту Вею указал один из усиленных равновесниками бойцов. Наследник доехал туда с успевших подсохнуть за эти дни полей на медицинской машине с ранеными, спрыгнул с подножки в лесу, потому что тяжело было выносить отчаяние, боль, страх пассажиров. Кедры и лиственницы шумели так умиротворенно, будто недавно не звучали неподалеку взрывы и стоны умирающих. Вей шагал в ночи к освещенному лагерю и чувствовал, как постепенно отпускает его жесткое напряжение последних дней.

Заболел порез на шее, оставленный клинком убитого повелителя иномирян — впервые с ранения Вей ощутил этот порез, коснулся его, коснулся длинной серьги, которая так раздражала его и в результате спасла и ему жизнь, и весь Йеллоувинь. И улыбнулся — потому что девочка-Кейя, Каролина, сама того не ведая, и в этом оказалась прозорлива.

В лагере было живо, светило несколько наземных фонарей; в сотне метрах от кучно стоящих машин связи и командования, от больших штабных палаток, находился полевой госпиталь: там суетились врачи, туда подводили и подвозили раненых. Там же стояли огороженные ширмами душевые, парила прачечная, неподалеку пыхтела большая полевая кухня, пахло рисовой кашей с мясом и овощами.

У наследника Йеллоувиньской империи прозаически забурчало в животе. Вслед за способностью чувствовать физическую боль вернулся и голод.

Но он умел терпеть голод.

Пойманный по пути к штабу солдат, вытянувшись по струнке, доложил:

— Генерал Хэ Онь в штабной палатке заканчивает совещание по итогам боя, ваше высочество!

— Как ты узнал меня? — с удивлением спросил Вей Ши.

— По глазам, мой принц, — восхищенно отчеканил солдат. — Янтарем переливаются! Кто ж сейчас не наслышан, что вы появились в сердце битвы, убили императора иномирян и привели нас к победе?

Это бесхитростное и яркое восхищение было очень знакомым, очень искушающим — о, как он купался в нем почти все прошлые годы и как приятно было бы поддаться ему снова! Гордыня, та, что ранее возносила его высоко над простолюдинами, обрадованно подняла голову, но Вей сжал зубы и проговорил:

— Я сделал то же, что сделал бы любой боец нашей армии, солдат, будь у него моя сила. Каждый из нас привел Йеллоувинь к победе. И ты тоже. А повелителя иномирян победил мой дед, светлейший император Хань Ши. Никто иной с врагом бы не справился, даже я.

Он хлопнул замершего солдата по плечу и пошел дальше, к большой темно-зеленой палатке, почти растворившейся в ночи.

Генерал Хэ Онь, увидев наследника, встал из-за стола, сложил руки и поприветствовал его уважительным поклоном. Вей Ши тоже склонил голову — перед возрастом и заслугами командира, а затем, сдержанно и торжественно, как будто они были на приеме во дворце, поблагодарил всех поднявшихся.

Все выглядели измотанными, были здесь и раненые командиры подразделений, с перевязанными головами, руками — но и его лицо, одежду, руки, покрытые пятнами крови, грязи и инсектоидной слизи, разглядывали со страхом и благоговением. И снова словно вернулось одно из чувств — он почувствовал, как зазудела кожа, осознал, как несет от него кровью и потом, и понял, что никуда не сможет уйти, не вымывшись.

— Генерал, — проговорил он, — уделите мне немного времени.

— Конечно, мой принц, — отозвался Хэ Онь, готовый дать знак, чтобы остальные вышли из палатки. — Вы желаете поговорить здесь?

Вей качнул головой.

— Я скоро верну вас к совещанию, генерал. Не стоит срывать людей с места. Это дело нескольких минут. Прогуляемся.

Неспешно двигаясь от одной службы к другой, Вей рассказал о том, что должен уйти и на него дальше рассчитывать не стоит, а затем спросил о последних днях деда, и узнал, как высаживал тот семена равновесников, чтобы усилить своих гвардейцев, и как сам лично ходил в разведку. И как пил последний чай меж величественных старых лиственниц и кедров.

— Шатер его императорского величества все еще стоит, — голос генерала дрогнул и он указал на едва виднеющийся средь больших деревьев скромный шестиугольный шатер, у которого стоял почетный караул. — Никто из нас не посмел коснуться его вещей, а верный слуга светлейшего Хань Ши, Йо Ни, ушел в Пьентан с Ли Соем. Пусть теперь этот шатер пригодится тебе, янтарный принц. Я приставлю к тебе адъютанта и прикажу принести тебе ужин.

Вей некоторое время смотрел туда, куда указывал Хэ Онь. Горло вдруг свело. Он кашлянул.

— Не нужно адъютанта, генерал, — сказал он скрипуче. — Ты забыл, что по званию я рядовой гвардеец? У меня есть руки, я сам способен взять себе еды.

— То, что ты без звания, не лишает тебя твоей крови, — возразил старик. — Здесь каждый почтет за честь послужить тебе, мой принц. Я бы уважил твое желание, но ты сам говорил, что торопишься. Не отказывайся, это сэкономит твое время.

Раньше бы Вей уперся из принципа. Но не сейчас.

— Ты прав, Хэ Онь, — проговорил он. — Благодарю.

Вей сначала обмылся в походном душе и переоделся в выделенную ему военную форму — ему казалось кощунственным войти туда, где провел последние дни дед, не очистив тело. Помощник, выделенный ему, молодой боец, отправился за ужином, а Вей, скрипяще-чистый, снял перед шатром обувь и шагнул внутрь.

И сердце сжалось — потому что внутри было просто и аскетично: циновка, невысокий столик, сундучок с личными принадлежностями, подставка с несколькими ве-лой, шелковой национальной одеждой, так любимой дедом, — и в то же время едва заметно позвякивали на столе крохотные колокольчики на подставке, играя с потоками воздуха, а на поверхности чаши для омовения рук плавали розовые лепестки.

Вей прижался лицом к шелку ве-лой и несколько раз вдохнул и выдохнул. А когда отстранился, на ткани остались мокрые пятна.

Снаружи донесся запах еды, показавшийся ему невероятно вкусным — что он там успевал поесть за эти дни? Но Вей сел на циновку, скрестив ноги, закрыл глаза, и мысленно позвал отца. Цэй Ши, будущий император, откликнулся сразу. Словно ждал этого все это время.

«Я счастлив слышать тебя, сын, — раздался его голос в голове. — Мое сердце просит поговорить с тобой сейчас, ибо я знаю, что именно ты проводил моего отца и твоего деда в последний путь. Я хочу знать, как ты жил все это время, и чтобы ты знал, как мы ждем тебя. Но сначала я должен закончить траурную церемонию памяти Хань Ши. Отдохни. Я приду к тебе в сон через пару часов».

«Я не могу спать, потому что я должен уйти в Тафию, отец, — ответил Вей сдержанно. — Ты знаешь, что я обещал Мастеру защищать его жену, знаешь, что дед предсказал, что последний портал откроется, когда пройдут шесть суток после его смерти. Остались сутки. И теперь я знаю, что портал откроется в Тафии, в храме Триединого. Я должен идти туда — там не только жена Мастера, но и простые люди, к которым я… привязался. Сейчас во мне есть силы призвать равновесника, достаточно большого для того, чтобы отнести меня».

Цэй Ши помолчал.

«Ты ведь не будешь принуждать меня остаться, отец?», — спросил Вей Ши, готовый защищаться.

«Нет, сын, — ответил будущий император. — Если твой путь сейчас — путь воина, кто я, чтобы препятствовать ему? Дед пытался, и все же ты на поле боя. Об одном прошу — подожди, пока я освобожусь. Клянусь, что не буду запрещать тебе. И помогу. Раз один из Ши дал обещание, он должен его исполнить. Я закончу церемонию, затем мне нужно сходить к Колодцу: пусть я не коронован, но моя кровь тоже ему по вкусу. Клянусь, к утру ты будешь в Тафии. А сейчас отдохни. Силы тебе пригодятся».

Вей открыл глаза, покачнулся — все же он бесконечно вымотался за эти долгие дни боев. Выглянул из палатки, поднял оставленный у порога поднос с дымящимся чайничком, рисовой кашей и консервированным мясом, и поужинал так, будто это была лучшая еда в жизни.

А затем лег на бок на циновке, накинув на себя дедов ве-лой, и прикорнул, строго-настрого наказав себе проснуться через два часа.

Во сне девочка-Каролина печально обнимала его за толстую шею и гладила по шкуре. А он видел все словно со стороны — так устал, что и во сне спал. Валялся на боку у ручья и глаз открыть не мог.

— Мне очень жаль твоего дедушку, — говорила она ему в ухо, и он сонно дергал им. — Весь дворец оделся в темно-фиолетовый, уже несколько дней идут траурные мероприятия. Вы очень красиво радуетесь, Вей Ши, и очень красиво горюете, ты знаешь? Твои бабушки обрезали волосы… так странно, когда у тебя их три. Я видела твоего отца на церемониях, Марья Васильевна сказала, что нам нужно выказать уважение и присутствовать. Он постарел на десяток лет. И все его жены очень красивые… твоя мать — третья? У тебя ее губы и линия скул, я сразу поняла, что это она. И она такая молодая… А твои сестры и тети… само совершенство.

Речь ее лилась, как ручей, и он отдыхал, как большой кот, пригревшись у чужого тепла. И словно видел все церемонии ее глазами: и как в первый день овдовевшие императрицы и наложницы во главе с первой императрицей, бабушкой Вея, Сапфировой бабочкой Туи Сой Ши, в сопровождении всей большой семьи Ши, всех дядей, теть, сестер и высоких придворных, поднимаются на цветущий некрополь — туда, где захоранивают почивших Ши, высаживая над их могилами деревья и цветы, и кладут в могилу пряди волос деда, которые были у каждого из родных, и его коронационный наряд. А затем жены и наложницы обрезают волосы, которые растили всю жизнь, а ныне сыплют в могилу мужу — чтобы мягче было в посмертии. И все среди великанов-деревьев и могил исполняют Танец Прощания, медленный и величественный, под тоскливые звуки флейт и смычковых эрху́.

— Позавчера Пьентан запускал в воздух фонарики, и это было очень красиво. А сегодня твой отец призвал, наверное, тысячи журавлей, и крутился, раскинув руки, и что-то пел, а они огромной стаей крутились над ним, — говорила девочка, — а потом отпустил, и они полетели ввысь! Я это обязательно нарисую, это было так невероятно, Вей! Белые журавли в темно-синем небе поднимаются вверх и становятся алыми от далекого заката… Твоя тетя Юнлинь рассказала мне о вашем поверье, что журавли помогают душе быстрее подняться в небесные сферы. А еще листья на деревьях все пожелтели, словно осенью, но тетушка сказала, что через шесть дней они опадут и вырастут снова, опять весенними. — Он слушал и видел и полет сотен журавлей, и траурный наряд природы в честь великого Ши. — Как же жаль твоего дедушку… а я никого из своих не знала. И мама умерла, когда я была совсем маленькой. Я ее почти не помню. Не помню лицо, представляешь? — На нос ему капнула слеза и он заворчал. — Поэтому я тебя понимаю. Ты хотя бы говорил с ним, когда уже был взрослым. Мог обнять… Помнишь его голос… Тетушка Юнлинь сказала, что если я буду тренироваться, я смогу вспомнить. И смогу возвращаться в эти воспоминания.

Она долго так болтала, и он засыпал все сильнее, видя то, что происходило в Пьентане ее глазами, и чувствуя, как расслабляется тело. Затем он услышал сдавленное ойканье.

— Прости, что вторгся сюда, красная дева, — раздался тихий голос отца. Словно он опасался испугать девчонку. — Но мне нужно поговорить с сыном.

— Конечно, ваше высочество, — растерянно проговорила красная принцесса. — Я пойду. В другой сон. Подслушивать не буду, обещаю!

Вей хотел сказать, что ее надо будить, а то обязательно подслушает, но снова вышло лишь заворчать.

— Благодарю, — с изумительным спокойствием ответил Цэй Ши. Мягко толкнул стихии в лакуне — и Вей ощутил, когда они с отцом остались одни.

— Просыпайся, сын, — Цэй Ши коснулся его ладонью и полилась от него живительная родственная сила. — Поговорим.

Когда Вей очнулся, отец в человеческом облике стоял у ручья и с удовольствием оглядывал ментальную лакуну — ручеек, рябинку, лес. А Вей смотрел на него — отец был молод, всего сорок четыре года, повыше деда и пошире его — сказывалась и служба в армии, и дальше работа главным военным инспектором империи. Чисто выбрит — бороду Ши начинают отпускать после коронации. Изящество, свойственное всем Ши, сквозило в его движениях и жестах.

Они мало общались из-за службы и обязанностей отца и были почти чужими, но Вей с детства относился к нему с почтением.

— Как выросла твоя сила, — сказал отец с удовольствием. — Как рад я видеть тебя, сын.

— И я, отец, — ответил Вей Ши, поднимаясь на ноги. Поклонился, подошел ближе, поцеловал руку — отец обнял его, похлопав по спине, и отстранился.

— Покажи мне, как умер твой дед, — попросил он, садясь на берег.

И Вей, сев рядом, положил его руку себе на лоб и показал.

— Я всегда знал, что он велик, но теперь я понимаю, что он величайший из Ши, слава нашего первопредка, — сказал отец, когда увидел и бой, и смерть, и победу глазами Вея. — Я рад, что ты оказался рядом. Что смог помочь ему и проводить его, сын. И в посмертие он ушел, оставив свою кровь защищать Йеллоувинь. Но я знаю, что он усыпил тебя, когда ты приближался к Менисею. Как ты сумел проснуться?

— Красная, с которой я связан обрядом, мне помогла, — нехотя ответил Вей. — Меня выбросило сюда, а здесь она сумела подпитать меня.

— Какая маленькая девочка и как много она уже сделала, — задумчиво проговорил отец. — Благодаря ее видениям Пьентан избавлен на ближайшее время, а то и навсегда, от удара иномирян. Хотя, кто знает, что ждет нас впереди. Но дойти к нам теперь они могут лишь с юга Рудлога. Или из Песков, если ты прав и портал откроется там.

— Ты все-таки отпустишь меня? — еще раз спросил Вей Ши.

— Когда это Ши отказывались от своих клятв? — с мягким упреком спросил отец. — Мы не так много общались, сын, но я помню то, о чем предпочел не помнить твой дед — что спокойствие к Ши приходит с возрастом. Чем мы старше, тем больше в нас гармонии, но я всегда спрашивал себя — могли бы мы быть мудрыми, если до этого не совершали отчаянных поступков?

— И дед? — усомнился Вей Ши.

— Ты помнишь его спокойным, как море в штиль. А я еще застал последний приступ его гнева, когда он обнаружил, что министр финансов — казнокрад. Тогда мы отстраивали главный павильон. Красная кровь дала нам гневливость, но и в Желтом есть зверь. Тигр спокоен, пока не прыгнет, сын.

— И ты совершал? — недоверчиво продолжил принц.

— Разве ты не помнишь, что я выкрал твою мать, когда погибла моя третья супруга? — напомнил будущий император, и Вей опустил голову.

— Как мама?

Голос его дрогнул.

— Она любит тебя, — ответил Цэй Ши.

— Я сильно ее обидел, отец. Я был высокомерен и глуп.

— Ты найдешь слова, чтобы это исправить, сын.

— Если выстоит мир. И мы.

— Поэтому я и отпускаю тебя, сын, — сказал отец. — Бермонт воюет в Блакории, Эмираты и Пески — помогают в Инляндии. Негоже, если в критические для Туры дни равновесные Ши не придут на помощь Пескам. Мы всегда почитали драконов, да и в наших интересах, чтобы иномиряне из Песков не вышли. Да, я бы предпочел, чтобы армейские части повел мой младший брат, а не ты, но раз данное слово ведет тебя туда, что я могу сделать против судьбы? Потому я уже приказал генералу Хэ Оню выделить тебе к утру оставшихся боеспособными гвардейцев и магов. Отдохни, Вей. Тебе лететь до Тафии на равновеснике не менее пяти часов — поспи эти пять часов. Ли Сой уже вернулся из Пьентана в лагерь, он восстановится и будет готов открыть Зеркало для тебя и твоего отряда.

— Но стихии сейчас нестабильны, Ли Сой не сможет перенести много людей, отец, — напомнил Вей.

— Поэтому я ходил к духу Колодца, сын. Недавно он смог перенести будущую Владычицу Ангелину в Пески. Я напоил его своей кровью, и пусть я не коронован, он поможет нам. Завтра перед проходом через Зеркало призови любого равновесника и позови духа Колодца через него. Он поможет. Главное, чтобы там, куда ты попросишь его перенести людей, была большая вода.

— Спасибо, — выдохнул Вей. — Спасибо, отец!

— Я прикажу оповестить королеву Рудлога о том, что портал откроется в Тафии и что ты придешь на помощь, а она передаст это своей сестре. А теперь… спи дальше, мой сын. Тебе понадобятся силы. И… я очень рад, что ты наконец-то разглядел в простых людях… людей.

Глава 2

Ночь с пятого на шестое мая, Лаунвайт

2.30 по инляндскому времени, 4.30 по времени Иоаннесбурга

Где-то между двумя и тремя часами ночи раньяр, которым управлял связной Арвехши, пролетел над тихими окраинами Лаунвайта, столицы Инляндии, направляясь к ближайшему порталу. Жрец Имити-ша за спиной бормотал молитвы, нервно оглядываясь назад — потому что в лунном свете были видны нагнавшие их драконы, и расстояние между ними сокращалось.

Драконов Арвехши заметил недавно — и использовал всю ментальную силу, чтобы подстегнуть стрекозу. Впереди уже виднелись мерцающие цветком врата на Лортах, и, подлетая к ним, связной с облегчением увидел, как поднялись навстречу драконам всадники на раньярах, оставленные охранять врата.

Он не стал смотреть на бой — направил стрекозу вниз и нырнул в окруженные несколькими полосами обороны врата на Лортах. Только волны пошли по туману, поглотившему и раньяра, и связного со жрецом, и удерживаемого сетью Лесидия дракона.

Дымка над раскинувшим лепестки цветком-порталом снова стала недвижимой. Наступила тишина.

Прошло несколько десятков минут, когда что-то начало меняться в мире. Неслышно. Мягко.

Подул ветерок, которого только что, в теплой майской ночи, не было. Он дул, набирая силу, и вот уже в ночном небе, в котором отчаянно бились драконы, пытаясь прорваться к порталу, медленно тронулись с места и потекли в стороны легкие облака.

Спустя некоторое время облака вернулись обратно, сомкнувшись над порталом сильнейшей грозой с градом и молниями, перекрыв видимость, заставив раньяров прибиться к земле, а драконов подняться выше туч и со страхом наблюдать, как разворачивается вокруг грозовой шторм.

Они очень устали за долгую, почти пятичасовую гонку, они были ранены в прерванном ненастьем бою, но один за другим пытались прорваться сквозь кипящую молниями тучу, чтобы добраться до портала. Ветер, который всегда был им отцом и другом, частью их сути, словно потерял разум, и выкручивал им крылья, кидая под разряды в брюхе огромной тучи.

Они метнулись в одну сторону, в другую — и решили облететь тучу по краю, чтобы опуститься в лесу и, если буря не закончится, подобраться к порталу уже в человеческом обличье.

Под грохот молний, под свист ветра никто не ощутил, как почти неощутимо начинает подрагивать земля — а далеко у берега море, спокойное и безмятежное, идет мелкой серой рябью и нервно кидает волны на берег.

Ночь с пятого на шестое мая, Лаунвайт

2.30 по инляндскому времени, 4.30 по времени Иоаннесбурга

Люк Дармоншир, каких-то пару десятков минут назад закончивший бой с Ренх-сатом, торопливо, зажав сигарету в зубах, разговаривал по военной связи с полковником Майлзом, докладывая о событиях, в которых принимал непосредственное участие. Машина связистов расположилась прямо у банка, превращенного в медпункт.

На площади меж туш инсектоидов горели костры из разобранных иномирянских баррикад — в мае ночи на юге Инляндии всегда были теплыми, так что огонь был, скорее, для освещения. У домов слева выстроилось с десяток полевых кухонь, которым нужно было кормить теперь не только своих, но и пленных — те сотнями сидели на брусчатке под охраной. Охраняли и строение, где заперли отдельно вражеского генерала и отдельно — высокопоставленных тха-норов. Медики грузили в машины тяжело раненых — в том числе и спящего Таммингтона, у которого Люк определил небольшое сотрясение и множественные ушибы. Маги во главе с бледной леди Викторией тут же оказывали бойцам первую помощь или отправляли в стазис.

Адъютант герцога, Вин Трумер, нашедший начальство, сейчас набирал для Люка еды в полевой кухне. Пусть удалось подпитаться от Марины, но физический голод никто не отменял, и нужно забросить в желудок хоть что-то, чтобы не сорвало головушку в полете.

— Леди Дармоншир тоже была здесь? — с изумлением переспросил в трубке Майлз.

— Не удивлюсь, если она и сейчас здесь, — со смесью иронии и восхищения отозвался Люк и на всякий случай посмотрел в небо. Затем, отвечая на следующий вопрос полковника, проводил взглядом носилки с искалеченным, застывшим в стазисе Ольреном Ровентом. Дармоншир знал, что бывали случаи, что вовремя наложенный стазис позволял пришить оторванную конечность обратно. Собственно, он сам в прошлом году почти потерял ногу в аварии на ралли — кость была в хлам и конечность держалась на лоскуте кожи — и только благодаря стазису, виталистам и высококлассным хирургам он все еще двуногий. Но в замке Вейн не было нейрохирургов — значит, предстоит везти в Виндерс и надеяться, что там ему помогут.

Та гонка вспоминалась как нечто не просто из прошлой жизни — как сон, словно кто-то другой дурил, рисковал, нарывался на смерть.

Хотя он и сейчас этим занимается. Просто сейчас есть ради кого и чего это делать. А не просто ради пощекотать себе нервы.

— Отдельные кварталы еще в боях, — говорил он внимательно слушавшему Майлзу, — недобитые невидши попадаются в переулках, выходят на площадь. Есть окопавшиеся группы иномирян. На зачистку потребуется как минимум дня три.

— Если не неделя, — буркнул Майлз. По паузам было понятно, что он что-то помечал себе. С севера, оттуда, где пытались уйти крупные отряды иномирян, раздавались звуки перестрелок. А Люк слушал Майлза, говорил сам, и нервничал — потому что сразу нужно было бы хватать Ренх-сата и мчаться выручать брата по стихии, наставника и друга… но иномирянскому генералу сейчас оказывала помощь леди Виктория, чтобы он не подох от кровоизлияния в мозг до того, как поможет спасти Нории, а Люку нельзя было уйти, не согласовав это с Майлзом. В Нестингере оставалось еще достаточно захваченных городов, и пусть большая часть инсектоидов и иномирян полегла здесь, в Норбидже, нужно зачистить тылы и фланги, прежде чем перегруппироваться и идти вперед.

А без змея воздуха, если Тамми не восстановится быстро, это будет очень сложно сделать.

И, самое главное, нагнать раньяра с Нории Люк уже не успевал, даже если поднимется ввысь и оседлает высотные ветра. Леди Виктория сказала, что Владыку пленили около половины десятого вечера. Значит, раньяр с сетью вот-вот будет у портала. Вот-вот. И Дармонширу нужно оказаться там прямо сейчас — тогда есть еще вероятность перехватить врага.

Что он будет делать после того, как перехватит, он не знал.

Люк до разговора с Майлзом попросил Викторию перенести его и Ренх-сата к Лаунвайту, но она только покачала головой и без лишних слов махнула рукой. Зеркало, принявшее было наливаться серебром, задрожало и рассыпалось на тающие осколки.

— Эта сеть, этот артефакт, которым пленили Владыку, почти уничтожил мой резерв, — объяснила Виктория со злой досадой. — Я сейчас на подпитке от накопителей, моего резерва уже достаточно для коротких и небольших манипуляций — но стихии нестабильны, и его не хватит, чтобы построить устойчивое Зеркало. Мне нужно хотя бы два часа на восстановление.

— Нет у нас двух часов, — тяжело ответил Люк.

— Нет, — согласилась волшебница. — Но вопрос не в этом. Простите за прямоту — я крайне уважаю Владыку, но если они уже унесли его в Нижний мир, то что вы сможете сделать, герцог? Макс… Профессор Тротт, который знает много о том мире, говорил, что наша стихийная магия там не работает, разве что получится принести с собой накопители и тянуть стихийную силу из них. Но у вас нет стихийной силы, есть родовая, которая там, как я поняла, исключительно слаба и опирается только на силу крови, которая де-факто и является накопителем. Нужно понимать, что ваши возможности будут крайне ограничены.

— У вас не осталось боевых артефактов, которые я смог бы использовать? — поинтересовался Люк.

— Естественно, если вы решитесь, я полечу с вами, чтобы подстраховать хотя бы здесь, и отдам вам все, что может активировать обычный человек, — Виктория глянула на пальцы, унизанные кольцами. — Но в Нижнем мире я сейчас буду бесполезна, герцог. Мои накопители почти на нуле. Повторюсь, мне нужно хотя бы два часа, чтобы вывести свой резерв на приличный уровень.

— Я пойду один, — твердо проговорил Дармоншир. — Вы нужны Инляндии, леди Виктория.

Она покачала головой.

— Послушайте же меня. Возможно даже, что там у вас останутся слабые ментальные способности, возможно, вы сможете построить кратковременный щит, как это мог делать Макс — но учтите, что источник его стихии тоже там, в Нижнем мире. Даже если вы осилите все это исключительно на силе своей крови, вы все равно точно не сможете обернуться в змея. И на что вы тогда рассчитываете? Артефакты, если они будут действовать в том мире, дадут вам краткое преимущество, но вас просто задавят числом. Что вы сможете сделать, кроме как погибнуть там?

Этот же вопрос задал ему сейчас и Майлз, когда Люк, рассматривая кольца Виктории, которые при передаче растянулись до размера его пальцев, поставил командующего в известность о том, что он собирается идти на выручку Нории.

— Я не знаю, полковник, — честно и устало ответил Дармоншир. — Знаю лишь то, что Нории бы полетел за мной, если бы поймали меня. Он и здесь оказался из-за меня. Какой тогда из меня союзник, если я ничего не попытаюсь сделать?

— Дармоншир, — сухо ответил Майлз. — Но что вы можете сделать?

— Главное — догнать, тут или в другом мире, — раздраженно ответил Люк. — Возьму огнестрел, ножи, артефакты, перейду в Нижний мир, заставлю Ренх-сата донести меня на стрекозе туда, куда отправили Нории. А там что-нибудь придумаю. Заболтаю их, предложу что-нибудь взамен. Того же Ренх-сата. Откажутся, придумаю еще что-нибудь. Они падки на золото, предложу золото. Возможно, моих возможностей хватит на то, чтобы уйти и увести Нории. Я же счастливчик, вы же знаете, полковник.

Майлз не принял легкомысленного тона.

— Вы понимаете, что к тому моменту, как вы долетите до портала, Владыка может быть уже мертв? Можно взять с собой бойцов, тех же берманов верхом на драконах, но вы прекрасно знаете, что вокруг порталов все кишит раньярами. Ваше сопровождение просто уничтожат на подлете, это уж не говоря о том, что у людей после боя просто нет сил. А внизу, стоит Ренх-сату подать голос, и уничтожат уже вас.

— Я все понимаю, Майлз, — ответил Люк, снова прикуривая. — Поэтому я никого не буду брать с собой. Я не хочу ослаблять армию еще больше. Мы сломали им хребет, дальше, даже если я останусь там, вы сами с помощью Тамми дойдете до столицы и очистите Инляндию.

— Но в чем смысл вашей вылазки, если вы понимаете, что это бессмысленно? Поставить галочку напротив пункта «Я сделал все, что мог?» Или героически погибнуть в очередной раз?

— Нет, Майлз. Просто сделать все, что могу.

— И дать им двух высоких заложников вместо одного?

— Поэтому я запрещаю вам выкупать меня чем угодно, Майлз, если даже меня будут резать на ваших глазах. Это моя воля. Сообщите в Рудлог, как наладите связь, что Нории похищен. И моим родным. И жене… она поймет, почему я улетел.

Люк говорил, убеждал и все прикидывал, как ему попасть к порталу вместе с Ренх-сатом… на спине змея ни один человек не удержится, слетит, соскользнет, даже если вцепится в перья. Посадить его в машину и потащить в пасти? Как вариант…

В глазах вдруг на мгновение потемнело, и он ощутил изменение стихий как вибрирующий выдох, как резкое падение напряжения — когда лампочки тускнеют и начинают мигать. И сначала он заметил сбой в движении ветра, слабый, почти незаметный, затем едва ощутимый нутряной гул земли, и уже после увидел, как ветры и ветерки, подрагивая, скачками смещаются выше и ниже, сплетаясь и расплетаясь, заворачиваясь в невидимые пока вихри и снова успокаиваясь. Это выглядело как дальнее эхо, слабый отголосок того, что Люк испытал над Милокардерами, когда над ними с Тамми, Энтери и Нории прошла волна после гибели Хань Ши. Это ощущалось как преддверие посмертного шторма Луциуса и Гюнтера.

Майлз еще что-то сухо говорил в трубку, взывал к разуму, но Люк не слышал его.

Неужели Нории погиб?

Нет, если бы он умер, разгон стихий был бы в сотни раз быстрее. Хотя… что он знает об этом? Черт… черт… может, это не связано с Нории? Может, просто опять скачкообразно просели стихии, как уже бывало?

Он выдохнул, сплюнул сигарету, представив, как ему смотреть в глаза Ангелине Рудлог, если он ничего не сделает. Как ему смотреть на себя в зеркало, если он не попытается вытащить того, кто пришел на помощь ему. Если он хотя бы не вернет сюда его тело.

Он найдет, что предложить Ренх-сату — и даже если тот обманет, а он обманет, прихватить его в посмертие за собой Люк успеет.

— Венсан, — прервал он хрипло. — Я теряю драгоценное время. Я знаю, что опять подвожу вас, но я верю в ваш гений. Вы справитесь без меня?

Майлз помолчал.

— Да, герцог, — ответил он кратко. — Конечно.

Люк передал трубку связисту, и, под завывания ветра направляясь к полицейскому участку, в котором заперли Ренх-сата, схватил протянутый адъютантом бутерброд, жадно заглотил его в несколько укусов, запил на ходу сунутым в руку чаем. Вин тут же подсунул ему еще один, затем яблоко, и Люк, укусив, поморщился, то ли от кислятины, то ли от чувства вины перед Мариной.

Но она поймет. Она тоже уходила так — вопреки разуму за своей подругой.

Он посмотрел на городские часы, которые отсвечивали красноватым от костров. Почти три часа ночи. Если бы он оказался в Лаунвайте сейчас, он, возможно, еще успел бы перехватить раньяра до портала.

Да, иномирянская ловушка может атаковать его, как атаковала Викторию, но ведь можно попробовать издалека приземлить раньяра вихрем. Только бы оставить Нории здесь, а там уже найдется способ заставить Ренх-сата снять сеть.

Но как успеть? Снова просить огромных духов о помощи? Все-таки подняться и попробовать нырнуть в верхние воздушные реки, поймать попутный поток?

Только бы беснующийся ветер и уже ощутимое подрагивание земли не означали бы самое худшее.

Взгляд его упал на разбитые витрины магазинов. И он застыл, поднося огрызок ко рту.

Он может успеть. Или умереть, если учесть, что опыта не так много, и делал он это, когда стихии были куда стабильнее.

И последний раз, перед спасением Берни, когда он хотел пройти этим путем, в подпространстве царил хаос. Но и он был слабее.

— Лейтенант, — попросил он адъютанта, — добегите до тех магазинов, посмотрите, есть ли там зеркала. И доложите мне. И еще… мне нужно оружие, которое я могу взять с собой. Легкие автоматы, патроны к ним. Пара ножей. Сухпайки, аптечка. Короче, соберите мне полную разгрузку. И… найдите меч нашего пленного. Тоже оружие. А, и еще. Молока. Пару пачек.

— Так точно, — откликнулся Трумер и бегом направился к витринам через площадь.

У полицейского участка и внутри охраны было в десятки раз больше, чем высокопоставленных пленных, и все они были магами с ментальной защитой. Ренх-сат выглядел куда лучше, чем сразу после боя: он сидел на лавке в камере, откинувшись на стену, и боролся со сном, как бывает после виталистических процедур. Борода его была в крови, как и татуировка-паутина на голове, взгляд — мутным и тяжелым. Он смотрел на Викторию, которая держала одну руку на его лбу, а вторую — на диафрагме, с выражением пса, который вот-вот рванется и вцепится в горло.

Волшебница взирала на это равнодушно, сухо интересуясь:

— Колет в висках? В глазах двоится?

Ее не смущало, что он не отвечал. Похоже, она слышала мысли.

Когда Люк вошел, тиодхар перевел на него тяжелый взгляд, полный четкого и яростного желания отомстить.

— Подлатали, леди? — поинтересовался Дармоншир. — Жить будет?

— Будет, — ответила Виктория. Она стала еще бледнее и выглядела старше, чем обычно.

В участок вбежал нагруженный Вин Трумер, вытянулся рядом с Люком:

— Ваша светлость, нашел зеркало! — отчитался он, передавая герцогу рюкзак, разгрузочный пояс, подсумки, оружие. Под мышкой у него был за рукоять зажат меч Ренх-сата, к которому генерал прикипел взглядом.

— Хорошо, — Люк, застегивая на себе экипировку, почувствовал, как начинает колоть ладони от нетерпения. — Леди, можно сделать так, чтобы наш друг ближайшие сутки не заснул?

Волшебница молча вытащила из сумки на поясе крошечный, с полмизинца, флакончик, откупорила его.

— Откройте рот, — сказала она сухо.

Генерал, естественно, не отреагировал. Дармоншир уже понял, что он признавал только силу. И насилие.

— Открывай, — устало приказал Люк. — Иначе я заставлю открыть. — Он оглянулся. — У кого ключи от его наручников?

Когда ему передали ключи, он отстегнул один из наручников и пристегнул к своей руке. Ключ сунул во внутренний карман формы. Ренх-сат, позволивший влить в рот содержимое флакончика, чуть порозовел, взгляд стал яснее.

— А теперь встань, — сказал Люк. И под испепеляющим взглядом генерала снял с него пояс с ножнами, сунул туда меч, перекинув пояс через свое плечо на манер перевязи.

— Ты же не уметь биться на меч, — процедил генерал. — Зачем он тебе?

— Это тебе, — ответил Дармоншир небрежно, глядя ему в глаза. — Поможешь мне — оставлю тебя там и верну меч. Ударишь в спину — перережу им же горло. Хочешь свободу, генерал? Твоя свобода за свободу моего друга.

Ренх-сат криво усмехнулся, глядя на Люка как на идиота.

— Держать от меня мой меч подальше, колдун, — сказал он почти весело. — Моя рука привыкнуть к нему. Глядишь, я успеть схватить и перерезать тебе горло раньше.

— Все-таки полетите? — спросила Виктория, равнодушно выслушав этот обмен любезностями.

— Пойду, — уточнил Люк. — Есть такая возможность… наверное.

Она с удивлением взглянула на него, затем в глазах засветилось понимание.

— Тогда я пойду с вами. Я уже предупредила командующего.

— Я уже сказал, что не стоит, леди, — Дармоншир не стал уточнять, как отреагировал Майлз.

— Герцог, — терпеливо проговорила Виктория, — если вы сможете провести за руку через подпространство одного человека, то сможете и меня. Пусть мои силы сейчас невелики, но я помогу вам. Принцип перемещения через Зеркала магические и обычные идентичен, а я еще в состоянии хоть как-то стабилизировать проход. В конце концов, должен быть кто-то, кто сообщит вашим родным, что вы добрались до портала в Нижний мир, а не были убиты по пути. А если у меня получится попросить наших общих знакомых о помощи, то, возможно, я не буду совсем уж бесполезна. Да и вашему пленнику, — она качнула головой в сторону Ренх-сата, — надо бы надеть магический ошейник, чтобы он не вздумал причинить вам вред. Я сделаю это во дворце, если нам удастся пройти. Сейчас нет смысла тратить силы — они нам понадобятся во время перехода.

— Хорошо, — сказал Люк, не желая тратить время на споры. — Это ваше решение, леди Виктория. Поспешим. Лейтенант, ведите нас.

Ветер усилился десятикратно, прибивая костры к земле — их срочно тушили, потому что искры летели далеко и был риск сжечь Норбидж. Люк, вдыхая дымный воздух, ощущая, как бьется стихия, понимал, что если ветер будет так усиливаться, то к утру начнется ураган, с которым ему не получится совладать.

Трумер вел их по площади к разбитым магазинам, на них глазели солдаты и пленные. Пленный генерал спокойно, размашисто шагал рядом с Люком. Лишь иногда тянул на себя руку, словно проверяя крепость цепочки.

Дармоншир в очередную попытку посмотрел на него, наткнувшись на задумчивый и слегка насмешливый взгляд. Приподнял брови, приглашая говорить. Он ничуть не обманывался видимой покорностью пленника и каждую секунду был готов к нападению.

— На что ты надеяться, колдун? — не стал молчать Ренх-сат. Из-за ветра ему пришлось повысить голос, за его усмешкой скрывалась ярость. — Наши боги не отдавать своих жертвы.

— Тогда молись им, чтобы они согласились обменять жертву на тебя, — ответил Люк громко.

Вражеский генерал хмыкнул.

— Ты совсем не понимать нас, — проговорил он сквозь смех. — Они, скорее, убить меня, и в наказание, и чтобы у тебя не быть возможность что-то требовать. Нет, они разом убить нас обоих.

— Хорошим же ты служишь богам, — едко заметил Люк.

— Я служить силе, — проговорил Ренх-сат со спокойной уверенностью в своей правоте. — Сила — единственное, что править мирами. Пока ты сильный, у тебя есть власть. Ты быть сильнее. Ты победить. Ничего нет важнее силы.

— Есть, — звучно сказала Виктория вдруг. — Есть.

— Что же? — осведомился Ренх-сат неохотно, и герцог, подняв голову и глядя на сплетающиеся в растерянности ветра, отстраненно подумал, что есть во враге и простое человеческое любопытство. Или он забалтывает, чтобы отвлечь внимание — как бы делал сам Люк.

— Любовь, — просто ответила волшебница. — Она правит миром. Голая сила разрушает, только любовь заставляет ее созидать.

— Что это? — после паузы недоуменно спросил генерал. И все стало понятно. И Виктория поморщилась, с жалостью глядя на него.

Люк воспринимал этот разговор как что-то сюрреалистичное, так неуместен он был здесь, среди кровавого последа недавней битвы, воя ветра, запахов дыма и пороха, пота, крови и муравьиной кислоты.

— Это… привязанность, самоотверженная привязанность к кому-либо, — ответила Виктория задумчиво. — Между мужчиной и женщиной, матерью и ребенком. У тебя же есть мать, Ренх-сат?

В последнем вопросе послышались исследовательские нотки.

Ренх-сат усмехнулся.

— У нас мальчиков забирать от мать в пять лет, чтобы они не расти слабыми. Я не помнить свою мать. Значит, эта любовь делать слабый?

— Но именно ты сейчас в плену, — напомнила Виктория. Ренх-сат оскалился, но ничего не сказал. — Ты бьешься за своих богов из поклонения силе и из страха наказания. Но страх делает слабым. А любовь дает силу. Силу биться за того, кого любишь.

Трумер потянул на себя разбитую дверь магазина, и она со скрипом вывалилась на мостовую — адъютант только успел отпрыгнуть в сторону.

— Я через витрину заглядывал, — виновато объяснил он. — Вот там, смотрите, ваша светлость! Единственное уцелело!

Люк шагнул вперед, в разграбленный магазин тканей, потянув за собой Ренх-сата. И остановился в темноте перед огромным зеркалом, отражающим всю компанию в полный рост.

— Никто не дергается, иначе останетесь там навсегда, — предупредил он. — Леди, дайте мне руку.

Он взял прохладную ладонь волшебницы, всматриваясь в тусклую поверхность и вспоминая кабинет Луциуса Инландера. Закрыл глаза — перед внутренним зрением контур зеркала медленно налился светом, а когда открыл — увидел кабинет. Словно сквозь мутное стекло, искаженно и тускло, но увидел.

Виктория сжала его руку. А Люк выдохнул, чувствуя холодок в груди, и шагнул вперед.

Его ошпарило холодом. С одной стороны на своем, иномирянском, цедил что-то нервное застывший истуканом Ренх-сат, с другой сосредоточенно вдыхала и выдыхала Виктория — он чувствовал, как от нее идут волны чего-то уравновешивающего, стабилизирующего.

— Мы ведь не сюда должны были попасть? — спросила она ровно.

— Нет, — так же тихо, ощущая, как вибрирует под ногами дорожка, то сужаясь, то расширяясь, ответил Люк. — Мы должны были сразу выйти в кабинете.

Подпространство сминалось, ворочалось, искажалось, и сияющая дорожка была бледнее, чем обычно — но тонкой нитью соединялась с тусклым окошком впереди. Люк всмотрелся в него, притягивая его взглядом. Показалось, или оно стало ближе?

— Ну, — прошептал он, начиная уже подрагивать от холода, — вперед. Вперед!

И шагнул, гипнотизируя окошко взглядом. Шаг дался тяжело, словно рюкзак за спиной был набит не вещами, а кирпичами. Виктория выдохнула, делая шаг вправо — краем глаза герцог увидел, что дорожка становится уже, — и аккуратно взяла за руку Ренх-сата, отцепившись от Люка.

— Иначе мы не пройдем, — пояснила она. Она была уже совершенно белой — но глаза были сосредоточенными, и продолжали идти от нее мощные волны стабилизации.

Ренх-сат молчал, глядя вперед. На лице его выступили бисеринки пота.

Дармоншир кивнул, сделав второй шаг. Третий. Четвертый. Дорожка под ногами загуляла как струна, Виктория зашептала что-то уже отчетливо — но у Люка было четкое ощущение, что он держит путь силой своей воли, и, если сейчас потеряет концентрацию, все они свалятся в бездну, распылившись на осколки льда.

Из носа потекла кровь, полетела вниз, в тьму. Капля, другая, третья… и вдруг дорожка засияла ярче, дернулась, — и они все вывалились в королевском кабинете.

Люк поднялся на четвереньки, помотал головой, стуча зубами. Вывернутая рука, к которой был прикреплен наручник, ныла. Сам Ренх-сат, бледный в синеву, тер себя свободной рукой по лицу.

Дармоншир огляделся. Здесь было темно и пыльно, но все еще пахло вишневым табаком Луциуса Инландера — а снаружи выл ветер и грохотал гром. Леди Виктория, шатаясь, добралась до ближайшего кресла и рухнула в него. Порылась в сумке, выпила один тоник, другой.

— Уважаемые хранительницы, — позвала она скрипуче, словно через силу, — вы здесь?

Ей никто не ответил, и она с силой выдохнула.

— Кажется, я переоценила свои силы, герцог, — сказала она, с трудом выговаривая слова. — Тоники поддержат меня, но сейчас я точно не смогу двигаться за вами. Если только сюда не придут хозяйки этого места.

— Да я сам слегка себя переоценил, — признался Люк, пытаясь встать. — Или не слегка.

Руки дрожали, да и тело било крупной дрожью, холод поселился внутри и не желал уходить. Ренх-сат, на удивление, выглядел поживее, но он был гораздо крупнее Люка. Или это работал недавно выпитый тоник?

— Почтенные хранительницы, — снова слабо позвала Виктория. — Вы ведь нас слышите?

Люк поднялся, прислонился к стенке рядом с зеркалом — и рядом с ним так же привалился к стене пленник. Страшно захотелось курить.

— Инри, Осси, — позвал Люк, дрожащими руками доставая сигарету, дергая зажигалкой. Затянулся теплым дымом, закашлялся. — Я же чувствую, что вы здесь. Нам нужна помощь.

Из угла за королевским столом потянуло холодком, заклубился туман. Зашипело, и Люк улыбнулся.

— Помощьссс, — раздалось из угла. — Помощьссс емуссс… кудассс полезссс глупыйсссс змеенышшш? Какуюсссс тебе помощьссс?

Из тумана показались две размытые змеицы. Одна подползла к Виктории, заглянула ей в лицо. Вторая прямиком направилась к Люку.

— Рад, что нынешние времена не сказались на остроте ваших языков и вашей красоте, — галантно заметил Люк.

— Льсссстецссс, — прошептала Инри, подползая ближе. — Тысссс опятьссс ссссиний, змеенышшш? Укусссить тебя, что лиссс?

— За этим и пришшш… тьфу, пришел, — Люк протянул руку. — В прошлый раз вы меня знатно согрели. И взбодрили.

Змеица подозрительно покосилась на него, затем на пленника, который напрягся и взирал на овиентис, словно размышляя, чем их можно убить, если понадобится.

— А этоссс ктоссс? Едассс намссс?

— Скорее, мне, — буркнул Люк. — Сожру, если этот добрый человек не поможет мне освободить Владыку Нории. А вам его есть не нужно, я вам молока принес. Но сначала — согрей меня, почтенная. Пожалуйста.

— Айсссс, даммсссский угодникссс, — зашипела Инри польщенно и скачком вцепилась в запястье Люка. Он дернулся — холод отступил мгновенно, по жилам плеснуло кипятком. Ренх-сат тоже дернулся — и дальше смотрел на происходящее так, будто осознал, что колдун-то ненормальный.

— А тысссс, волшшшшшебница? Ты зачемсссс такая сссслабая сссстала? — с укором поинтересовалась у Виктории Осси.

— Я не специально, — ответила Виктория, с усилием улыбнувшись. — Великая хранительница, его величество Луциус показывал мне сокровищницу Инландеров. И я припоминаю там с десяток очень мощных накопителей. Не могла бы ты одолжить мне один… мне очень нужно помочь его светлости.

— Ссс-вет-ло-сссти, — зашипела-засмеялась змея. — Я бы и радассс, волшшшебница. Но нашшша сссуть такова, чтоссс мы должныссс охранятьссс сссокровища детей Инлияссс от чужих. А тыссс, хоть и вернаясссс, но чужаясссс. Нельзяссс нарушшшать правилассс, даже если мирссс на краюссс гибелиссс и мы тожессс… Вообщессс, мы должныссс убитьссс тебя за проникновениессс, но ты с змеенышшшемссс…

Инри, вцепившаяся в запястье Люка, что-то прошипела.

— Чтоссс? — раздраженно вскинулась Осси, отодвинувшись от Виктории.

— Дайссс и нессс занудссствуйссс, — так же раздраженно ответила Инри, отцепившись от запястья и зализав раны языком. Люк так и стоял у стенки, отходя от эйфории.

— Нельзяссс! — шикнула Осси.

— Формалисссстка!

— Ессссть давниессс законыссс! Без разрешения старшей белой кровиссс нельзяссс!

— Вотссс тебессс сссстаршая белаяссс кровь! — Инри мотнула головой на Люка. — Змеенышшш!

— Я согласен, если вдруг мое согласие требуется, — поспешно сказал Люк. — Пусть хоть все выносит, если это поможет.

— Вссссе, — раздраженно зашипела Осси, — поколенияссс предковссс копилиссс, создавалиссс себе ложессс, а он всссе!

— Да идиссс ужесс! — пришикнула на нее Инри. — Ищисс!

Овиентис, плеснув хвостом, исчезла.

— Подождать надоссс, — ворчливо сообщила оставшаяся змеица. — Покассс найдетссс… пока волшшшебница воссстановитьссся…

— Я не могу ждать, — проговорил Люк. — Леди Виктория, вы знаете, к какому порталу я полечу. Успеете нас перехватить — хорошо. И я оставлю вам молоко для наших дам. Нальете им, хорошо?

Виктория кивнула, не открывая глаз. Она и дышала-то сейчас с трудом.

— Ошейник, — вспомнила она и все-таки с усилием открыла глаза. — Куда вы с ним без ошейника? Он же нападет на вас при первой возможности. А я сейчас не в состоянии, герцог.

Его светлость покосился на Ренх-сата. Тот смотрел с любопытством волка, к которому в клетку собирается залезть некто не очень разумный.

— Нападет — убью, — коротко ответил Люк.

Люк прошел по пустым и гулким коридорам Глоринтийского дворца. Пленник не дергался — шагал рядом, глядя вокруг со сдержанным интересом.

Дармоншир бы тоже не дергался, если бы его вели в родной мир.

Входные большие двери были заперты — пришлось разбивать окно, из которого тут же ударил ветер напополам с ливнем, перелезать, рискуя порезаться. Люк прыгнул наружу, подождал, пока вылезет Ренх-сат, огляделся в поисках того, в чем можно было бы перетащить генерала в зубах…

Прямо перед парадным крыльцом стоял длинный белый королевский автомобиль марки «Лунный ветер» с хищным носом и широким пассажирским отделением. И, как помнил Люк, с бронированным кузовом, мощнейшим двигателем и магической защитой и усилителем. Видимо, Луциус тоже был неравнодушен к роскошным скоростным автомобилям.

Дармоншир хмыкнул, одобряя, и направился к машине.

Замок пришлось взламывать — пригодился меч Ренх-сата, такой тонкий, что пролез между стеклом и дверцей. Промокший генерал на вольное обращение с оружием не реагировал, лишь наблюдал со злой настороженностью.

— Не пытайся выпрыгнуть, расшибешься, — сказал Люк перед тем, как отстегнуть наручники. Распахнул дверь и пристегнул свой браслет к двери. — И не бойся. Я тебя не сожру.

Ренх-сат бросил на него угрюмый взгляд и полез внутрь. А Дармоншир вскрыл багажник, скинул него рюкзак и оружие, захлопнул и, обернувшись змеем, схватил автомобиль и поднялся в воздух, лавируя меж потоками сошедших с ума ветров.

Ураган все усиливался. Герцог уже вылетел за пределы города и струился низко над лесом, видя впереди, километрах в пяти, пятно портала, когда чудовищный порыв ветра швырнул Люка к земле, второй — подбросил вверх, третий — снова дернул вниз, к кронам деревьев… и вдруг ударило ощущение, как вновь мигает, слабея рывками, напряжение стихий — но не успел змей как-то отреагировать, как машина полетела на землю, а следом за ней и он сам — обернувшийся человеком.

У самой поверхности напряжение стихии снова подскочило, и Люк едва успел подхватить себя ветерками — но шваркнуло его о землю знатно, несмотря на щит и подстеленные потоки воздуха.

Он поднялся на четвереньки, помотал ошарашенно головой — по лицу текло горячее, и он вытерся рукавом, а затем приложил к носу пальцы, залечивая сосуды. Огляделся.

Вокруг шумел сгибаемый ураганом темный лес. Метрах в десяти впереди заунывно покрякивала и мигала фарами перевернутая машина, прижатая одним краем к дереву и окутанная сиянием каких-то магических артефактов.

Люк, успевший промокнуть, пока отсутствовал щит во время падения, раздраженный и, надо признаться, напуганный скачком стихии, поднялся и, шатаясь, побрел до перевернутого авто. Дождь то становился тише, то начинал хлестать по щиту, сильно затрудняя видимость, и пришлось сильно расширить его, а затем пожелать, чтобы он пропускал крупные предметы и не пропускал дождь. Получилось не сразу, пару раз герцог на ходу упирался большим щитом в деревья, не в силах двинуться дальше, но получилось — спасибо урокам Нории.

Вспомнив о друге и наставнике, Люк помрачнел и заковылял быстрее, на ходу излечивая подвернутую ногу. Побыстрее, а то вдруг стихия скакнет еще раз — и придется хромать до портала.

Хотя это, конечно, будет уже не смелостью, а суицидом.

Что-то заставило его снова всмотреться в лес — показалось, что там, далеко-далеко за стволами, за пеленой дождя кто-то двигается… но машина продолжала хрипеть и мигать, освещая лес неверным светом, и как он ни вглядывался, видел только пляшущие тени от сгибаемых бурей ветвей и деревьев.

У автомобиля были частично разбиты стекла, плохо закрытый багажник распахнулся, и вещи с оружием посыпались на землю. Но кузов остался цел, даже не сплющен. Хорошие на авто щитовые артефакты, раз через столько месяцев после гибели короля работают без подзарядки.

Жаль, что Луциуса это не спасло.

Сильно воняло бензином. А, значит, поврежден бензобак — и машина в любой момент может взлететь на воздух.

Люк откинул в сторону вещи из-под багажника, склонился, заглядывая в салон — но тут сквозь завывание ветра и шум дождя раздались глухие удары и остатки стекла посыпались на землю. Пассажир был определенно жив и пытался выбить дверь. Та, к которой он был прикован, была прижата к дереву.

Герцог, помаявшись, кое-как вскрыл перевернутую вверх тормашками заднюю дверь. Заглянул в салон — Ренх-сат сосредоточенно пытался выбраться из наручников, и у него даже что-то получалось — браслет был уже не на запястье, а одним краем на основании странно вывернутого большого пальца. Увидев Люка, генерал сверкнул глазами, но попыток не оставил.

— Как ты уже понял, мы упали, — с мрачной иронией проговорил герцог. — Поэтому до портала придется идти пешком — велик риск, что мы снова… упадем и в следующий раз нам не так повезет. Так что нам предстоит часа два под дождем. Призовешь там какого-нибудь охонга или вашу стрекозу и полетим вниз.

— Дать мне меч, я просто перерезать тебе горло, — процедил Ренх-сат. — Если ты выбрать стать самоубийца.

Люк проигнорировал это. Он, вскрыв и переднюю дверь, проползал под передними сиденьями к пленнику и отстегивал браслет, четко ощущая, что генерал вот-вот бросится на него и вцепится зубами в шею. И когда тот затаился — перед тем, как качнуться вперед, Дармоншир повернул голову и в упор посмотрел на него.

— На мне щит, — проговорил он четко. — В любом случае я успею сжечь твой мозг прежде, чем умереть. И сделаю это с удовольствием — ты стал причиной смерти множества людей, тиодхар.

Генерал растянул губы в жутковатой улыбке. Все он понимал и, кажется, даже получал своеобразное удовольствие от ситуации. Как и сам Люк — адреналин так и бил в кровь.

— Ты не всегда быть начеку, змей, — ответил Ренх-сат. — И щит не всегда быть. И тогда я отрезать тебе голову, а из черепа сделать чаша для вина.

Люк хмыкнул раз, другой… чувствуя, как нервозность прорывается наружу диким смехом.

— У тебя не выйдет пить из нее больше бутылки в год, — предупредил он, пятясь назад, и захохотал, глядя на лицо пленника, где ярость сменилась озабоченностью, а потом и настороженностью, как бывает при общении с буйными сумасшедшими. — Выползай. А то поджаришься тут. Бензин потек.

Генерал, видимо, знал уже, что такое бензин, потому что рванул из машины понятливо быстро. И остановился достаточно далеко, чтобы не задело взрывом. Люк, глядя за ним вполглаза — не побежит ли? — направился к откинутым вещам. Побежит — придется накрывать стазисом из перстня Виктории.

Но Ренх-сат не дернулся бежать. Он со сдавленным стоном поставил себе на место вывихнутый палец. Подставил лицо дождю, глотая воду и так же косясь на Люка, как он на него.

Дождь лил немилосердно, и пусть Люка закрывал щит, страстно хотелось уже уйти подальше. Дармоншир взглянул на часы — половина четвертого. Нории уже, скорее всего, утащили в Нижний мир, хотя оставалась надежда, что гроза и ураган могли помешать раньяру долететь и так же приземлить его где-то в лесу.

А если так, то что делать? Дойти до края леса как можно ближе к порталу, подождать, пока закончится гроза и подождать хотя бы полчаса? Если раньяр с Нории где-то в лесу, то он успеет долететь сюда.

А если дракон уже внизу? Тогда Люк потеряет время. Что решить? Слетать вниз, притворившись пленником Ренх-сата и с его помощью узнать, не пролетал ли тут раньяр с драконом? Но что помешает Ренх-сату его обмануть — ведь языка иномирян Люк не знает.

Люк не был самоубийцей и в Нижний мир от всей души не хотел — но на что-то нужно было решаться.

С хрустом сломалась и рухнула с дерева на автомобиль большая ветка, засипела мигающая машина — и взорвалась. Люк с ругательствами повалился на землю. А когда приподнял голову — на него сзади бросился Ренх-сат, вцепившись ему в шею. Люк перекатился на спину, ударил назад локтем, снова перевернулся, пытаясь вырваться. Хват у тиодхара был мощный, но уже полузадушенный Дармоншир долбанул назад головой — и попал, и получил в ответ удар под ребра, да такой, что там точно что-то сломалось, — и, уже теряя сознание, начал отдирать от себя руку иномирянина, медленно, хрипя и задыхаясь.

Шумел дождь, полыхали остатки машины — а Люк упорно, уже не видя ничего, отодвигал руку. У него получилось протолкнуть в горло немного воздуха — и вдруг Ренх-сат его отпустил с рычащим восклицанием, которое не могло быть ничем иным, как ругательством.

Люк покатился по земле, встал на четвереньки, с хрипом втягивая воздух и пытаясь понять, что случилось. В двух шагах от него лежали оружие и вещи — а с другой стороны Ренх-сат, стоя на коленях и вытирая заливаемое кровью лицо, вглядывался в лес.

— Дать мне мой меч, колдун! — приказал он.

Люк ответил матом — но генерал раздраженно ткнул в его сторону раскрытой ладонью — заткнись, мол, — и указал в лес. Там, метрах в тридцати от них в отсветах догорающей машины быстро двигались приземистые фигуры. Скукоженные, с задранными вверх хоботами — десяток, нет, несколько десятков хоботочников. Герцог оглянулся — твари были и за спиной, и приближались. Сквозь дождь стал пробиваться вой и визг. В этот момент выглянула луна в разрыв облаков — и Люк выругался. Потому что к ним бежали, ползли и прыгали не только хоботочники — увидел он там и похожих на пиявкокрокодилов ототонов с лапами-крючьями, и выскребышей с зубастыми пастями-лепестками.

Они все были слепы, но прекрасно чуяли запахи — и Люк нервно посмотрел на свой мокрый рукав, испачканный в крови. На залитое кровью лицо Ренх-сата.

— Меч! — повторно потребовал генерал.

Люк поднялся, укрепил щит, схватил и быстро надел на себя разгрузку, автоматы. Но что могут обычные пули против нежити?

— Бить их колдовством, колдун, пока они далеко! — крикнул Ренх-сат. — Я отбить тебе голова, что ты как тупой охонг стоять?

— Я могу и улететь отсюда, — зло напомнил Люк, поднимая меч. — Без тебя.

Генерал взглянул на него — и первый раз Дармоншир увидел в его глазах настоящий животный страх.

— Я могу улететь, — повторил Люк четко, отслеживая передвижение тварей. Ренх-сат с ненавистью смотрел на него. — Но ты мне нужен, чтобы спасти друга. А я сейчас нужен тебе. Бери, — Люк протянул ему за рукоятку меч. Генерал схватил его так быстро, как будто боялся, что враг передумает. Отвернулся и удобнее перехватил оружие. Но сколько можно продержаться даже хорошему мечнику против полчищ тварей без защиты?

— Иди под щит, — сквозь зубы продолжил Дармоншир. — И если дернешься в мою сторону, клянусь моим хвостом, я…

— Ты сжечь мне мозг, я помнить, — буркнул Ренх-сат. — Колдуй уже. Нас съесть, пока ты болтать как баба.

— Двигаемся ближе к огню! — огрызнулся Люк, запуская первый смерч в сторону хоботочников, и скривился, понимая, насколько ослабли сейчас стихии. Мелькнула мысль обернуться змеем и раздавить всю нежить — но если стихия скакнет опять, его же сожрут вмиг!

Они остановились шагах в пяти от пылающей машины. Вихрь подхватил первую волну хоботочников, размазывая их по деревьям. Ренх-сат утер хлещущую из носа кровь, которая пропитала бороду, размазалась по лицу — нежить выла и неслась на запах крови, как безумная, и Люк, поморщившись, приказал:

— Не двигайся! — и, впечатав ладонь в переносицу, залечил ему перелом. Нос остался кривоват, но что уж поделаешь.

Генерал ничего не сказал: в прыжке рванул на щит первый выскребыш, раззевая пасть с зубастыми лепестками, — и Ренх-сат, двинувшись вперед, наискосок срезал ему голову, разрубил тело. Тут же завоняло уксусом и смрадом перегнившей плоти, выскребыш потек желтоватой слизью. Люк запустил влево второй смерч, но опоздал — щит дрогнул — то налетели с боков те, кто двигался сзади, огибая горящий автомобиль, и Ренх-сат метнулся туда.

Люк запустил еще пару вихрей, подхватывая ими нежить и размазывая о деревья, кидая в пылающее авто, ибо разрубленные куски то и дело пытались срастись, слиться в что-то совсем уж непонятное. Нежить шла волнами, Ренх-сат рубил мечом как топором, хекая и выдыхая, Люк управлял вихрями и активировал перстни Виктории одно за другим — и с его рук то летели серебристые ледяные Лезвия, то ударял Таран, размазывая нежить слоем и разбивая лес в щепу, то вырывались молнии, пронзая десятки тварей одовременно. Он видел эти заклинания в исполнении классических магов — но никогда не использовал артефакты, и каждый раз, когда с руки срывался то огонь, то лед, Люк внутренне сжимался — не напутает ли чего, не ударит ли в себя.

Закончился дождь. Люк потерял счет времени и уничтоженным чудовищам, а они все перли и перли, и вокруг щита уже сантиметров на десять поднялась остающаяся от тварей желтоватая жижа, перемешанная со щепой и землей. Ренх-сат, работая мечом, скупо и умело двигался туда-сюда перед дымящимся автомобилем, с таким упоением шинкуя нежить, что Люк пообещал себе, если выберется и если мир выстоит, брать уроки владения мечом.

Но твари все шли и шли и ему не хотелось думать о том, что же творилось все это время в Лаунвайте и сколько людей погибло и переродилось в нежить. Или под столицей вскрылись все старые кладбища?

Плохо, что Нории уже точно в Нижнем мире. И его уносят все дальше. И лететь за ним придется сквозь плотное и широкое кольцо охраны портала. Это если сейчас выдержит щит, если они отобьются, если останутся силы…

А там, дальше… как получится.

Твари все ползли и ползли, когда вдруг желтоватая жижа всколыхнулась, оживая, обретая плотность и становясь похожей на черную шляпку огромного гриба диаметром шагов в сто, лежащую на земле — а затем из плотной поверхности проросли вверх зубы-колья, нанизывая на себя прущую вперед нежить — та оседала желтоватой слизью и впитывалась в этот огромный гриб, а новые твари продолжали заползать на колья и осыпаться, пока не закончились.

Люк ударил по образовавшемуся монструозному «грибу» молнией — но часть шипов осыпалась пеплом и тут же выросла заново. Дармоншир и Ренх-сат замерли, настороженно наблюдая за высшей нежитью. Люк слышал рассказы о встречах бойцов с подобными тварями, но обычно выживших они не оставляли.

Над поляной раздались пораженные ругательства на языках двух миров, когда шляпка разделилась на восемь частей и стала складываться, как хищная росянка, загребая и остатки деревьев, и вихри, и машину, и щит, под которым застыли невольные союзники. Вокруг потемнело, лишь над головами сужался кусок рассветного неба. Щит затрещал от чудовищного давления, Ренх-сат с рычанием рубил шипы — которые так же отрастали, как и прежде, Люк, выругавшись, пальнул по кругу из метающего огненные шары перстня и стрелял до тех пор, пока тот не разрядился. Он думал, что уже все, что ничего не помогло — но «росянка» вдруг затрещала, загораясь, начала скукоживаться, от нее стали отваливаться пласты — но щит трещал сильнее, под него начал проникать токсичный дым, от которого хотелось кашлять и блевать. И тогда Люк подхватил Ренх-сата под мышки и с усилием взмыл вверх, проскальзывая в узкую оставленную высшей нежитью щель над головами.

Они вылетели из ловушки, как пробка из бутылки — и Люк потащил тяжеленного генерала в сторону, видя, как разваливается обугленная «росянка». Они рухнули на дерево, скатились вниз. Люк открыл глаза, садясь, и почувствовал, как его шеи сзади касается лезвие меча. Застыл. В кровь ударило адреналином, застучало сердце.

— Я вернуться с твоя голова и все забыть мой позор, — сказал Ренх-сат, надавливая сильнее. Потекла кровь.

— Так что же ты болтаешь, а не убиваешь? — сипло спросил Люк, подтягивая персональный щит и соображая, как же собрать его под кожей, под меч.

Ренх-сат хмыкнул.

— Ничего не мочь без колдовство, да, колдун?

Люк промолчал. Остроумие куда-то делось. Лезвие давило все сильнее — еще немного, и коснется яремной вены.

— Ты не бросить меня здесь на еда чудовище, — сказал генерал вдруг. — У меня быть наставник. Он говорить, не убивать тот, кто спасти тебя. Мой отец убить его за проступок, хотя наставник спасти отца в битве давно.

Люк старался не дышать и мысленно укреплял щит у кожи — хотя понятия не имел, сработает ли это.

— Всегда помнить, что я победить тебя, колдун, — добавил Ренх-сат насмешливо. — Я сейчас уйти. Не идти за мной. Повернуться — я метну меч и убить тебя. Встретиться мне еще, и я убить тебя.

Люк молчал — только сердце билось с утроенной силой да кровь струилась по шее.

Лезвие отодвинулось. Раздались быстрые шаги. Но он не оборачивался — только быстро выставил щит и выдохнул.

— Твой друг скорее всего уже мертв, колдун, — раздалось издалека. — Не идти туда. Иначе ты пожалеть, что тебя не убить я.

Когда Люк все же оглянулся — пленника не было видно, как и нежити. Небо на горизонте серело, но до рассвета было еще далеко. Он посмотрел на часы — еще нет и четырех утра! Метрах в сотне от герцога дотлевала «росянка». Где-то там остался и рюкзак с припасами, и пара автоматов.

Он поднял дрожащую руку — сказывалось безумие последних двух суток — и залечил порез на шее. Покачал головой — все же он счастливчик. Но что сейчас делать? Оборачиваться и снова ловить Ренх-сата? Одному в Нижний мир смысла соваться нет, он даже не сможет объясниться с местными и сказать, кого ищет. Или возвращаться в Нестингер ни с чем, брать с собой парочку лорташских командиров, понимающих рудложский, набирать маленькую армию, способную к рукопашному бою, и спускаться вниз с нею? Или все-таки попробовать самому? Решай, решай быстрее, Дармоншир!

Он не успел решить — затряслась земля и его вновь швырнуло на колени, а затем и оземь — он подполз к дереву, и схватился за него, потому что твердь сошла с ума и успокаиваться не собиралась.

А когда земля затихла, он посмотрел в небо и увидел, как у портала, устало работая крыльями, бьются с десяток белых драконов — и раньяры вьются вокруг них роем.

Люк выругался и рванулся вперед, забыв о том, что стихия снова может скакнуть и он рухнет вниз. Но братьям по воздуху нужна была помощь — а они, если получится отбить, помогут ему.

Главное — отбить.

Глава 3

Шестое мая, 5.30 утра, Истаил, Ангелина

2.30 по времени Иоаннесбурга, 0.30 по времени Инляндии

Ангелина вскинулась на кровати оттого, что ей на живот шлепнулось что-то твердое, а пес тер-сели, спящий в ногах, возмущенно подпрыгнул и гулко гавкнул. Под потолком реял огнедух, бросая теплые огненные отсветы на стены, а на одеяле рядом лежала керамическая бутылочка с пробкой — в таких отправляла письма Василина.

Ангелина выдохнула, унимая бешено стучавшее сердце, и протянула руку к бутылочке — та была горячей. Посмотрела на водяные часы — пять тридцать утра.

Из-за разницы во времени между странами огнедухи от сестер часто прилетали тогда, когда Ани и Нории еще спали — и обычно смиренно ждали их пробуждения, паря у окна. Дух без приказа никогда бы не решился ее разбудить. Значит, в письме что-то срочное.

Владычица спустила ноги на пол, твердой рукой вынула пробку и вытряхнула письмо. Щенок тер-сели, уже подросший, ткнулся мокрым носом ей в колени, и она отстраненно погладила его по голове. Сердце уже билось ровно, и сон как рукой сняло — тревожные мысли перед сном и события прошлых дней держали ее собранной.

«Ани, из Пьентана пришла срочная информация, — писала Василина. — Ты в курсе предсмертного предсказания Хань Ши о том, что последний портал откроется спустя шесть дней и шесть ночей после его гибели. То есть завтра, седьмого мая. Но сегодня из Йеллоувиня пришло уточнение: Вей Ши, внук императора, утверждает, что не так давно он нашел в лесу под Тафией и принес в монастырь Триединого опасный метеорит, чтобы нейтрализовать его. И что стихии над порталом в провинции Сейсянь заворачиваются в том же рисунке, который он видел над этим камнем. То есть, судя по всему, этот метеорит — один из ключей к порталам, о которых говорили пленные, и если бы Вей Ши не принес его в храм, портал у вас открылся бы гораздо раньше».

Ангелина не дочитала. Она прикрыла глаза и мысленно позвала: «Нории!»

Ответа не было.

'Ани, я уверена, что и Нории, и тебе по силам уничтожить этот камень. Но этого нельзя делать. Я успела посоветоваться со Старовым и Чернышом. Мнения разделились. Черныш утверждает, что по его рассчетам силы имеющихся порталов хватит, чтобы пропустить Жреца, но не хватит на проход четырех иномирянских богов, и что они, скорее всего, медлят как раз потому, что ждут открытия последнего портала. И что его нужно уничтожать. Старов же возражает, что с открытием последнего портала вероятность прохода Жреца выше, а нам гарантированно нужно, чтобы он вернулся. Соответственно, мешать открытию нельзя. Нам придется поставить под удар и Тафию, и весь мир.

Сама понимаешь, это лишь предположения, но рисковать невозвратом Жреца нельзя.

И нашей сестрой, Ани. Хотя… мне тяжело это говорить, но если бы дело было только в ней, я бы настаивала на уничтожении камня в Тафии. Я становлюсь совсем королевой, да?

Отряд Александра Свидерского собирается повторно пробиваться к порталу в течение суток. Возможно, им удастся вывести Алину, Тротта и Четерии до того, как откроется портал у вас, и вопрос будет решен без жертв? Ведь по предсказанию Хань Ши портал должен открыться только завтра. А если у Жреца не выйдет пройти, тогда придется ждать открытия последнего портала и пробовать снова.

Я ходила в часовню, но отец наш молчит.

И я не знаю, что посоветовать тебе, сестра. Если бы я была тобой, я бы не уничтожала камень. Но я — не ты, и мне страшно'.

— Мне тоже, — вслух ответила Ангелина, сжимая бумагу до белеющих пальцев.

«Тебе нужно отдать приказ об эвакуации, поскорее сообщить Нории, чтобы он возвращался, и думать о своей безопасности. Пожалуйста, не вмешивайся в бои. Хотя, когда ты узнаешь, что происходит тут и в каких событиях я принимаю участие, ты подумаешь „кто бы говорил“. Постараюсь кратко, чтобы не отнимать у тебя времени: вчера произошел выход иномирянской армии в деревне Березовое у хутора, где спит Алина и профессор Тротт. Нападение на хутор отбили, но сейчас идут бои в Иоаннесбурге. Мне самой пришлось стать оружием массового поражения, и я воспринимаю все это так, будто из меня вырос кто-то ужасающий и жестокий. Но это ведь тоже я. Не волнуйся за меня, у нас все будет в порядке, наша армия сильна. Я беспокоюсь за тебя».

«Нории! Из Рудлога сообщили, что портал, возможно, откроется в Тафии уже завтра!» — повторно позвала Ани. Поднялась, давая мужу еще пять минут на ответ, и используя их для того, чтобы дочитать письмо.

'Я приказала отправить к тебе через море около пятидесяти листолетов с личным составом с Юга Рудлога, с самого побережья, оттуда, откуда давно изгнали иномирян. Но им потребуются почти сутки, чтобы добраться до Истаила. Дальше они поступают в твое распоряжение. Листолеты всегда готовы вывезти тебя и твоего мужа к нам, помни об этом.

С Дармонширом пока связи нет — у них бои под Норбиджем, как только получится связаться и передать эту информацию для Нории, наши связисты это сделают. Береги себя, сестренка, и помни, что город можно вернуть, а жизнь — нет. Прошу, не рискуй!'

Ангелина не стала перечитывать письмо. Не стала тратить времени. Она еще раз позвала Нории — а затем, не получив ответа, проколола себе палец, напоила кровью так и парящего у кровати огнедуха, и отправила его с письмом к Марине с наказом разбудить сестру, ибо в Инляндии сейчас была половина первого ночи. В письме была просьба связаться с Дармонширом, чтобы он нашел Нории и сообщил о том, что нужно возвращаться и что в Тафии откроется портал.

Она старалась не думать, что же с Нории, если он не отвечает. Возможно, он в сложнейшем бою и не может этого сделать. Но она уже понимала, что что-то не так, потому что не ощущала обычного для Зова мягкого далекого отклика. И каков бы ни был бой, муж бы ответил хоть словом.

«Я услышу Зов даже во сне, Ани-лиша, — говорил он ей. — Не смогу только если буду без сознания или там, где сильны искажения стихии — глубоко под землей, водой, или высоко-высоко в небесах».

Огнедух для Марины только успел нырнуть в круглую печь во дворе, как из нее вынырнул еще один, с бутылочкой, и опустился прямо в руки Ангелины.

Это была вторая записка от Василины. В ней сестра быстрым неровным почерком писала:

«Ани, отправляю письма и тебе, и Марине, и Каролине. Звонила Полина: она передала, что шаманский круг на Большом камлании увидел грядущие в ближайшие дни катаклизмы: бури, землетрясения, потопы, которые разрушат множество городов и поселений, — и что единственное спасение от них — под землей или в храмах Триединого».

Ани опустила записку и прикрыла глаза. Подполы в домах Белых городов существовали, но какие подвалы в деревнях, выстроенных из глиняного кирпича и у кочевых племен, которых по Пескам до сих пор бродило немало? Не все решили осесть в городах, многим остались милы стада и юрты. И как защитить всех? Как защитить их всех, когда Нории нет?

Она размышляла — и в это время по-солдатски быстро одевалась, сразу поддев под голубое платье чуть ниже колен светлые узкие шельвары, которые она использовала, когда предстояло куда-то лететь. Затем вышла из спальни — умыться и отдать приказы.

— Госпожа, что же вы так рано проснулись? — взволновалась Суреза, дремавшая на месте ночной фрейлины в гостиной.

— Суреза, — Ани на ходу заворачивала короткие волосы в узел, — бегом к Зафиру. Пусть поднимет Венти, придворного мага, я прямо сейчас пойду к нему, а также наставника Уми и Ветери. Ветери передай отдельный приказ — пусть будит всех успевших восстановиться драконов. Общий сбор через полчаса в белом зале. Зару ко мне. И кофе в кабинет к придворному магу.

Тер-сели, как обычно, увязался за нею. С помощью сонного, едва успевшего набросить домашнюю рубаху придворного мага, Ангелина связалась с улетевшим в Тафию Нефиди, магистром магического университета и попросила сообщить в храм о скором открытии портала — возможно, как-то получится оградить от города проклятый камень?

— Мы поставим щит такой силы, какой сможем, — в чаше голос Нефиди звучал гулко и тяжело. — Жаль, что этот ключ большого портала нельзя уничтожить. Остается надеяться, что храм и молитвы свящества отсрочат открытие на долгий срок. А если понадобится все же его открыть, то достаточно будет вынести за пределы храма.

— Хорошо. На случай, если портал откроется раньше, к вам вылетит подмога, но до этого управляющий Эри должен организовать вывод людей из города. И в первых рядах необходимо вывести супругу Владыки Четери, Владычицу Светлану и ее домочадцев.

— Будет сделано, Владычица, — проговорил магистр. — Извещен ли Владыка о грядущей беде?

— Пока я не смогла с ним связаться, — спокойно ответила Ангелина. — Но в Песках кроме Владыки еще несколько тысяч драконов. Мы тоже чего-то стоим, магистр.

— Да, Владычица, — согласился он, и Ани коснулась сапфира на чаше, завершая связь.

Через десяток минут она объяснила ситуацию собравшимся в зале драконам — и над Истаилом поднялась ввысь почти полутысячная стая, которая полетела в сторону Тафии, помогать в эвакуации и принять первый удар иномирян. Через два часа они должны были быть там. Полетел туда и Энтери.

— Там должен присутствовать хотя бы один Валлерудиан, — сказал он, обнимая ее на прощание. — А ты, как Владычица, должна быть здесь. Я верю, что Нории скоро откликнется, Ангелина. Он выжил в горе и вытащил тысячи драконов — он не может пропасть без вести сейчас, когда наша стая снова вместе. Я тоже тревожусь за него, но, возможно, он просто крайне измотан и спит. Бывали случаи, когда после истощения драконы не слышали Зов.

Последний дракон еще не успел скрыться из виду, как в другие города тоже была передана информация о скором прорыве — и там тоже должны были предупредить людей, и оттуда тоже на помощь полетели в Тафию драконы.

Ангелина, вернувшись в кабинет, наконец выпила уже остывший кофе и, выглянув из окна, посмотрела на круглую, пышущую жаром печь. Вокруг вились огнедухи, но ни одного с посланием. Значит, ответа от Марины пока нет. Возможно, она спит так крепко, что крылатый почтальон не смог ее разбудить.

Стоило ей отойти от окна — как в него впорхнула еще одна огнептица. Но не с винной бутылкой, в которых обычно отправляла послания Марина. А с небольшим расписным кувшинчиком — в таких обычно приходили из Пьентана письма от Каролины. Правда этот был больше, чем обычно.

Ангелина быстро вытащила пробку — и в руку ей выпал сверток из зеленоватой рисовой бумаги, в которую было завернуто что-то легкое. Она нервно потянула за край, надрывая, и увидела то, что изумило ее едва ли не больше, чем известие о грядущем открытии портала. В свертке были темные длинные пряди — она даже не сразу поняла, что это волосы. Волосы Каролины.

Раскрыла письмо. Два листа — на одном изображена она сама, льющая из золотой, украшенной жемчугом чаши кровь под корни белой розы. На втором — сообщение старательным почерком:

«Ани, — писала младшая Рудлог, — мне сегодня приснилось, что мне нужно отправить тебе волосы, чтобы ты вырастила из них цветы. А утром я нарисовала этот рисунок, как ты поливаешь розу кровью, а она целует тебя в шею. Я не знаю, что это значит, Ани, но я уже научилась распознавать те самые сны. И тетушка Вея Юнлинь говорит, что они всегда приходят вовремя и нельзя их игнорировать. Пока никто не видит, остриглась. Надеюсь, ты поймешь, что с ними делать. Мне уже звонила Василина, говорит, что нужно прятаться. Императорский дворец весь шумит, в парке деревья поднимаются ввысь, разрастаются, закрывая здания ветвями. Мы тут под защитой. Я скучаю, Ани… »

Мало что могло ввергнуть Ангелину Рудлог в растерянность, но сейчас она испытывала именно ее. Однако времени раздумывать над странным подарком не было — и она, передав сверток Заре, снова послала Зов Нории.

Он не отвечал — и она гнала от себя мысли, что он не ответит уже никогда. Что бы там ни случилось, она обещала ему быть для Песков в его отсутствие и Владыкой, и Владычицей. И сделает это.

Ани направилась на совещание кабинета министров, на ходу отдавая распоряжения Ветери, который вместе с наставником Уми, другими драконами и фрейлинами шагал следом, о том, что нужно обновить запасы еды и воды на случай осады Истаила, и думая, как еще можно защитить Пески.

Да, у нее было заготовлено около восьмидесяти камней с привязанными к каждому шестью-восемью огнедухами — она оставила себе горсть, а остальные раздала улетевшим драконам. Шестьсот огнедухов смогут значительно проредить захватчиков, прежде чем выдохнутся и вернутся в камни отдохнуть. А еще — восемь псов тер-сели, которые охраняли сокровищницу и пошли бы за ней как за Владычицей. Она могла бы даже попытаться заключить с ними свой договор — и сделает это, если понадобится и ее красная кровь придется им по вкусу.

И у нее будет пятьдесят листолетов с личным составом. Это, увы, не больше двух тысяч бойцов. Но бойцы с огнестрелом тоже чего-то стоят. Плюс она сможет вывести отсюда всех детей, а это немало.

Она коснулась круглого медальона на груди. В конце концов, у нее есть ситория, подаренный Нории накопитель стихии, который в свое время помог уничтожить сотни песчаников. Тафия — не чистое поле, которое можно выжечь, однако, если там не будет людей, ей ничто не помешает превратить вражескую армию в пепел. Если выбирать между прекрасным городом и безопасностью Песков, то выбор очевиден. Ей категорически нельзя допустить, чтобы враг дошел до Истаила — тут дети, тут уже разросшийся город раз в десять больше населением, чем Тафия. Но для этого нужно, чтобы из Города-на-реке ушли все люди, все. И чтобы на момент открытия портала она была в Тафии. Значит, нужно торопиться.

Не так уж мало у нее есть, если подсчитать. Но как можно защитить всех людей в Песках? Даже если бы здесь был Нории, даже если бы она отдала ему всю свою силу — как можно закрыть от страшных бурь или потопов такую огромную территорию? Никто на это не способен!

Так она размышляла — и продолжала говорить, а Зара — делать пометки, — о том, что нужно набирать ополчение из местных жителей, — когда вдруг Ани остановилась на ходу.

«Я нарисовала, как ты поливаешь розу кровью», — написала Каролина.

— Ну конечно же, — проговорила Ангелина и свернула в галерею, ведущую в большой парк за дворцом. — Зара, вели срочно принести мне несколько кувшинов ароматических масел!

Зара, успевшая за это время стать незаменимой помощницей, молча исчезла в одном из коридоров. А Ангелина вместе со свитой прошла по парку к далекому серебристому роднику, где за невысокой витой оградой цвел белыми сияющими цветами терновник с прозрачными стеблями, усыпанными длинными шипами.

Ани не бывала здесь после того, как терновник пророс в парке дворца по приглашению Нории. Слишком свежи в ее памяти были картины того, как из распятого на этих шипах дракона уходит красная кровь, слишком близки были еще ее собственные страх, боль и ярость. Но сейчас случилось то, что заставило ее перешагнуть через них.

На ограде и окрестных деревьях было повязано множество белых ленточек — видимо, обитатели дворца уже придумали и ритуал поклонения терновнику. Сильно пахло ароматическими маслами.

— Здравствуй, великий дух, — проговорила она, почтительно кланяясь.

Терновник, услышав голос, поднял цветки, похожие на белые сияющие розы — и тут же отвернулся.

— Я знаю, что ты обжегся об меня, — сказала она, аккуратно переступая через ограду и присаживаясь на колени рядом. — Но я также знаю, что ты создан, чтобы защищать эту страну, дом детей Белого и Синей, и сам являешься духом подземных вод, могучим духом-защитником. Ты был в своем праве, великий, — и она аккуратно погладила прозрачный стебель меж шипов. Тот дернулся в сторону, сияющие розы сомкнулись в плотные бутоны. — Но и я защищала то, что мне дорого, — добавила она твердо. — Я шла против тебя, но сейчас мы на одной стороне.

По земле от терновника пополз шипастый росток, поднялся, толкнул ее в грудь, затем еще раз. Она сначала не поняла, затем вспомнила — точно так же толкала ее маленькая Каролина, когда ей не давали много сладкого, толкалась и кричала: «Уходи!».

Пес тер-сели гулко гавкнул, но слегка трусливо — ибо размеры его старшего собрата были несоизмеримы.

— Я не уйду, — покачала Ангелина головой. — Людям Песков грозит уничтожение, если мы не защитим, не укрепим их жилища. Ни у кого в Песках нет такой силы, как у тебя, такой мощи, перед которой преклоняемся и я, и мой муж, Владыка Владык…

Бутоны чуть приоткрылись — и Ангелина почувствовала, как скованы были ее плечи, пока она искала нужный тон.

— Я знаю о твоем договоре с моим мужем, — продолжила она. — Сейчас ты есть во всех Белых городах. Есть и в Тафии, где в монастыре Триединого скоро откроется портал, откуда пойдут на Пески захватчики. Помоги нам, великий дух. Защити народ Песков от смерти и зла.

Бутоны покачались, покачались… и снова плотно закрылись. Только уже несколько росточков толкали Ани в грудь, в руки, но ни один шип не коснулся ее кожи.

— Я не могу уйти, — терпеливо повторила Ани духа. — Я буду просить тебя, пока ты не согласишься. Может быть, ты хотя бы посмотришь на мои дары? Зара, — позвала она.

Бывшая наложница подошла к ней с подносом с десятком кувшинчиков, опустилась рядом на землю.

— Вот тут, — Ангелина взяла из рук помощницы поднос, — ароматические масла, которыми поклоняются Синей и Белому. Кувшинка, — она наклонила кувшинчик с нарисованным на боку цветком и полила под корни духа. Цветы его мгновенно засияли сильнее, приоткрылись. — Ваниль. Ты сам пахнешь ванилью, тебе должно понравиться! — И она, стараясь не морщиться, ведь о слишком страшном напоминал этот запах, вылила его под ствол. — Ландыш. Ветивер. Розовое масло.

Белые цветы набухали, раскрываясь, терновник разрастался — некоторые его ростки поднялись уже выше деревьев, протянулись мимо людей и драконов, которые следили за ними с осторожностью — ведь один укол, и уснешь на несколько часов. Ангелина ощущала себя крошечной рядом с этим чудовищем — ведь напади он сейчас, и не вырвется. Но он ее не трогал. И цветов к ней не поворачивал.

Тер-сели переводил взгляд с хозяйки на духа.

— Ну вот чем его уговорить, Капелька? — устало вопросила Ангелина у пса. Тот скептически тявкнул и куда-то помчался. Она повернулась к свите — люди и драконы пожимали плечами. Лишь наставник Уми подошел ближе.

— Водяные духи близки нам, драконам, — сказал он. — Они любят все то, что любит мать-Вода, что несет отпечаток ее силы. Большие раковины со дна моря, кораллы, жемчуг…

Зашуршала трава — то щенок тер-сели тащил в пасти тяжеленное наплечное ожерелье из жемчуга. Видимо, вытянул его из хозяйской шкатулки. Подпрыгнул рядом с Ани, и она взяла украшение в руки.

— … потому что, — с улыбкой продолжил наставник, — жемчуг — естественный накопитель синей стихии, и водяные духи берут из него первородную силу и становятся мощнее…

Ангелина протянула жемчуг духу.

— Примешь этот дар, великий?

Дух жадно вырвал из рук Владычицы ожерелье, начал обвиваться вокруг него усиками — и жемчужина за жемчужиной становились на украшении такими же полупрозрачно-перламутровыми, как цветы, а затем каплями вливались в стебель.

Ангелина завороженно смотрела на это. Очнулась, требовательно протянула назад руку.

— У кого-нибудь есть еще жемчуг?

Ей в руку опустилась нить одной из фрейлин. Владычица протянула ее духу — и тот и ее схватил, сразу вжимая в себя, обвиваясь как вокруг любимой игрушки, гладя перламутровые зерна усиками.

— Зара, — распорядилась Ани, — прикажи, пусть из сокровищницы принесут сюда весь жемчуг. Ветери, нужно бросить клич среди людей Истаила — что он нужен для защиты города и Песков. — Магистр Венти, прошу вас снова связаться с Белыми городами и приказать, чтобы терновнику принесли весь жемчуг, который есть в сокровищницах.

Следующие минут двадцать духу носили сундуки с драгоценными дарами моря и рек, и он уже весь светился мягким, завораживающим перламутром, и запах ванили усилился.

— Теперь ты не сердишься? — тихо спросила Ани. — У тебя хватит сил помочь?

Дух качал стеблями, задумчиво окружив Ангелину сияющими цветками. Она протянула руку, еще раз погладила стебель — и укололась. Не успела испугаться, что потянет в сон и сообразить, что в прошлый раз уколы на нее не подействовали, как на пальце выступила капля крови, дух впитал ее — и рванул в рост, в стороны. Снова потянулся к ней, к раненой руке. Неужели сон Каролины настолько прямолинеен, и действительно надо напоить этого огромного капризного младенца своей кровью?

— Моя кровь ведь опасна для тебя, — напомнила Ани. — Если ты сгоришь, кто будет защищать Пески? Я бы отдала тебе ее всю, но опасно, понимаешь? Вкусно, но опасно… — она говорила ласково, как с ребенком. — Если бы я знала, что еще дать тебе!

Маленький росток взобрался по ее ноге выше, к шее, чуть царапая, Ангелина замерла, замерли и все вокруг, — когда стебель коснулся ее остриженных выше плеч волос и закрутился вокруг выпавшего из прически локона. А затем дернул — и на глазах Ани ее платиновый волос впитался в стебель, полыхнув там деликатным огнем, тут же заставив цветок сиять ярче.

И она поняла.

— Зара, — коротко позвала Ани, — где сверток, который прислала мне сестра?

Помощница протянула ей сверток — и Ангелина развернула его перед терновником, и тот мгновенно разобрал пряди младшей сестры, вспыхивая белым цветом и все увеличиваясь.

— Наставник Уми, — тихо позвала Ани. — Вы знаете, что моя кровь чуть не разрушила его. Почему волосы моей сестры не вредят ему? И не повредят ли мои?

— У нас считается, что и мужские, и женские волосы издревле связаны с Синей, — ответил старый дракон. — Поэтому у нас не принято стричь их коротко, и поэтому же в брачный обряд и в совершеннолетие Богине жертвуется часть волос. Что касается вреда… в волосах довольно водной стихии, которая приглушает любую другую, делает ее менее яркой. Я не могу утверждать, моя госпожа, но, думаю, они ему не навредят, а дадут силы.

— Благодарю, — кивнула Ани. — Тогда прошу ваш нож.

Старый дракон с поклоном передал ей нож — и она принялась срезать свои светлые пряди почти у основания и бросать под корни терновнику. Тонкие ростки обвивались вокруг локонов и впитывали их, осторожно, постепенно. Голова без волос становилась легкой-легкой.

А когда последняя прядь растворилась в цветке, он сиял уже нестерпимо, ярко — а затем выпустил еще сотни, нет, тысячи ростков, которые быстро поползли в сторону города и в сторону дворца. Дворец за какие-то мгновения оказался увит перламутровым терновником по самый купол — только несколько входов осталось открытыми. Ани, поднявшись на балкон второго этажа, увидела сквозь толстые прозрачные стебли, что Истаил превратился из Белого в хрустальный город — потому что каждый дом был оплетен сверкающим терновником.

Со всех улиц, со всех домов ко дворцу поднимались люди, держа в руках шкатулки или мешочки. Каждый нес терновнику весь жемчуг, который только нашелся в доме, и в который раз Ангелина поразилась тому, насколько же велика вера народа Песков в ее силу и слово.

Она подняла голову к небу и попросила отца-Иоанна не дать ей разрушить эту веру. Ей хотелось обернуться птицей и лететь на помощь в Тафию — но она давала Нории обещание быть для Песков и Владыкой и Владычицей и останавливала себя, говоря о том, что терновник защитит людей, а страной и во время войны должен кто-то управлять.

Долетели драконы из Теранови с известием о том, что она уже знала от Василины — об открытии портала, и были отправлены отдыхать.

Через час, незадолго до восьми утра она вдруг почувствовала, что в воздухе что-то изменилось. Словно на несколько секунд миру снизили яркость, будто силы, пронизывающие мир, на какие-то мгновения ослабели. Терновник, окутывающий дворец, вдруг побледнел — но, видимо, жемчуга ему принесли достаточно, чтобы он снова обрел плотность.

Такое повторялось еще дважды на протяжении получаса. А через несколько минут после последнего, когда она, закончив совещание, в присутствии Ветери и министров диктовала Заре распоряжения, огнедух принес третье письмо от Василины. В нем сестра сообщала, что от командующего дармонширской армией пришло известие: Нории захватили в плен с помощью иномирянского магического артефакта и, скорее всего, унесли в Нижний мир. И что герцог Дармоншир отправился на выручку.

«Ты знаешь, что у нас собран отряд, чтобы помочь Черному Жрецу выйти на поверхность, — писала Василина. — Мне тяжело об этом говорить, но возвращение Вечного Ворона — первая задача этого отряда, Ани. Но как только она будет исполнена, я лично попрошу Свидерского уйти вниз, чтобы найти Нории. Очень надеюсь, что он жив и дождется помощи…»

Ангелина, сидящая за столом в своем кабинете, опустила руку с письмом. Воздух вдруг застыл и стало нечем дышать, и мир застыл тоже, словно она на секунду оглохла и ослепла от боли.

— Госпожа? — испуганно позвала Зара после паузы, и изо рта ее вырвалось облачко пара. Присутствующие смотрели на Владычицу, как на нечто смертельно опасное.

— Да, — дрогнувшим голосом отозвалась Ани и выдохнула, мгновенно приводя себя в порядок. Она четко, быстро надиктовала оставшиеся распоряжения. Голос ее был тверд. Но рука с письмом — дрожала.

— На этом все. Ситуация изменилась. Я должна улететь, — сказала она, поднимаясь. — Ветери, город на тебе.

Ее никто ни о чем не спрашивал — она вышла из кабинета, увидев мельком в зеркальном панно свое бледное лицо и невозможно посветлевшие глаза, прошла в свои покои. И только там, встав у кровати и глядя на увитое терновником окно, она на секунду опустила голову и закрыла лицо руками.

Как она сейчас понимала Марину, бросившую все ради спасения подруги.

Она намеренно медленно выпила воды из высокого стакана, глядя, как сияют на стеблях терновника белые цветы — потому что нельзя принимать решения, не обдумав все еще раз. Взяла мешочек с камнями-артефактами, заставляя себя не спешить, обдумывая все.

До Тафии лететь не менее трех часов. Это слишком много. А времени у нее очень мало — если она хочет сделать то, что задумала, нужно быть там как можно скорее.

Ангелина задумчиво посмотрела на круглую печь в парке, над которой реяли огнедухи. Видела она вокруг печи марево огненной стихии, видела и ее теплые потоки, пронзающие все вокруг. Именно по ним летят огнептицы, выныривая по всему свету из источников огня.

Владычица проколола себе руку — и сразу несколько пламенных птиц подлетело к ней, с жадностью склевывая кровь как зерно. А затем зависли, глядя на нее ярко-голубыми глазами.

— Покажите мне, как вы летаете через огонь, — приказала она. — Проведите меня в Тафию, во дворец Владыки Четери!

Птахи тревожно затрепетали крыльями, но полетели к источающей жар печи. И Ангелина тоже обернулась огненной птицей и вслед за ними, выдохнув, нырнула в огненный зев.

Глава 4

6 мая, Тафия, Светлана

7.30 утра в Тафии, 5.30 в Истаиле, 2.30 в Рудлоге, 0.30 в Инляндии

Света проснулась оттого, что крошечная птаха-равновесник вылетела из своего домика-идола и теперь вовсю распевалась за окном. Духа Вей Ши оставил для защиты, но защищать пока было не от чего. Поэтому она приспособила его к хозяйству — и использовала в том числе как будильник.

Да и песни его с утра приносили умиротворение.

Она коснулась живота — уже пару недель его периодически потягивало, но добрый и внимательный врач-йеллоувинец из обустроенного Четом лазарета заверял ее, что все в порядке, что периодический тонус — это нормально.

— Постарайтесь как можно больше отдыхать и как можно меньше нервничать, удерживайте гармонию духа, госпожа, — сказал он на ломаном рудложском. Но она поняла: Тафия стала котлом, где смешались все нации, и местные, и беженцы, и приглашенные работники, и всем приходилось понимать всех. Благо, основы рудложского как языка международного общения проходили в школах всех стран.

Света потянулась к прикроватному столику и зачеркнула красным карандашом дату на календаре. Она так отмечала каждый день с тех пор, как ушел Четери.

Он отправился на свою войну почти месяц назад. Спустя неделю ушел высокомерный Вей Ши, которого Светлана одновременно жалела и побаивалась — но он с такой решимостью переступал через себя, чтобы развлечь ее, рассказывал истории про Чета и осведомлялся о здоровье, что она даже как-то привыкла к нему. И ей было грустно, когда он перестал приходить.

И пусть Чет твердо наказал Свете не плакать, а верить и ждать, по утрам все равно подступали слезы. Тогда она и звала крошечного равновесника: песня его несла спокойствие и веру, что все будет хорошо. Хотя Светлана, конечно, все равно иногда плакала. И ждала. Каждый день ждала.

Наступила тридцать третья неделя ее беременности, и вечерами она шептала молитвы Богине, чтобы Четери вернулся до рождения сына, чтобы был рядом, держал ее за руку и помогал в родах, чтобы сам взял малыша на руки и дал ему имя — потому что она понятия не имела, как его назвать, и перебирала десятки имен. Чем меньше оставалось времени до родов, тем больше Света нервничала и тем тоскливее вглядывалась по утрам, после пробуждения, и по вечерам, пока не отгорал закат, в небо — не покажется ли там силуэт мужа. Так она делала до вчерашнего дня, когда в Тафию вернулись драконы, освободившиеся из Драконьего пика. Теперь в этом не было смысла. В небе стало много крылатых — и каждый раз это оказывался не Четери.

Она чувствовала себя очень одинокой, несмотря на то что родные были рядом, а вокруг находилось много людей. Единственное, что ее спасало от уныния — дела. Она по-прежнему занималась дворцом, занималась и помощью новым жителям.

Тафию заполняли люди и драконы — последних, прилетевших вчера вечером, привел к Светлане управляющий Эри, заместитель Чета, и представил ее Владычицей Тафии. Драконы почтительно кланялись уважаемой супруге Мастера Клинков и Владыки Четерии и обещали помощь по первому зову, и как Светлана ни высматривала в их глазах намек на снисходительность или насмешку — не было его.

И она в очередной раз убедилась, как же велик авторитет Чета.

Она узнала, что удалось спасти почти всех драконов, которые были заключены в Драконьем пике — и ей очень хотелось, чтобы Четери знал про это. Потому что до отлета иногда он рассказывал ей о давней войне, о том, какими были Пески, о своем ученике Марке Лаурасе, который был ее и Матвея далеким прадедом по матерям, о том, как закрыли драконов в Драконьем пике. И в голосе его звучали печаль и боль.

Магистр Нефиди передал от Владычицы Ангелины во дворец Тафии чашу с камнями для связи с другими Белыми городами — этакую замену телефонной линии. До этого с Истаилом общались письмами — раз в неделю с попутными драконами прилетало письмо от Владыки Нории или Владычицы Ангелины, в котором они интересовались, как у Светланы дела, не нужно ли какой-то помощи. Она поначалу очень некомфортно себя чувствовала, когда отвечала, но затем стала подробно писать о делах в городе и о своих. Теперь, конечно, связь станет удобнее.

Света с любопытством рассмотрела чашу, провела сеанс связи с придворным магом в Истаиле — но про себя продолжила надеяться, что вскоре в Пески придет и большое электричество, а за ним — и телефонная связь, а чаши останутся прекрасными музейными экспонатами. Сейчас ей очень не хватало телефона — ведь тогда она могла бы каждый день звонить Матвею.

Он выходил из Зеркала примерно раз в неделю, рассказывал Свете о своих снах и о том, как там Четери, обнимал маму с сестренкой, оставался на ужин. И пару дней после она ходила, улыбаясь, но затем снова подступали тревога и слезы — и она начинала ждать следующего открытия Зеркала.

Родители и тетя старались ее отвлекать и развлекать, да и дел было много — но каждый вечер она шла спать, зная, что сейчас ее начнут одолевать тяжелые мысли. И старалась гнать их из головы, помня о словах Четери: «Не хорони меня заживо», — и ругала себя, что не выполняет его наказ ждать и не плакать. Потом она вспоминала, что у нее есть маленький защитник, капала ему из пузырька в рот душистое масло — и просила спеть колыбельную. И под эти песни засыпала легко и тихо, и снилось ей что-то светлое, доброе, иногда — вода, как тогда, когда она находилась в дреме на дне Белого моря и расслабленно следила за игрой новорожденных духов и серебристыми струями ключей, и ничего ее не беспокоило и не тревожило. И ребенок в животе тоже, казалось, слышал эти песни и успокаивался.

«Будут знаки», — говорил ей Чет, уходя. И она изо всех сил каждый день высматривала эти знаки — и не видела ничего, на что бы сердце сказало ей «это не просто так».

— У нас в Йеллоувине говорят, что отсутствие знаков — это тоже знак, — сказала ей массажистка Люй Кан, когда Света поделилась своими горестями во время массажа.

— А как узнать, не прохожу ли я мимо? — грустно поинтересовалась Света, которая во все это не слишком-то верила. — Может, они есть, но я просто не обращаю на них внимание?

— Знак — это что-то, на что нельзя не обратить внимание, — сказала массажистка уверенно, разминая Свете ступни. — Вот в тот день, когда ваш супруг, Владыка, предложил мне переехать в Тафию, с утра разбилась моя любимая чашка, которая до этого падала много раз и оставалась целой. Сестра посмотрела и сразу сказала, что это к переменам в жизни. Потому я и согласилась. Так что как увидите что-то, что выделяется из обыденности — это и есть знак.

Светлану по-прежнему тянуло к воде, особенно к проточной, и иногда она под присмотром слуг и родных спускалась к реке Неру, к тихой песчаной заводи, излюбленному месту детей, и купалась там — ей становилось спокойнее, словно воды, изошедшие из Белого моря, узнавали и ее и снимали тревогу, убирали боль в ногах и пояснице.

И во дворце вода как начала с первого дня играть с ней, так и продолжала, кланяясь струйками в фонтанах — и бережно поддерживая, когда Света плавала в бассейнах рядом с резвящимися духами. Она уже привыкла к крошечным полупрозрачным рыбкам и не пугалась их.

— Мне кажется, я сутками готова плескаться в воде, — сказала она Лери, дракону-виталисту, во время очередного осмотра. — Я, конечно, и раньше любила плавать, но не до такой же степени!

— Обычно наших дракониц тянет к воде, когда они беременны, Владычица, — ответил дракон с любопытством, — но тут может сказываться и то, что ты провела много времени в озере. Ты же знаешь, что твоя аура, — он взял ее за руку и прикрыл глаза, — содержит в несколько раз больше стихии Матушки, чем аура обычного человека? Еще чуть-чуть, и тебя можно было бы принять за младшую серенитскую аристократку. Вода к воде, да и хорошо это, Матушка дает силы беременным.

Света иногда наведывалась в оружейную, куда Четери перетащил часть оружия из своего старого дома, — ее вдруг стал завораживать блеск стали и неизвестных сплавов, запах старой кожи, дерева, структура белой кости (ибо были тут и тончайшие кинжалы из слоновьих бивней и рога носорога). Некоторые клинки шевелились в ножнах, закованные в цепи: Чет, когда водил сюда Светлану, говорил, что трогать их нельзя, это оружие с подсаженными духами, оно может ранить слабую руку.

Она не трогала — но ходила от одного к другому, всматривалась, — как бы она хотела знать, как тот или иной клинок попал к мужу! Тут она чувствовала себя ближе к нему. Да и сын в животе начинал барахтаться и щекотаться, стоило ей зайти в комнату, и она понимала, что ему нравится здесь находиться.

Один из ножей: с изогнутой рукоятью, в нарядных, украшенных сапфирами ножнах, — явно нравился сыну больше всего, потому что он замирал, когда она замирала напротив, и начинал пинаться, когда она уходила. В конце концов она утащила нож к себе, положила на подушку Чета и засыпала, касаясь его пальцами.

А кроме оружия сын любил кобылье молоко — Света, вспомнив, что сказал Чету шаман, вытащивший ее душу обратно в тело, как-то попросила найти для нее такое. Кобылье в Тафии оказалось найти куда легче, чем коровье — и когда она его попробовала, оно показалось ей очень специфичным — сладким и будто с немного меловым вкусом. Но сын после него колотил в живот пятками так, что сразу стало ясно — ему понравилось. И теперь Света на ночь выпивала по стакану парного молока, а затем успокаивалась с сыном под пение равновесника. И вспоминала прошедший день — не упустила ли она что-то, что могло бы стать знаком про Четери?

«А если не разберешься — шепни вопрос Матушке-воде», — сказал Четери на прощание. И Света ходила в тафийский Храм Всех Богов, тот самый, с мозаиками, который видела во снах. Но сероглазая богиня с чаячьими крыльями вместо рук лишь взирала со спокойной улыбкой и молчала в ответ на просьбы помочь узнать, что с Четом, и защитить его по возможности, и сделать так, чтобы роды прошли хорошо и с сыном все было в порядке, и чтобы война поскорее кончилась победой и все вернулись домой, и Чет тоже… В конце концов Светлана опять расплакалась и так и пошла обратно с красными глазами.

А на обратном пути она увидела, как маленькая птичка с красным хохолком, грозно крича, отгоняет от гнезда под крышей, где пищали птенцы, большого скорпиона. Она была мельче — но уворачивалась от страшного жала, а клюв ее бил без промаха, и скорпион шлепнулся на брусчатку и поспешно побежал прочь, прячась в чьем-то саду от Светиной охраны.

Можно было бы считать это знаком? Или ей просто хотелось его увидеть?

В другой раз, пойдя купаться к реке Неру, она увидела дом, весь увитый лозой с необычными белыми цветами. Это привлекало внимание, это выделялось — но если это и был знак, то о чем он был?

Правда, после этого в парке дворца выросла необычная роза, лепестки которой светились белым и перламутром, а стебли были чуть прозрачны и покрыты длинными шипами. Света, посмотрев на нее, не стала ее трогать, — хотя при приближении цветки повернулись к ней и раскрылись, — и другим запретила. А через пару часов дракон принес весточку от Владыки Нории — что это дух Песков, терновник, и его нужно подпаивать маслами и относиться с уважением.

Светлана каждый день думала, что уже привыкла к чудесам — и все равно происходило что-то, что заставляло ее удивляться.

А еще через день прямо на брусчатку у фонтана, где любил тренироваться Чет, упал израненный орел — видимо, подрался со своим собратом где-то в небесах. И пусть его быстро подобрал один из драконов и пообещал выходить, у Светы все равно случился ступор, который к вечеру вылился истерикой. Остановилась она только когда снова начало потягивать живот — и тогда снова пришел на помощь крошечный равновесник, заставивший поверить, что этот знак — не о Чете. Но с этого момента в сердце поселилась тревога, от которой она могла проснуться ночью, замереть в панике днем, пытаясь отдышаться, и врач-йеллоувинец, осматривая ее, качал головой и прописывал успокоительные травы, лекарства, снимающие тонус, плавание и долгие прогулки.

Спустя несколько дней после того, как Света посетила храм, с утра, когда она только проснулась и открывала занавески, на балкон опустилась огромная чайка. И не успела Светлана удивиться или испугаться, как та обернулась царицей Иппоталией. Похудевшей, коротко стриженой, в темно-фиолетовых одеждах — и с ласковой улыбкой на губах.

Это было настолько странно и неожиданно, что Света оцепенела и только головой потрясла, чтобы осознать, что ей не кажется.

— Даже царицы должны предупреждать о визитах, — проговорила Иппоталия понимающе, — но прости мне эту неожиданность, маленькая сестричка. Вчера вечером я пошла в море, и то ли вода шепнула мне, то ли самой мне подумалось, что нужно проверить, как ты тут. А я привыкла доверять своему чутью и слушать Матушку. Она любит Мастера, а я — вас обоих, тем более что при моем участии ты вернулась из Белого моря. Поэтому не стала откладывать и прямо с ночи призвала водяного коня и он привез меня по воде сюда, а уж от воды я сама прилетела.

Света чуть отмерла, жутко смущаясь, что стоит в обычной сорочке, неумытая, растрепанная.

— Я рада вас видеть, — сказала она неуверенно и тут же поняла: да, рада. — Но как же вы добрались? Неужели всю ночь летели? И не спали?

— Я не летела и прекрасно поспала, — улыбнулась царица. — Мой конь — быстрее ветра, а спина его мягче перины. Я давно так хорошо не высыпалась. А что говорить, погляди-ка сюда!

Она поманила ее на балкон, и, когда Света вышла, указала на реку и оглушительно, переливчато свистнула.

С деревьев и крыш домов сорвались стаи птиц — и тут же посреди реки поднялась башка и спина исполинского водяного коня. Спина у него была шире самого широкого дивана во дворце, грива струилась водяными потоками, а в длину даже видимая часть была больше пары кораблей, поставленных друг за другом.

Стоило замолкнуть эху от свиста, как конь ответил ржанием — из домов стали выглядывать испуганные люди — и опустился на дно реки.

— Видишь? — с улыбкой, какая бывает у людей, обожающих своих питомцев, спросила царица.

— Да, — согласилась Света, все еще чувствуя себя очень странно. — На таком можно и всю ночь проспать. Ваше величество… — она наконец-то сообразила, — вы ведь не откажетесь со мной позавтракать?

— Точно не откажусь, — ласково сказала царица. — Я люблю воду, но сыт ей не будешь, — и она улыбнулась. — Но дай же я посмотрю на тебя, — она, взяв Свету за плечи, оглядела ее.

Как бы неловко ни чувствовала себя Светлана, такое сердечное тепло шло от царицы, что она даже не попыталась отстраниться.

— Какой крепкий ребенок растет, — с удовольствием сказала Иппоталия. — Маленький совсем, а витальности уже столько, сколько и у иного взрослого нет. Но, — она нахмурилась, — вижу, кровь твоя насыщена горечью и страхом, и матка оттого раньше начала сокращаться, чем нужно. Что такое, маленькая сестричка? Неужто не веришь в своего мужчину?

И такое участие было в ее голосе, что Света не выдержала — и разрыдалась. А затем, всхлипывая и непонятно как оказавшись в объятьях царицы, рассказала ей про все — и про знаки, которые ей никак не даются, и про одиночество, и про страх, что Чет не вернется, и про то, что она не мыслит жизни без него.

— Бедная уставшая девочка, — сказала Иппоталия, когда Света, наконец, затихла. — Тебе бы быть всегда за его спиной, под его крылом, в любви и безопасности, быть всегда зависимой от него и наслаждаться этой зависимостью, потому что он не предаст и не обидит никогда. Я бы могла пообещать тебе, что он вернется, сказать то, что успокоит тебя на время, но это не залечит твою душу, а лишь отсрочит лечение. Да, он может не вернуться, Светлана. Пусть моя страна — это страна женщин, но я знаю точно, маленькая сестренка. Жена воина — это особая судьба. Если ты выбрала в мужья орла, ты выбрала и его полеты в поднебесье. Если ты выбрала в мужья воина, то ты выбрала и то, что он будет уходить, рисковать и, возможно, погибнет. И возможная смерть его — это часть твоей жизни. А, значит, ты должна знать, что будешь делать, если его не станет. А до этого — держать его дом и быть ему тем домом, ради которого ему хочется выжить. Быть здесь хозяйкой, быть больше, чем его супругой, милая, чтобы, если он не вернется, от тебя осталась ты, понимаешь?

Света покачала головой.

— Не знаю, как смогу жить без него, — прошептала она. — Это как жить без половины сердца.

— Как без всего сердца, маленькая сестричка, — тяжело ответила царица, и Света с болью осознала, что пока она боится потери, Иппоталия уже потеряла дочерей. — Мы теряем тех, кого любим, кто является нашей плотью и кровью или пророс в нее, что не разлепить. Жизнь такова. С каждой смертью мы умираем сами — но у жизни множество смыслов, и они-то и возрождают нас снова. Твой смысл, — она улыбнулась и коснулась Светиного живота, — скоро будет здесь. Но и помимо него оглядись, поищи другие. Мы не в силах предотвратить смерть, но в силах жить так, будто ее нет, а те, кто ушел — просто уехали далеко и не могут послать нам весточку иначе, как знаками. Но они вернутся. В других телах, в других жизнях, но вернутся.

Света покачала головой — так много в последнее время вокруг говорили о знаках.

— Как же разглядеть эти знаки? — спросила она.

И Иппоталия практически повторила то, что сказала ей массажистка Люй Кан:

— Просто смотреть в мир. Он наполнен ими, их нельзя не увидеть. И как только ты увидишь первый, ты начнешь их видеть везде.

Царица позавтракала со Светланой во дворе рядом с фонтаном — струйки воды брызгали так высоко и радостно, что создавали радугу. Затем неспешно, оберегая спутницу от утомления, прошлась со Светланой по Тафии, восторгаясь и радуясь, как ребенок, искупалась в Неру, показала, как прикармливать мелких духов. А затем на глазах собравшихся жителей Города-на-реке доплыла до своего водяного коня, встала на его спину, помахала Свете рукой и снова свистнула. Конь рванул влево, к океану, поднимая буруны, а Светлана осталась одна, в состоянии благодарности и недоумения. Неужели она, Света, стоит того, чтобы ради нее монаршая особа оставляла страну и приезжала, чтобы погладить ее по голове?

Царица словно сняла с нее покрывало тоски и страха — но неужели она прибыла только ради этого?

И только на пути во дворец, медленно переступая тяжелыми ногами по брусчатке, Света поняла, что это был ответ Синей богини на ее вопросы и просьбы. И звучал он примерно так: «Я не могу тебе ничего гарантировать, дочь моя, но я слышу тебя и хочу дать тебе утешение. Будь сильной и достойной своего мужа».

— Я буду, — пообещала Светлана шепотом.

До сегодняшнего утра она старательно исполняла это обещание. И когда расчесывала волосы под пение равновесника — была спокойной, и когда умывалась и переодевалась.

А потом в двери ее покоев постучали, и управляющий Эри сообщил, что по переговорной чаше из Истаила пришла тяжелая информация.

— В течение суток в Тафии откроется портал в Нижний мир, — сказал он. — Необходимо объявить эвакуацию. Вам, госпожа, нужно собираться — через полчаса вас с родными вывезут сначала в Истаил, а затем по необходимости в Рудлог или на Маль-Серену.

— Но что же будет с жителями? — растерянно спросила Света — она стояла посреди гостиной, опустив руки, и никак не могла сообразить, что нужно бежать, улетать. Живот каменел.

— Все будут оповещены о грядущем нападении, Владычица, — ответил Эри. — Все, кто сможет уйти своим ходом — должен уйти, а старых, детей и немощных вывезут драконы. Сюда летит большая стая. Тафия должна до вечера стать опустевшей.

Живот свело сильнее, и Света старательно задышала, слушая песню птахи и пытаясь успокоиться.

Затем прибежали родители и мама Матвея с сестренкой, взволнованные, расстроенные и испуганные — и начались хаотичные сборы.

В какой-то момент на их глазах мимо окон скользнули прозрачные побеги терновника — и не успела Света опомниться, как весь дворец оказался оплетен стражем Песков. А затем и вся Тафия.

Она выхватывала происходящее кусками: вот собранные вещи, вот быстрый завтрак, вот известие от Владычицы Ангелины, что нужно нести к терновнику весь жемчуг с сокровищницы, и раз Светлана — хозяйка города, то сокровищницу нужно открыть ей. Вот они все среди толпы дворцовой челяди стоят во дворе и ждут, пока выйдет и обернется виталист Лери, который должен был отнести их в Истаил.

Сердце стучало бешено — и успокаивал только кинжал Чета, который она сунула в сумку, да маленький идол, которого она сжимала в кармане, обещая себе, что обязательно попросит его спеть, когда долетят. А сейчас на это нет времени.

А затем по ногам потекло что-то горячее, и живот дернуло болью.

— Дочь? — нервно и недоверчиво спросил папа. — Это что, а? Это что?

Светлана пошатнулась, и ее подхватила мама, усадила на мозаичную лавку.

— Света, Света, — захлопотала она вокруг. — Света, да как же так? Срок-то еще не подошел. Надо лететь, Светочка! Ваня, беги во дворец, пусть зовут врача. А нам надо лететь, лететь! Она ж рожает!

От паники в материнском голосе собственный ужас отступил и вдруг стало все ясно и четко.

— Мам, вы летите, — попросила Светлана. — Я потом прилечу. За вами.

— Ну как мы тебя оставим? — рассердилась мать. — Надо лететь, Светочка. Ну хоть как-нибудь!

— А рожать мне на спине у дракона? — простонала Света. Живот схватило снова. — Летите, мам. Летите. Я не хочу волноваться в процессе еще и за вас.

— Никуда я не полечу, — отрезал папа с беспокойством. — Вон Лена с Машкой пусть летят. И ты, Тома. А я с дочкой останусь.

— Тогда и я никуда не полечу, — еще сердитей проговорила мама. Отец хотел что-то сказать, но привычно махнул рукой и побежал искать виталиста Лери. Дворцовая челядь, которая стояла тут же, обступила Свету, ахая. Была тут и массажистка Люй Кан с сестрой и племянником. Она, хмурясь, вытащила из сумки полотенце, помогла Светлане вытереть ноги, а затем подхватила ее под руку и неспешно повела вокруг фонтана.

— Я тоже останусь, — объяснила она весомо. — Господин Четери оказал нам милость, взяв сюда, как это я за его женой не пригляжу и массаж в родах вам не сделаю? Уж сколько с моим массажем женщин во дворце янтарных Ши рожало! А вы идите, идите, госпожа, когда идете, не так больно.

С другой стороны Свету под руку ревниво взяла мама. Света брела вокруг фонтана, наблюдая, как в небе туда-сюда мечутся драконы, опускаясь — это она уже не видела из-за стен, окружающих дворец, — меж оплетенных терновником домов Тафии, чтобы оповестить людей, что нужно уходить. Высоко в небе над тем местом, где стоял магический университет, меняя языки, светились слова: «Уходите из города! Здесь скоро будут иномиряне!».

— Господин Лери, — раздались взволнованные голоса: видимо, виталист вышел из дворца. — Госпожа рожает! Госпожа!

— Сейчас посмотрю, — отозвался дракон, который быстро шагал к фонтану в сопровождении раскрасневшегося отца. Подошел к Свете — она дышала старательно, как учила ее акушерка на встречах, но сердце билось так сильно, что ей казалось, она в обморок сейчас упадет.

Маленький равновесник выпорхнул из кармана, сел на плечо и что-то тихо заворковал — и она снова стала успокаиваться. Дракон, пройдя рукой по ее животу, одобрительно улыбнулся духу и, вновь усадив на скамью, просканировал уже тщательно.

— Шейка матки уже раскрылась наполовину, — проговорил он, — думаю, врач после осмотра подтвердит. Не больше двух-трех часов до потуг. Боюсь, до Истаила я не успею донести тебя, Владычица. Сейчас тебе нужнее в родильное отделение.

— С ребенком все в порядке? — всхлипнув, спросила Света.

— Готовится появиться в этот мир, — успокаивающе ответил Лери. — Все хорошо, Владычица. Да, он тороплив, но у нас даже пятьсот лет назад хорошо выхаживали таких детей. Все будет хорошо.

— А нельзя ее отправить в стазис? — вмешалась мама. — До Истаила донесем уж, а там родит! А можно и сразу в Рудлог отнести!

Дракон покачал головой.

— Стазис — это магическое воздействие, заставляющее ауру и все процессы организма остановиться, аура словно кристаллизуется, становится статичной. Однако аура рождающегося младенца нестабильна и слаба, и сложно предсказать, как на нее подействует мощное заклинание. Поэтому на беременных и новорожденных стазис применять не рекомендуется, если только не стоит вопрос жизни и смерти.

— А если портал откроется сейчас? — упорствовала мама.

— Мам, из Истаила передали, что он завтра должен открыться, — проговорила Света, переждав со стоном очередную схватку. — Но даже если сейчас… в стазис меня отправить и унести в Истаил всегда успеют. Я не готова рисковать ребенком. Лери, — она всхлипнула, — а что делать со слугами? — Равновесник щекотал перышками щеку и боль отпускала. — Они же должны были лететь со мной. Да и тетю с сестрой мне нужно вывести из города.

Дракон задумался. Свете он нравился — спокойный, терпеливый, с широким скуластым лицом и двумя косами по спине.

— Я отнесу тебя в родильное отделение, а затем вернусь за этими людьми и твоими родными. Высажу их в ближайшем поселении, оно совсем недалеко, у старого дома Владыки Четерии. Они смогут переждать там, пока я вернусь к тебе. А затем я заберу тебя и других родивших за это время, затем — их, и полетим в Истаил.

— В родильном отделении ведь остались врачи и виталисты? — тревожно осведомилась мама.

— Совершенно точно, — проговорил дракон. — Я только что оттуда. Женщины не выбирают, когда рожать, а врачи не уходят, пока нужна их помощь.

Светлану с величайшими предосторожностями посадили на обернувшегося Лери, и она, придерживая живот одной рукой и схватившись за шип гребня другой, закрыла глаза, когда дракон взлетал — движение сразу отдалось тянущей болью внутри.

Отец сидел позади, придерживая дочь, мама и Люй Кан — спереди.

Когда Света открыла глаза, она увидела внизу сверкающую на солнце, оплетенную терновником Тафию, по которой в сторону дорог на Йеллоувинь и Рудлог, в Эмираты и на Истаил текли пестрые человеческие реки. И пусть людей с высоты было не слышно, отчаяние и страх, гнавшие их, были ощутимы и здесь.

Здесь были и местные, и беженцы — только-только они нашли покой, как снова пришлось убегать. А если иномиряне захватят все, если всех победят, то куда тогда убегать? И что будет с ней и с ее сыном?

Она снова заплакала от страха и бессилия — где же ты, Четери? Если бы он был здесь, то она бы не боялась никаких иномирян. Он один бы победил всю армию и защитил и ее, и людей Тафии.

Но его здесь нет. И она обещала Богине быть сильной.

Она погладила живот и открыла глаза. Сейчас ей придется справляться самой несмотря на страх и растерянность.

Солнечные часы на одной из больших площадей показывали чуть больше девяти утра, когда дракон опустил ее во дворе одного из старых больших домов, перестроенных и оборудованных под родильное отделение госпиталя.

Врачи и виталисты действительно были на местах. В коридорах пахло лекарствами и мятой, у стены с изображением Синей — покровительницы женщин с младенцем на руках, — стояли плошки с эфирными маслами, бродили роженицы, держась за животы, а из палат доносились крики и плач новорожденных. Лери, сдав Светлану коллегам, улетел, пообещав вернуться через час-полтора. У входа остался дежурить дракон, который должен был бы подменить Лери, если он задержится.

Ее врач-йеллоувинец, осмотрев Свету и выведя изображение ребенка на медицинском ультразвуковом сканере, подтвердил открытие уже на шесть пальцев.

— Ребенок в норме для этого срока, — проговорил он, вторя виталисту Лери, — больше двух килограмм вес, сорок два сантиметра рост. Сердцебиение в норме. Для экстренного кесарева нет показаний. Не волнуйтесь, госпожа, — он сложил руки лодочкой, — родите такого малыша и не заметите. Чего же вы плачете, госпожа? Не волнуйтесь ни из-за чего, сейчас главное — родить. Боги нас не оставят.

Она замотала головой — слезы лились сами.

Свету, переодев в больничное, а родителей и массажистку — заставив пройти дезинфекцию и надеть халаты и шапочки, — отправили в предродовую палату. Там ее, вцепившуюся в идола-пташку и кинжал Чета, встретила личная акушерка.

Живот тянуло все сильнее, Светлана старательно дышала — так, как научила ее акушерка: вдох через нос, и долгий выдох «у-у-у-у-у» через рот на схватке с «распусканием» напряжения в животе. К ней каждые двадцать минут подходил виталист — проверять ребенка, влить в него, недоношенного, немного сил, поддержать и силы мамы. В одной из соседних палат кричала женщина, затем она замолчала на надрывном, страшном стоне — но раздалось мяуканье младенца. И снова раздались женские крики — уже с другой стороны.

Да и сама Света уже не сдерживала стонов — и сидела на мягком валике, раскачиваясь вперед-назад, опираясь на кровать, пока Люй Кан массировала ей спину. Свете становилось все больнее, и она, зацепившись взглядом за закрывший окна терновник, дышала, дышала, дышала, а время текло ужасающе медленно — час, полтора, два… и круговорот появления новой жизни, будничность этого действа, усталые лица врачей и обеспокоенные — родных, запах мяты и нежные песни равновесника почти ввели ее в транс, словно она наблюдала за собой со стороны.

В какой-то момент этой отстраненности ей показалось, что мир словно на несколько мгновений стал тусклее, словно в нем резко скакнуло вниз напряжение. А равновесник, замолкнув, на эти секунды стал совсем прозрачным, будто вот-вот и развеется — она так испугалась, что поскорее попросила маму накапать в рот пташке-идолу ароматических масел. Верный друг ее стал плотно-фиолетовым, с роскошным хохолком, и вновь запел.

Снова вернулся рваный, болезненный ритм схваток — все чаще, и чаще, и чаще, и снова мир сузился до дыхания и пропевания спазмов… она почти не слышала врачей и виталистов, как-то отвечая на их вопросы, и молилась только, чтобы это поскорее закончилось. А когда ее вдруг потянули вверх, она почти взвыла, чтобы ее не трогали.

— Нужно на кресло, госпожа, — проговорил рядом с ней голос виталиста Лери, — пора.

Было около одиннадцати, когда она, осторожно, чувствуя распирание внизу живота, шагала к креслу, вцепившись в виталиста до боли. Вдруг снаружи раздался далекий многоголосый визг. Роддом, как показалось Светлане, замер, затих, затаился от страха. Всего на секунду.

Она сбила дыхание, открыла рот — и закричала, сгибаясь и сильнее хватаясь за сопровождающего. И роддом следом снова наполнился криком рожающих и новорожденных.

Потому что женщины не выбирают, когда рожать. И дети появляются на свет даже когда рушится мир.

* * *

Настоятель и братия обители Триединого в Тафии все последние недели проводили в молитвах. Стихии слабели, стихиям нужна была помощь обычных людей — и в обители на службы вставали множество горожан и беженцев, выпевая славословия вместе с монахами и послушниками.

Настоятель Оджи за последние дни ощутил и волну слома стихий, которая прошла над Тафией — и потом стало известно о смерти Хань Ши, — и то, как кто-то незримый, вечно уравновешенный и спокойный, окутал Туру своей силой, выравнивая провалы энергий, укрепляя обмелевшие русла стихийных рек и распределяя их по планете. И потому в обители Триединого, помимо основного молитвенного правила всем богам, выполнялись еще два. Одно — Черному, который должен был вернуться на Туру, чтобы спасти ее. Второе — Желтому, который должен был удержать планету от разрушения до возвращения брата.

А сам настоятель, проведя все положенные службы, творил и личную молитву Триединому, чтобы он не оставил Туру без помощи. Так делали все настоятели обителей двух материков.

Следил настоятель и за странным метеоритом, закопанным принцем-послушником под деревом в монастыре, записывая наблюдения в книжечку. Стихии над камнем иногда начинали едва заметно закручиваться, но под влиянием молитв успокаивались. Однако после смерти Хань Ши с каждым днем все активнее вел себя камень — а этим утром и вовсе взорвался силой, так яростно закрутились вокруг него потоки. Словно в мире случилось что-то еще, словно еще один из поддерживающих Туру столпов пропал.

И когда вскоре после этого пришла весть, что «метеорит» и есть ключ к порталу в Нижний мир, что именно здесь начнется выход очередной армии иномирян, настоятель Оджи почти не удивился.

Когда за братией в укутанную терновником обитель прилетели драконы — все, и монахи, и простые послушники, в несколько кругов стояли вокруг цветущей вишни и читали молитвы Желтому, смиряя яростно расширяющийся над камнем стихийный водоворот.

— Мы останемся тут, пока сможем сдерживать его. Пока обитель стоит, — сказал настоятель спасателям. — Нужно дать время людям покинуть Тафию.

Его слово не стали оспаривать. А когда драконы уже поднялись в воздух, монахи со страхом почувствовали, как скакнуло напряжение стихии — и сквозь небольшие оконца в терновнике увидели, как крылатые ящеры обратились в людей и полетели вниз, к оплетенным духом-защитником крышам Города-на-реке.

Настоятель Оджи не успел даже воздеть руки — как ощутил уже привычно тонкое вмешательство бога равновесия.

Желтый выровнял баланс так быстро, что драконы успели обернуться обратно и вновь поднялись в воздух. Слава богам, что на спинах у них в тот момент никого не было.

Но стало очевидно, что уходить всем придется на своих ногах — ведь никто не знал, когда напряжение стихий снова упадет.

* * *

Около 4.30 по Рудлогу, 2.30 по Инляндии, 7.30 в Истаиле

Матвей Ситников проснулся оттого, что ему стало невыносимо жарко. Он не мог лежать — на грудь словно давила чугунная плита, и потому сел на койке, обхватив голову руками и тяжело дыша.

Вокруг спали измотанные защитой хутора бойцы. Матвей несколько мгновений тупо искал взглядом Димку. Пока не вспомнил, что он сейчас в лазарете.

Не хватало воздуха. Он сглотнул сухим ртом, попытался подняться и тут же рухнул обратно на кровать. Все бы отдал, чтобы выйти наружу. Наверх. В прохладу. Подышать.

В гудящей голове мелькали обрывки только что увиденного сна — какие-то мгновения, несколько кадров, пара фраз, но из-за жара Матвей не соображал ничего.

Он попытался сосредоточиться. Не вышло. С телом творилось что-то невообразимое. Непонятное.

Сердце болело и колотилось так гулко и быстро, что заломило в висках. Во рту стоял привкус крови — а жар все усиливался, пока ему не стало казаться, что по жилам течет жидкий огонь.

Он привычно попробовал излечить себя, с трудом вспомнив, что вообще это умеет, — но пальцы словно поймали воздух, и не почувствовал он привычных струн стихий, и виты своей не почувствовал. Он словно оглох и ослеп. Выгорел? Выгорел!

От последнего усилия его затрясло, сердце зашлось на грани возможного, голова раскалывалась так, что из глаз потекли слезы… мышцы по всему телу свело до потери чувствительности. Матвей понял, что сейчас умрет — и открыл рот, чтобы позвать на помощь, но лишь замычал. Попробовал снова встать — и рухнул на пол, изгибаясь в судорогах.

Ситников очнулся на полу, от которого тянуло блаженным холодом. Он наслаждался этим чувством, пока не понял, что сейчас у него ничего не болит. И кожу покалывает так, будто…

Он с трудом поднял руку с вздутыми, почерневшими от нагрузок венами и щелкнул пальцами. Над ними заполыхал огонек, и Ситников выругался.

Его резерв совершенно восстановился.

Матвей мотнул головой, с трудом поднимаясь. Схватил флягу, лежавшую у кого-то на тумбе, выхлебал всю воду.

Спасибо, конечно, красным королям и прадеду Марку Лаурасу. Но где б узнать все же, что он такое и что ему от себя ждать?

Он оглянулся в поисках еще чьей-нибудь фляги — потом наберет сослуживцу воды — и замер. Он вспомнил, что ему приснилось, и после секундного ступора метнулся к выходу. Нужно было найти телефон и связаться с Александром Даниловичем.

5.00 по Иоаннесбургу, 3.00 Блакория

Александр вернулся на южную базу боевых магов сразу после того, как убедился, что с Катериной все в порядке. Насколько вообще то, что произошло с ней и с бойцами, оборонявшими хутор, можно было назвать «в порядке».

Он с большим уважением и сожалением вспомнил Дорофею Ивановну, подавил тлеющее чувство вины перед Катериной и девочками, и направился к связистам. Нужно было бы лечь спать, чтобы хоть немного восстановиться, но у связистов его ждали новые данные. Радиограмма из Зеленого крыла о том, что следующий портал откроется в Тафии ориентировочно седьмого мая — по предсказанию погибшего Хань Ши. Сообщение от ушедшего спать Алмаза — что, пока Александр уходил на хутор, они с Чернышом общались с королевой Василиной и он попытался убедить ее передать сестре, что нельзя препятствовать открытию Тафийского портала до выхода Жреца. Донесения разведчиков, наблюдающих за порталом под Мальвой, к которому только что была вылазка: иномиряне оперативно выстраивали новую линию обороны, жгли тела — опасались перерождения в нежить, сейчас это происходило за какие-то дни. А вот подкрепление из Нижнего мира к ним вышло удивительно небольшое — не больше сотни тха-охонгов, примерно столько же раньяров, около тысячи наемников.

Александр запросил данные военной разведки. И через несколько минут держал в руках краткую выжимку из допросов пленных. По ним выходило, что внизу еще остается целая армия: около сорока тысяч солдат и более полутора тысяч каждого вида инсектоидов ждут сигнала на выход, и по несколько тысяч наемников охраняют каждый портал с той стороны.

— То есть иномиряне в состоянии вывести сюда большое количество войск, которые смогли бы долго удерживать этот портал, — подтвердил Александру дежурный аналитик из главного штаба. — И не делают они этого, очевидно, по той же причине, почему и решились ослабить охрану портала, уведя войска к Иоаннесбургу.

— Они уверены, что боги Нижнего мира выйдут так скоро, что даже имеющихся малых сил хватит, чтобы до тех пор отбивать наши атаки, — подытожил Александр. — А после нас просто сомнут.

После разговора с аналитиком он отправился в кабинет.

Голова была слегка гулкой, но на препаратах Тротта он и трое суток мог бы не спать без ущерба организму. Но лучше бы было, конечно, все же прикорнуть хотя бы часок, как это сделали Черныш с Алмазом и вернувшиеся бойцы. Драконы тоже залегли отдохнуть до побудки. И только в связной, патрульной и в лазарете, где все еще латали раненых, горел свет.

Александр устало потер переносицу.

Как же неудачно пришлось геройствовать Ситникову — и теперь, без информации из его снов, меньше возможности принять адекватное решение. Последний доклад от Матвея, полученный вчерашним утром, был краток:

«Они идут по берегу реки вдоль равнины с лагерем иномирян. Лагерь слева, справа река, а за ней — обрыв, и над ним горит лес. Затем я видел, как они лежат в какой-то грязи, все живы. Портала не видел. Алину не слышал. В темноте надпись на рубахе Четери не разобрал».

Алекс снова потер переносицу и, дойдя до кабинета, вколол себе еще один максов тоник. Пусть через несколько дней пойдет ломка и отходняк, если уж и сам Александр, и Тура доживут до этого — ломку он точно переживет.

Александр наизусть выучил нарисованные пленными карты равнины с порталами, расположенной в Нижнем мире. Там было несколько рек, идущих от трех сопок, и совместно с Ситниковым удалось определить, что путники идут вдоль крайней левой реки, если стоять лицом к сопкам. Но как понять, сколько Максу, Четери и принцессе осталось до портала? Если по всем прикидкам они уже несколько дней как должны были дойти до него?

Как действовать в этих условиях? Ведь вполне возможно, что они уже дошли и ждут обещанного Александром прорыва и сигнала, а он не знает об этом из-за состояния Ситникова? А если Алмаз прав, и Жрец не может выйти, пока не открыт последний портал? Что делать, ждать до утра, проснется студент или нет, и уповать на то, что проснется и сможет дать информацию? А если не проснется? Атаковать портал сегодня, чтобы окончательно зачистить пространство вокруг него, и спускаться в Нижний мир? Или ждать, пока не будет получен точный сигнал? А есть ли время ждать — если последний портал по предсказанию Хань Ши откроется не позже, чем завтра?

Или все же вызывать утром Мартина и Демьяна Бермонта с его отрядом берманов и сразу пробиваться в Нижний мир, пока иномиряне все же не решили подтащить к охране портала всю армию? А уже внизу ориентироваться на то, куда укажет ученик Четери — если путники идут вдоль реки, можно будет по вектору высчитать расстояние до них.

А если они слишком далеко и не смогут пойти на прорыв, то что делать? Убить снизу столько инсектоидов, сколько возможно, и нырнуть обратно в портал до того, как обнулятся накопители? И попробовать еще раз нырнуть вниз через несколько часов подзарядки?

— Да, — пробормотал Александр, — это самое разумное.

Он получил полную свободу принятия решений от генералитета и обязан был только ставить в известность командование о планируемых операциях. И можно было бы отдать информацию на откуп военным аналитикам, или посоветоваться и с Алмазом с Чернышом — голова у заклятого друга Деда соображала отлично, — можно было позвонить Тандаджи как хорошему логику, или дернуть на мозговой штурм Мартина и Вики, как в старые добрые времена.

Но у каждого своя сфера ответственности, и здесь в конечном счете решение принимать ему.

Значит, решено. Сейчас несколько часов сна. Часов в девять утра свяжется с Мартином, чтобы подготовил перенос Бермонта и его отряда сюда — и около полудня пойдут в новую атаку.

Александр наконец-то отправился спать, но стоило ему только наклониться над раковиной и плеснуть себе воды в лицо, чтобы умыться перед сном, как в дверь постучали.

— Полковник, срочно вызывают на связь из Зеленого крыла, — доложил связист.

— Слушаю, — через десяток секунд Александр поднял трубку в комнате связи. На той стороне был Тандаджи.

— Александр Данилович, — сказал он тем суховатым тоном, который бывает у очень уставших и поэтому берегущих свои силы людей, — Ситников очнулся. Ее величеству уже доложено о том, что он говорит, она подтверждает ваш карт-бланш на любые действия. Связист сейчас соединит вас.

В трубке раздалось скрежетание, шуршание, и наконец неуверенный голос Ситникова позвал:

— Александр Данилович?

Говорил он как тяжелобольной, но то, что он вообще очнулся этой ночью, было чудом, а такая скорость восстановления — совершенно нереальной.

— Да, Матвей, — отозвался Свидерский.

— Я только что ув…увидел обрывок, — глухо, с трудом выговаривая слова, сказал Ситников. — Я видел, как Тротт ле… лечит дракона Четери. А потом как… Алина наб…набирает воду в реке, а напротив нее, через реку, — враги и пор…портал. И я слышал, как она гов…говорит: «Матвей, мы дошли, дошли». Они дошли, Алекс…Александр Данилович. Дош…дошли!

— Спасибо, Матвей.

— Выта… вытащите их, Александр Данилович.

— Сейчас этим и займемся. А тебе надо восстанавливаться.

— Да я-то что, — прогудел Ситников. — Я вос…восстановлюсь. Я с каждой минутой лучше себя чувствую, Александр Данилович. Жар…жарко только очень. Вы, пож…пожалуйста, вытащите их.

«Значит, дошли, — думал Алекс, вкалывая себе еще один Максов тоник. В ушах противно звенело. — Наконец-то. Наконец-то!»

Он тронул сигналку Марта — раз, другой, — и через минуту та завибрировала в ответ. Тогда только Алекс создал небольшое Зеркало для переговоров.

— И что, — раздался из тьмы ворчливый голос Мартина, — небось спасать мир надо? В три часа ночи?

— Как ты угадал? — насмешливо ответил Алекс, чувствуя, как от привычного ерничания друга легче становится на душе. — Если поторопишься, то уже сегодня сможешь излить все накопленные шуточки на Малыша.

— Ради этого стоило просыпаться, — фыркнул барон. Зажег Светлячок — в его свете лицо Марта показалось зловещим. — Сколько у нас времени на сборы и переход к тебе?

Алекс посмотрел на часы — пять утра.

— Час тридцать, — сказал он. — Мои сейчас все спят, восстанавливаются. Побудку объявлю через полтора часа. Вы как раз придете, обсудим с Бермонтом тактику и вперед.

— Так точно, — буркнул Март. — Я пошел будить короля. Жди нас. И не вздумай…

— … привлекать Вики? — закончил за него Алекс.

Барон махнул рукой «все ты понимаешь правильно» и погасил Зеркало. А Александр, помотав гулкой головой, по радиосвязи приказал дежурному разбудить его через час пятнадцать минут и лег спать, выпив молока и активировав сразу несколько накопителей.

По опыту он знал, что даже пятнадцать минут сна стократ лучше, чем его отсутствие.

Глава 5

2.30 по времени Инляндии, 4.30 Рудлог, 7.30 Истаил

Когда тха-нор Арвехши с вцепившимся в него со спины жрецом вывел раньяра из межмировых врат на Лортах, в нос сразу ударил запах дыма — видимо, лес за рекой горел до сих пор. Но стоило связному, увидев рассвет над равниной и тысячи наемников ожидающей армии, с облегчением выдохнуть — ибо ценного пленника уже никто не отобьет, как стрекозу дернуло вверх так, что Арвехши чуть не выбросило из седла. Он только и успел, держась за управляющий вырост в шейном сочленении стрекозы протянуть руку назад и схватить соскользнувшего жреца за многослойные одежды — а затем выправить раньяра и оглядеться, чтобы понять, что произошло.

— Спускайся! — дребезжащим голосом требовал сзади жрец. — Спускайся!

Арвехши непонимающе оглянулся — Имити-ша держал в трясущейся руке сверкающий клубок сети Лесидия, а второй указывал вниз. Под брюхом раньяра, зависшего на высоте папоротниковой кроны, не обнаружилось никакого дракона, зато на земле, скорчившись, лежал обнаженный огромный человек с красными волосами. Тело его было почти все покрыто выжженными ромбами от Лесидии — ровно там, где сеть касалась дракона.

Пленника настороженно, громко переговариваясь, обступали наемники. Он пошевелился — они отпрянули, наставив на него мечи, арбалеты и оружие из нового мира.

— Не трогать! То дар богам! — крикнул сверху жрец и нетерпеливо постучал по спине Арвехши. — Спускайся!

— Но что случилось? Почему он превратился? — вполоборота спросил тха-нор, послушно направляя раньяра вниз, к расступающимся наемникам.

— Видимо, у чужеземного колдовства нет силы в нашем мире! — торжествующе заключил жрец. — Теперь он обычный человек и для сети бога-Нервы не противник, а мошка мелкая. Но на жертву сгодится!

— Пленник-то ценный, — заметил Арвехши. — Раз на корм богам не пойдет, может, оставить его для принуждения колдуна Дармоншира к отступлению?

— Не тебе то решать, — высокомерно отрезал жрец. — Даже если его колдовская суть осталась в том мире, кровь его в нем. Значит, богов подпитать сможет.

Они уже спустились так низко, что слышны были возбужденные переговоры наемников:

— Красноволосый колдун!

— Да не тот это, посмотри, у того волосы были длинные и заплетены хитро, а у этого короткие и пряди седые есть.

— А по мне, так одно лицо. И здоровый такой же!

— Тот пожилистее был, посуше…

— Когда ты там успел лицо-то разглядеть?

— Да не он это, личинки тупые! Чтоб ему снова из врат появиться, ему нужно было до этого обратно во врата зайти! А это уж мы бы точно заметили!

Пленник вновь шевельнулся, и наемники отступили еще.

— Да что мы его боимся? — крикнул кто-то нервно. — Это же кусок мяса, а не противник!

Кричавший пнул пленника сапогом в живот. Остальные засвистели, заулюлюкали, на дракона посыпались удары.

— Эй, жуки бешеные, — крикнул сверху Арвехши, — оставить пленника! Убьете — Тмир-ван вас охонгам скормит!

От красноволосого отступили. И в этот момент врата, из которых Арвехши вывел раньяра, засияли сильнее, дымка стала шире, плотнее, выкинув языки-лепестки еще на пару десятков шагов в стороны.

— Смотри, жрец, — неверяще позвал Арвехши. — Такое ведь уже бывало, когда…

— Когда врата новые начинали открываться! — возбужденно отозвался Имити-ша. — Поднимись, поднимись-ка повыше! Вот туда разверни раньяра! — и он указал сморщенным пальцем с длинным ногтем за реку, пересекающую равнину.

— И действительно, — завороженно сказал Арвехши. Сверху, в легкой дымке от пожара было видно, как едва заметно заворачиваются за рекой потоки воздуха, будто начинает образовываться большой вихрь.

— Солнце еще не поднимется и на две ладони над виднокраем, как врата откроются! — торжественно заявил жрец. — Нужно сообщить об этом жрецам, нужно передать богам… хотя тени их наверняка уже господам все доложили!! Неужто вот-вот пойдут в новый мир? Неужто скоро и мы все туда переберемся? — руки его дрожали.

— И Тмир-вану нужно сообщить, — напомнил Арвехши. — Чтобы готовил лазутчиков и армию на выход в новые врата. А с этим что делать? — он кивнул на пленника. — Нести его в Лакшию сейчас смысла нет, боги выйдут из врат раньше, чем мы долетим к ним.

— Сначала к Тмир-вану на допрос. А как закончит — принесем в жертву, — решил жрец. — Богам лишняя кровь никогда не мешает.

* * *

Нории очнулся оттого, что ему было очень больно. Казалось, тело исполосовано раскаленными прутьями — даже висеть обвитым терновником, пронзенным тысячами шипов, ему не было так мучительно. И только мокрая земля под боком чуть охлаждала пылающую кожу.

Никак не получалось полноценно вздохнуть, руки и ноги немели — и он понял, что умирает. И от осознания этого открыл слезящиеся глаза, различив окружившие его силуэты людей. Вокруг звучала чуждая речь, воняло дымом, грязным человеческим телом и муравьиной кислотой.

В голове было пусто и вязко — сосредоточиться на том, что случилось, не получалось, сразу начинало звенеть в ушах, а сознание — уплывало. И дышать становилось все труднее, будто на грудь давила плита.

Он пошевелился и застонал — такой му́кой отозвалось это движение. Сквозь полуприкрытые веки он увидел, как силуэты, окружившие его, дернулись в стороны.

Боль пульсировала волнами. Он потянулся за помощью к отцу-Инлию — и не обнаружил стихии снаружи. И Мать-вода не откликалась ему. Единственное, что он ощутил теперь — это волны успокоительной прохлады от Ключа, к которому он сейчас был прижат лицом.

Больше на теле ничего не было.

Нории мысленно потянулся к Ключу, и кровь в жилах отозвалась прохладой. Стало полегче — пульсирующая боль все еще была сравнима с пыткой, агония не отступала, но голова стала соображать чуть лучше. Различимей стал гомон человеческих голосов вокруг, уже знакомое жужжание стрекоз.

Пока его не трогали. Слов он не различал — говорили на незнакомом языке. Он снова сквозь агонию пошевелился — обе руки при движении простреливало болью, и он даже согнуть их не мог. Сломаны?

Память расступилась, и он вспомнил последние минуты перед потерей сознания. Вспомнил, как смыкалась вокруг сияющая сеть, высасывая силы, ломая тело, обжигая до воя и хрипа — и вновь ощущение наступающей смерти заставило его выдохнуть и с усилием открыть глаза.

Хорошо, что боль была такой сильной, что притушила страх и растерянность. Он, наконец, понял, почему не ощущает стихий. На Туре никогда не было такого серого, уходящего в чуть фиолетовый цвета неба.

Здесь неоткуда было черпать силу. Только Ключ, артефакт, созданный самой богиней, остался при нем. Да собственная кровь, восходящая к двум богам, которая сейчас и залечивала постепенно раны, удерживала тело на грани гибели. Но вряд ли таящаяся в ней сила сможет быстро поставить его на ноги и срастить кости — значит, драться и убегать он не сможет.

Голоса гомонили все сильнее и агрессивнее, Нории попробовал пошевелиться сильнее — но тело отозвалось такой слабостью, что он не то что бежать — ползти бы сейчас не смог. И тут же в живот прилетел первый озверелый удар, затем еще один — в спину, в плечо, по сломанной руке, вызывая глухие стоны. Владыка, как смог, скорчился, прикрыл непослушными руками голову — но вдруг по окрику все прекратилось. Он разлепил веки — чуть в стороне над ним парила стрекоза, а с нее смотрели вниз молодой иномирянин и старик в длинных одеждах со злым высокомерным лицом.

Нории по команде старика подхватили под мышки, вздернули на ноги — от боли в руках, от прикосновения к обожженной коже он чуть не взвыл, но получился надтреснутый, сорванный сип. Стоять он не мог, долго удерживать голову прямо тоже — похоже, где-то заработал еще и сотрясение мозга, — и его потащили под руки к опустившейся неподалеку стрекозе по мокрой земле, стесывая кожу о попадающиеся камни. Вокруг шумели голоса — насмешливые, агрессивные, — когда удавалось поднять голову, он видел толпу иномирян, собирающихся на его пути — множество пеших, но за их спинами возвышались и всадники на охонгах. То и дело летели плевки и комки грязи, прекращаясь, когда раздавался очередной окрик молодого иномирянина. Путь был короток — может, пять или десять метров, но Нории за это время несколько раз терял сознание. Наконец, его закинули на стрекозу, привязав за спиной старика, как барана, лицом вниз, связав руки за головой и ноги, посадили за ним охранника, и раньяр взмыл в небо.

От толчка дракон на мгновение снова потерял сознание. Вновь очнулся от боли. Руки дергало так, будто внутри проворачивались раскаленные штыри.

Ключ свешивался вниз с его волосами с седла, и Нории, с трудом сфокусировав взгляд, увидел, что артефакт уже слегка оплыл, как случается с ледышкой на солнце.

Он шевельнул головой, закрывая обзор охраннику так, чтобы казалось, что она болтнулась безвольно, и кое-как, подцепив волосы зубами и помогая языком, втянул Ключ себе в рот.

И едва не застонал от экстаза — ибо во рту дар Владыке обратился в воду и воздух. В три глотка родственной стихии, самой Богиней напоенной силой, благословленной Инлием и превращенной в Ключ.

Кровь тут же откликнулась, прокатилась по телу обезболивающая целительная волна. Агония отступила, и смерть разочарованно ушла прочь. Сначала нестерпимо в плече заныла левая рука, менее поврежденная — то срасталась кость. Стала выправляться правая рука с открытым переломом выше запястья — но веревки не давали кости встать на место. Меньше стало болеть обожжённое тело, и в голове наконец-то еще прояснилось. Нории смог осмотреться.

Внизу мелькали крылья стрекозы. Она дугой летела над огромной равниной, занятой военным лагерем и загонами с инсектоидами — многие уже пустовали — и покрытой редкими, вытоптанными пятнами травы и чахлым кустарником. Недавно здесь прошел дождь. Раньяр еще чуть свернул, и Нории увидел несколько порталов позади — и то, как огромным облаковоротом закручивается небесная дымка: как бы ни было сознание дракона вязко, он понял, что вот-вот образуется новый портал. Впереди и чуть сбоку видна была большая река, идущая вдоль обрыва, над которым на огромном расстоянии догорал лес, а за ним поднималось рассветное солнце. Дымили и острова на реке, впадающей в какую-то непонятную борозду — словно полумесяц земли обвели большим плугом, образовав остров.

Показался впереди переход, мимо которого они пролетели. Нории прикипел взглядом к этому переходу — не забывая как можно незаметно сгибать и разгибать пальцы на руках и ногах и напряжением прогонять кровь в мышцах.

Все еще пекли, остывая и начиная чесаться, ожоги, тело казалось обессиленным, нестерпимо болела правая рука — сводило осколки кости и никак свести не могло. Ключ не исцелил его полностью — на это нужно было несколько часов, но спас от близкой смерти и влил в кровь столько сил, что Нории мог бы сейчас сотворить небольшой щит и порвать веревки им. Он, возможно, будь у него побольше времени на набор сил, даже успел бы перехватить нож у охранника и взять в заложники жреца, но что дальше? Он понятия не имел, насколько жрец важен и не нашпигуют ли его стрелами вместе с заложником, да и управлять стрекозой не умел.

Поэтому пока оставалось одно — выглядеть слабее, чем есть на самом деле, наблюдать и ждать удачного момента.

Раньяр пошел вниз, к большому шатру, у которого были привязаны несколько охонгов и раньяров, а у входа стояла пара стражников. И чужому этому миру человеку было понятно, что его принесли к командующему, к тому, кто здесь принимает решения.

И когда дракона сдернули со стрекозы и кинули в ноги кому-то, кто вышел из шатра, Нории, не сдержав стон от боли в сломанной руке и щурясь от рассветного солнца, бьющего прямо в глаза, разглядел кряжистого пожилого мужчину с волевым лицом, разноцветными глазами: серым и черным, — и завязанными в высокий хвост седыми волосами. Лицо его исказилось от странного узнавания, он склонился к Нории, схватил его за волосы, всматриваясь в лицо, — но затем разочарованно покачал головой и бросил обратно на землю. И дракон замер, стараясь казаться почти дохлым, слушая незнакомую речь и разглядывая то, что было в поле его зрения.

* * *

— Тиодхар Тмир-ван, да будет твоя слава в веках, — проговорил тха-нор Арвехши с поклоном, — мы прилетели сюда с пленником для богов от Ренх-сата, но прежде хочу сообщить тебе: посмотри, облака за рекой пошли по кругу, значит, врата скоро откроются.

Тмир-ван, сощурившись и подняв ладонь к глазам, посмотрел налево от восхода — и действительно, разглядел, как неспешно идут по кругу легкие облака, растягиваясь спиральными полосами.

— Имити-ша, уста богов, что ты знаешь о том, что грядет? — спросил тиодхар у жреца, который прижимал к груди сияющий клубок. — Сразу ли выйдут боги через последние врата, или мне вести их верных нейров в бой, как делали до того другие генералы?

— Перед открытием последних врат мы должны принести жертвы, — благоговейно подняв руки к небу, тонко проговорил жрец, — я отправлюсь к своим братьям, отдам сеть Лесидия верховному жрецу, а после жертвоприношения вернусь к тебе с ответом богов.

Тмир-ван кивнул.

— Поднимайте армию, пусть будет готова выступать, если богам станет то угодно, — приказал он своим помощникам, тха-норам, которые следом вышли из шатра. — Сообщите лазутчикам, чтобы прошли во врата сразу, как они откроются, и первые должны выйти, оглядеться, и вернуться тут же — чтобы остальные знали, что снаружи не уничтожит нас сразу враг. Если врага там нет, пусть второй раз выходят и добудут сведения о том, где в новом мире открылись врата. После этого, если на то будет воля наших господ, и мы пойдем завоевывать его во славу их!

Его слушали внимательно — из генерала, который всегда был в тени, Тмир-ван стал тем, кто долго удерживает свои позиции. Многие из отправившихся в Новый мир уже были убиты или потеряли завоеванные позиции, а Тмир-ван держал разношерстные армии внизу железной рукой.

— Но помните, — проговорил Тмир-ван, — что нельзя снимать отряды с охраны врат, пока в них не пройдут наши боги. Пусть вокруг каждого остается не меньше пяти сотен охонгов, столько же раньяров и сотни тха-охонгов, и пять тысяч солдат: каждые врата должны быть в кольцах защиты, а если кто попытается прорваться сквозь них, должен быть уничтожен. И охрана каждых врат должна подать сигнал при нападении, чтобы к ней отправилась помощь с соседних врат. А также оставьте такую же охрану у черты, что вчера провел наш бог-Омир по реке. Те, кто спрятались там, не должны выйти. Вся остальная армия направляется к новому порталу.

Засуетились тха-норы, понеслись во все стороны гонцы на охонгах и раньярах: солнце не успеет подняться на небосклоне и на ладонь, когда армия будет готова.

— А это, — проговорил Арвехши, указывая на пленника, — дракон, колдун, перекидывающийся в огромного ящера. Как наши лесные ящеры, но размером с мелькодеру, и с перьевыми крыльями. Ренх-сат поймал его и передал в дар богам, но здесь, на Лортахе, дракон обратился человеком. Почтенный жрец Имити-ша, — связной отвесил короткий поклон в сторону жреца, — желает принести его в жертву богам, как приказал тиодхар Ренх-сат, да обратится его бой победой и да умоются кровью его враги. Но пленник ценный, мощь его велика, и пока врата не открылись и боги не ушли подминать новый мир — может, допросить его?

— Я читал в донесениях связных о дра-ко-нах, — проговорил Тмир-ван, разглядывая пленника. Тот понимал, что говорят про него — и встретил взгляд тиодхара мутным и слабым взглядом зеленых глаз.

Красные волосы его напомнили о другом великане — прошедшем через войско наемников, как горячий меч сквозь масло. Значит, тот тоже был драконом? И нельзя ли поймать того на этого?

Генерал не обольщался видимой слабостью — исполосованный Лесидией, со стянутыми ремнями руками и ногами, пленник все равно мог быть опасен. И потому Тмир-ван держал руку на рукояти меча — чтобы успеть полоснуть, если лежащий у его ног каким-то чудом сможет освободиться и прыгнуть.

— Нужен ли он богам? — спросил генерал. — Не лучше ли отдать им еще сотню рабов — но у нас будет знатный колдун в заложниках? На такого заложника много что можно купить и многие двери в новом мире открыть.

— Когда боги выйдут, никакие двери против них закрытыми не останутся, — скрипуче возразил жрец. — Если он предназначен богам, значит, должен достаться богам! Допрашивай его, тиодхар, времени у тебя восемь долей, а затем придут младшие жрецы и заберут его на алтарь. Или ты хочешь прогневить богов?

— Не надо грозить мне, Имити-ша, — спокойно отозвался Тмир-ван. — Ты знаешь, что богам все равно, какую кровь пить, а мое дело — делать все для их воцарения в новом мире. Но я отдам тебе его, если он окажется бесполезным. Иди, Имити-ша.

— Ты слишком непочтителен к богам, Тмир-ван, — прошипел жрец. — Как бы тебе тоже не оказаться на жертвеннике.

— Боги знают, что мое тело и душа и так принадлежат им, и если понадобится моя кровь — я с радостью отдам ее, — невозмутимо ответил тиодхар. — Иди, уста богов, и принеси мне их ответ. А войну оставь мне.

Нории

С каждой минутой Нории чувствовал, что смерть отступает — пусть оставалась слабость в теле и нестерпимо, мучительно ныла сломанная рука, но сознание все более прояснялось. Он не понимал речи говорящих — но, когда побежали во все стороны люди и зашевелились наемники вокруг, стало понятно, что войско готовится к выступлению. Он понял, что старик в длинных одеждах и командующий поспорили по его поводу, понял и то, что его судьба в любом случае предопределена — все равно, чья рука решит ее.

И надеяться на помощь с Туры бесполезно — разве что драконы из боевого крыла Четери попробуют пробиться за ним, но против такой армии они не выстоят, как бы умелы ни были. И Дармоншир вряд ли поможет. Неизвестно, нашелся ли он после пленения Нории, или враг все же достал и удачливого брата по воздуху.

Возможно, случится так, что отряд боевых магов во главе с Александром Свидерским, которому в помощь прибыли три ученика Четери, выберет эти часы, чтобы атаковать, отвлечет армию и командующего — и даст возможность Нории ускользнуть. Но для этого нужно иметь силы идти. А он до сих пор не был уверен, что сможет встать на ноги.

В этом мире где-то находился и Четери, который сопровождал мага и юную принцессу, но подать ему знак не представлялось возможным, как и найти в окружающих лесах. Значит, уповать можно только на себя и на ту божественную силу, что осталась в крови. И делать все, чтобы выжить и вернуться. Побыстрее.

Ведь если его огненная жена узнает, где он, она придет сюда — как когда-то пошла через пустыню к своим родным. Нории слишком хорошо знал ее — чтобы понимать: как бы разумна, выдержана, хладнокровна она ни была, за то, что она считает своим, она будет биться до последнего вздоха. И этого нельзя было допустить. Потому что как бы ни была сильна Ангелина, здесь стихии Туры не работают, а, значит, ее ждет смерть. Или участь хуже, чем смерть.

Старик в длинных одеждах удалился, а командующий подошел ближе и склонился над драконом, вытащив меч из ножен и приставив к шее. Взгляд у него был усталый, умный и жесткий. С этим не договоришься. И обвести вокруг пальца себя не даст.

Но можно попытаться.

— Колдун, — сказал комендир с сильным акцентом, но на рудложском, и Нории едва заметно выдохнул — они смогут говорить на одном языке, а, значит, не все еще потеряно. — Я — тиодхар Тмир-ван, волей богов поставленный во глава армии. Сейчас ты мне рассказать то, что я захотеть знать. Или, — он кивнул на привязанных хитиновых тварей, — я посмотреть, как тебя есть по частям.

Нории посмотрел на охонгов и судорожно втянул в себя воздух. Зашевелил губами.

— Что так? — нетерпеливо проговорил Тмир-ван. — Говорить громко!

— Я все… — дракон засипел, закашлялся, — все… — он кашлял надрывно, тяжело. — Воды, — прохрипел он, — прошу, воды…

Тмир-ван хмыкнул, но не расслабился ни на йоту. Кивнул одному из охранников, повелел что-то — и тот, задрав голову Нории, влил ему в рот теплой и кисловатой, уже застоявшейся и дурно пахнущей воды. Дракону, привыкшему, что один глоток воды на Туре дает ему силу Матушки, показалось, что он глотает болотную жижу. Но жидкость организму была нужна.

Тмир-ван на чужом языке что-то повелел молодому иномирянину, который принес Нории сюда — и тот скрылся в шатре. Кажется, того звали Арвехши — именно это слово повторялось чаще всего, когда к нему обращались.

Генерал махнул рукой двум охранникам у шатра — и те, подхватив то и дело кашляющего дракона за локти, заведенные за голову — правую руку опять пронзила боль, — потащили его в шатер. Не жилой: внутри к стенке были длинными иглами пришпилены явно туринские карты, на стойках лежало оружие — в том числе с Туры, на полу были расстелены ковры, стояли низкие деревянные столики — за одним из них, с письменными принадлежностями, хитиновыми острыми перьями и свитками, опустился молодой иномирянин. Будет записывать допрос?

Нории, который тяжело и хрипло дышал, бросили на землю у противоположной картам стенки шатра, отодвинув ковры — и, надев ему на шею хитиновый ошейник с цепью, усадили спиной к стенке, приковав к одному из брусов каркаса так, что он мог только сидеть, но не встать.

Но он бы и не смог встать — боль в сломанной, стянутой ремнем руке стреляла по всему телу, заставляя глаза слезиться, а слабость была такая, что он кренился в сторону и сидел-то с трудом. Видимо, сеть высосала его до предела. И даже если он сейчас создаст щит, чтобы порвать путы, то просто не сможет двигаться, чтобы победить охрану и уйти отсюда.

Он долго смотрел на свои ноги, на живот, прежде чем понять, что изменилось — на теле не было привычных узоров ауры. Здесь он не мог обратиться в дракона.

На брусе виднелись буроватые потеки и потертости от цепей — похоже, Нории был не первым пленным, которого допрашивали здесь. Сколько же туринцев сейчас угнаны сюда, в чужой и жестокий мир?

Тмир-ван вошел в шатер, сел далеко от Нории за низкий столик, скрестив ноги и положив на колени меч, и два охранника стали по сторонам от него, направив на дракона арбалеты. Дракона явно боялись больше, чем должны были бы.

За стенками шатра шумел, визжал, перекликался тысячами голосов поднимающийся на войну лагерь.

— Говорить, кто ты такой, — нетерпеливо потребовал генерал. — Говорить, зачем я оставить тебе жизнь.

Нории помолчал, соображая — не пойдет тут лесть, раскусят его, и вряд ли смирение убедит того, кто уже знает, что он бился против иномирян на Туре. И тут же его по телу стегнул длинный бич, который один из охранников держал в руках. Сначала он услышал звук — а потом пришла боль, и он застонал сквозь зубы.

— Говорить, когда тиодхар спрашивать, — крикнул охранник и вытянул Нории кнутом второй раз.

Дракон зашипел сквозь зубы, закашлялся. И решился.

— Меня зовут Нории, — сказал он, мешая страх и высокомерие в тоне. — Я — великий колдун, я — правитель большого и богатого города. За меня могут дать большой выкуп.

— Все золото твой мир и так быть наше, колдун, — заметил Тмир-ван, морщась и на глазах теряя интерес.

— Возможно, — проговорил Нории с усилием, — но есть что-то, что можно отдать только добровольно. Я могу научить кого угодно колдовству, тиодхар. Но только там, на Туре.

— Мне достаточно моего меча, — усмехнулся Тмир-ван, и Нории выругал себя — этот не амбициозен, надо давить на другое.

— А твоим богам? — спросил он. — Разве им не нужны слуги, готовые колдовать и научить других?

Тмир-ван сверлил его нечитаемым взглядом, а Нории смотрел без вызова — и излучал доверие. На Туре бы все окружающие уже считали его своим лучшим другом и на руках бы вынесли обратно к дармонширским войскам.

Но здесь его сенсуалистские умения ощущались совсем слабенько, как щекотка перышком. И эмоции окружающих он ощущал как сквозь толстое стекло — отдаленно, скупо.

— Ты сладко петь, колдун, — сказал генерал и поймал его взгляд. — Но ты сейчас все сказать, чтобы жить. Мне некогда разбирать, где ты врать.

Нории почувствовал, как его волю продавливают ментальным прессом, как внушают желание говорить правду, рассказать все, о чем спрашивают… он закрыл глаза, он мысленно ставил в голове барьеры — но сеть почти убила его, и сил не хватало справиться.

— Ты мочь научить меня колдовству? — спросил тиодхар.

Давление усилилось, и дракон сжал зубы. Его затрясло — и он почувствовал, как рот открывается и словно чужой начинает выговаривать слова.

— Нет. Это врожденные способности.

Тмир-ван удовлетворенно кивнул.

— Ты будешь служить моим богам?

— Нет. Я предпочту смерть.

— Сколько людей в войске, в котором ты сражаться? Сколько там колдунов? Сколько людей в твоем городе? Где он есть? — Тмир-ван кивнул на карту. — Какое там войско? Кто править в городе? Много ли таких как ты колдунов есть в новом мире? Говорить, колдун.

Давление еще усилилось, и все, что он смог сделать — говорить правду так, чтобы она казалась страшнее, чем есть. И говорить медленно, выигрывая время и используя крохи своей силы.

— Я сражался в войске, где почти сорок тысяч воинов. Но колдунов там немного — несколько сотен. Не все такие сильные, как я, но почти каждый может вызвать по десятку огненных духов и нанести мощные колдовские удары… — Нории застонал, пытаясь вытолкнуть чужой ментальный контроль из головы, чтобы не говорить об Ангелине, чтобы не давать врагу даже мысли использовать ее… и не смог. — В моем городе более ста тысяч жителей… правит там моя жена и она сильнейшая колдунья, способная сжечь все твое войско, генерал…

Молодой иномирянин скрипел пером, занося информацию в свиток, Тмир-ван слушал пленника внимательно, задавая вопросы — о его титуле, о земле, которой он правит, об армии и соседних государствах, — и удовлетворенно, спокойно кивал. А Нории говорил и говорил, не в состоянии остановить себя, защититься — силы восстанавливались по крохе, по полкрохи, и он понимал, что не успеет за время допроса прийти в форму, как бы ни заговаривал слушателей.

* * *

Четверо, тысячелетия скрывающиеся от местного солнца во тьме, единомоментно почувствовали, когда над равниной стало закручиваться напряжение перед прорывом последнего канала на Туру. И с той поры им стало неважно все остальное — лишь одна из двух оставшихся теней непрерывно следила за скрытой областью на месте падения оружия их давнего врага, чтобы не выпустить, не допустить выхода чужака до того, как они сами смогут пройти сквозь врата.

А успеют это сделать — и можно будет уже с той стороны уничтожить врата, чтобы чужак остался здесь. И тогда победа будет им обеспечена.

Когда полилась молитва жрецов, сообщающая, что дымка на месте будущих врат закручивается в спираль, боги уже об этом знали. И нетерпение, которое подгоняло их последние декады, стало почти болезненно невыносимым.

Врата должны были открыться в ближайшее время, — но еще предстояло подождать, пока переход укрепится, наберет прочности. Совсем немного — и это время будет использовано для выхода последней армии — но каким же бесконечным казалось сейчас это «немного»!

«Пусть армии готовятся, — передали они жрецам. — Пусть каждый человек будет готов выступать сразу, как образуется проход. А мы придем в новый мир через несколько долей за вами».

По времени нового мира для укрепления перехода нужно было от часа до двух. От восьми до шестнадцати долей. Совсем немного по сравнению с вечностью.

Они набрали много силы и сейчас переговаривались, решая, не стоит ли за последние доли впитать силу поверженных богов. Но солнце уже поднималось над равниной, а здесь оно было злое, ревнивое, и силы могло отнять больше, чем можно было взять у уже истощенных пленников. Боги не стали рисковать — сейчас они были сильнее, чем когда бы то ни было при прошлых завоеваниях, и больше никогда солнце другого мира не станет им чуждым — потому что они поглотят его богов, станут с ними единым целым.

Они были так сильны, что даже недавние выходы Девира с колоколом-огнем и Омира с копьем-гарпострогом ослабили их на малую малость, и все это компенсировалось силой, взятой у побежденных богов. И не волновало завоевателей, что Лакшия, город, который поставлял им молитвы и жертв, практически уничтожен — вода, отступив, оставила тысячи тел, потому что даже привычные к наводнениям дома не выдержали удара стихии. Не волновало их и то, что оставшиеся на планете после их ухода обречены на гибель вместе с нею.

Вот-вот дымка межпространственного перехода образует червоточину. Вот-вот пойдут по ней первые разведчики.

Боги, замерев, отслеживали, как наливаются силой последние врата перед прорывом, как усиливаются остальные «канаты» — так, что пройдет совсем немного времени, и они точно выдержат проход той силы, которой являлись сейчас ждущие.

Глава 6

Тафия, 10–11 утра, 6 мая

5–6 утра по времени Рудлога

3–4 утра по времени Инляндии

По всей Туре священство выходило на службы: там, где это было возможно, несколько служителей окружали маленькие поселки и творили защитные молитвы, там, где города были слишком большими, собирали народ под кров монастырей и храмов, а то и располагались вокруг парков, создавая щит над ними.

Молились в каждой стране и Триединому, и своим богам-покровителям. Молились в Тидуссе и великим духам — многоглазому духу Инире, что вечно струился в небесах и приглядывал за Турой, и шестиглазому духе Шивале, что являлся в виде большого паука и приносил гармонию и равновесие, и морскому духу Таласу, что спасал рыбаков, и другим духам.

И в Тафии, под сводами обители Триединого в Тафии продолжала возноситься непрерывная молитва — настоятель Оджи и около пятидесяти братьев двойной цепью окружили ключ к порталу, и читали славословия Творцу, наполняя пространство умиротворением. Вокруг них, закрывая внутренний двор обители, сверкал серебристый щит — ректор Нефиди и драконы-маги из Тафийского университета установили его на десяток накопителей, которые должны были сдержать на какое-то время захватчиков.

— Мы установили максимально возможный купол, — хмуро проговорил ректор. — На больший у нас не хватит сил. Вся надежда на вас, настоятель. Будем надеяться, что предсказание йеллоувиньского императора верно, и портал откроется завтра, а не сегодня.

Настоятель под мелодичный гул возобновившейся молитвы покачал головой.

— Стихии слишком слабы, уважаемый Нефиди, а сегодня с утра, как вы наверняка почувствовали, ослабли еще. Если бы не наши молитвы и стены храма, портал был бы уже открыт.

Они оба посмотрели на вишню, вокруг которой начала собираться белая дымка, то сжимающаяся с усилением молитвы, то дальше поднимающаяся по стволу.

— Мы сейчас займемся ловушками на случай, если переход откроется раньше и отсюда пойдет враг, — сказал Нефиди. — Только восполним резерв и поставим вокруг храма столько, сколько сможем. Для вас, отец Оджи, мы оставим проход на главной дороге, что ведет к реке — но вы должны выйти последним, пропустив всех братьев вперед, потому что за вами активизируется ловушка.

Настоятель Оджи сделал знак, что услышал, и вновь присоединился к молитве. Через несколько минут он ощутил, как у храма чуть подскочил стихийный фон — то драконы поставили первую ловушку.

Братья молились, но мир трещал по швам, и настоятель понимал, что теперь даже совместной молитвы всех людей Туры не хватило бы, чтобы обратить катастрофу вспять.

Солнце уже поднялось высоко над головами и преломлялось в хрустальных побегах терновника, который за прошедшие часы оплел храм десятками слоев, заполнив пространство между колоннами по периметру, поднявшись по ним снаружи и дотянувшись до купола храма во внутреннем дворе. Лишь несколько проходов оставил терновник меж колоннами для монахов, да и те открывал только когда кто-то подходил к нему. От сияющих стен, радужные блики от которых ложились на лица и одежды молящихся, по мозаичному полу к монахам то и дело подползали побеги с белыми цветами, слушая молитвы — словно разведывая обстановку.

Ректор Нефиди также передал, что из Истаила уже три часа назад вылетело несколько сотен драконов, что сюда летят сражаться и защищать жителей Песков и другие драконы из Белых городов. Но от Истаила в Тафию было лететь не менее четырех часов — успеют ли драконы подготовить оборону, вывести остатки жителей, или прибудут тогда, когда из портала уже выйдет армия?

Настоятель почти воочию видел, как сила молитвы сжимает, успокаивает стихии, как замедляет все сильнее закручивающиеся потоки — и желал, чтобы сил братии все же хватило на вседенное и всенощное стояние. Потому что сейчас только монахи и купол терновника стояли между порталом и спешно уходящими из города жителями.

Старые часы на мраморной стене внутреннего храма показывали без пятнадцати одиннадцать утра, когда белая дымка подобралась к ногам монахов. По земле вокруг вишни вдруг поползли трещины, она стал осыпаться, уронив дерево набок, а потом и поглотив быстро расширяющимся котлованом, заполненном вязким белым туманом. А над туманом, наполовину погруженный в него, стал раздуваться перламутровый шар, в котором клубилась серая мгла.

Сильнее и громче запели братья, вкладывая в молитву всю душевную силу — и расширение чуть приостановилось…. Но вот окутанные дымкой края кратера снова начали расширяться, а вслед за ним — и шар. Накренилась, а затем и рухнула в туман статуя Желтого, у которого была посажена вишня, туманное озерцо стало шириной с хороший бассейн, а шар — с двухэтажный дом. Он то и дело чуть сжимался под молитвы монахов, а затем, словно преодолев очередную стену, рос дальше.

Вот он завибрировал, закружившись сам вокруг себя — и раскрылся, как бутон лотоса, раскинув вокруг лепестки, и продолжил расти, оставив в центре кипящую серую хмарь.

Одна за другой с тихим шорохом соскользнули, раскалываясь на куски, в дымку статуи Великих Стихий и столб с ликами Триединого, пошла трещина по стене белого храма с древней кованой дверью… братья отступили от озерца на десяток шагов, потом еще на десяток, не переставая молиться.

Цветок дрожал, становился бледнее и почти исчезал, и истово молилось священство обители — в какой-то момент настоятелю даже показалось, что они обратили процесс вспять… но вновь стал расти и крепнуть огромный портал, поглощая строения обители.

Накренился тысячелетний храм — первым сорвался вниз огромный купол, нырнул в озеро мглы, подняв бурунчики, затем стали оседать стены, пережившие десятки Владык и сон драконьего народа в горе.

Братья уже вышли за границу щита, установленного драконами, и прижимались к внешним колоннам, обвитым терновником, потому что провал подкрадывался к опоясывающей обитель галерее… а затем заскрипели основания внутренних колонн, съезжая в бездонное озеро, ведущее прямиком в другой мир через мириады километров, посыпалась мраморная крыша над головой — и по крику настоятеля монахи стали выбираться наружу через щели в терновнике.

— Великий, отходи, — шепнул настоятель хрустальным побегам, — иначе твоя защита не выстоит!

Терновник, перебирая побегами, вросшими в землю, отступал вслед за монахами, расширяя купол, а вслед за ним ползло туманное озеро, окруженное лепестками перехода и накрытое почти по самому краю щитом. А затем… щит замерцал и начал разваливаться, потому что накопители, на которые он был установлен, один за другим соскользнули в бездну. У настоятеля Оджи сжало сердце — сколько сил потрачено на его установку, и все зря. Но вот расширение остановилось — туман становился гуще, еще гуще и тяжело шел по кругу, а лепестки наливались светом.

Наступила такая тишина, что слышно было тяжелое дыхание людей и шорох осыпающейся породы. Вершина холма, где прежде стояла прекрасная обитель, была срезана, над ней сиял купол терновника, а внутри в паре метров от драконьего щита трепетали лепестки созревшего перехода. Купол терновника был теперь такого размера, что под ним легко бы поместился дворец Владыки Четери с частью парка.

Из дымки показались первые люди. Они увидели монахов, так и стоящих вокруг бывшего храма — но не выказали удивления. Они увидели терновник, и осмотрели его, и пощупали — первые тронувшие упали, уколовшись и уйдя в сон, и люди стали осторожнее, взгляды их — злее. По команде главного несколько человек попытались срубить побеги ножами и мечами — на терновнике оставались зазубрины, некоторые ветви были срублены — но и он бросался побегами и жалил, отправляя в сон то одного, то другого иномирянина.

Монахи, окружившие настоятеля, молча глядели на них, переживая потерю дома и бессилие перед лицом врага. Храма больше не было, не было и храмовых земель, при нападении на которые братия имела право уничтожать нападавших.

— Не унывайте, братья, — проговорил настоятель негромко. — Наше стояние еще не окончено.

Неприятель не вступал в переговоры — заснувших быстро оттащили обратно в дымку, а через несколько минут из тумана вырвались с визгом и верещанием, разнесшимися по округе, пара сотен стрекоз. Управляли ими несколько человек, зависших на раньярах посреди купола.

Стрекозы облепили терновник — они грызли его изнутри, не страшась шипов, которые не могли проколоть хитин, — но и стихийный дух оплетал тварей побегами, сжимая с чудовищной силой и отшвыривая ошметки. Раньяров было очень много — они прогрызали несколько ветвей, а с внешней стороны вырастал еще десяток, они проламывали дыры, которые тут же зарастали… и пусть все больше стрекоз выбиралось из портала, так, что скоро терновник изнутри напоминал шевелящееся осиное гнездо, великий дух Песков стоял крепко.

— Надо помочь ему, — тихо, но слышно для всех повелел настоятель Оджи. Он поднял руки и заговорил, призывая помощь. Остальные монахи присоединились к нему.

И помощь пришла.

Спустились с небес змейки-овиентис и тут же бросились в атаку, вцепляясь в крылья стрекоз, пробивая в них дыры. Полетели от реки красноглазые водяные чайки вернглассы, просочившись сквозь побеги и молчаливо врезаясь в раньяров, выкалывая им глаза. Вырвались из оставленных жителями очагов огнептицы, сумевшие пролететь через малые сплетения терновника, вытянувшись струйками пламени, и тут же начавшие пробивать чудовищ насквозь. Запели крошечные равновесники, усыпляя тех, кто управлял стрекозами, отчего под куполом образовался хаос. Раньяры метались, сталкиваясь, падая в переход, и невыносимый визг разносился по окрестностям. Духи продолжали наносить удары и рассеиваться, израсходовав свою силу. И первыми обессилели фиолетово-золотые равновесники: трудно концентрировать гармонию, когда гармония мира рушится.

Один из иномирян, заснувших на спине раньяра и чудом избежавший столкновения, очнулся и заорал что-то нервное, злое. Махнул рукой, уходя на стрекозе в переход, и за ним широкой лентой стали нырять в туман остальные твари.

Монахи замерли, шепча благодарственные молитвы духам и переводя дыхание. Внутри осталось еще много духов — но были они полупрозрачными, мерцающими, словно держались из последних сил.

За спинами монахов воздвигались ловушки, пустел великий Город-на-реке, выпуская жителей на запад и восток, на север и юг, и драконы летали над городом на свой страх и риск, помогая уйти слабым и немощным. Несколько десятков, уже прибывших из ближайших городов, кружили над павшей обителью, готовые броситься в атаку. Но в Тафии все еще оставалось много людей: на эвакуацию даже малозаселенного города нужно много часов, если не дней — а их не было.

— Братья, — слабо позвал настоятель Оджи, — пока есть передышка, нужно попытаться снова создать большой щит, чтобы защитить терновник изнутри. Иначе следующая волна будет сильнее, и его рано или поздно сметут.

Но как ни пытались монахи выстроить щит — то ли близость портала не давала это сделать, то ли так ослабли стихии, что даже силы слуг Триединого не хватило на то, что раньше давалось с легкостью. А верить, что враг отступил насовсем, было глупо.

И он, конечно, не отступил. Через десяток минут, когда ожидание стало невыносимым, из портала снова вырвались стрекозы под предводительством нескольких иномирян, стали отчаянно нападать на духов — на первый взгляд показалось, что люди посылают крылатых тварей в самоубийственные атаки. И только через несколько мгновений стала понятна задумка врага. Пока раньяры отвлекали духов, из дымки появились люди — они попарно вытаскивали на плечах черные и зеленые деревянные ящики и ставили так близко к терновнику, как могли, избегая ударов его ветвей. Настоятель Оджи всмотрелся в надписи на ящиках на рудложском, инляндском, блакорийском, и вдруг осознал, что это все — взрывчатка с Туры. Много, очень много взрывчатки.

— Это опасно для тебя, великий! — крикнул он терновнику, обвивавшему взрывчатку ветками. — Отодвигайся!

Терновник опасливо начал перебирать побегами, отодвигая и расширяя сплетенный из себя самого купол, монахи забормотали, прося водяных духов облепить ящики, чтобы промочить взрывчатку — и вниз рванулись десятки чаек, но из тумана уже выходили люди с гранатометами. Они встали на противоположном от ящиков краю портала, прицелились… раздалось несколько выстрелов — и началась детонация. Монахи попадали на землю, прикрывая головы руками, заметались всполошно стихийные духи.

Терновник бы выдержал — но вдруг вновь скакнуло напряжение стихий, и он стал полупрозрачным, а грохочущие взрывы начали пробивать в нем большие дыры со стороны дороги к реке. Часть его рухнула в портал, он боязливо подтянул остальные побеги, пытаясь выстроить новую преграду — но из пробоин уже вырвались в небо над Тафией раньяры, которых тут же, на взлете встретили драконы.

Завязался воздушный бой. Монахи призывали духов — но те слабели все сильнее, на монахов пикировали стрекозы — и им приходилось воздвигать над собой щиты, отступать и прятаться в дома вдоль дороги. Вновь и вновь выходили из портала иномиряне с взрывчаткой, гремели взрывы — и терновник из последних сил хлестал нападающих ветвями, колол их, скручивал в смертельных объятиях стрекоз.

Великий дух был силен — но пробоины были слишком велики, он не успевал их зарастить — и через эти дыры, расширяя их, продавливая массой тха-охонгов, пробивая взрывами, полилась на Тафию иномирянская армия.

* * *

Хутор Латевой, Рудлог,

5–6 утра

Бункер у деревни Березовое был тих, но вокруг кипела работа: майор Вершинин, оставшийся после гибели Дорофеи Ивановны за главного, руководил разбором завалов, фиксацией информации о погибших и их кремацией. На охране бывшего хутора, от которого остались несколько разрушенных стен и слой пепла и каменной пыли, встала пара двухсотенных рот, остальные части, пришедшие ночью на помощь, выдвинулись в Иоаннесбург.

Матвей Ситников маялся. После пробуждения и телефонного разговора со Свидерским он так и не смог заснуть и чувствовал себя странно: тело то и дело вновь окатывало жаром, словно резко поднималась температура, но сознание оставалось кристально ясным и силы с каждым разом возрастали.

Похоже, последним опустошением он раскачал резерв так, как за все годы обучения в магуниверситете не раскачивал.

Дежурный командир охраны отправил его после сеанса связи на осмотр в лазарет, и Матвей, пока ждал виталиста, заглянул к Димке в палату. В ней разместилось несколько бойцов, пахло лекарствами и антисептиком. Друг спал под капельницей, измученный и очень повзрослевший. Ситников, стоя у его койки, вспомнил, как тот умирал на его руках, вспомнил вчерашний вечер и всех, кто погиб, защищая бункер, и неожиданно для себя всхлипнул, как в детстве. Потер глаза костяшками пальцев и тихонечко, чтобы не вызвать недовольство врачей за несанкционированное вмешательство, подпитал друга витой.

Матвей уже знал, что прямо сейчас иномиряне атакуют Иоаннесбург и бои не прекращаются со вчерашнего вечера. Но это воспринималось спокойно, а вот внутреннее беспокойство все росло. Из-за Алины? Из-за того, что предстоит ей с профессором Троттом и драконом Четери?

Пожилой виталист, просканировав Ситникова, покачал головой:

— Я диагностировал вас несколько часов назад и был уверен, что вы полностью выгорели, — проговорил он, — и то, что я вижу — это настоящее чудо. У вас сил сейчас побольше, чем у меня.

— Быть может, тогда вам нужна помощь с ранеными? — спросил Ситников с надеждой, но виталист развел руками:

— Все операции проведены, все стабильны. Вы можете пройтись по тяжелым и подпитать их витой, но затем я настойчиво рекомендую вам отдохнуть, Ситников. Что бы ни помогло вам восстановиться, помните, что недостаточно починить тело и ауру, наша психика тоже должна отдохнуть и переработать случившееся. Вам положен покой и сон. И усиленное питание — сходите-ка в столовую, не ждите утра.

Столовую Матвей оставил на потом — сначала нужно было заглянуть к Алине.

Принцесса и лорд Тротт лежали безучастные, недвижимые — только грудь у обоих вздымалась равномерно. От них обоих тянуло холодом.

— Лучше не прикасайтесь и не подходите близко, — предупредил отец Олег. — Слишком нестабильны стихии. Для меня это безопасно, для вас может быть нет, несмотря на вашу связь.

Матвей потоптался рядом у двери, чувствуя стеснение в груди. Маета усиливалась, и он отчетливо чувствовал, как нервно, рвано пульсируют стихии — как будто кто-то то наводил резкость, то снижал ее.

В столовой со стороны кухни гремели кастрюли — повара из новоприбывших готовились кормить гражданских и немалый гарнизон бункера. Ситников поел, рассеянно глядя поверх тарелки. Ему было больно и глухо, и казалось, что после вчерашнего он сам действительно сгорел дотла. Словно там остался мальчишка, который все не воспринимал войну реальной. А потом война пришла сюда.

Он доел, аккуратно сложил посуду на поднос и отнес к мойке. А затем пошел разыскивать майора Вершинина. Спать не хотелось, хотелось что-то делать.

Андрей Михайлович был наверху за бывшим щитом — солдаты под его руководством расчищали пространство вокруг бункера, заваленное тушами инсектоидов и телами иномирян. Светили прожекторы, в отдалении в углубленных воронках от взрывов пылали кремационные костры, и над холмом плыл невыносимый запах горящей плоти.

— Ситников, — проговорил он, заметив Матвея. — Почему не спите? Всем, кто участвовал в обороне, пришел приказ отдыхать.

Глаза у него были красные, голос скрипучий. Он так и не ложился с окончания боя, и говорил как прежде резко, отрывисто, но в голосе теперь чувствовалось тепло. Пережитое вместе стерло границы званий и опыта, и они теперь друг для друга были своими.

— Вы не отдыхаете, командир, — заметил Ситников. Взгляд его упал на винтовку, которую перекинул через плечо Вершинин — с заляпанным кровью треснувшим, сбитым прикладом.

— Командиры ложатся позже всех, — усмехнулся потомственный аристократ. Под глазами его залегли желтые тени, лицо было серым. Он поймал взгляд Ситникова, кивнул. — Да, это ее винтовка. Из которой она сделала последний выстрел. Потом ей билась капитан Дробжек. Нашел внизу. Невероятная женщина была.

Ситников кивнул. Действительно. Невероятная.

Снова защипало в глазах.

— Майор. Могу ли я, — Ситников откашлялся. — Разрешите присоединиться к Александру Даниловичу, командир, раз я здесь сегодня не нужен.

Вершинин тяжело вздохнул, и Матвей увидел, насколько же он на самом деле вымотан.

— Рад, что вы все же научились согласовывать свои действия с начальством, — проговорил он. — Но нет, Ситников. Вы нужны следующей ночью как связующее звено с принцессой, если вдруг сегодня вытащить их не получится. Вдобавок, вспомните — у Свидерского сработанный, слаженный десантный отряд боевых магов. Вы с ними не работали, и вы просто будете им мешать, отвлекая на то, чтобы прикрывать вас.

Матвей сжал зубы. И кивнул.

— Ну что, не сбежите самовольно? — устало спросил Вершинин.

— Никак нет, — ответил Ситников. — Не сбегу, майор.

— Хорошо. Хватит с вас подвигов. Отдыхайте. Считайте, что сегодня у вас увольнительная.

— Тогда могу ли я навестить родных? — спросил Матвей, воодушевившись — слишком давно он не ходил к маме, да и Свету он обещал навещать. — Клянусь, что пойду именно к ним, — заверил он, поймав нехороший взгляд командира.

— Посадить бы вас под замок, — покачал головой Вершинин, — но я рассчитываю, что вы действительно усвоили урок. Напомните, где они находятся? Не в зоне боев?

— В Тафии, — ответил Ситников. — Это в Песках. Там все мирно.

— Да, — Вершинин с усилием потер лицо. — Вы осилите в одиночку переход на такое расстояние? Вы ведь раньше ходили парно с Поляной или Свидерским?

Ситников прислушался к себе.

— Мне кажется, осилю, — проговорил он. — Мой резерв очень вырос, Андрей Михайлович.

* * *

Через полчаса после того, как Ситников шагнул в Зеркало, Вершинин все же спустился в бункер — выслушать последнюю информацию от связистов, доложить в центр о положении дел и лечь спать. И там в распечатках текущих сводок он прочитал информацию о том, что следующий портал должен открыться в Тафии не позже, чем через сутки.

— Твою мать, — с чувством выразился потомственный аристократ и попросил связать его с Тандаджи.

Глава внутренней разведки выслушал его и сухо сказал, что принял информацию к сведению.

— Я что-то могу сделать? — спросил Вершинин.

— Ложитесь спать, — так же сухо ответил Тандаджи. — Будем надеяться, что у господина Ситникова вырос не только резерв, но и мозги, и он в скором времени вернется к вам вместе со всей родней.

* * *

Матвей, которому создание портала в одиночку далось не без труда — но все же далось, вышел из портала во дворе дворца Четери и заморгал, привыкая к смене рудложской ночи на тафийское солнечное утро.

А затем замер.

Дворец был оплетен сверкающей на солнце шипастой лозой и выглядел безлюдным. Тишина резала ухо. И лишь над головой пронеслась пара драконов, разбивая ощущение, что он попал в странный сон.

Матвей прошел ко входу во дворец — терновник настороженно засиял белыми цветами, одна из ветвей потянулась к нему, и Ситников, в которого до автоматизма было вбито первое правило любого студента-мага — избегать контакта со всем незнакомым, отступил на несколько шагов назад. Просканировал «незнакомое» и изумленно присвистнул — ибо терновник оказался стихийным духом гигантских размеров.

Ворота, ведущие в город, тоже были оплетены терновником — поэтому Матвей, подтянув под ноги скрученную белую стихию, осторожно поднялся в воздух выше стен: на воздушных потоках он не так часто практиковался, как надо бы было, да и стихии сейчас вели себя непредсказуемо.

С Тафией все было не так. Сверкали оплетенные терновником крыши, над ними туда-сюда летали драконы, опускаясь над улицы, и видны были меж холмами текущие вдоль каналов из города человеческие ручейки и реки. Над университетом сияла надпись «Уходите из города, здесь скоро будут иномиряне», и Матвей, наконец-то все поняв, помрачнел. Он на всякий случай облетел дворец, заглянул в покои Светланы, в комнаты мамы с сестренкой — но все они были наглухо оплетены терновником. Не могут же они быть внутри — их наверняка должны были вывезти в первых рядах! И самое разумное — сейчас вернуться в бункер, потому что он нужен там.

Матвей поколебался. А если Свету и маму с Машкой не успели вывезти?

Он вновь спустился на мозаичную плитку у фонтана, подошел к терновнику.

— Добрый день, — сказал он с неловкостью, вспоминая, как их учили общаться со старыми и крупными стихийными духами. — Великий и сильный, можешь ли ты помочь мне? Я ищу своих сестер и маму с тетей. Моя двоюродная сестра — Светлана, жена Владыки Четери. Ты не знаешь, где она? Я хочу ей помочь, хочу увести отсюда. У меня нет ничего, чтобы тебя отблагодарить, но я обещаю, что принесу тебе самого вкусного масла… и спрошу еще, что ты любишь. Помоги, пожалуйста. Их увезли куда-то или они еще здесь?

Терновник некоторое время качал ветвями, потом выстрелил побегами куда-то за спину Матвею. Ситников обернулся — в воротах в город образовывался проход, побеги отворили створки, потянув за них, и белые цветы расцвели на стенах двумя линиями, указывая на ворота.

— Спасибо, — сказал Матвей и на всякий случай вежливо поклонился.

Когда он выходил из ворот, взгляд его упал на два клинка, оставленных Четери в стене. Обычно вокруг них на площади у входа толпился народ, но сейчас было пусто, и только на одной из улиц Ситников увидел спешащую вниз по холму семью с осликом, на которого были навешаны тюки с вещами. Истошно и жалобно плакал ребенок на руках у молодой матери.

Все дома были оплетены терновником. По площади от ворот потянулись цветущие побеги, дотянулись до одной из улиц, идущих вниз — и на стенах домов линией расцвели белые цветы, указывая путь.

Матвей еще раз посмотрел на надпись над университетом и побежал вниз в тишине, мимо кинутых, пустых белых домов. То тут, то там на серой брусчатке яркими пятнами лежали вещи — люди собирались и уходили в спешке, оставляя то, что не могли унести. Бежал он недолго, минут десять — пока лоза не вывела его через горбатый мостик, пересекающий канал с подрагивающей водой к двухэтажному зданию, во дворе которого стояла пара йеллоувиньских карет скорой помощи.

Внутри точно были люди — он слышал шум голосов, слышал крики рожениц и детей. Но не успел он ступить во двор, как услышал отдаленное знакомое верещание и, похолодев, обернулся, глядя на оплетенную терновником обитель Триединого, откуда и доносился визг, который могли издавать только раньяры.

Матвей быстро вошел в родильное отделение — лоза расступилась, пропуская его в двери, а испуганная, совсем юная медсестра на входе, заполняющая бумаги, дернулась, увидев крупного мужчину, привстала со стула — то ли бежать, то ли кричать, — но, рассмотрев вошедшего, успокоилась. В белом, пахнущем антисептиком приемном помещении вдоль стен сидели несколько очень беременных женщин с мужьями или матерями, и все они с паникой прислушивались к звукам снаружи.

— Не бойтесь, уважаемая, — вежливо обратился Ситников к медсестре, пытаясь сгладить первое впечатление, — я ищу Светлану, это жена Владыки Четери, моя двоюродная сестра. Вы не знаете, где она?

Медсестра хмурила брови, прислушиваясь — он говорил на рудложском, и пришлось медленно повторить несколько раз, чтобы она закивала и ушла куда-то вглубь коридора, к лестнице.

Когда Матвей увидел Ивана Ильича, в шапочке, в белом халате и бахилах, спешащего вниз, у него чуть отлегло от сердца. Отец Светы остановился в стерильной зоне за красной линией, лицо его было тревожным.

— Матвей, и Света, и Тамара здесь, — обошелся он без предисловий, — дочь рожает, ее сейчас не переместить. Вот-вот должна, вот-вот… как же мы так попали, — и он нервно посмотрел на оплетенное окно.

— Так рано же вроде рожать, дядя Ваня? — сообразил Ситников.

— Вот то-то и оно, — тяжело вздохнул Иван Ильич. — Рано, рано.

— Тогда я подожду, пока ребенок родится, и выведу вас в Рудлог, — пообещал Матвей, и Иван Ильич, просветлев лицом, кивнул. — Дядь Ваня, а мама с Машкой где?

— Улетели на драконе куда-то в пригород Тафии, — проговорил Иван Ильич расстроенно. — Эх, пришел бы ты парой часов раньше, сынок…

Матвей не стал говорить, что пару часов назад он еще спал в выгоревшем состоянии — у дяди Вани и так было достаточно повода для тревоги. При мысли о маме и сестренке сердце забилось сильнее — пусть они в пригороде, но тоже под ударом: Матвею ли не знать, как быстро могут передвигаться отряды иномирян. Вывести бы своих прямо сейчас, пока Света рожает, но осилит ли он прыжок сначала до мамы, затем с ними — в Рудлог, а потом обратно в роддом и снова в Рудлог? Очень вряд ли — переход сюда и так выжрал чуть ли не треть обретенного резерва.

— Тогда… тогда я подожду, — сказал он, пытаясь соображать быстрее, — пока Света родит, перенесу вас с ребенком к маме, а затем всех вместе — в Рудлог.

Снаружи снова раздался отдаленный визг инсектоидов, женщины заохали, заплакали. Мужчины обернулись к оплетенным терновником окнам. Иван Ильич тяжело вздохнул.

— А как же все эти люди? — спросил он шепотом, показывая взглядом на рожениц, ждущих оформления. Одну из них, постанывающую, пожилая акушерка уже уводила на санобработку.

— Я не смогу вывести всех, — с сухим горлом ответил Матвей. — А к вечеру мне нужно быть в Рудлоге, от этого зависит судьба мира, дядь Вань. Простите. Пока я здесь, я сделаю все, что могу, чтобы защитить здание.

Иван Ильич кивнул в знак понимания.

— Но на всякий случай, узнайте, сколько здесь всего людей, — попросил Матвей тяжело. — Прежде всего я должен вывести вас, но я подумаю, что можно сделать, дядь Вань. Хотя бы сейчас поставлю над роддомом щит и замкну его на какой-нибудь амулет, отдам медсестре, чтобы она могла пропускать людей внутрь, если сюда еще кто-то придет за помощью. Этот щит защитит их хоть какое-то время, за которое, как я надеюсь, их успеют вывезти.

Глава 7

Вей Ши

8 утра по Менисею, 9 в Тафии

После разговора с отцом Вей Ши заснул крепчайшим сном — целебным, светлым, без тревог и предчувствий, и сны его были напоены солнцем и счастьем, как в детстве. Словно не было войны и не нависла над Турой угроза исчезновения.

Во снах он был тигром, бежал по джунглям солнечным днем, охотился и валялся на душистой траве. Он был ребенком, и с лодки, застывшей на озере среди лотосов, ловил с дедом серебристую форель. Они оба были одеты в широкие красные шляпы и рыбацкие костюмы.

— Ты был совсем малышом, когда я стал брать тебя на рыбалку, помнишь? — говорил дед, и Вей улыбался в ответ: помню.

Он был юным принцем, у которого едва-едва начал ломаться голос, и выводил кончиком клинка на белом песке иероглифы «честь», «великодушие» и «почтение», а затем мама в простом платье обнимала его ласково-ласково, целовала в щеки и шептала:

— Какой же ты у меня красивый, тигренок, какой сладкий, словно мед из вишневого цветка. Как же я тебя люблю!

И он со всей силы обнимал ее в ответ, и в душе царило блаженство. Только сердце отчего-то сжималось.

Он был мужчиной и танцевал на каком-то народном празднике, прыгал через длинную сайо — скакалку, взмывая в воздух, как журавль, и давалось ему это легко и весело, и ничего не имело значения. Маленькая девочка Рудлог смотрела на него, смеялась как колокольчик и хлопала в ладоши. И его она совсем не смущала и не раздражала.

Он переплывал широкие реки, он перескакивал с одной горной вершины на другую, он нырял на дно морей и поднимался в воздух, и стихия гармонии, полученная от дружеского общения с отцом, усиленная его собственным усилением, залечивала его душевные раны и наполняла телесной силой.

А в конце Вей снова очутился на полянке в ментальной лакуне с ручейком. И девочка — Кейя теребила ему шерсть, что-то рассказывая свое, что он совсем не запомнил. А затем спросила смущенно и осторожно:

— А что ты сделал своей маме, Вей Ши?

Голос он ее слышал сквозь сон, будто наблюдал сам за собой со стороны. И только потому не зарычал.

«Все-таки подслушивала?»

— Я нечаянно услышала! — раздалось далекое эхо ее возмущенных оправданий. — Я не специально! Мне вообще про старшую сестру снилось, что я ей волосы прислать должна! Я вообще просыпалась уже и на грани сна и яви услышала ваши голоса!

«В любом случае это не твое дело», — с раздраженной досадой подумал он.

— Да, — согласилась она, начиная медленно исчезать. — Но знаешь, что бы ни было… хорошо, что мама у тебя есть.

Проснулся он в восемь по часовому поясу Менисея, настолько отдохнувшим, насколько давно себя не чувствовал — и сразу ощутил, как просели по сравнению со вчерашним вечером стихии, насколько они сейчас слабее и разбалансированней. В Тафии на этот момент было девять утра.

Вей переоделся в свежую военную форму, принесенную ему приставленным адъютантом и принял уважительное приглашение генерала Хэ Оня разделить с ним завтрак, пока гвардейцы и боевые маги готовятся к выступлению.

Генерал во время трапезы рассказал о срочной информации, полученной поутру из Пьентана: множество шаманов с Большого Камлания разлетелись по побережью из Бермонта, и отовсюду с северных городков, и из самого Ренсинфорса в столицу звонили и слали радиограммы, что вот-вот спустится на Туру тьма, и что нужно срочно всем людям прятаться под землю, в воздух или под защиту Триединого. Точного срока не давал никто, но сходились, что случится это в ближайшие два-три дня, и что людям при малейшей опасности нужно спасаться. А лучше сразу собрать припасы и уйти прямо сейчас.

— Куда пойдет армия? — спросил Вей.

— Сейчас двинемся в Менисей, он опустел, спустимся в подвалы там, — тяжело ответил Хэ Онь. — А тем, кто останется на охране перехода, уже приказано окапываться.

Наследник кивнул, думая о том, что в Тафии для его отряда, если понадобится, найдется достаточно погребов. А генерал продолжил разговор — доложил, что в Тафию с принцем пойдет несколько сотен человек, из них всего семьдесят магов и тридцать пять усиленных Хань Ши гвардейцев. Вей Ши, услышав цифру, склонил голову. Столько их осталось из гвардейской сотни. Остальные либо погибли, либо были слишком тяжело ранены, чтобы даже с помощью подселенного духа и виталистов излечиться за ночь.

За завтраком же, через полчаса после пробуждения, Вей Ши с удивлением и тревогой ощутил слабую волну ослабевания стихий, прокатившуюся с запада. Ветер затрепал тканью палатки, в которой проходил завтрак, а мир словно стал тусклее. Вей представил себе, каким сумрачным и блеклым будет мир без стихий, и содрогнулся.

Сколько еще смогут продержаться стихии перед падением, до того, как Тура станет миром без магии, миром, в котором долго еще будут идти катаклизмы, пока неразумная природа сбалансирует сама себя? День? Два?

Нужно было торопиться.

— Наша задача — прежде всего защитить и вывести из города жену Мастера Четери, Светлану, если ее еще не эвакуировали, — объявил Вей Ши, стоя перед строем перед отправкой. — И по мере возможности прикрыть отход мирных жителей из Тафии. Если во время нашей гуманитарной миссии откроется портал и начнется наступление иномирянской армии, мы вступим в бой — уничтожить целую армию у нас не хватит сил, но сдержать продвижение ее отдельных отрядов и помочь драконам мы сможем. Воины, я не знаю, сможет ли наш помощник перенести нас всех. Поэтому первыми идут гвардейцы и боевые маги, а стрелки с оружием и припасами — за ними.

Ли Сой был тут же — он при переходе должен был следить за устойчивостью пространственного тоннеля и, если понадобится, стабилизировать его.

— Твой отец сказал мне быть твоей тенью, молодой Ши, — проговорил великий маг, — и в случае, если ты окажешься в опасности, выносить тебя из битвы, согласен ты на это или нет. Знай об этом.

Вей Ши подавил колыхнувшуюся в душе ярость и едва заметно склонил голову — в конце концов, Ли Сой еще его прадеда на руках держал.

— Я понимаю своего отца, — сказал принц. — Только, прошу, прикрывай мне спину и убивай врагов, а не носи мне подушку под задницей, великий.

Ли Сой тонко улыбнулся.

— Вижу, обучение у Мастера не прошло даром, — проговорил он с теплой иронией. — Будет так, как ты сказал, юный Ши.

Все было готово — сотни вооруженных, нагруженных припасами и боекомплектом бойцов приготовилась к открытию перехода, когда в Тафии было уже около одиннадцати. Вей Ши тихонечко просвистел короткую мелодию, кольнул свой палец клинком — и от расположенной неподалеку мшистой полянки, симметрично окружившей старую пихту, поднялся золотистый равновесник с хохолком — уже взрослый, размером с орла, но не старый. Он подлетел к потомку своего бога, сел ему на руку и слизнул кровь. А затем уставился на наследника горящими фиолетовыми глазами.

— Старый дух, дух Разума, великий Колодец, помоги мне, — попросил Вей Ши, глядя ему в глаза. — Мой отец заплатил тебе кровью, и я плачу тоже. И готов отдать тебе еще, когда ты поможешь нам.

Равновесник спорхнул с руки и завис в воздухе, слушая и постепенно становясь зеркальным, увеличиваясь в размерах. Он то и дело мигал, становясь более прозрачным и снова набираясь сил.

— Твой отец заплатил достаточно. Что сейчас желаешь ты, сын моего отца? — вдруг спросил он хрустальным голосом, от которого у всех присутствующих по телу прошла вибрация, как от страха, смешанного с удовольствием. Из глаз золотисто-серебряного крылатого гиганта смотрело древнее и мудрое существо.

— Помоги нам пройти в Тафию, — попросил Вей Ши. — Там есть большая вода, там есть река Неру, и ты сможешь перенести нас туда.

— Я услышал тебя, — ответил дух мелодично. — Мне тяжело будет: отец равновесия сейчас на пределе сил, удерживает стихии от падения, мир от разрушения. Но я сделаю то, что ты попросил. И не ради крови, а ради будущего, ибо даже я сейчас не вижу его, юный тигр. А, значит, оно может быть любым — или его может вовсе не быть.

Он закрутился кольцом — и обернулся зеркальной воронкой, уходящей в бесконечность. И Вей Ши первый шагнул в нее.

Если бы на мостках у главных ворот Тафии, как обычно, сидели рыбаки, они увидели бы, как спокойно несущая свои воды река у берега засияла, как металл на солнце. И из нее, хватая ртами воздух, стали выходить абсолютно мокрые, бледные, шатающиеся люди, облитые зеркальным серебром, как чешуей. Первым, покачиваяь, но стараясь держать спину прямо, шел черноволосый юноша в облегающей военной одежде, с ножами на косом поясе и клинком в ножнах.

И мало кто узнал бы в нем послушника Ши, эфенби, таскающего на закорках старика Амфата, подрубленного горем богатыря Амфата.

Люди выходили на берег и падали, не в силах даже удивиться тому, что город похож на хрустальный куст, что со всех храмов звучат гонги, по небу мечутся драконы, и что над одним из холмов висит надпись, то и дело сменяющая язык и сообщающая жителям про эвакуацию.

Бойцы, выползшие на берег, чтобы не захлебнуться и дать дорогу следующим десяткам, потихоньку приходили в себя. Кто-то уже, мучимый дикой жаждой, полз обратно, к реке, и жадно, захлебываясь пил. Кто-то восстанавливал себя и товарищей каплями виты, Ли Сой сушил на всех одежду. Серебро медленно таяло на их одежде и волосах. Серебряное сияние исчезло и в реке — а на берегу осталось несколько сотен воинов.

Когда все пришли в себя и выстроились десятками, Вей Ши во главе колонны побежал к холму, на котором стоял дворец. Навстречу ему попадались жители на тележках и машинах, с кучей навьюченного скарба, кто-то все еще упаковывал вещи в тюки. Ревели верблюды и ослы, плакали дети. Сверху то и дело низко-низко, словно опасаясь подниматься выше, проносились драконы с людьми на спинах.

Дом деда Амфата остался в другой стороне, у подножия другого холма, и Вей Ши пообещал себе заглянуть к старику, и, если понадобится, отрядить гвардейца вывести его из города. И в обитель заглянуть — помочь своим, помочь настоятелю Оджи. Он ощущал ровные волны молитв, накатывающие со стороны храма, и то, как выравнивают они стихи, которые тут же проседают вновь.

Город-на-реке, залитый солнцем, оплетенный волшебным терновником, был прекрасен, дрожал знойным маревом над мостовой, пах ванилью. Вей, сполна оценив мощь гигантского духа, что сплел эту защиту, сияющие белые цветы и острые шипы, безропотно пропускающие людей, которые поспешно уходили из домов, думал о том, что кто-то заплатил духу чем-то очень ценным, чтобы он мог набрать такую мощь. И что для этих людей было бы спасением остаться здесь, а не бежать — но как определишь, какая опасность больше: погибнуть от иномирян, или от тьмы, которую увидели в видениях шаманы?

Дворец Четери тоже был оплетен лозой — и ворота были плотно закрыты, защищены ею.

Вей бросил взгляд на клинки Мастера, которые так и сияли среди побегов — только рукояти торчали наружу, — и подошел ближе к воротам. Белые цветы приподнялись, словно терновник уставился на него множеством глаз.

— Великий, — проговорил Вей Ши и поклонился, как старшему и сильному. Поклонился и отряд за спиной наследника, поклонился и Ли Сой. — Ты не пропустишь меня внутрь? Мне нужно спасти Светлану, жену Владыки Четерии, и ее семью.

Глаза словно бы немного раздраженно затрепетали, затем цветки захлопнулись в плотные бутоны и отвернулись. По воротам поползли побеги, усиливая защиту.

— Кажется, это означает «не пущу», мой принц, — подсказал Ли Сой то, что все уже и так поняли.

— Или что там никого нет, — ответил Вей Ши задумчиво.

— Я могу слетать внутрь, и поискать вашу подопечную, — предложил маг. — Возможно, ее действительно уже эвакуировали? Или можно подать знак одному из драконов, — он указал на ящера, летящего с людьми на спине над домами, — и спросить у него?

— Нет, не будем терять времени, — Вей Ши взял один из ножей старика Амфата, вспорол лезвием кожу на ладони. — Я могу узнать, где она.

Кровь закапала на горячий камень мостовой. Вей просвистел несколько музыкальных нот, затем еще раз и еще… и еще, и еще… дух-терновник заинтересованно приоткрыл цветки и следил за каплями, но стоило Вею глянуть на него, снова закрылся и отвернулся. Кровь капала, звучала мелодия, а ответа все не было, хотя малыш-равновесник должен был появиться рядом с создателем и ответить на вопросы — или отвести к той, кого он защищал. Значит, что-то не давало ему это сделать.

А затем со стороны оплетенной обители раздалось верещание стрекоз — и наследник с досадой и тревогой повернул голову в сторону храма.

Значит, портал уже открылся. Хань Ши на пороге смерти не мог ошибиться, значит, что-то стало причиной более раннего открытия, какое-то нечаянное событие, вмешательство в ткань будущего, которое дед не мог предвидеть.

Вей Ши больше не ощущал успокоительных волн молитв — и дай боги, чтобы те, бок о бок с кем он трудился столько недель, были еще живы. Раньяры верещали отчаянно, и непонятно, что творилось там, наверху. А здесь, внизу, Вей чувствовал, как начинают вибрировать стихии, и вибрация эта набирает силу с каждым мгновением.

Сколько пройдет времени, пока стихии падут? Сколько осталось до момента, когда раньяры вырвутся из-под купола, сплетенного над обителью духом-терновником? Ведь тогда Светлану найти будет еще труднее!

— Где же ты? — громко крикнул Вей Ши, сжимая окровавленную ладонь до боли. — Ты не мог оставить свою службу, ответь мне!

И он снова засвистел песенку-призыв, созданную им специально для Светиного равновесника.

Издалека донесся слабый посвист, едва различимый сквозь визг стрекоз. Отряд обернулся на звук, чтобы увидеть, как внизу, над хрустальной крышей дома, расположенного в нескольких кварталах отсюда, за каналом, взвилась вверх крылатая золотисто-фиолетовая тень. Большая, но полупрозрачная — она отчаянно крутилась над домом, мелодично выводя трели, стараясь изо всех сил — а затем нырнула обратно, прямо через терновник.

Лицо Вея закаменело, и он не раздумывая бросился вниз, туда, где показался ему оставленный на охрану Светланы равновесник. За ним раздавался топот многих ног — лишь Ли Сой скользил по воздуху, встав на свой собственный меч. Пришлось пересечь несколько улиц и пустынный базар, через который Вей столько раз ходил, перебежать через мостик, свернуть вправо, на широкую улицу, по которой только что проехала скорая, собранная в его стране… Вей увидел, куда она заворачивает, и уже понял, куда он бежит.

Неужели жене Мастера стало плохо? И если так — то почему ей не помог виталист и ее не вывели из города в первых рядах?

Визг со стороны обители не замолкал, Вей и не видел ее — только огромный купол терновника над холмом, где она была ранее, и кружащих сверху драконов. Сквозь хрустальные стенки мелькали огненные всполохи, и он мог бы поклясться, что разглядел десятки водяных духов, летящих со стороны Неру, и ощущал равновесников, поющих под сводами терновника. А еще ему казалось, что он видит несколько десятков монахов и послушников, стоящих на дороге к обители с воздетыми руками. На той самой, где он когда-то подхватил рожающую женщину, назвавшую сына его именем.

Они добежали до дома, во двор которой завернула скорая — и увидели, что поверх терновника здание защищает большой щит. А внутри помимо медиков, выводящих совсем молоденькую беременную женщину из машины, стоял крупный, очень крупный молодой мужчина в военной форме Рудлога, который, протянув руки вперед, вливал в щит силу. Фрагментарная решетка мерцала, укрепляясь.

Вей Ши мужчина показался знакомым — кажется, он пару раз видел его издалека во дворце Четери.

— Очень неплохо, — с любопытством оценил из-за спины наследника Ли Сой. — Какой талантливый юноша! Наверняка из Алмазовых птенчиков.

Незнакомец их заметил, опустил руки, угрожающе повел плечами — но пригляделся и расслабился. Подошел ближе, кивнул, выжидающе переводя взгляд с бойца на бойца — и остановил его на Вей Ши, оценив и военную форму, и клинки на поясе.

— Светлана, жена Мастера, здесь? — спросил Вей Ши, оглядывая оплетенные лозой окна здания. За одним из них чувствовалось трепетание равновесника. Слышны были женский и детский плач и крики, и весь роддом источал тревогу, страх, обреченность — среди которых явственно ощущались деловитость и спокойствие врачей, беспокойство родных и удивительные нотки материнской нежности, заставившие сердце Вея сжаться.

— А вы кто? — спокойно поинтересовался парень. Вей не сразу очнулся, поглощенный вслушиванием в эмоции, и так же ровно ответил:

— Меня зовут Вей Ши, я пришел помочь жене Мастера и ее родным выйти из города.

— А, Светка о тебе рассказывала, — обрадовался парень. Подошел, протянул руку прямо через щит, и наследник, помедлив, пожал ее. Незнакомец задержку заметил, недоуменно поднял бровь. — Ты ведь ученик Четери, да?

Вей молча кивнул.

— Меня зовут Матвей, я ее двоюродный брат. Рожает Света. Я тут за тем же, что и ты. Не вывести ее пока. Родит, врачи и виталисты дадут добро, и постараюсь перенести их подальше отсюда.

Вей Ши нахмурился — он подсчеты не вел, но ему казалось, что супруга Мастера должна разрешиться от бремени много позже. Но не стал уточнять. Посмотрел на обитель, которая высилась над городом на соседнем с дворцом холме, и сверкала изнутри всполохами огня.

— Ты сможешь построить Зеркало при нынешней рассинхронизации стихий?

— Надеюсь, что да, — мигом помрачнел новый знакомец.

— Хорошо. Если понадобится, Ли Сой тебе поможет, — Вей оглянулся на волшебника, и тот кивнул.

Услышав имя «Ли Сой», парень уставился на волшебника. Вей очевидно ощутил его восторг и уважение. И смущение. И, видимо, поэтому сказал брат Светланы какую-то глупость.

— Вы выглядите гораздо моложе Алмаза Григорьевича!

— Он мог бы выглядеть так же молодо, — ответил Ли Сой, забавляясь. — И совсем юношей мог бы. Но его тело отвечает его нынешним задачам, молодой ученик.

Их разговор прервала серия взрывов, рокотом прокатившаяся над Тафией и замолкнувшая за рекой. Над куполом терновника взвились дымы, часть его упала внутрь — и Вей Ши с тяжелым сердцем увидел сквозь дыры трепещущие лепестки портала.

Из купола несколькими стаями в разные стороны вылетали стрекозы. В бой с ними сразу вступали драконы. Их стало гораздо больше — и вскоре небо над головами заполнилось ревом и визгом, звуками столкновений.

И в это время из роддома раздался истошный, мучительный женский крик. Сложно было узнать, кто кричит, — но Вей отчего-то понял, что это крик жены Мастера.

— Мы обустроим оборону вокруг роддома, — быстро проговорил он. — Если нужно ждать, пока появится сын Мастера, мы подождем и не дадим ни одной твари приблизиться к этому месту. Ты не знаешь, брат жены Владыки, как договориться с этим терновником, чтобы он пустил нас в окружающие дома?

— Ну… просто попросить? — предположил парень. Увидел скептический взгляд Вея и кивнул. — Понял, сейчас попробую поговорить с ним. Под щит спрятаться не хотите?

— Пусть он останется предпоследней линией обороны, — покачал головой Вей Ши. — Не нужно привлекать внимание иномирян, возможно, нам повезет, и роддом их пока не заинтересует. Мы сейчас перекроем подходы к зданию, — он посмотрел налево и направо, на широкую улицу, и поморщился: если иномиряне пойдут от храма к реке, то могут свернуть и на эту улицу. Тогда придется их уводить, потому что атаки сотен стрекоз его небольшой отряд не сдержит.

Крики, долгие, мучительные, так и звучали из окон — и мужчины бледнели, поглядывали на роддом с опаской.

— Хорошо, что я мужчина, лучше уж в бой, чем рожать, — пробормотал кто-то из бойцов, и окружающие закивали. Ли Сой пошевелил пальцами — и к щиту Матвея добавился полог тишины.

Сам Матвей о чем-то тихо попросил терновник, показывая широкими руками то на окна роддома, то на Вея — и наследник даже с некоторой ревнивостью обнаружил, что от этого собеседника дух не отворачивается. И прислушивается к нему.

В результате переговоров несколько дверных и оконных проемов были освобождены от лозы. Йеллоувиньцы стали готовиться к обороне.

* * *

— Мой генерал! — в шатер, где Тмир-ван допрашивал обессиленного пленника, вошел связной. — Докладываю — оборона прорвана, странные сонные заросли из прозрачного камня, похожего на слюду, разбиты взрыв-чат-кой. Наши раньяры уже в небе, и их атакуют колдовские звери, белоснежные, похожие на наших ящеров, но огромные и с крыльями. Их там много, очень много, как будто мы пришли в страну, где они живут. Город, в котором мы вышли, почти пуст, но на дорогах видны уходящие толпы жителей.

Тмир-ван бросил быстрый взгляд на пленника. Тот сполз на пол, да так и лежал на боку с заведенными за голову руками и смотрел мутным взглядом сломанного человека: еще немного — и впадет в безумие.

Сердце старого вояки вдруг кольнуло странное сочувствие — пленник ему кого-то странно напоминал, и он вдруг понял кого — любимого старшего сына, оставшегося в семейной твердыне управлять ею. Но он отмел несвойственные ему чувства.

— У города, в котором вы вышли, есть какие-то особые приметы?

— Да, мой тиодхар, — браво ответил связной. — Он весь белый, стоит на берегу огромной реки, которая шире всех виденных мною рек. А сам он стоит на многих холмах, разделенных каналами, ведущими к реке, и оплетен тем же странным растением из слюды, которое не давало нам выйти в город. Оно же не дает нам войти в дома. В городе мы увидели два дворца, тоже оплетенные этим растением. Над одним из дворцов крутится надпись, которую я смог прочесть — она велит жителям уходить. Откуда-то они знали, что мы будем там.

— Но сопротивляются слабо и войск немного, значит, сил у них почти нет, — проговорил Тмир-ван. Подошел к пленнику, заглянул ему в глаза. — Как называется город, где много твоих сородичей, колдун? Город, оплетенный слюдяным растением? — В глазах пленника проскользнуло вполне искреннее недоумение, а Тмир-ван тряхнул головой: так снова он показался похож на сына. — Белый город, который стоит на берегу большой реки, в котором два дворца?

Пленник с усилием разлепил высохшие губы. Белое лицо его казалось почти синеватым.

— Тафия, — прошептал он. — Город-на-реке.

Тмир-ван вновь повернулся к связному.

— Передавай моим командирам: пусть выходит наземная армия, пусть захватывает высоты в городе. Пусть раньяры убивают крылатых колдунов, но не лезут на них в одиночку, только стаями по несколько десятков. Пусть пресекают уход жителей — среди них могут оказаться те, кто будут знать, что делать с лозой, могут оказаться правители этого города, да и рабы нашим господам всегда были полезны. Всех знатных пленников собирать в одном месте, чтобы я мог провести допрос. Я скоро выйду к вам со своим отрядом.

* * *

11.30–12.00 по времени Тафии, 6.30–7.00 Рудлог

Света слышала и взрывы, и рев драконов, и визг стрекоз — но все это плыло в мареве боли и не имело значения. Она напрягалась, выталкивая из себя новую жизнь, рыча сквозь зубы, и рычание переходило в крик — а потом она снова набирала воздуха и снова толкала, сжимая поручни родильного кресла с такой силой, что уже должна была сломать их.

Ей казалось, что она вечно выталкивает из себя ребенка — и, подчиненная природе, она действовала как миллиарды женщин до нее, следуя голому инстинкту. Только дышать, толкать, скользя вспотевшими руками по поручням, упираясь ногами в подставки, кричать от боли и глотать слезы, и снова толкать. Пот заливал глаза, и вся она была мокрая, болезненно напряженная, сжимающая зубы так, что они должны были раскрошиться. И на очередной потуге она запрокинула голову и закричала-зарыдала в потолок, тому, кто должен был быть здесь, кто должен был принять сына на руки:

— Че-е-е-е-е-е-ет!!! Че-е-е-е-е-е-е-е-е-ет!

На последнем выдохе от ее тела, истекающего кровью и болью, внизу что-то отделилось, и вдруг стало не больно и легко-легко, так легко, что ей показалось, что она сейчас умрет. Она отчетливо слышала свое тяжелое, свистящее дыхание — когда врач поднял на руки красного, совсем маленького ребенка, соединенного с ней пуповиной.

— Дайте, — прошептала Светлана, — дайте его мне!

— Сейчас, милая, — пообещала остающаяся рядом акушерка, — сейчас, осмотрят и дадут.

К ней не оборачивались — врач что-то неразборчивое бросил вбок, укладывая ребенка на подвезенный почти вплотную кювез, подбежал виталист Лери, стал колдовать рядом. Мать гладила Свету по волосам, но Света смотрела только вперед, на близкие спины мужчин.

— Почему он не кричит? — прошептала она, приподнимаясь. — Почему его не слышно? — крикнула она, но получился какой-то сип. — Дайте, дайте мне его!

Над ребенком склонились уже трое врачей и виталист, слышались звуки, словно что-то куда-то закачивали, шлепки, теребление. Света зарыдала.

— Дайте его мне, — просила она, — пожалуйста, дайте, дайте! Мама, что же там происходит, что?

— Доченька, врачи знают, что делать, — проговорила мама так тревожно, что Свете стало еще хуже.

— Он не дышит, да? — засипела Света. — Не дышит? — Она хваталась за рукав матери, привставала, ложилась.

— Нужно, чтобы расправились легкие, — тихо и напряженно сказала акушерка, — ну что же ты, милая, все будет хорошо, не надо нервничать.

Живот вдруг снова скрутило схваткой, затем из нее снова что-то выскользнуло, акушерка подхватила — родилась плацента, которую положили у ее бедер, чтобы отпульсировала.

К Свете, впадающей в истерику, подлетел равновесник — и она вновь приподнялась на руках.

— Не надо меня утешать, — прошептала она, — помоги ему, помоги! Я знаю, что ты можешь! Помоги!

Равновесник заметался — и нырнул между врачей к ребенку. И тут же раздался детский тонкий мяукающий плач.

Врачи, расступившись, смотрели на ребенка, все еще соединенного пуповиной и лежащего в кювезе, плачущего, сучащего ручками и ножками. Виталист Лери протянул руки, просканировав новорожденного, и с облегчением отступил.

— Все, расправились.

— Невероятно, — пробормотал один из врачей.

— Да, это как стихийный инкубатор, — согласился Лери с благоговением. — Там даже температура и влажность такие, какие нужно, чтобы ребенок дозрел.

Света не понимала, о чем они говорят — но в груди разливалось облегчение. Жив. Спасибо, богиня!

Ребенка, подняв на руки, одев в крошечный чепчик и носочки, накрыв теплой пеленкой, положили на грудь Светлане, и она накрыла его ладонью — он был размером в две ее ладони. У младенца была золотистая кожа и светящиеся фиолетовым глаза, и она наконец-то поняла, о чем говорили врачи — сын был окутан золотистым коконом как второй маткой, и когда она опускала в него ладони, становилось понятно, насколько он теплый.

— Спасибо, — пробормотала она равновеснику. — Ты ведь отпустишь его, когда он дорастет до нормы?

Золотистая дымка лизнула ее руки — не беспокойся, мол, не обижу я твоего ребенка, хозяйка. Малыш, теплый и мягкий, как котенок, нежный и беззащитный, закряхтел, прижимаясь к матери, снова замяукал. Света глядела на него, смаргивая слезы — он казался ей самым прекрасным, самым совершенным существом в мире — несмотря на просвечивающие везде, включая голову, вены, тонкую кожу, красное сморщенное лицо и тельце, покрытое белесой слизью.

— К груди, — подсказала мама.

Акушерка помогла приложить ребенка к груди — хотя Света не понимала, как этим маленьким ротиком можно захватить грудь. Но он после нескольких попыток втянул в себя сосок. Света поморщилась, не переставая улыбаться и плакать. Погладила сына по маленькой головке. Ох Четери, Четери. Как же я справилась без тебя?

— Как назовешь? — так же спросила мама тихо.

Света смотрела на ребенка. Сглотнула надорванным горлом.

— Марк, — сказала она. — Четери точно бы выбрал это имя. И, — она сморгнула слезы, — пожалуйста, перережьте пуповину его ножом.

Через пару минут, потребовавшихся на стерилизацию ножа, перерезали пуповину, осмотрели Свету, виталист заставил матку сократиться еще несколько раз, просканировал на предмет сгустков и остатков плаценты, начал залечивать разрывы. Свете было настолько равнодушно оттого, что делают с ней — она смотрела на ребенка, который так и держал сосок во рту, посасывая его, и дремал. И она тоже уходила в дрему.

— Ну что? — раздался из-за двери громкий шепот папы. — Когда их уже можно будет выводить?

Света пошевелилась. Вдруг стал слышен и рев драконов, и визг раньяров. И вместе с этими звуками в душе поднялся животный страх — она сильнее прижала к себе ребенка.

— Мне нужно еще минут десять, чтобы доправить Владычицу, и еще столько же, чтобы еще раз осмотреть ребенка, влить в него виту, — вполголоса сказал виталист. — Иначе он может не перенести переход по подпространству. Хотя, конечно, минимум сутки бы побыть здесь. Но что делать, раз такая ситуация. Мы дадим коляску.

— Тогда я пойду сообщу про это Матвею, чтобы он был готов, — проговорил папа и сбежал. К Свете и внуку он подходить, видимо, побоялся.

Мама дала ей воды, погладила по голове ее, ребенка. В глазах ее тоже стояли слезы.

— Главное — сразу после перехода в больницу, — предупредил врач. — Я сейчас срочно подготовлю выписку.

— Хорошо, — пообещала мама Светы. — Обязательно!

Глава 8

10:30 — 11:00 по времени Тафии

5.30–6 утра по времени Рудлога

3.30–4 утра по времени Инляндии

В тот момент, когда по всей Туре в который раз резко скакнули стихии, над гладью реки Неру из стихийного красного потока выбросило большую огненную птицу. Она закричала от разочарования, приходя в себя — но не было рядом источника огня, в который она вновь могла бы нырнуть, и она полетела дальше, надеясь, что успела преодолеть достаточное расстояние.

Она была полна только одного желания — развернуться и лететь в совсем другую сторону, чтобы забрать, спасти, отбить того, кого она любит всем сердцем. Но она упорно стремилась вперед, хотя сердце болело и требовало сменить курс.

И когда боль стала невыносимой, а сил сопротивляться почти не осталось, она закричала яростно и зло, подстегивая себя.

Крик не успел затихнуть над рекой, когда еще один скачок стихии швырнул ее о воду.

Вынырнула она уже сердитой женщиной и затихла посреди реки, переводя дыхание. Провела руками по мокрому лицу и коротко, неровно стриженым волосам, унимая гнев от задержки и страх оттого, что могла разбиться, обернулась чайкой — и снова взвилась в воздух. Перья ее на лету приобретали алый цвет, а затем — и огненный след, а тело становилось полупрозрачным, соколиным.

Могучие воды Неру смогли охладить голову, и этой вынужденной паузы хватило, чтобы Ангелина снова вернула себе способность мыслить мозгом, а не сердцем. И вновь стала мысленно проговаривать себе то, что решила перед вылетом.

Нории в Нижнем мире. Его не могли увести далеко. Да, если сейчас она полетит к уже открытому порталу в Мальве, она может еще нагнать его.

Но как? Как она узнает, куда его унесли? Как нагнать — если она понятия не имеет, что там, внизу, и точно не сможет там отрастить крылья? Там, внизу она бессильна. Или почти бессильна.

И его могли уже убить.

Птица раскрыла клюв и снова закричала с яростью, с болью — и уже намеренно нырнула в воду, выцепила крупную рыбу, растерзала ее на лету, и выбросив ошметки, полетела дальше.

Но если бы его хотели убить — убили бы наверху, а не брали в плен?

«Я буду исходить из того, что он жив», — сказала она себе, укладывая эту мысль среди по-птичьему коротких размышлений.

Сейчас главное — исполнить его волю и защитить Пески. Стать стране и Владыкой и Владычицей. Обеспечить выход жителей, сделать так, чтобы, когда портал откроется, его ожидал пустой тихий город.

Если удастся быстро эвакуировать Тафию — можно будет вынести камень за земли обители, спровоцировать его более раннее открытие. И когда из перехода пойдет армия, она, Ангелина, поможет эту армию стереть с лица Туры. А затем, если до этого времени отряд Свидерского не вернет Жреца и Алину и не сможет найти Нории, спустится за мужем с полуторатысячным отрядом драконов. И найдет его там живым или мертвым.

«Рудлоги всегда приходят за своим, — повторяла она себе. — Всегда!»

Но как в чужом мире узнать, куда унесли мужа? Разве что пленить кого-то из высокопоставленных тха-норов, которые умеют говорить и понимать по-турински, и спуститься вниз с ними как с ценными заложниками и проводниками? А если не удастся пленить — запросить у Василины: у Тандаджи в застенках сидит целый отряд. И идти. Надеясь на драконов, на камни с огнедухами, на ситорию и на собственную кровь.

«Но будут ли они работать там — в другом мире, где нет источника стихии?»

И даже если будут — что спасет ее и идущих с ней драконов от удара местных богов? А если боги на тот момент уже выйдут на Туру — не закроются ли все порталы, оставив и ее, и Нории, и сопровождающих ее воинов в другом мире навсегда?

«Ну что же. Если мы останемся там, так тому и быть. А если он уже будет мертв… то зачем мне возвращаться без него?»

Она летела — а птичье сердечко ее терзали когтями и клыками звери по имени отчаяние и страх. О, она хорошо познакомилась с ними во время переворота, и потом, семь лет спустя, когда Полина принесла себя в жертву. Они почти победили ее, когда она так же летела отбивать Нории у смерти на спине Четери. Только сейчас было больнее в сотню, в тысячу раз.

Потому что один раз ей повезло. Но может ли повезти дважды?

«Я знаю, что ты выстоишь, ибо сделана из огня и стали, но также знаю, что тебе будет больно», — словно услышала она голос Нории.

«Я обещала быть с Песками, если ты погибнешь, до появления нового Владыки Владык, — мысленно ответила она ему. — Но пока я не увижу твое тело, я буду считать, что ты жив. И я знаю, что ты там, внизу, так же стремишься ко мне, как я здесь — к тебе».

Потому что Нории — не потерявшийся ребенок. Он сам по себе мощь, и даже если он там остался совсем без своей силы, в его руках и в его разуме ее достаточно, чтобы попытаться выбраться.

А если у него не выйдет, она подставит ему плечо.

Но для начала — нужно исполнить обещание. Чем скорее она защитит город, тем скорее сможет открыть портал. И пойти за мужем.

Ангелина видела по пути летящих со всех сторон, изо всех Белых городов драконов, которые спешили защитить свою землю и своих людей. Почти тысячная стая должна была прибыть к этому времени в Город-на-реке. Великолепную Тафию, сверкающую как драгоценный камень на голубой ленте Неру, Ани увидела издалека.

А подлетев ближе, поняла, что ей не придется заставлять портал открыться. Он был уже открыт — и можно было бы прямо сейчас пойти за Нории. Нужно всего лишь уничтожить всех, кто стоит у нее на пути.

Был слышен рев и визг, в воздухе шли бои между раньярами и драконами: то драконы гонялись за стрекозами, как чайки за стайкой воробьев, то стаи стрекоз пытались продавить щит и облепить крылатого врага, как пираньи. Ани увидела прошивающие скопления раньяров искорки огнедухов, камни с которыми она раздала истаильским драконам. С жалостью и тяжелым сердцем рассмотрела разорванный купол терновника над поглощенной порталом обителью, выходящие отряды иномирян и то, что окраины Тафии полны еще убегающего народу.

«Остается надеяться, что супругу Четери успели вывести, — она кинула взгляд на оплетенный дворец. — Нужно будет проверить потом, что с ней. А сейчас думать, что делать дальше».

Накрыть город огнем пока не выйдет. Придется работать точечно и прежде всего локализовать выход врага, не дать ему достать уходящих жителей, выйти за пределы Тафии. И следить за тем, чтобы не задеть портал, не закрыть его нечаянно — вдруг именно из него появятся сестра, Тротт и Четери? Или Нории каким-то чудом сможет выйти из него?

Она снова раздраженно закричала по-птичьи — на этот раз от досады, что придется тратить время на врага, и огляделась, пытаясь найти неприметное здание старой школы, скрытой пышными садовыми деревьями — управляющий Эри говорил, что именно там организовал штаб обороны, ибо очевидно, что все значимые здания типа дворца попытаются захватить в первую очередь. Не нашла, зато обнаружила по красной макушке дракона, ведущего на выход из города большую, человек в тридцать, толпу, и спустилась к ним.

Заплаканные женщины, тревожные мужчины взирали на нее с недоверием и надеждой. Дракон, сильно удивившись, обьяснил, где искать штаб — и Ангелина, вновь обернувшись, полетела на поиски, огибая бьющихся в воздухе противников, стараясь держаться подальше от инсектоидов.

Через несколько минут она общалась с управляющим Эри, который взял на себя эвакуацию, и ректором Нефиди, командующим обороной. Весть о пленении Владыки они восприняли с горем и неверием.

— Мы сообщим всем о том, что Владыка внизу, — сказал Эри. — Теперь драконы будут биться не только за город, но и за возможность спуститься в Нижний мир, чтобы спасти его. Но нужно ли тебе идти туда, Владычица?

— Нужно, — сказала она коротко, и он покачал головой.

— Тогда мы все пойдем за тобой. А сейчас я выделю тебе охрану.

— Сейчас мне не нужна помощь, — сухо предупредила она. — Воины пригодятся в воздухе. У меня достаточно силы: я сумею удержать свой щит. И у меня есть мои огнедухи, которые защитят лучше любой армии.

— Нельзя, — гулко ответил Эри. — Не отказывайся, Владычица, твоя жизнь слишком ценна. Прости мне мои слова, но тебе вообще не стоило прилетать.

— Мой супруг был бы здесь, — ответила она. — А я обещала ему быть Пескам и Владыкой и Владычицей. Поэтому я здесь. А сейчас… есть ли у вас письменные принадлежности? Мне нужно написать письмо.

Она набросала короткую записку Василине — о том, что в Тафии уже открылся портал, и что удалось защитить Пески с помощью стихийного духа-терновника, скормив ему жемчуг и пряди волос, и что она планирует уходить в портал за Нории.

«Если я не вернусь, знай, что я люблю вас бесконечно, Василина. Какое счастье, что нас шестеро, правда? И что мы есть друг у друга».

Огненная птица, вызванная кровью, улетела в очаг, сжимая в лапах кувшинчик с письмом. Ангелина выпрямилась. Ситория пульсировала в такт с биением ее сердца, впитывая отчаяние и ярость, разрывающие ее изнутри. Несколько раз она ощущала себя будто перед истерикой, как будто сейчас сорвется в стихийное буйство Рудлогов и разнесет вокруг все. Но вновь холодела на груди ситория, поглощая избыток огня от первой Рудлог, и воздух чуть холодел вокруг.

Вскоре после этого Ани опустилась недалеко от храма на улицу, которая вела на окраину — вдалеке виднелись уходящие из города жители. А от разрушенной обители уже спускались несколько отрядов иномирян на тха-охонгах и охонгах. Ани обернулась женщиной и накинула на себя щит. Драконы молча выстроились вокруг — защищая Владычицу от случайной стрелы или нападения с небес. А цветы на побегах терновника, увидев ее, засияли сильнее.

— Не обожгись о меня, великий, будь осторожнее, — попросила она. — И будь готов к тому, что я попрошу тебя снова нырнуть в землю.

Терновник опасливо подтянул лозу от мостовой на стены домов. Ангелина для начала окропила кровью горсть камней с огнедухами — и те почти сотенным роем поднялись над ней.

— Охраняйте меня, — приказала она. — Если большая стрекоза подлетит близко — убивайте ее. Если увидите, что кому-то из драконов в воздухе нужна помощь — летите десятком и спасайте его!

А затем она вытянула руки ладонями вниз, прикрывая глаза, и пошла поперек улицы, оставляя за собой широкие, в несколько метров полосы расплавленной, потекшей земли. Из докладов она помнила, что инсектоиды умеют прыгать — и потому перешеек, который оставался под ее ногами, был тонок — не опереться, не перескочить дальше.

Терновник взобрался по стенам еще выше, спасаясь от жара, а она вновь перекинулась в птицу и полетела на соседнюю улицу. Драконы последовали за ней.

Да, ей не сжечь всю армию. Но она может остановить ее продвижение, защитить дороги, по которым уходят беженцы — и облегчить работу драконам. Да, она не успеет перегородить весь город, но, когда перекроет основные пути, сможет встать против крупных отрядов.

Солнце палило сверху, лава окатывала жаром снизу, грудь холодила ситория, наполненная до краев силой — и Ани делала свое дело словно в трансе, краем глаза замечая происходящее вокруг, бои, далекий визг, звуки выстрелов и взрывов.

На одной из улиц она с удивлением увидела отряд из полутора десятка мужчин — были тут и местные, и беженцы, — держащих в руках огнестрельное оружие и прячущихся под покровом терновника в одном из домов. Мужчины настороженно смотрели за тем, что она делает, но, когда Ани закончила — подошли поблагодарить.

— Почему вы не ушли? — спросила она тяжело.

— Мы уже два раза убегали, — ответил один из них. — Я сам из Блакории, мы сначала ушли на Север Рудлога, а затем уже оттуда — сюда. Сколько можно? Жену с детьми вот отправил, а сам тут, — и он посмотрел на охотничье ружье в руках.

— Я в дворцовой страже работал, — сказал другой, с автоматом. — Управляющий Эри велел уходить, но гнать никого не стал. И разрешил остаться и защищать тех, кто уходит.

— Мы ведь тоже здесь живем, — добавил третий, местный. И ткнул пальцем в небо. — Не только же им Пески защищать, мы тоже мужчины, пусть и без крыльев.

Драконы смотрели на них с пониманием и уважением, без снисходительности. Ангелина много могла бы сказать — что этот отряд сметут за несколько минут и все они могут не дожить до конца дня. Но, в конце концов, вся Тура могла не дожить до конца дня.

— Берегите себя, — попросила она, прежде чем улететь.

— Матушка и тебе в помощь, Владычица! — услышала она, поднимаясь в воздух.

Такие отряды встречались ей то тут, то там, и она перестала удивляться, лишь убедилась, что люди под ударами судьбы склонны проявлять мужество. Драконы-охранники действительно помогали — предупреждали об опасностях, пока она перегораживала улицы, летали в разведку, смотрели, какие пути нужно закрыть следующими и нет ли там крупных отрядов. Иногда один или другой улетал в штаб и приносил просьбу Нефиди перекрыть конкретную улицу.

Она действовала собранно, быстро, готовая уничтожить в пламени любого, кто покусился на ее землю — хотя ей очень хотелось, чтобы до этого не дошло.

Но нет — в очередном переулочке, через который можно было выйти к реке, на которой все еще работала переправа, вывозящая на больших плоских паромах людей на тот берег, на Ангелину и сопровождающих драконов вышел большой отряд почти в сотню человек и десяток тха-охонгов, возвывшающихся над белыми крышами. Зазвучали пулеметные очереди, раздались с той стороны лавовой борозды крики, иномиряне погнали тха-охонгов на нее.

— В окрестных домах нет людей? — крикнула Ани терновнику.

Тот замотал цветами.

— Тогда прячься! — попросила она. — И вы — за спину! — крикнула она драконам, которые уже приготовились к бою — в руках их появились клинки, сияющие кнуты.

Терновник быстро-быстро пополз от переулка, обнажая стены, дома, драконы без лишних слов исполнили ее приказ. И она, сжав в руке ситорию, шагнула вперед и выпустила пламя, взметнувшееся выше крыш, заполнившее переулок плазменной рекой, сделавшее белые стены черными, потрескавшимися — и оставившее от людей и инсектоидов дымящиеся останки.

Ангелина сглотнула сухим горлом, не отводя взгляда, обернулась в птицу и полетела дальше делать свое дело. Не было времени на сантименты. Чем быстрее она закончит здесь — тем быстрее сможет пойти за мужем.

Марина

4.30 по времени Инляндии

6.30 по времени Рудлога

11.30 Тафия

Я проснулась оттого, что кто-то горячий настойчиво тыкался мне в руку, в щеку.

— Боб, лежать, — проворчала я, отталкивая ладонью пса. Подтянув озябшие ноги под одеяло, укуталась с головой, повернулась на другой бок и ткнулась лицом во что-то мягкое и плотное.

Открыла глаза и долго соображала — почему я смотрю на выставленные в ряд плотные подушки, за которыми в темноте виднеется каменная стена. В отдалении звучали голоса, множество голосов.

Ощущение было странное. Я будто выспалась, но память подбрасывала что-то тревожное, яркое, как слишком реалистичный сон. Такое бывало… бывало, когда я летала!

Я развернулась к комнате, не сразу сообразив, почему она такая серая и маленькая, и увидела зависшую в воздухе огнептицу с крошечным кувшинчиком — в таких слала мне письма Ани. Боба тут не было — похоже, именно птаха пыталась меня разбудить. А за огнедухом, освещаемый его светом, на каменной лавке сидел напротив меня бледный капитан Осокин с обожженным, уже залеченным лицом и выжженными волосами.

Я заморгала, заторможенно протягивая руку вперед. Огнедух кинул мне кувшинчик в ладонь, закрутился и поднялся куда-то наверх. Осокин посмотрел ему вслед и едва заметно поморщился. А затем встал и включил свет.

В голове моей зазвучали слова «Марина Михайловна!» — и я тоже повернула взгляд вслед огнедуху.

Он реял под самым потолком, там, где ранее было малюсенькое зарешеченное окошко, а теперь зияла проплавленная дыра, в которую могла бы пролезть и лошадь. За дырой было темно. На потеках камня застыли вплавленные ручейки железа, и я как наяву увидела вчерашний вечер: как на мой птичий призыв в камеру врываются десятки привязанных моей кровью к замку и фортам огнедухов, собираясь в плотный огненный шар и проплавляя путь к свободе.

Я поежилась и села, вспоминая и все остальное — и поражаясь, насколько диким, действительно птичьим, словно непроснувшимся было мое сознание в ночном полете. Это пугало — то, что древняя, магическая часть меня брала надо мной верх, чтобы полететь к тому, с кем ей хотелось быть. Но и радовало — потому что не будь этой странной связи наших душ, нашего стремления друг к другу, и Люк остался бы под холмом навсегда. И я бы даже не знала, где его тело.

Осокин молча и устало смотрел на меня.

— Простите, Андрей Юрьевич, — сказала я хрипло, вынимая из кувшинчика пробку и вытряхивая на руку свернутое письмо.

Осокин покачал головой.

— Я понимаю, что вы неумышленно, Марина Михайловна. Как себя чувствуете?

Я прислушалась к себе — ничего необычного, только очень голодная.

— Все хорошо. Я давно вернулась?

— Около трех ночи. Залетели сюда в окружении десятков огнедухов, обернулись, сели на кровать, глядя сквозь меня. Было полное ощущение, что вы спите наяву. Я не решился вас трогать, позвал Тиверса, тот сказал, что с вами все в порядке, вы спите.

— Вы меня всю ночь тут ждали?

— А что мне оставалось делать? — спросил Осокин спокойно. — Крыльев у меня нет, ваша светлость. Мы с ним, — он кивнул в сторону зависшего под потолком огнедуха, — вдвоем вас ждали. Он около часа ночи прилетел.

Я подавила чувство неловкости.

— Затем, — продолжил он, — вы пожелали духам спокойной ночи и улеглись, даже не обратив внимание на то, что посланник пытается привлечь ваше внимание. И духи вернулись на башни и на форты.

— А сколько же сейчас времени? — опомнилась я.

— Чуть больше четырех утра, ваша светлость.

— Ого, — я изумленно покачала головой, так и держа раскрытое письмо в руках. — От моего мужа не было информации?

Мне не понравилось выражение лица Осокина. Да и голоса за стенкой начинали нервировать.

— Битва под Норбиджем закончена, Дармоншир победил, — проговорил Осокин. — Из штаба командующего Майлза сообщают, что в том числе благодаря вашим огнедухам бой выигран. Идет зачистка окрестностей города и готовится зачистка соседних городов. Если, — голос его впервые дрогнул, — это имеет какой-то смысл.

— О чем вы? — настороженно спросила я.

— Вам звонили из Бермонта, когда вас не было тут, Марина Михайловна. Передали, что в ближайшие дни, а скорее — сутки, грядут всетуринские катастрофы, и всем людям нужно прятаться либо под землей, либо под защитой храма.

Я наконец-то сообразила, почему мне кажется, что в подвалах так людно. Там собрались обитатели Вейна.

— Да, мы уже перенесли сюда лазарет, переоборудуем камеры под операционные, запасаемся водой и питьем. Нас тут очень много, Марина Михайловна. И из Норбиджа продолжают поступать раненые. Незадолго до вашего пробуждения листолетом принесли герцога Таммингтона, он спит непробудным сном. Ночью брат его светлости, Бернард, на огромном водяном псе принес серьезно раненую майора Лариди, сейчас ее оперируют. Тем же листолетом доставили барона Ровента, но у него серьезная травма — отнята нога, и его в стазисе отправили в столицу в нейрохирургическое отделение.

Я помолчала, переваривая полученную информацию. Зацепилась взглядом за письмо от Ангелины — она не могла дозваться Нории по их таинственной ментальной связи (иногда я ей завидовала) и просила меня связаться с Люком, чтобы тот сообщил Нории о скором открытии портала в Тафии.

Сердце сжалось, и тут же брачный браслет послал по телу успокаивающий холодок. Пески все это время были оплотом спокойствия и безопасности. А теперь и Ани под ударом, и Владыка, который мог бы возглавить оборону — здесь, помогает нам.

— Не было известий от моего мужа? — нервно спросила я. — Мне нужно связаться с ним.

Капитан поколебался, и я тревожно замерла.

— Владыка Нории был пленен иномирянами и унесен в Нижний мир, — сказал Осокин. И пока он договаривал, я, застывшая от шока, уже знала, что будет сказано дальше. — Его светлость полетел выручать его. И просил передать вам, что вы поймете. В Рудлог информация тоже передана.

Я закрыла лицо руками и выдохнула. Бедная Ани, что же ей делать? Хотя что… это же Ангелина, она будет сражаться, пока жива. Василина ведь должна была ей уже передать, что случилось?

— Как обстановка в Рудлоге? — руки мои похолодели. Я боялась услышать еще плохие новости.

— В Иоаннесбурге до сих пор идут бои, — ответил Осокин. — Но, насколько нам известно, город держится и инсектоидов зачищают.

Была ли у Василины возможность написать Ани или ей сейчас не до этого? И Нории… боги, только бы он был жив! А Люк… Да, это мой Люк. Что же, похоже, я и правда начала привыкать к тому, что он постоянно ходит на грани смерти.

Но на всякий случай нужно было написать Ангелине о том, что я узнала.

— Принесите мне бумагу и ручку, — попросила я. И когда искомое принесли, коротко и с тяжелым сердцем написала письмо.

Когда я дописывала, в проплавленный моими огнедухами проем скользнула еще одна огненная птаха с аккуратной, словно лимонадной бутылкой. Я перехватила ее, вытряхнула из горлышка письмо. Писала Василина.

«Марина, до тебя не дозвониться. Осокин сказал, что ты спишь и вам передали информацию от Полины. Надеюсь, с тобой все в порядке?»

Я благодарно взглянула на капитана: по регламенту мои гвардейцы присягали мне, но оставались в подчинении у Рудлога, и то, что он умалчивал о некоторых событиях, связанных со мной, могло стоить ему должности. Впрочем, я бы тут же наняла его снова.

Хорошо, что Василина все это время была слишком занята или деликатна, чтобы следить за тем, в своей ли постели ее сестры спят по ночам.

Я поискала взглядом телефон — оставляла его в выемке камня у «кровати» и обнаружила оплавленный корпус. Поморщилась и вернулась к письму: Василина писала об Ани. О том, что старшая уже знает, что Нории в плену, и о том, что в Тафии открылся портал и Ангелина, конечно же, там.

Я дочитала письмо, пощупала свои короткие волосы — они едва-два за прошедшие с коронации Василины семь месяцев отросли на пару пальцев ниже ушей.

— Андрей Юрьевич, — проговорила я, — срочно найдите мне ножницы, пожалуйста.

Он не стал спрашивать, зачем — вышел и вернулся через минуту, пока я приписывала к письму Ангелины еще несколько строчек. И затем с каменным лицом смотрел, как я обрезаю пряди под корень, заворачиваю их в бумагу и сую обратно в Ангелинин кувшинчик.

Голова снова стала легкой. И ощущение мне нравилось. Если мир выстоит, будем с Люком двумя неформалами.

Я дала огнедуху лизнуть своей крови, вспоров палец — и он улетел к горящим на башне масляным лампам, чтобы нырнуть в огонь и выскочить с посланием сестре уже у нее в Истаиле.

Я слишком хорошо помнила свои отчаяние, бессилие и горе. И понимала, что Ангелина пойдет до конца.

«Помоги ей, отец».

И второй огнедух улетел в огонь — теперь уже к Василине, с ответом, что я жива и здорова. И что не стоит волноваться — ничего экстремального со мной не происходит.

Иногда обман — единственное, что можно сделать ради спокойствия близких.

Я поднялась, набрасывая халат поверх ночной сорочки. Осокин ждал, отвернувшись.

— Всем жителям Дармоншира сообщили о том, что нужно прятаться? — спросила я, наливая себе воду из графина.

— Да ваша светлость, — ответил Осокин. На мою голову он старался не смотреть.

— Тогда пригласите ко мне горничную, а затем — Леймина. Людей, у которых нет возможности спрятаться, можно разместить в подземных помещениях фортов, их там много. Раз мы на пороге катастрофы, постараемся встретить ее во всеоружии.

Я жадно, в несколько глотков выпила воду, налила еще. Пить хотелось страшно, и сердце побаливало — и за Ани, и за нас всех. Ведь вполне могло оказаться, что я больше не увижу ни сестер, ни мужа.

— Что же, Андрей Юрьевич, — сказала я, — мы не можем влиять на судьбы мира. Но мы можем сделать все, что от нас зависит, там, где это зависит от нас. И даже если нам остались последние сутки, — я прямо ощущала, как в моем голосе прорезаются интонации Люка, — то, во всяком случае, они будут очень интересными, правда?

Глава 9

Василина

5.00 — 7.00 по Рудлогу, 3.00–5.00 по Инляндии, 10.00–12.00 Тафия

Дворец Рудлогов не спал, не спала и королева Василина. Землю едва заметно потряхивало, и, хотя она понимала, что великий дух Рудлога не даст свершиться большому землетрясению, это тревожило. Она уже знала, что новое ослабление стихий спровоцировано пленением Нории и тем, что его унесли в Нижний мир, и жалела его и Ангелину, и боялась за нее — потому что представляла, на что сестра может пойти ради мужа.

Потрескивали дрова в камине кабинета, и она слушала их, сидя за столом и обессиленно опустив голову на руки, под которыми лежали сводки, карты, отчеты. Исходила парком чашка кофе, принесенная помощницей.

Только что ушел из кабинета Зигфрид, оставив Василине тоник для поднятия сил, кроветворное и в очередной раз залечив порезанную руку — много писем сегодня было отправлено сестрам. Лежали на столе россыпью драгоценные камни, окропленные ее кровью, к которым она пыталась привязать огнедухов — но зря она резала себя, слишком много было уже призвано их, привязано к камням, розданным боевым магам королевства, отправленным Свидерскому и Марине. И так она превысила предел в шестьсот огнептиц, описанный предками, и за это должна была быть благодарна.

Но как бы помогла сейчас еще хотя бы сотня огнедухов!

За окнами светало, и, хотя с момента, когда Василина вернулась с хутора под деревенькой Березовое, прошло каких-то четыре часа, ночь казалась бесконечной — будто растянулась на неделю.

Около двух ночи совещание прервал звонок от Поли, которая очень кратко рассказала о предсказании шаманов на Большом Камлании. Это было дело приоритетной срочности, и Василина лично связывалась с правителями от Цэй Ши в Йеллоувине до Иппоталии, от Эмиратов до Тидусса, а параллельно шло общение на уровне служб безопасности. Совещания, доклады, переписка с сестрами… Она успела дойти к семейной часовне Рудлогов и попросить у отца совета и помощи.

Но он спокойно и молча смотрел на нее, удерживая руку на молоте, положенном на колени. И она понимала ответ.

«В тебе достаточно силы, чтобы решить все самостоятельно, дочь моя».

За прошлые сутки ей удалось лишь сорок минут прикорнуть в листолете, который нес ее от хутора к столице. Она задремала прямо там, и единственное, что запомнила из пути — звуки далеких разрывов артиллерийских снарядом и огненные всполохи в окнах листолета — то птицей летел рядом с ним Ясница, чтобы уберечь от случайного раньяра.

Открылась дверь. Она подняла голову — зашел Мариан, собранный и серьезный. Она слышала за дверью его разговор с Зигфридом — муж требовал еще раз проверить щит.

— Я уже дважды проверял сегодня, — меланхолично отвечал придворный маг. — Его ставил фон Съедентент, опорники полны. Он выдержит даже падение метеорита.

Мариан бросил взгляд на россыпь камней, с тревогой — на остриженную голову Василины, — недавно улетело письмо Ангелине, — но ничего не сказал. Он тоже не спал, организовывая оборону дворца и прилегающих районов, но раз в час проверял и ее и детей.

— Спят, — ответил он на невысказанный вопрос. — Зигфрид наложил на детскую полог тишины. У дверей дежурят гвардейцы, как проснутся, их спустят под землю. Там уже оборудуют спальные места и собирают припасы. Да и Ясница приглядывает за ними.

Мариан подошел к ней сзади, поцеловал в макушку, положил руку на плечо — и она положила свою поверх, прижалась щекой, прикрыв глаза.

За окном ревели танки, выезжая из гаражей гвардейского полка и вставая по периметру дворцовой территории, слышны были далекие взрывы артиллерии, очереди и сирены, визг охонгов.

— Я пытаюсь понять, что я могу еще сделать, и понимаю, что ничего, — тяжело проговорила она. — Ни привязать духов, ни помочь войскам. Великий дух Рудлога и так истощен, да и призови его я сюда, он принесет слишком много разрушений и жертв среди мирных жителей.

— Ты уже достаточно сделала, — ответил Мариан. — Дай немного поработать и армии, Василина. А тебе надо бы поспать.

— Я все равно не смогу, — призналась она со вздохом. — Вдруг от сестер будет что-то срочное? От Ангелины? Марина не отвечает, Осокин доложил, что она спит. Да, я чувствую, что с Мариной все в порядке, и Ани еще на Туре, но сердце все равно не на месте. И я только что разговаривала с Ситниковым, он сказал, что Алина и ее спутники у портала, и Свидерский сейчас будет пробиваться к ним… я просто не смогу заснуть, Мариан. Если бы я могла быть хоть чем-то полезной здесь, в Иоаннесбурге!

Он обнял ее, прижавшись со спины.

— Я понимаю, — сказал он. — Я тоже бы хотел пойти с теми гвардейцами, которые сейчас ведут огнедухов против невидши на окраинах, василек. Но моя главная задача — твоя и детей безопасность. Поэтому я остаюсь здесь, под защитой щита, а не геройствую на окраинах со своими людьми. А твоя главная задача — остаться живой и здоровой. Иномиряне будут пробиваться сюда. По пути мы их и уничтожим. А твои сестры… в них же твоя кровь, верно? Значит, они тоже отдадут все ради цели.

Мариан ушел, а Василина допила кофе и принялась за сводки.

Первые тха-охонги ступили на улицы Иоаннесбурга около 19 часов вечера накануне, и сейчас бои шли уже десятый час, на втором оборонительном кольце, расположенном на стыке спальных и центральных районов города.

Огромный город, в котором проживало более пяти миллионов людей, с южной стороны огрызался и отбивал атаки, уничтожая инсектоидов, продвигающихся по его улицам, а с другой — был полон выезжающих на север автомобилей.

После того, как стало известно о предсказанных шаманами катастрофах, по городу вновь заговорили громкоговорители — как и по всему Рудлогу в незахваченных городах. Людей просили брать воду и еду и уходить в метро, в подвалы или бомбоубежища, в храмы или монастыри. Множество людей пряталось под щитом магуниверситета. И под щит дворца были выведены семьи придворных и жители окружающих домов, потому что бои в центре прогнозировались самые жесткие: в парке разбили палаточный городок, а дворцовая кухня перешла на военное положение и начала готовить пайки на несколько тысяч человек.

Входы в метро были перекрыты магами, в подземных вестибюлях работали спасатели, организовывая спальные места, туалеты, выдачу воды, там же находились священники. Василина холодела при мысли, что может случиться, пробейся туда хотя бы один невидши.

То и дело в сводках проходила информация о том, что из-за обилия людей и магических возмущений в подземных тоннелях активизировалась нежить, и горожане оказались заперты меж двух бед — иномирянами и тварями из подземелий. А еще непонятно было, сколько людям там оставаться — день-два и они начнут страдать от недостатка питьевой воды и еды, да и отходы станут накапливаться, а, значит, будут распространяться болезни.

Три кольца обороны было внутри Иоаннесбурга, и на внешнем до сих пор работала артиллерия, издалека прорежая группы тха-охонгов, приближающиеся к границам города. Областные дивизии и дивизии из соседних регионов уже были на подходе — и ждать первых тоже нужно было к утру. Как и тысяч всадников на раньярах, летящих с линии фронта, что отстоял от столицы на пять сотен километров.

Отдельные отряды иномирян на тха-охонгах уже видели в центре — и Василине каждый час докладывали об их продвижении. Обезглавленные, иномиряне разделились на несколько групп, но действовали они, очевидно, по заранее обговоренному плану, и настойчиво двигались к центру.

На ночном совещании, которое она собрала после возвращения, были озвучены окончательные цифры наступающих — почти шесть тысяч наемников на тха-охонгах либо уже находились на улицах Иоаннесбурга, либо в скором времени должны были там оказаться, несколько сотен неуловимо быстрых и смертоносных невидши — а к утру должны были долететь около трех тысяч всадников на раньярах, вооруженные захваченным на складах туринским оружием. И все это против тридцати тысяч регулярных войск, смешанных с ополчением, трех сотен танков и около пяти сотен артиллерийских орудий, защищающих город.

— В боях уже захвачено несколько тха-норов иномирян, — докладывал Тандаджи, — и с ними проведена следственная работа. Они утверждают, что план — окружить королевский дворец и заставить вас сдаться, используя массовые демонстративные казни жителей.

Все посмотрели на Василину, и в их взглядах было понимание, что с ней это может сработать.

— Поэтому с пути следования групп иномирян выводятся все гражданские. Солдатам приказано сдерживать врага на рубежах обороны сколько возможно, но не подставляться, и при критическом сближении отступать на следующий рубеж, — говорил министр обороны Лосев. — Так мы разделили их на несколько групп — они рвутся к центру, мы их уничтожаем. Прежде всего невидши и всадников, без всадников инсектоиды нападают, только учуяв кровь. К тому времени, как они дойдут к дворцу, в город уже войдут наши дивизии, доберутся листолеты с Севера, и здесь, в центре, мы их окончательно и перемелем.

Да, инсектоидов прорежали на подходе: непрерывно бухала артиллерия, слышались на окраинах выстрелы танков, автоматные очереди. Единственным действенным оружием против невидши оставался огонь: зажигательные гранаты, огнеметы и огнедухи, — и потому офицеры гвардейского полка Мариана перемещались с прибившимися к казармам помощниками туда, откуда поступали донесения о невидши и помогали магам, у которых были камни с привязанными кровью королевы духами.

Василина, встав из-за стола, покачнулась. Постояла у окна, вдыхая прохладный воздух и слушая звуки далеких разрывов, сирен и визга охонгов. А затем ступила к горящему камину и сунула в огонь руки.

— Еще кофе, — приказала она через некоторое время в трубку.

В голове был туман — она словно застыла в ожидании и страхе за Ани, за Алину: вот-вот должен был выступить на помощь сестре в Нижний мир отряд боевых магов Свидерского, и ждать известий было невыносимо тяжело. А за себя она не боялась совсем — потому что она всегда сможет призвать свой огонь и спалить часть нападающих.

Прилетела огнептица от Марины, и королева едва заметно выдохнула — сестра проснулась и писала, что все в порядке. Написала и Каролина — что они все под защитой духов-деревьев и что за нее не стоит волноваться. Поля еще спала — в Бермонте не было и одиннадцати, а вот от Ангелины нового вестника еще не прилетало, и это тревожило.

Василина пила кофе и смотрела на карту Иоаннесбурга, столько раз уже рассмотренную за ночь. Река Адигель рассекала столицу с северо-востока на юго-запад, и дворцовый ансамбль с огромным парком, обнесенным витой высокой оградой на мраморной основе, растянулся на два километра вглубь и на три вдоль реки и набережной от курганов и семейного кладбища слева, если стоять лицом к реке, до старейшего кремлина справа, от которого и пошел Иоаннесбург. Собственно, с противоположного берега и набережной видны были только вершины курганов, которые, по легендам, иногда светились по ночам.

Сам дворец, утопленный от любопытных глаз в парк за системой прудов, лазаретом, Высоким советом, музеем и прочими входящими в ансамбль зданиями, был построен фасадом не к реке, а к прилегающей с юга площади Победоносца, к Храму всех богов и коронационной Арене, расположенных на противоположном конце центрального Спасского проспекта. Гигантский парк посреди шумного города, центральная часть которого со всеми зданиями была закрыта невероятных размеров щитом. Выдержит ли он? Или история повторится, но вместо одурманенных горожан сюда ворвутся иномиряне?

Одно Василина знала точно — что бы ни случилось, она, как и ее мать, будет сражаться до конца.

Когда ко дворцу вышли первые десятки тха-охонгов и раздались первые деловитые и басовитые выстрелы из танков, она почувствовала даже некое облегчение. Скоро развязка Иоаннесбуржского клубка, скоро здесь все решится.

Выстрелы слились в непрерывный грохот, парк заволокло дымком от снарядов. Землю вдруг затрясло по-настоящему, и Василина почувствовала, как откуда-то со стороны Инляндии, а затем и со стороны Милокардер расходятся мощные волны стихийных возмущений.

* * *

К Магическому Университету тха-охонги добрались к утру — примерно тогда, когда к городу долетели первые раньяры. В университете давно было пустовато — седьмые и шестые курсы почти полностью ушли на войну, курсы младше помогали в лазаретах, патрулях, добровольческих дружинах. Но общежитие не пустовало, а сейчас, когда стало известно о будущих катаклизмах, сам университет и большая университетская территория стала прибежищем для испуганных людей.

Пришли сюда и мама с папой Дмитро Поляны, приведя кучу соседей из дома. Мама Дмитро обладала невероятной способностью заводить знакомых на любом месте — вот и сейчас она, как только по радио объявили, куда можно спрятаться, прошла по дому сверху донизу и настойчиво позвала всех именно под защиту МагУниверситета.

— У меня сын там учился, так нас несколько раз на территорию не пустили! — говорила она. — А если уж меня смогли не пустить, то этих муравьев и подавно не пустят!

Камены, Аристарх и Ипполит, сильно заскучав в опустевшем университете, тоже оживились, когда его коридоры и аудитории стали заполняться людьми, а столовая заработала на то, чтобы всех прокормить. Они скучали по шумным студентам, скучали по их искрящей магии, питавшей университет и их самих. Без подпитки стихийное хранилище университета стало оскудевать, а на фоне ослабевания потоков близок был час, когда и сами каменные стражи, уникальные мультистихийные духи, способные появиться только в подобном месте, могли развеяться.

Каждый день они проверяли крепость щита, ловили редких студентов из общежития и заставляли рассказывать, что творится в городе, упрашивали сторожа читать им газеты, расспрашивали нового ректора, ругались на Ситникова, что он так к ним и не заглянул и гадали, как же узнать новости о принцессе и темном Тротте.

— Печенкой чую, что мимо нас проходит занимательнейшая история, Полик, — хандря, говорил Аристарх, и голос его скрипуче разлетался по пустым коридорам университета.

— У тебя нет печенки, Аристарх, — занудно уточнял Ипполит, и они начинали переругиваться чисто от скуки.

А сейчас они радовались обилию народа — и, проникнувшись высокой миссией по защите, переданной им нынешним ректором, наблюдали за приближением почти сотенного отряда тха-охонгов. Сверху планировали редкие еще раньяры, бросаясь на отступающих бойцов Рудложской армии, которые отстреливались из гранатометов под прикрытием бронемашин.

Отряд нырнул под щит — туда, где собрались испуганные люди… и полетели вниз, атакуя его, стрекозы.

А навстречу поднялись несколько десятков сияющих великанов, состоящих будто из текущей энергии — и с знакомым всем студентам ворчанием и хохотком стали отбивать раньяров и напирающих на щит тха-охонгов странным оружием, очень похожим на ракетки для тенниса, которым иногда мучили студентов преподаватели физкультуры.

Через полчаса от наступающих остались лишь разбросанные по периметру дохлые инсектоиды. Один из светящихся гигантов, крутанув «ракетку» в руке, обернулся ко второму.

— Ну что, оторвались, Аристарх? Перед развоплощением-то?

Второй хмыкнул, оглядывая себя.

— Иди набирайся сил в хранилище, — проворчал он. — Чую я, пока мы развоплотимся, нам еще не один раз придется оторваться, Ипполит.

И в этот момент сразу с нескольких сторон одни за другим пошли стихийные возмущения. Затряслась земля, задребезжали окна в общежитии и университета, закачали ветвями гиганты-типаны, а с ректорской башни сорвалась стая голубей. Хранители побледнели, сильно уменьшившись. Задрожал над территорией МагУниверситета щит.

— Не потянем, Полик, — тихо сказал один другому. Второй уныло покхекал, и они обернулись к испуганно осматривающимся по сторонам людям.

— В подвалы, все в подвалы, — заторопились камены, отбросив ерничающий тон. — Граждане, потом повизжим, все в подвалы университета, места хватит на всех!

Народ, организовываясь, потянулся к главному входу в университет — а земля продолжала сотрясаться, словно с разных сторон ее, как покрывало, трясли неведомые силы.

* * *

Мартин фон Съедентент, 2.30 по Блакории и Инляндии

5.30–6.30 Рудлог

10.30–11.30 Тафия

Мартин, одевшись и экипировавшись, перенесся к дальнему флангу сводного войска, где среди блакорийских болот и каменистых холмов расположились Демьян Бермонт и берманские отряды. Открыв Зеркало недалеко от сверкающей щитами палатки короля, барон увидел дозорных и поднял руки, подсвечивая себя Светлячком: после недавнего нападения Черныша берманы были нервны и вполне могли пальнуть или напрыгнуть со спины. Ему бы не навредило, но зачем нарушать порядок?

Под голубоватой луной куда хватало взгляда виднелись палатки — но многие берманы спали в обороте прямо на земле. Пахло травой, кострами и зверем, а из тихого лагеря то и дело доносилось сдержанное рычание — то переговаривались дозорные.

В него вгляделись — а находящиеся в медвежьем облике служивые принюхались — и, признав, подошли ближе.

— Барон фон Съедентент, — для порядка же представился Мартин. — Срочная информация для его величества. Нужно будить.

— Мой король отдал соответствующий приказ, — кивнул берман-офицер и направился к палаткам, бросив что-то невнятное медведям. Один поспешил куда-то в сторону.

Мартин терпеливо ждал, чувствуя, как покалывает пальцы предвкушение и злая радость — наконец-то есть шанс закончить эту войну, от которой устали уже все. Наконец-то осталось всего одно усилие. И если все получится, уже завтра война закончится.

И все складывается как нельзя лучше. Ресурс на максимуме: последний большой бой закончился позавчера днем спешным отступлением врага, который уходил к холмам, пытаясь сконцентрироваться и зацепиться за места, с которых куда удобнее обороняться. Можно было бы давить их непрерывно, но командующий сборной рудложско-бермонтско-блакорийской армией, которая сейчас серпом наступала из-под Форштадта и вернула уже треть территории Блакории, решил, что нужно дать врагу собраться в одну линию — так удобнее будет обойти по флангам и взять в котел. Да и войска заслужили отдых.

Поэтому сейчас фон Съедентент был полон сил.

С Викой он связывался позавчера вечером — точнее, она сама открыла переговорное Зеркало и коротко рассказала, что поутру дармонширским командованием планируется наступление на Норбидж и генеральное сражение, а потому неизвестно, когда им удастся поговорить в следующий раз.

Они попрощались почти сухо: прощальное «Я люблю тебя» прозвучало как напоминание и как приказ выжить любой ценой, — и поспешили закончить разговор — потому что дай волю чувствам, протяни руку, и оба расклеются, потеряют собранность. А чтобы выжить, нужно быть крайне сконцентрированным.

Но они оба знали, что именно за эти дни войны и разлуки их любовь окончательно стала чем-то нерушимым и вечным.

Вчера блакорийская армия продвигалась короткими переходами и стычками с небольшими отрядами иномирян, оставленных, чтобы задержать продвижение врага и дать основным силам закрепиться на холмах. А Март целый день отслеживал сигналку, связывающую его с Викторией. Но сигнальная нить на запястье вела себя ровно — один раз слегка завибрировала, что означало легкую степень опасности, а так подрагивала и возвращалась в спокойное состояние — для плотных боев это было странно. И только к вечеру он сообразил, что Вика поступила ровно так же, как он сам, и притушила сигналку. Поэтому если с ней и происходит что-то серьезное, он об этом не узнает.

Ограниченность военной связи тоже не позволяла получать оперативную информацию из Инляндии — на нынешний вечер было известно только то, что битва в Норбидже продолжается. И дергать сейчас Вику было опасно для ее жизни.

Но он едва удерживался — исключительно из-за того, что уже принял для себя, что она — вполне себе самостоятельная боевая единица, по мощности ничуть не уступающая ему или Сане. Однако это не лишало его потребности беречь ее. И будет не лишним перед переходом к Александру заглянуть к связистам и узнать, есть ли новая информация из Инляндии.

К нему подошел босоногий берман в гъелхте — явно недавно бегал тут медведем — и протянул пакет с молоком и большую кружку.

— Его величество распорядился, как только вы появитесь, выдать, — буркнул дозорный и отошел.

Через минуты три, когда Мартин допивал молоко, из палатки вышел офицер и жестом пригласил его к королю.

Демьян Бермонт, тоже одетый в гъелхт, стоял, склонившись над тазом, и умывался — адъютант лил ему на руки воду из кувшина. Король обтер лицо, шею, вытерся полотенцем и обратил внимание на Мартина.

— Рад вас видеть, барон, — рычаще попривествовал он. — Как я понимаю, пора?

— Да, ваше величество.

— Сколько у нас времени собрать людей и амуницию?

Мартин посмотрел на часы: три пятнадцать. Алекс связался с ним около трех по блакорийскому времени, около пяти по рудложскому.

— Чуть больше часа, ваше величество. Мы должны быть на базе к шести тридцати по Рудлогу.

— Хорошо. Вы в силах, барон? — король взял с прикроватного столика кожаный мешочек на шнурке, фонящий стихией Земли, надел его на шею.

— Да, я смогу стабилизировать переход. Пятьдесят человек перенести осилю, — подтвердил Мартин.

— Тогда разделите со мной завтрак, — пригласил Бермонт и жестом указал на маленький столик. — Мои люди быстро соберутся. Повара уже получили приказ оперативно накормить группу и выдать сухпайки.

— Благодарю, ваше величество, — Мартин шагнул к столу. И в этот момент Бермонт рыкнул, пригибаясь — да и сам барон почувствовал, как сквозь него прошла невидимая волна, сминающая стихии, а снаружи по палатке вдруг ударил ветер: захлопала плотная ткань, зашумела трава и деревья вокруг. Мартин поднял руку, считывая стихии и переводя зрение в третий магический спектр — но он уже и без спектра осязал, как просели источники, как вибрируют они, пытаясь вернуться в равновесие.

Бермонт нюхал воздух, задрав голову вверх, и сейчас больше напоминал повадками зверя, а не человека.

— Это очень похоже на посмертную волну после гибели королей, — рычаще сказал он. — Но куда слабее. Либо погиб кто-то из наследников. Либо… я затрудняюсь понять, барон. Скажите, вы сейчас все еще сможете провести нас?

Мартин быстро перепроверял вектора, выстраивая каркас зеркала, но не питая его силой.

— Да, — ответил он. — С трудом, но еще смогу, ваше величество.

Одно дело — шагнуть через Зеркало на несколько десятков километров на другой фланг своей же армии, другое — перенести большой отряд на пару тысяч. Удерживать Зеркало на таком расстоянии было непросто, тем более что то и дело стихии снова теряли и восстанавливали напряжение, но Маринина кровь давала о себе знать — и Мартин справился, хотя и беспокоило его то, что связные Бермонта не имели информации о том, что происходит в Инляндии, идет ли еще бой, в котором участвует Виктория, или нет.

В шесть тридцать по рудложскому времени пятьдесят вооруженных автоматами, гранатометами, ножами и секирами берманов, увешанных лентами с патронами, вышло по указанным координатам на плацу у базы под Мальвой.

Их во главе отряда боевых магов встречал заспанный Александр, очень бодрый Алмаз Григорьевич и хмурый Черныш в темном ошейнике. Бермонт поздоровался за руку со всеми, кроме Черныша, и крайне уважительным взглядом окинул драконов. Те на берманов и короля-медведя тоже смотрели с почтительным любопытством.

— Выглядишь не очень, — честно сказал Александру Мартин.

— Зато ты красавчик за нас двоих, — невозмутимо ответил Алекс, и Мартин хохотнул. — Это ты Малыша не видел. Лежит себе бледный, истощавший, щеки ввалились, рыжую бороду отпустил.

— И лицо небось такое же высокомерное, как обычно, — проворчал Март. — Ладно, к бороде я привыкну. Пусть только вернется уже.

Алекс понимающе хлопнул его по плечу.

— Давай-ка я подкачаю тебе источники, — уже серьезно проговорил барон, вглядываясь в друга. — У меня сейчас и скорость восстановления больше.

Александр покачал головой.

— Не нужно, я на накопителях. Тебе резерв пригодится, Март. Боюсь, он нам всем пригодится до последней капли.

Еще один скачок стихий, куда мощнее, чем предыдущие, и его почти мгновенное выравнивание ощутили все, кто был на плацу. Мартин поднял лицо к небу и покачал головой.

— Да уж, — сказал он тихо. — Слава богам, что этого не произошло десять минут назад, когда мы шли через Зеркало, Саня. Теперь нужно будет открывать проходы только парно — кому-то нужно быть опорником. На одно надеюсь — что сегодня все и кончится. Потому что завтра, боюсь, магии в мире уже не останется.

Алекс кивнул.

— Недавно пришла информация из центра, что вот-вот откроется новый портал в Тафии, это в Песках, — проговорил он. — Это будет последний, Март. Так что да, все кончится сегодня или завтра. Или война, или мы.

Лицо его было бледным, и Мартин подозревал, что он сам тоже выглядит не лучше.

Тут же, на плацу, провели короткое совещание, решили, кто за кем идет вниз и кто кого прикрывает, а кто остается наверху, чтобы отслеживать возможное нападение с тыла. А затем Алмазом с Чернышом было открыто еще одно Зеркало — и так же, как и вчера, отряд невидимым перенесся на поле боя под порталом у Мальвы.

Иномиряне восстанавливали линии обороны, жгли трупы, но из Нижнего мира не пришло большого подкрепления — инсектоидов и наемников стало лишь немногим больше, чем раньше. Александр вгляделся в портал, нахмурился. Диаметр «цветка» расширился почти на треть, и туман стал плотнее

— Переход стал больше, — проговорил он Алмазу. Дед кивнул.

— Связь между мирами усиливается?

— Или последний, Тафийский, уже открылся, усилив остальные, — вмешался в разговор Черныш.

— Что-то странное творится с ним, — заметил Март, вглядываясь в портал. Он начал подрагивать, сияние усилилось. — Неужто все-таки решили вывести армию здесь?

— В любом случае, нужно идти вниз, пока действуют накопители и мы невидимы, — ответил Алекс. — Вперед!

Глава 10

Нижний мир, 6.00 по Рудложскому времени,

11.00 Тафия

Последние врата открылись.

Два мира соединились шестой червоточиной, и боги по обе стороны от нее замерли, ожидая, пока она окрепнет и усилит остальные так, что сквозь них смогут пройти существа планетарной мощи.

Ждали боги Туры, ослабевшие, но собранные, одетые в древние доспехи, взявшие в руки старое свое оружие. В их опыте давно не было сокрушительных битв — разве что давным-давно, когда ветвь мироздания, в котором находилась Тура, была еще очень молода, на планету то и дело прилетали осколки чужих миров, способные ее уничтожить — и иногда эти осколки несли переродившиеся сущности, сошедшие с ума от потери своего мира и одиночества в космосе. Тогда боги, встав плечом к плечу, уничтожали их или выбрасывали обратно в космос.

Таким уже погибшим божеством была Луна Туры, навеки привязанная к ней, не способная более навредить и работающая на пользу планете. Какие-то из враждебных пришельцев были погребены в мантии планеты, расплавлены в ней до потери сути, какие-то — спали вечным сном в саркофагах из собственных носителей-астероидов на дне океанов и под горными хребтами, рассеиваясь в стихиях планеты и не способные более проснуться и навредить. Но мирозданию свойственно входить в баланс, и последние сотни тысяч лет Туре из космоса почти никто не угрожал.

Разве что около пяти тысяч лет назад появился пришелец, рухнувший в океан и успевший натворить немало бед — отчего часть человечества была уничтожена, несмотря на помощь богов, а у оставшихся людей потопы и извержения вулканов оставили такой след, что с дней после уничтожения и захоронения пришельца на дне моря началось новое летоисчисление. До сих пор считали на Туре день, когда отступил океан, а на небе проглянуло солнце, творением живого, хотя живое было сотворено миллионами лет раньше, и ныне шел на Туре 4763 год от творения живого.

Были и еще более древние времена, самая заря времен, когда еще не существовало людей, и сами боги не были антропоморфны, не осознали себя как продолжение друг друга, а видели врагами. Сейчас им казалось, что их всегда было шестеро, и они не делили друг друга на старших и младших, потому что помнили те времена смутно — слишком, необозримо давно это было, и потому, что тогда они представляли из себя чистую, неразумную, беспамятную и бесчувственную стихию.

Но иногда вспоминалось им, что сначала были только Хаос и Огонь, а затем уже встали на страже творения Триединого твердь-Земля, Вода и Воздух. И они успели бездумно повоевать друг с другом, пока не появился запоздавший брат Равновесие, которое может воцариться только там, где мир уже хлебнул хаоса. Желтый встал равным между ними, и осенили мир Туры Разум и Гармония, и первоэлементы, наконец, научились сосуществовать в мире, взаимопереходя друг в друга. Брат-Разум уравновесил Воду, встав на противоположном ей краю сезонного круга, добавил и ей стойкости, мудрости и выдержки, и превратил страстность — в любовь, желание поглощать — в желание наполненять любовью, а ревность к другим стихиям — в понимание их, в принятие и усиление. И уже вдвоем они постепенно притушили и ярость других стихий.

Только Красный с Черным продолжали стычки, начатые еще до зари времен.

Много миллионов лет прошло с той, первозданной, поры, и на момент появления людей отголоски прошлой жестокости еще гуляли в богах. Но сейчас, глядя друг на друга и готовясь к битве за мир, ощущая, как тонко, филигранно перераспределяет баланс Желтый, слившийся с планетой, они осознали, какой же путь прошли от потакания сути к трансформации сути в созидательную и сотворцовую.

Возможно, именно этого ждал от них Триединый отец, который всегда смотрел в прошлое, настоящее и будущее. И ждал, кто победит — те, кто вышли из диких времен в состояние гармонии, или те, кто свою суть сделал более жестокой и агрессивной, чем была она на рассвете времен.

И когда открылись последние врата — помыслы богов были направлены не только к брату, который должен был успеть выйти, встать плечом к плечу с ними в битве против захватчиков. Но и друг к другу.

Они были далеко — но они обнимали друг друга, — они смотрели на порталы, — но говорили друг другу слова любви.

Нетерпеливо сжимал свой молот и меч Красный воин, отец всех битв, и степенно точил и так острую секиру Хозяин Лесов, смешливо играл хлыстом-ветром и клинком-порывом Инлий Белый, и парила на чаячих крыльях необычайно строгая в серебряных доспехах Мать-Вода, поднимая из морских волн два тончайших клинка. И Желтый держал коллапсирующую планету, давая братьям и сестре время дождаться.

Они ощущали своего брата во снах двоих, лежащих в бункере, тогда, когда они прорывались сквозь невероятные расстояния меж двумя планетами, и потому знали, что он идет. Был недолгий период отчаяния, когда они перестали его ощущать и не могли заглянуть в сны детей, словно кто-то прикрывал их от чужого взора. И только потом они узнали, что гостил их брат у почти истощившейся богини чужого мира. Судьба, которая ждала и их, если они проиграют, и брат опоздает.

Но пусть у них опыта в боях было тысячекрат меньше, чем у их противников, они любили эту планету и ее людей и готовы были ее защитить.

* * *

Четери проснулся на рассвете, отдохнувший так, как давно уже не отдыхал. Казалось, тело вернулось в юные годы, когда гибкость и легкость были сами собой разумеющимися, а не следствием долгих тренировок, когда не было еще ломаных костей и рваных мышц, ран телесных и душевных.

В доме-папоротнике сладко пахло деревом, травой и ягодами, и раннее солнце, падающее сквозь окно прямо дракону на лицо, заставило его потянуться навстречу лучам. И сесть на лавке.

Он посидел немного в одиночестве, оглядывая утварь вокруг и свои заляпанные грязью и кровью руки и ноги, смутно вспоминая, как латали его вчера, как отмывали и тащили сюда — но, видимо, так он был ранен, что полностью отмыть не вышло.

— Спасибо, — произнес он в пустоту, хотя те, кого он благодарил, сейчас были далеко и, как он надеялся, наконец-то выяснили все о себе и друг о друге. Четери посмотрел на свои руки, вспоминая ощущение уязвимости, того, что всегда есть сила сильнее, мощь, которую не переиграть скоростью и ловкостью клинка, запоминая ощущение того, как это — пройти по краю. И перешагивая через него.

— Спасибо, что дали мне принять еще несколько боев, — добавил он и поднялся.

На россыпи красных углей, оставшихся от костра у дома-папороника, томился почти выварившийся суп. Четери на всякий случай прислушался — не ошибся ли он, не нужна ли спутникам помощь? — усмехнулся и вытряхнул остатки супа в ямку под корни папортника. К ним тут же поскакали со всех сторон крысозубы, а Четери пошел отмывать котелок, наполнять его водой — и добывать в запасах дома мед.

Время в солнечных лучах, под бульканье котелка, под тонкое пение птиц и шелест золотистой травы было тягучим, текло неспешно. Четери успел обмыться в ручейке, тщательно, до скрипа — так обмывались в старину воины, идущие на бой долга и бой чести, — успел добавить в варево мед, травы и ягоды. Смастерил для Тротта лук взамен утерянного — так, чтобы смог быстро подогнать по своей руке, — нарезал стрел и подтянул под них найденную в папоротниках-домах крепкую торбу. Долго разминался, безжалостно разогревая тело, помнящее о старой боли, заставляя его петь и преодолевать себя, — когда чуткий слух уловил рев рогов.

Дракон взобрался на дерево и увидел, как далеко над равниной закручиваются спиралью облака. Сердце запело, застучало ритмом скорого боя — и Четери, усмехнувшись-оскалившись, засмеялся счастливо.

Он спустился на землю, прихватил вещи друзей, котелок и три плошки под варево. И пошел к реке.

* * *

«Птенец. Просыпайся. Пора. Последний портал открывается».

Макс открыл глаза. В его руках, под курткой, обняв его крылом, спала теплая, согревшаяся, разнеженная Алина Рудлог. Он вдохнул ее пьянящий юный запах — сердце заныло, по телу плеснули отголоски недавней эйфории, — и коснулся пересохшими губами лба, слушая голос, который продолжал звучать в его голове.

«Плохо, что мы не сумели пройти на Туру до открытия последнего, но, может, это и к лучшему — чем больше порталов открыто, тем крепче они и тем вернее выдержат меня. Хотя и я ослабел почти до предела и, возможно, мог бы пройти и когда их было меньше: не принеси Мастер на Лортах воду с Туры, уже мог бы развеяться».

Макс осторожно, чтобы не потревожить пока супругу, приподнялся на локте и посмотрел за реку и золотую завесу, за прочерченный божественным копьем ров вокруг их убежища, туда, где сквозь рев водопада, все еще извергающегося в дыру, пробитую орудием бога, слышны были крики людей, визг и верещание инсектоидов, далекое звучание рогов. Насколько же он устал, что не проснулся сам от этих звуков?

А Жрец продолжал говорить:

«Богам этого мира нужно время, чтобы связь между мирами после открытия портала окрепла. Я не знаю, как долго будет она укрепляться — мгновения или часы. И не знаю, выстоят ли оставшиеся порталы, если через четыре из них пройдут боги, не останемся ли мы запертыми здесь, смогу ли я, даже ослабший, пройти сквозь них. Поэтому нам нужно выступать сейчас».

«Великий, нам не дадут выйти отсюда», — сказал Тротт, глядя на выстроившиеся вдоль рва цепи из всадников на охонгах и невидши.

Бог внутри словно переключил его зрение — и Макс увидел далеко-далеко и открывшийся портал, и остальные, двумя цепочками по три звена лежащие наискосок через равнину и реки. Новый портал сиял посередине, в ближайшей к обрыву цепочке, на уровне деревни тимавеш, насколько он мог судить, и в него отряд за отрядом входили иномиряне на охонгах и тха-охонгах, влетали десятки стрекоз.

«Не дадут, — подтвердил Жрец, окатывая Тротта изнутри льдом. — Я чую тень одного из богов, которая стоит за спинами тех воинов — а, значит, бог, с которым она связана, видит все ее глазами и не пропустит нас. Да, я скрою вас от их взора, но не от взора воинов. Я, выпив стихии моей жены возлюбленной, смогу уничтожить тень, как уничтожил вчера, но через мгновение здесь будет ее создатель, и сколько времени я смогу продержаться против него, я не знаю. Чем позже мы попадемся ей на глаза, тем лучше»

Макс слушал все это, глядя на Алину, которая улыбалась во сне. Пошевелилась, ткнулась носом ему в плечо, поджала ноги, и его почти затрясло от счастья и безнадежности.

Он никогда не думал, что может так любить. Он никогда не думал, что может настолько бояться кого-то потерять.

«Ты сможешь перенести нас к одному из дальних порталов? Там нас точно никто не ждет»

«Нет, птенец. Только к тому, что находится прямо за этим, на той стороне долины».

Макс, поглаживая Алину под крылом, вспомнил вид на равнину сверху — ближайший портал находился за десять-пятнадцать километров от того, к которому они шли, почти на прямой линии, около дальней реки. Следующий, открывшийся, когда они уже ушли из поселения Тимавеш, был выше по реке километров на семь.

«Иначе я бы попробовал перенести вас прямо от трех вулканов, — продолжал Жрец. — Но чем дальше перенос, тем менее он точен — если целиться к дальним порталам, есть риск забросить вас глубоко в леса на ту сторону или вовсе за горы. Энергии здесь и так нестабильны, а после землетрясений и ночного удара бога-Омира и вовсе могут помешать переносу, но нам некуда деваться, птенец. Сколько сил мне даст стихия моей жены — столько использую, и буду надеяться, что останется на помощь вам в бою. Поднимайтесь. Мастер уже встал и идет сюда».

Тротт кивнул. Коснулся губами виска своей принцессы.

— Алина, — позвал он тихо ей на ухо.

Алина открыла глаза, еще полные истомы и сна. Улыбнулась с такой нежностью, что у него заныло сердце.

— Макс, — хрипло прошептала она, и вжалась в него, снова прикрывая глаза. — Наверное, я еще сплю.

Макс потянулся к ней и поцеловал едва заметным касанием губ, только чтобы еще раз ощутить ее мягкость и сладость, запомнить их — до конца. Она снова сонно открыла глаза — посмотрела — как укутала ласковым крылом.

— Нам пора, — проговорил он, отстранившись, и ощутил, как за два удара сердца тягучая расслабленность ее тела сменилась напряжением, а взгляд наполнился пониманием и страхом. Она села, прижав к себе куртку, и тоже посмотрела за реку. А затем перекатилась набок и поднялась, ослепив его наготой и ладностью тела, и стала по-солдатски быстро одеваться. Двигалась она чуть осторожно, словно слушая свое тело и заново узнавая его.

Макс тоже одевался, глядя на нее. Они собрались быстро, успели сходить по нужде, умыться. Позади послышались шаги — то приближался Четери — и Алина бросила на него взгляд и без всякого смущения заправила рубаху в штаны. А затем застегнула на них пояс с ножом и флягой.

— Выступаем, — проговорил Чет, протягивая Тротту лук. Макс принял его, склонив голову. Четери стянул с плеча автомат на ремне, осторожно, как смертельно опасный артефакт, держа дулом в сторону.

— Ты хорошо управлялась с этим оружием, — он протянул трофей Алине. — Я подумал, что оно тебе пригодится.

— Я сама не понимаю, как вчера смогла из него стрелять и ничего себе не прострелила, — призналась принцесса. — Очень сильная отдача, тяжело удерживать.

— Если нет магазинов, то смысла нести его нет, — покачал головой Тротт. Взял у Чета автомат, проверил — магазин был пуст.

— Я вчера на бегу сунула в сумку парочку! — принцесса порылась в сумке и вытащила два облепленных грязью магазина. — Но я не умею заряжать, и обращаться с ним совсем не умею. Ты не знаешь, как? — она протянула один Максу.

— Теоретически знаю, но давно это было, — пробормотал Тротт, принимая магазин. — Еще в университете учились на моделях тех времен, да Алекс и Михей иногда звали нас пострелять на полигон. Но, сама понимаешь, невоенному магу это почти ни к чему… а нет, помню. Смотри, это переводчик, ставишь вот так — на предохранитель, дальше автоматический огонь и следующее положение — одиночные выстрелы, чтобы за раз весь магазин не высадила, — он оставил оружие на предохранителе. — В нем всего тридцать патронов. А вот так менять магазин, — и он в несколько щелчков заменил пустой. — Повторишь?

Алина повторила несколько раз — пока не запомнила порядок действий. Перекинула ремень автомата через плечо, сунула свободный магазин в карман сумки, так, чтобы быстро достать. Чет смотрел на это с умилением.

«Ты же понимаешь, что это оружие ничего не решит, — взглядом сказал ему Тротт. — Два магазина — это ни о чем».

«Зато у нее будут заняты руки и голова», — выразительно глянул на него Чет, и Макс кивнул в знак согласия.

— Пора, — дракон разлил по плошкам из котелка дымящийся сладко пахнущий напиток. — Учитель учил меня, что перед сложным боем не нужно наедаться, иначе будешь неповоротлив, как обросшая шерстью овца. Но укрепить силы надо. Это мед воинов — пейте, друзья. Я сделал его из ягод, трав и меда.

Они действовали быстро — выпили терпкий, пахнущий ягодами напиток, который на секунды вскружил головы и затем сделал их ясными. И обнялись втроем, склонив головы.

Принцесса была бледна, но взгляд ее стал почти диким, яростным, а у самого Тротта внутри вдруг наступило ледяное равнодушие. Он знал, что доведет ее. Сегодня, уже через несколько десятков минут она уже будет в безопасности.

А он уйдет с ощущением сладости ее губ и нежности ее рук. И с открывшейся яркой, ослепительной любовью — чувством, ради которого можно умереть.

Макс поднес к губам флягу, на треть заполненную водой с Туры, и опустошил ее в несколько глотков. А затем ощутил, как закручивается в груди и вокруг него привычная леденящая мощь. Пространство вокруг стало серым, будто выцветшим, и схлопнулось.

Алина

Она не успела подготовиться к перебросу — слишком быстрым был переход от неги и нежности, от ощущения горячего тела Макса — теперь уже мужа, настоящего мужа! — и той бездны любви, которую ощущала она сама и видела в его глазах, к осознанию скорой битвы и скорой потери.

Разве к этому вообще можно быть готовой?

Но тело и мозг, тренированные долгим походом, действовали автоматически, и страха за себя больше не было. Только за Тротта. За человека, ради которого она готова была свое сердце вскрыть и отдать за его жизнь всю кровь.

Не было времени плакать. Не было возможности метаться.

Оставалось идти к цели и биться до конца. За себя и за него. Под рукой были нож и автомат — и пусть она не воин, своих спутников она не подведет.

И когда глаза Макса наполнились тьмой, а вокруг поднялась серая мощь, Алина сжала ладонь на рукояти ножа, готовая тут же биться, резать, кромсать, пробивая себе и спутникам дорогу к спасению.

Их опять выбросило в воду, на мелководье, и Алина, выбираясь на берег по склизкому илистому дну, почти ослепшая и оглохшая от переноса, отчего-то отчетливо ощущала яркий солнечный свет и понимала, что она сейчас на нем как на ладони. Она упорно ползла, ползла вперед, к силуэтам папоротников впереди. И там уже, прислонившись к стволу и поняв, что прямо сейчас никто не схватит страшными челюстями, не проткнет и не разорвет, смогла оглядеться.

Рядом за стволами стояли Четери и Макс — с них текло так же, как с нее. У Тротта глаза продолжали источать тьму, и он разочарованно что-то бормотал.

— Могло быть хуже, Великий, — отозвался Четери. — Можно сказать, ты удачно нас перенес.

Вечный Ворон досадливо покачал головой.

— Я сделал все, что мог. Хорошо, что нас никто не видит и мы не вышли посреди лагеря. Но мы все еще слишком далеко.

Алина поднялась, шатаясь, присмотрелась. Головокружение постепенно уходило.

Перед ними лежала река, точнее, один из ее рукавов — вдвое уже, чем русло, вдоль которого они шли все это время. Три сопки теперь находились по правую руку, из них до сих пор текла лава. Там же, справа, в реку впадал еще один рукав, вместе с первым вырезая в равнине огромный клин, простиравшийся до центральной и правой сопки.

А еще за рекой слева и справа лежали порталы — но они были далеко! До ближайшего, слева, было километра полтора-два, не меньше, а правый, который находился меж двумя рукавами, и вовсе угадывался по едва заметному мерцанию над рекой и кружащимся в сине-фиолетовом солнечном небе стрекозам.

И совсем далеко, наискосок от них находился портал, в который продолжали идти войска. Хорошо, что равнина была плоской, как доска, и просматривалась на километры вокруг.

— Пойдем к левому, — тихо сказал Тротт, — до правого часа два ходьбы.

Алина всмотрелась в противоположный берег. Он зарос камышом, а за ним лежали опустевшие лагеря — видимо, тут когда-то стояли большие армии, а затем они ушли в порталы на Туру и оставили после себя загоны, остовы шатров и пятна костров, телеги, мусор и хитиновые останки инсектоидов. И только вокруг порталов еще теплилась жизнь — там дымили костры, там стояли дозорные вышки и парили над порталами десятки стрекоз, а вокруг вышагивали казавшиеся отсюда небольшими охонги и тха-охонги.

Раздался знакомый гул, и троица быстро отступила под прикрытие деревьев. Стрекозы летали и над рекой — и, как и на низком берегу соседней реки, то тут, то там в прибрежных зарослях на той стороне были видны вытоптанные тропы, по которым на водопой водили тха-охонгов.

— Получается, нам опять как-то нужно переправляться через реку? — спросила она, провожая взглядом пару раньяров и не узнавая свой голос, таким надтреснутым он был. Следом, вдалеке, уже летела еще пара. Кто-то очень озаботился охраной равнины по периметру.

— Верно, — ответил Тротт. — Верно. Сначала пробежим по этому берегу как можно ближе к порталу, но так, чтобы не светиться там, где нас наверняка заметят из-за плотности врага, а затем пойдем через реку.

Алина не стала спрашивать «но как?». Она кивнула, отжимая подол рубахи, поправила сумки и сорвалась с места за мужчинами.

Бежали недолго — около пятнадцати минут, перепрыгивая через корни и камни, огибая полосы грязи, наблюдая, как на противоположный берег выходят на водопой охонги и тха-охонги, как набирают фляги наемники, и останавливаясь у деревьев, когда над рекой пролетали стрекозы. Портал, который странно трепетал и сиял ярче, чем раньше, оказался совсем близко — до него от реки нужно было пройти метров пятьсот, не больше, но вокруг него по кругу неспешно брели тха-охонги и охонги с дозорными, были выставлены посты и заграждения меж пустых шатров, в которых когда-то ждали открытия тха-норы и наемники. А еще Алина заметила невидши и стрелков, сидящих на площадках дозорных вышек!

— Пойдем через реку здесь, — проговорил Четери. — Дальше нас заметят. — Он оглянулся, поддел ногой один из вулканических булыжников, лежащих на земле и видимо вынесенных сюда разливом рек.

— Но как? — все же спросила Алина. — Мы не можем переплыть и перелететь, нас увидят. А под водой не хватит воздуха. И ждать до ночи возможности уже нет.

Четери подмигнул ей и одну за другой срезал три молодые, загибающиеся у ствола ветки у ближайшего папоротника. А затем пробил перегородки внутри своим клинком, сделав его тонким и длинным, как рапира.

— Дыхательные трубки, — объяснил он. — Мы так с отрядом пару раз подбирались к логовам разбойников. Правда, дело было ночью… но тут вода мутная, нас не должны увидеть сверху.

Макс тем временем прислушался, развернулся, снял с плеча лук, подаренный Четом, и выпустил в небо несколько стрел подряд. На землю упало две пронзенные птицы.

— Нужно проверить, нет ли в воде здесь личинок, как в плодильнике, — объяснил он Алине. — Вряд ли, раз здесь спокойно поят охонгов, но я хочу быть уверенным. — Тротт размахнулся под прикрытием леса, держа птиц за шеи, и одну за другой закинул их в разные стороны в воду.

Птицы медленно плыли по течению. Никто их не трогал. Принцесса очень боялась, что очередные всадники на стрекозах заметят ярких пташек, но вода бликовала, и, видимо, их просто не увидели в мешанине теней.

— А как же автомат? — спохватилась она, когда скрылся патруль. — Он сможет стрелять после переправы?

— Автомат возьму я, чтобы тебе было легче идти, — ответит Тротт. — Сейчас заткнем дуло куском ветки, на том берегу вытряхнем воду. Должен работать, главное, грязи в него не набрать.

Он скатал тетиву, пряча ее в сумку, обмотал стрелы холстиной и привязал их к телу под курткой, чтобы меньше промокли. Взял у принцессы оружие.

— Можно идти, Алина. На свой страх и риск: мы не знаем, какая здесь глубина и течение. Держись прямо за Четери, я буду страховать тебя. Иди пока можешь идти, как только дно станет глубже — плыви под водой, постарайся контролировать глубину. Дыхательная трубка длиной около метра, если прибавить твой рост, то по опыту до дна достанешь, здесь реки мелкие, но, если поймешь, что утягивает вниз или хлебнешь воды — сразу сбрасывай утяжелители и всплывай. И ни в коем случае не выпускай трубку из рта! Если попадет вода снизу — попробуй продуть. Это будет очень сложно, но попробуй. Если вдруг сверху нас увидят — не должны, но вдруг — не дергайся. Я вылечу им навстречу и решу проблему.

Она кивнула.

Дальше Алина завязывала в рубаху булыжники для утяжеления, по примеру Четери привязывала ко лбу трубку. Первым, обождав, пока пролетят следующие стрекозы и убедившись, что путь чист, пошел Чет — и она внимательно смотрела, как он входит в воду, как над водой остается только трубка — и все больше погружается, пока не скрывается больше чем наполовину.

— Вперед, — приказал Тротт, оглядев небо.

И она пошла.

В реке ее окутала гулкая тишина. Солнце падало лучами сквозь деревья.

Вода была мутной и прохладной, и, несмотря на то, что трубка была привязана, очень трудно было идти и держать ее вытянутыми руками, чтобы не уносило в стороны. Алина шла, точнее, подпрыгивала по дну за едва видимым Четом, помогая себе крыльями и удивляясь, как ему удается двигаться, не действуя обеими руками — он удерживал трубку одной и «рулил» второй. В какие-то моменты он легко переходил на плавание, но принцессе казалось, что попробуй она плыть — и ее точно утянет на дно или выбросит на поверхность и она всех подведет.

Дно то повышалось, то понижалось, под ногами постоянно скользили камни — очень много их нанесло с гор. Колыхались речные тонкие водоросли, норовя оплести ноги, и течением сносило влево — слава богам, к тому порталу, который был им нужен. Попалось и несколько ям, которые пришлось обходить. Пару раз все-таки приходилось набирать воздуха и переплывать глубокие места, выбросив пару камней из подола, и это оказалось не так страшно — хотя воды в трубку она все же набрала и пришлось судорожно продувать, прежде чем вдохнуть снова.

Пару раз она видела пролетающих над ними стрекоз, но за спиной был Тротт, и это выключало ее страх.

Ей казалось, что они идут уже очень долго, ей казалось, что она сейчас нечаянно вдохнет носом и задохнется, что трубка не выдержит, треснет, когда, наконец, Чет впереди сделал ей знак рукой, отвязывая трубку и опуская ее горизонтально, выбросил из рубахи несколько камней и осторожно приподнял голову над поверхностью. А затем поманил к себе.

Она подошла к нему, вынырнула, с наслаждением вдыхая воздух, а затем поползла вперед, в заросли камыша. И тут же скрылась там, пережидая пролет патруля и наблюдая, как колышется в трех метрах от берега дыхательная трубка Макса.

Наконец, выполз на берег и он, и Алина выдохнула, глядя на небо.

Долго ли они шли? Солнце сдвинулось по небу чуть-чуть. И река отсюда казалась до смешного узкой. Но, наверное, это заняло не менее получаса.

Лагерь был теперь очень близко, так близко, что слышны были отдельные реплики иномирян, и Алина, лежа в камышах на спине, даже различала, о чем они говорят — о новом портале и о том, что скоро они будут наверху, и не забудут ли их здесь боги. Четери, мокрый, перемазанный в грязи, потихоньку пополз вперед, чтобы скомандовать, когда вставать и начинать прорыв. Она понимала, что портал сейчас — в полукилометре, что минута-другая, и ей придется ползти вперед, пока позволяют камыши, а затем бежать между мужчин, держа в поле зрения такой близкий и такой недоступный переход, и молиться, чтобы щит Тротта выдержал, а силы оружия хватило сдержать напор тха-охонгов и раньяров, способных щит проломить.

— Держимся под щитом, — вторил ее мыслям Тротт, лежа на спине и накручивая тетиву на лук, — я буду его держать, сколько смогу, около трех метров от себя. Дальше не отходить.

— Хорошо, — прошептала она. — Хорошо, Макс.

Он улыбнулся краешком рта, развернулся на земле, склонился к Алине и поцеловал.

Глава 11

Нижний мир, 6.00–7.00 по Рудложскому времени,

11.00–12.00 Тафия

Последние врата открылись.

Боги Лортаха, те, кого звали Омир, Нерва, Малик и Девир, услышали это в молитвах жрецов, увидели глазами одной из теней, что струилась над равниной в ожидании, а ныне застыла над местом, где лежала сфера из эновера. И вид закрутившихся над вратами облаков, распустившегося пространственного цветка и армии, идущей в новый мир, усилил холодную внимательность тех, кто так долго ждал.

Боги, сосредоточение силы и сутей четырех, клубящееся под храмом в затопленной Лакшии, застыли, опасаясь любым движением — даже яростной мыслью или нетерпеливостью! — замедлить укрепление последней червоточины между мирами.

Совсем чуть-чуть осталось ждать им — даже по человеческим меркам, не то что по божественным. Так мало, что последняя армия не успеет полностью войти в открывшийся портал, когда он, наконец, стабилизируется, войдет в резонанс с остальными и укрепит их, позволив пройти и богам.

Они ждали, подпитываясь жертвоприношениями на разных краях империи и молитвами жрецов, собиравших дань крови. Ждали, допивая крохи силы из и так опустошенной планеты. И в любой момент готовы были сорваться, чтобы войти во врата и вступить в бой на той стороне.

А то, что их попробуют уничтожить сразу, как они появятся в новом мире, сомнений не вызывало.

Боя они не боялись — слишком много было миров, побежденных доселе. Нет, они не были оглуплены самоуверенностью и ослеплены своей силой: самоуверенность и слепота остались там же, где потеряли они милосердие, любовь и жалость. Они просчитывали все варианты, а если чего и боялись, так это поторопиться, сойти во врата раньше, чем те могут выдержать их.

Четверо, идущих к своей цели и уже почти достигшие ее, до последнего спорили, закрывать ли порталы сразу после выхода в новый мир, если оные от прошедшей мощи вдруг не закроются сами, или дать себе шанс восстать, если случится невозможное и они проиграют.

Оставить открытыми врата — оставить путь чужаку, богу нового мира, который столько времени уходил от уничтожения, и крошечную вероятность, что он сумеет выйти в свой мир и укрепить его, вступить в бой и усложнить им задачу.

Закрыть порталы — и смерть их, если поражение случится, станет окончательной.

Долгим был этот спор, и почти перед самым открытием врат они пришли к решению.

После богов во врата уйдет одна из теней. А вторая — останется охранять равнину и порталы от проникновения в них чужаков, и будет залогом бессмертия богов.

Победят они — она уйдет к ним в Новый мир, и затем можно будет закрыть врата, отцепив умирающую планету.

Проиграют и падут они — и связанные и спаянные между собой, смогут возродиться через тень, оставленную на Лортахе, в том состоянии и с тем опытом, с которым уходили с планеты. Пусть это и займет сотни лет. А если первая тень, поняв, что ее тенетворцы проигрывают, успеет вернуться в утопающий мир — то и не сотни, а десятки.

Они приняли решение и продолжали ждать, отрешившись от всего прочего, что происходило в мире — кроме жертвоприношений и наблюдения за вратами глазами первой тени.

Вторая тень не отрывала взгляда от осколка оружия древнего противника, под защитой которого спрятались те, кто мог даже сейчас нарушить планы богов. Однако времени у беглецов на это почти не осталось.

* * *

Сердце принцессы отбивало рваный ритм — беглецы ждали момента, когда патруль развернется, пойдет обратно к порталу, чтобы снять наемников со спины. Лагерь казался полупустым, но то тут, то там мелькали гиганты-тха-охонги, слышался гул десятков стрекоз…

— Ты сможешь применить свою силу, как в лесу? — прошептала она Тротту.

— Смогу, но ограниченно, — ответил он тихо. — Но придется, нужно пройти как можно дальше без использования мощи Вечного Ворона, чтобы он не привлек внимание богов. Тссс… — он приподнялся на колени, скрываясь в высокой траве, и одну за другой выпустил несколько стрел, вонзившихся в шеи наемникам.

Они свалились наземь, буднично, с сухим стуком.

— На ноги! — услышала Алина приказ Чета. Тело само вздернуло ее вертикально — и она, даже не успев оценить обстановку, побежала следом за драконом, ощущая, как накрывает их сверху щит Тротта.

Их не готовы были увидеть. Враги застыли в неверии, в страхе — и путники успели пробежать к порталу метров семьдесят, когда вокруг наконец заорали, заревели рога, призывая подмогу, кто-то взял на себя управление и стал отдавать команды, завизжали инсектоиды, застучали о щит стрелы и автоматные очереди с дозорных вышек.

Меж пустых шатров и старых загонов к беглецам со всех сторон понеслись всадники на охонгах и тха-охонгах, сверху начали налетать стрекозы. Стрелки работали издалека.

— Старайся снимать тех, кто с туринским оружием! — крикнул Алине Трот из-за спины. Она кивнула, тяжело на бегу подняла автомат, выстрелила несколько раз одиночными в стрелка на вышке — мимо, мимо! — перевела на короткую очередь, и стрелок в один из моментов вдруг дернулся, полетел вниз, перевалившись через папоротниковую ограду.

Она сама не поверила, что попала. Руки болели от отдачи, глаза слезились от муравьиной и пороховой вони. Принцесса вертела головой, выискивая автоматчиков, палила в них — неуклюже, неумело, боясь попасть по своим, почти все время мимо, но даже два, три убранных человека с оружием давали им шанс пройти дальше. Ведь щит мог лопнуть в любой момент.

Четери впереди прыгал смазанной молнией, вылетая из-под небольшого, шагов десять в диаметре, щита в мгновения затишья в стрельбе и срезая башки охонгам, сбивая всадников с тха-охонгов, выбивая планирующим сверху раньярам глаза и вспарывая крылья, лавируя и бросаясь то влево, то вправо, чтобы огибать туши павших, бьющихся в агонии инсектоидов и уйти от стрел. Алина понимала, зачем он это делает — щит был таким маленьким, что их попросту могли остановить, просто встав перед ним стеной, и неслась за драконом, не оглядываясь на Макса. Из-за спины ее раздавался свист стрел — то Тротт стрелял вверх, сбивая со спин раньяров всадников, пробивая стрекозам крылья. Те падали вокруг — но несколько рухнули прямо на щит, заметно сократив его.

Алине казалось, что под ногами вибрирует земля, что сейчас лопнет, рассыпется все уменьшающийся купол, — но они продвигались, продвигались вперед, несмотря на то, что прошло минут пять, не более! — и до портала, который будто ждал их, выбрасывая ярко сияющие новые лепестки и словно увеличиваясь, оставалось сотни полторы, нет, сотня шагов….

Сотня до ее спасения. Сотня до смерти Макса.

* * *

Стабилизацию последней червоточины боги Лортаха ощутили как рывок натянутого троса, как вибрацию, передавшуюся всем порталам и усилившую их. Еще не закончили подрагивать окрепшие «канаты», связывающие два мира, как холм, на котором стоял Лакшийский храм, раскололся, сползая оползнями в наступившее море, уничтожая и верных жрецов, и императорский дворец, и верующих, которые спасались от моря у храма.

Богам не было до этого дела. Боги, обратившись четырьмя потоками чистейшей энергии, рассекли небеса Лортаха мглой, пронзенной молниями и плазмой.

Небо Лортаха загудело, а планета содрогнулась, когда первый из богов — то был Нерва, бог-война, бог-победа, способный один продержаться в бою, пока не выйдут остальные, — вошел в портал исполинским столбом тьмы и света.

Стоило ему исчезнуть, и оставшиеся боги один за другим стали входить в порталы чудовищными вихрями мощи, сотрясая равнину, заставив раньяров падать на землю от поднявшихся ураганов, дальние вулканы, под которыми были заключены их соперники — снова извергаться на последнем издыхании, а реки — выходить из берегов.

* * *

Алина сначала ощутила, как затрясло землю, а затем вдруг мир вокруг словно выцвел, стал коричневато-серым. Тело ударило паникой, животным, жгущим ужасом, уничтожившим дыхание, по телу ударило сжатым воздухом — и Алина увидела, как далеко-далеко во врата у сопок низвергается тьма, окруженная молниями и вихрями. Затихло… и во второй портал у сопок тоже потекла бешеным потоком тьма, расходясь по равнине ураганом.

Алина видела, как двигается к ней черно-серый лорд Тротт, непонимающе оглядываясь, как, с трудом двигая руками, режет поверженных врагов Четери с искаженным, болезненным лицом.

Вновь на какие-то мгновения стало тише… и тут же мощнейшая воздушная волна швырнула принцессу на землю, раскидала все вокруг, как ураган солому, протащила Алину по траве, песку и крови обратно к воде, выбивая воздух из легких. Заболели уши так, что принцесса сжала голову и заорала, и лишь потом поняла, что мир заполнил оглушительный рев, разрывающий ей мозг. Рядом корчился Макс. Она знала, что сейчас умрет, что они все умрут — когда уже в ближний портал начал низвергаться гигантский столб черного пламени, невозможно огромный по сравнению с ней-маленькой. От столба били красные и фиолетовые молнии, не щадя никого — одна из таких попала в щит Тротта, от него пахнуло холодом — значит, в дело вступил Черный, — и по крошечному куполу, защитившему их троих, разряд ушел в землю.

Алина в каком-то измененном сознании очень спокойно отметила, что молния должна была, пройдя по грунту, убить их всех, но, видимо, щит защищал их и под землей.

Сухо щелкали разряды, освещая мир красным и сизым, гром тонул в реве, всех — и Тротта, и Чета, и принцессу, и врагов мотало по земле туда-сюда… когда вдруг рев прекратился, а лепестки цветка-портала взметнулись выше гор, скрутились и схлопнулись, снова ударив по равнине взрывной волной.

Небеса еще вибрировали.

Принцесса замерла от ужаса и шока, не веря и тому, что она еще жива — и все живы, — и что портала больше нет. Что им придется пробиваться к другому… а ближайший тот, к которому шли изначально, а там тень и все зря, неужели все зря?

Тротт подползал к ней. Встал. Он что-то кричал ей — но в голове звенело, она не слышала.

— Это боги! Это боги выходят на Туру! — разобрала она.

Алина, лежа на земле, вдруг закашлялась, захлебываясь — откуда-то пришла вода, смешанная с грязью, кровью и слизью. Невысокая, сантиметров тридцать, сорок, но чуть не утопившая принцессу — Алина просто не сообразила сразу, что происходит. Встала на четвереньки, отплевываясь, — и тут снова заревело в воздухе, и в портал, в который они должны были пройти изначально, который находился прямо рядом с осколком Оки-Жар, тоже стал входить гигантский столб тьмы и света.

Он был далеко, он звучал чуть тише и воздушная волна от него уже не сбила с ног, просто ударила плотным кулаком по телу, по ушам — Тротт протянул принцессе руку, и ей удалось подняться на ноги, прижавшись к нему, опираясь для устойчивости. Почва тряслась, вода уходила в реку, волоча за собой тела убитых и их тройкой, и богом, которому поклонялись, туши охонгов и раньяров. Все выжившие двигались замедленно, беспорядочно, даже дракон казался ошарашенным, стоя посреди текущей воды и опустив клинки — но вот в щит ударил первый невидши, второй, и Четери, словно очнувшись, прыгнул к ним, продолжая бой.

— Твоя задача сейчас — удержаться на ногах! — крикнул Тротт Алине. И вновь, как в самый первый день здесь, в Нижнем мире, вылетел за пределы своего щита, оставив Алину под ним, и присоединился к бою рядом с Четом, не допуская атак невидши на купол.

Равнина вибрировала, равнина выла, трескалась, переход смыкался за богом, исчезая.

Алина с ужасом повернулась к тому переходу, в который ранее входила армия, открывшегося ближе к лесу и месту, где они бились с мелькодерой — но он, слава богам, был цел, цел! — только лепестки выбросил вдруг вверх и снова опал, успокоившись. Кроме него остался еще один — тот самый, который они видели слева, когда Жрец выбросил их на мелководье, лежащий на клине равнины между двумя рукавами реки. Он был раза в три ближе того, в который входила армия.

— Ворон не сможет нас перенести еще раз? — крикнул Четери.

— Нет! — заорал в ответ Макс. — Даже если впитает тут всю виту, из-за возмущения потоков опять улетим не туда! И порталы могут закрыться от его воздействия!

Они застряли на месте. Вода продолжала прибывать накатами, убывать, заверчиваясь водоворотами на уровне колен, и удерживаться на ногах было трудно. Казалось, что на равнину опустилась мертвая тишина, хотя вокруг визжали уцелевшие охонги и стрекотали-скрипели невидши, с плеском прыгая на двух бойцов, слышались крики наемников, которые каким-то чудом удержались верхом. Часть в панике пустила инсектоидов вскачь, в сторону лесов вниз по равнине, а кто-то сумел собрать отряд, успокоить его и вновь атаковать беглецов.

Зашумели сверху крылья стрекоз, вновь полетели стрелы, зазвучали выстрелы автоматов. Мужчины нырнули под купол, Тротт рванул стрелу из свертка, выстрелил вверх, и Алина вскинула оружие и начала палить, стараясь попасть в автоматчиков и понимая, что у нее вот-вот кончатся патроны.

На них так насели, что приходилось двигаться по кругу. Алина перепрыгивала через еще шевелящиеся, норовящие ударить, схватить ошметки хитиновых и человеческих тел. Она слышала свое тяжелое дыхание, бой крови в ушах, и смотрела на далекие порталы — время словно замедлило свой ход, беглецы завязли на одном месте. А когда в щит врезался огромный тха-охонг, она поняла, что сейчас им придет конец.

Тротт выругался, поднял руки, накрывая вторым щитом Чета, и вокруг них метров на десять все осело серым прахом. Принцесса не успела даже подумать об этом — как вновь рванулись к ним застывшие на границе мертвого и живого враги. Испуганные, бледные люди и не знающие страха чудовища.

На одну из вышек карабкался человек с трубой за спиной. Алина выстрелила в него раз, другой — бесполезно, но когда он встал на площадке, широко расставив ноги, и прицелился, закричала:

— Там! Там!

Четери оглянулся на нее, кинул взгляд туда, куда она указывала — и в развороте, как-то хитро, с усилием метнул ввысь один из своих клинков. Он не мог взлететь по всем законам физики, но полетел как камень из пращи, пробив человеку грудь. Тот осел набок, выстрел прозвучал где-то в стороне. А Чет, тряхнув рукой, сжал в ладони тот самый клинок.

Их снова давили, Тротту снова пришлось истлиевать все вокруг — и в этот раз он взял Алину за руку. Но не успела осесть пыль, как рядом проявилась огромная паукообразная тень, задрав лапы-лезвия и изо всех сил долбанув по щиту. Второго удара не было — от Макса пахнуло холодом, и тень отбросило далеко за край равнины — лишь деревья взметнулись вдалеке.

— Не хватило сил ее убить! Эта тварь вернется и ударит снова! — крикнул Тротт. — И я не знаю, выдержит ли щит второй раз!

— К ближайшему порталу! — заорал в ответ Четери. — До дальнего нам пробиваться часов пять!

Алина трясущимися руками пыталась сменить магазин. Что-то заело, наконец, пустой вывалился, она вставила новый.

— Да и до ближнего не меньше, — Тротт вновь стрелял из лука, грязно ругаясь, когда промазывал. — И через реку как переправишься?

Чет помянул матушку и, снеся в развороте голову одному невидши, мотнул головой в сторону стрекоз. Тротт снова выругался, но как-то обреченно.

— Алина! — крикнул он, указывая на одну из уцелевших вышек. — Сними вон того автоматчика!

Принцесса неловко повернула автомат и выстрелила короткой очередью. Не попала раз, другой — но продолжала стрелять упрямо, облизывая пот с губ и морщась от того, как больно отдача бьет в запястье и плечо. Автоматчик дернулся и осел… стоило затихнуть очереди, как Тротт прыгнул ввысь, расправив крылья — за ним прыгнули-взлетели десятки невидши, чтобы схватить, но не дотянулись даже кончиками лезвий, посыпались на щит, покатились по нему под звук арбалетных и обычных стрел, которые выпустили по Тротту.

«Мы же на стрекозе будем как на ладони! — хотелось закричать Алине. — Ты же сам говорил, что не умеешь управлять раньярами!»

Но она уже знала, что не стоит мешать безумствам в бою — иногда они срабатывают. Да и разве сейчас они не как на ладони?

Тротт опустился на спину стрекозы, на которой сидело несколько человек, столкнул одного, сцепился с другим — тот тоже полетел вниз, и, наконец, приставил нож к шее всадника и что-то тихо сказал ему.

Всадник послушно направил стрекозу вниз.

— Алина! — заорал Тротт. — Сюда! Четери прикроет!

Крылья сработали раньше, чем она успела подумать — так привыкла она исполнять команды Макса. Чет прыгнул раньше, отбивая по кругу над щитом очередную атаку невидши, и щит поднялся вместе с Алиной, опустившейся на раньяра за спину Тротту.

— Алина, иди сюда, — приказал Тротт, и она неловко приподнялась на спине и короткой перебежкой приблизилась к нему. — Держи, — он положил ее руку на нож и добавил по-лорташски. — Дернется, сразу режь, поняла? Мне нужно помочь Четери.

Через пару секунд, уцепившись за лапу раньяра, раскачавшись и схватившись в прыжке за руки Тротта залез и Чет — расположившись за Алиной.

Снизу орали, визжали невидши, звучали автоматные очереди, врезались в щит уцелевшие стрекозы, сотрясая захваченную беглецами, заставляя ее дергаться. Со всех сторон неслись к ним еще раньяры, а по хлюпающей, с лужами воды равнине — охонги и тха-охонги со всадниками.

— Быстрее, — сказал Тротт всаднику по-лорташски. — Лети туда, — он указал на ближайший портал, и пленник, сглотнув, повернул раньяра к реке.

Странное дело психика — Алина, мокрая от бега и пришедшей воды, оцепеневшая от происходящего, с тяжело бьющимся сердцем и отчаянием безнажежности вцепилась в одежду на загривке наемника, держа нож у его горла, чувствуя, как едко воняет его пот, как трясется он, как отдает муравьиной кислотой все вокруг, — а смотрела на серый поток грязи вместо реки, заполненный телами, травой, грязью, стволами и отстраненно наблюдала за тем, как иномирянин управляет стрекозой. Макс был прав — самим бы им никак не удалось этому научиться. Нейр не поворачивал органический «рычаг», как штурвал листолета, а выписывал им странные символы. А иногда рука его не двигалась, но стрекоза меняла скорость или направление полета — то есть он очевидно управлял своим живым транспортом и ментально.

Алина обернулась на Тротта. Он целился и скупо, точно, посылая стрелы за их спины, туда, где их нагоняли и окружали всадники на раньярах. Но принцесса не боялась людей и инсектоидов — с этой бедой они были способны справиться. А вот возвращения тени боялась.

Оставалось надеяться, что удар Жреца отправил эту тварь в долгий нокаут. Но Алина помнила, что где-то должна была быть вторая. Тогда почему она не атакует?

Они преодолели реку. Портал с кружащими над ним стрекозами все приближался, когда снова мелькнула огромная тень и по щиту ударил невидимый таран.

Нож Алины чиркнул по горлу всадника, тот заорал, от Тротта снова пахнуло жутким холодом и раздался за спинами грохот словно от столкновения двух гор — но стрекоза уже летела, кувыркаясь, вниз, на кроны деревьев.

* * *

7.12 по времени Рудлога

12.12 по времени Тафии

5.12 по времени Инляндии

Александр не успел отдать команду «в атаку», когда сначала зарычал Бермонт, обнажая выступившие клыки и оборачиваясь куда-то в сторону Инляндии. Затем и сами маги ощутили толчок, волну возмущенных энергий, похожих на девятый вал, на сокрушительное их перемещение. В таком хаосе Алекс бы даже на пару с Мартом не смог открыть Зеркало — понадобилась бы помощь и Черныша с Алмазом.

Задрожала твердь земная, а затем обернулись уже все — потому что небо далеко-далеко потемнело, словно среди майского рассвета вновь наступила ночь, и затем донесся грохот, который при должном желании можно было принять за раскаты грома от тысячи далеких молний.

В мире происходило что-то невообразимое, а здесь природа затихла, и степные птицы, только начавшие галдеть, замолчали. И иномиряне с инсектоидами вдруг стали неслышимы. Только лепестки цветка дрожали сильнее, усиливаясь и расширяясь, сияя все ярче… да земля ворочалась, почти сбивая с ног. Бермонт стоял, широко расставив ноги, и хмурился.

— Начался слом стихий, — прорычал он, — нам нужно действовать скорее, иначе у нас просто не останется этой возможности!

И в это время цветок выплюнул, взметнул лепестки высоко в небо, и в небесах над ним выросла громада чужого бога — с шестерным копьем в руках, похожего на гигантского антропоморфного кузнечика с огромными, светящимися оранжевым глазами, полупрозрачного, в темных шипастых доспехах.

Люди, оглушенные, почти ослепшие, оцепеневшие от ужаса и подавленные невыносимой мощью пришельца попадали на землю. Вокруг новоявленного бога клубилась тьма, пронзаемая молниями, и тьма эта была такой поглощающей, что все вокруг казалось выцветшим. Он тут же неуловимо перетек в боевую позицию, согнув колени, перехватив копье обеими руками, — под его шипастыми ступнями трескалась земля, — огляделся — невыносимо огромный на фоне людей, такой огромный, что замершие, шокированные люди смотрели на него, задрав головы — а его голова и плечи скрывались в облаках.

Александр услышал лающие ругательства Марта, тяжелое рычание Бермонта…. И в этот момент пришелец развернулся на месте, вскидывая копье, — и тут же был сбит с ног воздушным тараном размером с гору. Людей вновь прижало к земле налетевшим ураганом — а пришелец ухитрился вскочить, отбить удар двух клинков, ударил… и Алекс разглядел белого, облачного Целителя-ветра со змеиным хвостом, невероятно юркого, быстрого. На прекрасном лице его цвела улыбка, а длинные волосы, обернувшиеся лезвиями, то резали незваного гостя в обороте, то срывались тучей ножей, отрастая вновь.

Цветок после выхода бога стремительно схлопывался, пока не взорвался, ударив жесткой воздушной волной ошарашенных наблюдателей.

— Уходим! — усилив голос, крикнул Алекс, поднимаясь на четвереньки. Он сам себя едва слышал: столкновение богов ощущалось как рев при извержении вулканов со взрывами и плевками лавы. — Март, поддержи меня, попробуем открыть спаренное Зеркало!

— Но как же Макс? — охреневше спросил барон, пригибаясь и поднимаясь. На огромного бога накинулся светлый силуэт, обвил его хвостом, снова повалил на землю, кинул его от себя в сторону Милокардер, — от сражающихся шли такие волны искажения стихий, что вдвоем открыть переход, способный удержать отряд, не удалось — он просто рассыпался.

Берманы и драконы, пригнувшись, подбирались ближе к магам и наблюдали за боем, почти одинаково подсобравшись — как опытные бойцы перед дракой.

— Портала здесь уже нет! И остается молиться, чтобы хоть один остался открытым, иначе Туре конец!

Земля тряслась уже так, что невозможно было спокойно стоять. Зеркало к базе удалось открыть, только когда на помощь пришли Алмаз и Черныш.

Отряд вывалился на плац. Отсюда прекрасно были видны громады богов, поднимающихся в бою на пики Милокардер: противники были вдвое выше самых высоких гор, головы и плечи, по всей видимости, уходили в стратосферу, удары порождали вихри и огромные разряды, от них разлетались облака, и одним шагом они преодолевали десяток километров.

— Мой отец тоже вступил в бой, — рычаще сказал Бермонт. Глаза его были пусты, словно он смотрел внутрь себя, и он вдруг опустился на колено и зашептал молитву Хозяину Лесов. Берманы последовали его примеру.

Алекс, оставив людей и берманов на полигоне, ворвался в связную и приказал срочно набрать Тандаджи. Связаться получилось не с первого раза — и чудо, что удалось вообще, потому что земля и здесь сотрясалась от ударов, а воздух был так наэлектризован, что все вокруг било током.

— Мы сейчас получаем донесения от наблюдателей и информацию от служб других стран, — крикнул ему тидусс сквозь прерывающуюся связь, выслушав его доклад. — Из двух порталов под Лаунвайтом, одного в Блакории и нашего под Мальвой вышли чужеземные боги. Невредимым остался тот, что в Йеллоувине. И еще один в Тафии, Владычица прислала письмо, что он открыт, — но туда выходит армия. Если смотреть на карту равнины, на которой на Лортахе были расположены порталы, то тот, в который должен был выйти Тротт и принцесса, закрыт. И следующий за ним тоже. Если судить по местам расположения сфер, которую нам нарисовали пленные, тот портал, который открылся в Тафии, ближе к тому, который должен был выходить в Мальву. Выход в Йеллоувинь дальше на десяток километров. Но в тафийский сейчас заходит армия, по словам Владычицы Ангелины. И вот думайте, Александр Данилович, куда идти. Если бы я был беглецом, которому нужно выйти в наш мир живым, я бы выбрал не самый близкий, а самый безопасный. То есть йеллоувиньский. Но вы сами понимаете, что вероятность того, что они пойдут через тафийский, тоже есть. Думайте, думайте сами. Вы знаете Тротта лучше меня, что бы выбрал он?

— При прочих равных — безопасный, — проговорил Александр. — Мы попытаемся туда попасть, Майло.

— Помоги вам боги, — с явно ощущаемым отчаянием ответил Тандаджи. — Сейчас вам перешлют координаты Йеллоувиньского портала. И примерные координаты Тафии, на всякий случай. Однако вам вернее настроиться на Владычицу Ангелину. Или на Ли Соя, из Йеллоувиня сообщили, что он там. Учтите, что только он может открыть проход к менисейскому порталу.

— Знаю, спасибо за информацию, — откликнулся Алекс.

— И еще, — Тандаджи вздохнул. — Я не бог, Александр Данилович, и божественная логика мне неведома. Поэтому я не понимаю, почему оставшиеся два портала еще открыты. Но если бы я был богом, судьба и победа которого зависит от того, вернется ли мой враг, я бы первым делом закрыл порталы, чтобы обеспечить себе успех. У них может быть другая идея, возможно, они не боятся выхода Жреца, возможно, они его ждут, но… имейте в виду.

— Что порталы, возможно, будут под ударом, — тяжело проговорил Алекс. — Понял. Да.

* * *

Стоило Нерве, богу-войне, богу-победе взойти на Туру, и тут же его, поднявшегося в новом мире во всю свою мощь, окруженного тонкой аурой тьмы, пронзаемой молниями, — так велики были силы, что пришли с ним, что выступали за контуры его существа, — сбил с ног божественный противник, воин, горячий, как первозданный жар. И второй, полный воздуха и быстрый, как ветер, оплел паука-воина кнутом, забросив в море, и третий ударил секирой, вогнав в тело крепкие вечные доспехи, и четвертая рванулась, чтобы утопить его своей сутью… но недаром он был Войной и побеждал столько врагов. Руки-лезвия рассекли кнут, сумел он увернуться от второго удара секиры, встав на ноги, и прыгнуть высоко, избежав волны силы… он выиграл какие-то мгновения, но уже вставал рядом, поднимаясь из соседнего портала, Девир, окутанный жаром и смертью, и двое из противников Нервы ударили уже по нему, тоже швырнув в океан. Однако так много огня было в Девире, что там, где он упал, море испарилось, и он взмыл ввысь в облаках пара и ударил по крылатой противнице.

А Нерва уже, встав на ноги, неуловимо быстро бил серповидными мечами, отбиваясь, уворачиваясь сразу от двух противников, нанося им раны и принимая удары.

Оба мира гудели, сотрясаясь. Омир и Малик один за другим вошли в порталы, и вышли на Туре, одетые в тьму и плазму, и тут же вступили в бой.

Увела Девира на пылающий материк Туна Богиня-вода, потому что сложно было ей одновременно противостоять огню и сдерживать океан, чтобы не захлестнул он материки, смыв все живое.

Сражались, неизмеримо быстро перемещаясь по всей Туре два воина, беспощадные друг к другу и наслаждающиеся этим боем, и там, где касались они земли, образовывались лавовые озера, а скалистая почва вдавливалась в земное нутро как глина.

Бился, танцуя по вершинам Милокардер как по копьям, Белый Целитель, хитрый и изворотливый змей, с опытным и осторожным Омиром, ускользая от его копья-гастрострога, и то и дело подставляя под ноги противнику ветра, чтобы тот не раздавил город или поселение. Инлий был слабее, но быстрее и изворотливее, и непонятно было, что победит — сила и опыт или наглость и скорость.

А Хозяин Лесов в полумедвежьем обличье, крепко оперевшись лапами на Медвежьи горы, уворачивался от ударов кривых клинков-хопешей Малика, крылатого бога-стрекозы, и рубил сам, метал секиру, мощными захватами перехватывал противника и сжимал его, наваливаясь всей земной массой — но тот раз за разом ускользал из медвежьих лап, и было в этом бою все наоборот — мощь против точности, устойчивость против скорости.

И никто из противников не мог сейчас предсказать итог битвы. Пусть захватчики вышли на Туру в зените своей силы, а стихии Туры были ослаблены долгим отсутствием брата и необходимостью беречь людей и их поселения, они бились за свою планету. А битва за свой дом всегда придает сил.

* * *

7.30 по времени Рудлога

12.30 по времени Тафии

5.30 Инляндия

— Ну что? — нетерпеливо спросил Март, когда Александр вернулся на плац. — У нас есть надежда? Остались открытые порталы?

Подошли Бермонт и Алмаз с Чернышом, окружили Алекса и остальные люди, драконы и берманы, удерживаясь на непрерывно сотрясающейся земле. Все выглядели ошеломленными, то и дело оборачиваясь на две исполинские фигуры, что сражались сейчас на вершинах Милокардер. Было очевидно, что Инлий Белый специально удерживает противника на горах — те крошились, целые пики падали в пропасти, спускались гигантские оползни. Что творилось сейчас в горных селениях, сложно было представить.

Александр, магически усилив голос так, чтобы услышали все и на другом конце плаца, очень быстро пересказал все то, что узнал от Тандаджи: и про выход богов, и про то, что осталось всего два открытых портала. Сказал он и про то, что Владыка пленен и сейчас в Нижнем мире.

Драконы выслушали это с каменными лицами, но в глазах их плеснули растерянность и горе.

— Мы поможем Жрецу вернуться, а затем останемся там, пока не найдем Владыку, — проговорил Юнеди, и остальные закивали.

— Я не буду тебе ничего обещать, Юнеди, — сказал Александр. — Но если я буду в силах, я помогу.

— Да что там, мы все поможем, — нетерпеливо бросил Мартин.

Дракон с достоинством кивнул.

Со стороны гор продолжали слышаться грохот лавин и гулкие серии ударов. Собственно, вся Тура сейчас звучала как большое поле боя.

— Значит, тафийский портал открылся так рано из-за пленения Владыки и его попадания в Нижний мир, — заключил Алмаз Григорьевич.

— Да, — рычаще подтвердил Бермонт, — теперь я понял, что за волна слома прошла над нами от Инляндии, волна, похожая на стихийный шторм после смерти правителя, но гораздо слабее. Получается, мой переход вниз ослабит их еще больше. Как поступить?

— Идти вниз, конечно, — уверенно заявил Черныш. Бермонт даже не взглянул на него.

— Обоснуй, — попросил Алмаз Григорьевич.

— Четыре портала из шести закрыто, — Данзан Оюнович говорил быстро, как все они, но все равно было ощущение, что он объясняет студентам очевидное. — Мы не знаем, сможет ли сила двух оставшихся порталов выдержать Жреца. Пропустят ли они стихию такой мощи. Но мы знаем, что первые порталы открылись после смерти белых владык…

— … которую ты организовал, — буркнул Алмаз.

— … а последний — должен был открыться через шесть дней после смерти Хань Ши, но открылся раньше из-за того, что Владыку унесли в Нижний мир, ослабив Туру, что укрепило переходы. Так что уход Бермонта вниз еще больше ослабит Туру, это факт. Но укрепит связь между мирами. И увеличит вероятность того, что порталы пропустят Жреца. Наша задача — вернуть его как можно быстрее. А затем как можно быстрее вернуть на Туру Бермонта.

Король Демьян в упор смотрел на него.

— Ты умен, убийца, — проговорил он размеренно. — Жаль, что твой ум не поможет, когда ты взойдешь на плаху.

Черныш дернул ртом и сложил руки на груди. И тут Александр увидел, как два божественных противника скатились с гор, подняв тучу каменно-льдяной пыли до небес, как вскочили, схлестнулись снова, шаг за шагом, прыжок за прыжком приближаясь к ним. И он заорал:

— В укрытие!

Отряд рванул к базе, ко входу в подземную ее часть. Дозорные побежали внутрь, выводить тех, кто остался в помещениях. Дрожь земли, толчки, подбрасывающие людей, становились сильнее, стены воздуха от исполинских ударов бросали на землю — но все добежали, успели спрятаться туда, где уже находился небоевой личный состав — связные, повара, кастеляны и механики. Заскочили последние бойцы, задраили двери… и тут раздался треск и хруст, земля закачалась, как в плывуне, на головы людей посыпалась крошка — хотя подземная часть базы была зарыта метров на шесть и укреплена толстыми бетонными перекрытиями. Люди держались за стены и друг за друга, маги выставляли щиты, укрепляя стены, подземный бункер шатало, как корабль в море, и стены, даже укрепленные, шли трещинами. Через них начали просачиваться подземные воды, накапливаясь за щитами.

Через десяток минут снаружи все затихло. Мартин попытался открыть задраенную дверь, которая теперь сместилась над головы — не вышло.

— Все к стенам! — крикнул он, и выбил дверь Тараном. В нее тут же потекла вода, и Мартин, выглянув, присвистнул и махнул рукой. — Выбирайтесь все скорее!

Люди, берманы и драконы выходили на свет. Солнце поднималось над горами, рассеивая красноватый свет в пыли, безумно дули ветра, срываясь в ураган и растягивая пылевые шлейфы на сотни километров. Базы боевых магов, как и плаца, больше не существовало. Вся она была вдавлена в землю метра на три, дверь оказалась смотрящей в небо, — и этот огромный след медленно заполнялся водой. Вдали виднелись удаляющиеся к морю исполины.

— Что же, — сказал тихо Мартин, — что же будет с любым городом, если бой пройдет над ним? И что будет с прибрежными городами, когда боги выйдут в море?

Все промолчали. Ответ и так был понятен. Он повернулся к Александру, перекрикивая грохот.

— Нужно идти, Саш! Нужно идти скорее, пока мы еще хоть что-то можем. Я чувствую, что слабею, резерв проседает ежеминутно.

Александр кивнул. Он, как и все старшие маги, прощупывал стихии, и понимал, что счет идет на часы, что магии на Туре осталось существовать максимум до конца дня.

— Нам придется разделяться, — вступил в разговор Бермонт.

— Надо ли? Нас слишком мало, — вступил в разговор Юнеди, воин-дракон. — Я смогу ощутить Мастера, сказать, близко он или далеко и куда он направляется. Маги могут перенести меня к порталу, а мне нужно лишь на минуту выйти в Нижний мир и вернуться обратно. И тогда вы будете знать, идет он к этому порталу или направляется к другому. Или вообще двигается в третью сторону. Будем знать и решим, куда переносить отряд и где заходить.

— Юнеди, ты превосходен в бою, но всегда есть вероятность, что с той стороны тебя встретят силы, которым ты не сможешь противостоять, — покачал головой Александр. — И мы не получим информацию.

— Есть, — согласился дракон спокойно.

— Твоя способность все равно пригодится, дракон, — громко проговорил Бермонт. — Разделимся. Каждый отряд, выйдя с той стороны, даст один залп ракетницей, чтобы другой знал, что выход состоялся. А затем, если ты почувствуешь, что Владыка Четерии идет в твою сторону или находится ближе к тебе, дашь один залп, если от тебя к нам — два. Так все поймут, что делать дальше. Отряд, от которого Жрец и Четери с принцессой будет дальше, будет отвлекать армию со своей стороны, чтобы им было легче пробиваться.

— Будем разделяться, это самое разумное, — согласился Алмаз Григорьевич. Его ворчливость и сварливый тон куда-то делись, и теперь перед учениками стоял собранный и суровый старик. — У нас есть накопители, мы сработаны в разных формированиях. Разделим амулеты с огнедухами от королевы Василины между отрядами. Сейчас вызову Ли Соя, чтобы открыл нам проход к йеллоувиньскому порталу.

— Да всех надо звать, — раздраженно вставил Черныш. — Ты видишь, что ситуация экстраординарная? Оторвется Галя от своих механизмов, да и Таис с Гуго подтянутся. Тогда и разделяться имеет смысл. Мы рассчитывали на участие четырех сильнейших магов, меня, тебя, фон Съедентента и Свидерского. А если подключится Ли Сой, Галя и Гуго с Таис, то они заменят вторую половину отряда.

— Зови, — согласился Дед. — Наконец-то ты подключился к решению проблем, дружище.

— И Вика не помешает, — вполголоса проговорил Алекс Мартину. — Тем более, что Тандаджи сообщил о победе Дармоншира. Сейчас она должна быть свободна. Главное, чтобы она оказалась на момент выхода богов далеко от порталов.

Барон побледнел. Он тоже осунулся, подобрался, и в нем не осталось ни намека на расхлябанность.

Грохот сражения в горах перекрыл грохот с противоположной стороны — и люди, драконы, берманы увидели, как ближе к Центру Рудлога в смертельно прекрасной схватке бьются огненный Воин, от жара которого разбегались облака, и Бог-Паук, быстрый и опасный, орудующий двумя круглыми мечами с невероятной скоростью. Они за несколько мгновений скрылись за кривизной планеты в сторону то ли Бермонта, то ли Йеллоувиня.

— Ты прав, нам нужна Вики, — выдохнул Мартин. И одновременно с Чернышом и Алмазом нарисовал в воздухе знак переговорного Зеркала.

Глава 12

11.00–11.20 по времени Тафии

6.00–6.20 по Рудлогу

4.00–4.20 Инляндия

Вей Ши

Из портала на холме все выходили и выходили отряды иномирян под прикрытием гранатометчиков — потому что то и дело сверху на них пикировали драконы. Россыпью черных пятен вышагивали гигантские тха-охонги в сопровождении десятков охонгов, слаженными роями вылетали стрекозы. В городе стоял полуденный зной, пахло древесной щепой, раскаленным камнем и муравьиной кислотой, и лишь иногда со стороны Неру накатывали волны прохлады.

Отряд Вея Ши расположился по обе стороны улицы, называемой Великой дорогой, на которой находился родильный дом, скрывшись в домах и двориках; стрелки оборудовали позиции в окнах и на крышах под прикрытием поднявшейся лозы. Терновник определил бойцов как своих и не обижал: даже когда один из стрелков оступился и оцарапался о шип, он не заснул. Стихийный дух лишь досадливо погрозил ему ветвью, как пальцем.

Вею Ши казалось, что великий дух наблюдает за происходящим с удовольствием и радуется, как ребенок занятной игре. Он то и дело хлестал лозой вверх, подбивая слишком близко подлетевшую стрекозу, он потихоньку сплетал стены-перегородки поперек улиц: так он перегородил Великую дорогу, на которой находились богатые дома-дворцы, один из которых и был отдан под роддом, и теперь здание было защищено не только куполом, но и хрустальными стенами.

Ли Сой, каждый раз проходя мимо терновника, переступая через его лозу, спокойно лежащую на дороге, вежливо кланялся, почтительно говорил: «Прости, что беспокою, великий», — и цветы духа светились самодовольно и одобрительно.

Вей посмотрел-посмотрел, решил, что дух настолько стар и велик, что его можно назвать старцем среди старцев и императором духов, что по силе он равен духу колодца, и тоже начал склонять голову и каждый раз, проходя мимо, обращаться уважительно и восхищенно.

— Позволь мне пройти, о великий, я боюсь помять твои восхитительные цветы, — говорил он. И, о диво, это работало! Цветки начинали сиять при приближении наследника ровно так, как сияют глаза ребенка при приближении взрослого с подарками.

И Вей Ши вдруг почувствовал, насколько большой дух был одинок. И пожалел, что нет с собой действительно хорошего подарка — ароматического масла или чего-то, что любят водяные духи.

Но если все закончится, то он обязательно принесет духу подарок. Обязательно.

Он то и дело вспоминал о деде Амфате, но отправлять за десяток кварталов небольшой отряд было опасным, как и идти самому, и он только надеялся, что старик ушел вместе с соседями, и обещал себе, обещал, что обязательно при первой возможности заглянет к нему. Вот выведут жену Мастера, исполнит свое обещание, и пойдет проверять, как там старик.

Вей Ши внимательно отслеживал бои над городом. Роддом фактически находился на стыке между двумя холмами — дворцовым и тем, на котором была обитель, и Великая дорога, на которой расположился отряд, пересекала подножия обоих, проходя в двух кварталах от Неру. А, значит, иномиряне рано или поздно выйдут на эту улицу. Или (что хуже, потому что незаметнее), пройдут по берегу и поднимутся сюда уже вдоль канала.

Но пока что бои шли вокруг бывшей обители, уже опустившись на берег реки и захватив соседние улицы, и Вей Ши недоумевал, почему иномиряне продвигаются так медленно — неужели только из-за терновника? Стрекозы с всадниками то и дело старались опуститься и на территорию дворца, и на оплетенный лозой университет, над которым продолжала мерцать надпись, но там их встречали удары плетей стихийного духа.

Видел Вей и огнедухов в воздухе, видел, как то тут, то там над Тафией полыхает огненное зарево, подсвечивающее снизу красным драконов и стрекоз, и понимал, что такую мощь может порождать либо кто-то из сильнейших магов, либо неведомой силы артефакт, либо один из Красных.

Время под ярким солнцем текло неспешно, пахли майские цветы, плескала вода в близком канале, перекрытом горбатым мостиком, журчала в фонтанчике во дворе роддома, и все события казались далекими, и странно и неприятно было сидеть вот так, в бездействии, когда над ними то и дело разыгрывались кровавые бои.

Но Вей Ши умел понимать приоритеты.

Стоило ему подумать о том, что время словно замедлилось, как над ними завязалась жестокая стычка — с десяток стрекоз проломили щит у дракона, облепили его — и тот, вывернув крылья, рухнул вниз.

Терновник стрельнул побегами, удерживая его, смягчая удар… дракон извивался на подстилке из лозы, рычал-стонал, отдирая от себя раньяров, а сверху неслись ему на помощь соплеменники, но им мешали стаи стрекоз, с визгом врезаясь в щиты, мельтеша перед носами.

— На помощь, не выдавая себя! — приказал Вей Ши, и маги прицельно, не выходя из домов, выпустили под щитами невидимости с десяток огненных Лопастей. Терновник участвовал как мог — оплетал недоподжаренных стрекоз побегами, оттаскивал их от жертвы, сжимая в тисках, впечатывая в стены домов. Визг стоял страшный, и сверху продолжались попытки прорваться вниз. Вей Ши с удивлением увидел, как с той стороны выглянул из роддома брат жены Владыки, как движением руки наложил он на себя полог невидимости (Вей продолжал видеть парня как ауру с прозрачным пятном внутри) и затем тоже ударил по стрекозам. А когда все было закончено, и раненый дракон обернулся человеком и отполз под одну из туш инсектоидов, брат жены Владыки подбежал к нему и распространил на него полог невидимости.

— Как там жена Владыки? — одними губами спросил у него Вей Ши, стоя в проеме двери.

— Родила, ее и ребенка осматривают, — ответил Матвей и увел дракона в роддом, то и дело поглядывая на небо.

— Эта куча дохлых стрекоз точно привлечет внимание, — вполголоса сказал Ли Сой наблюдающему из дверного проема за боем Вею Ши. Наследник сумрачно кивнул.

— Как бы уже не привлекла, — проговорил он. — Будем надеяться, что это не единственное место в Тафии, где лежат их трупы.

К стрекозам нырнули из воздуха несколько драконов, покружили прямо над крышами домов. Вей, выглянув, махнул им рукой, и один из них опустился под защитой остальных на мостовую, обернулся. Узнал, что с собратом, и вернулся к бою.

Затем к отряду наведался управляющий Эри.

— Мне передали, что здесь неучтенное подкрепление, которое спасло Удери, — проговорил он. — Не ожидал увидеть тебя, ученик Мастера. — Эри произнес это спокойно, но наследник понял, что дракон знал, кто он. Знал, но не подавал и виду — такова была сила воли Мастера. — Хорошо, что вы взяли на себя охрану дома рождений, — управляющий покосился на оный дом, с почтением поклонился терновнику, разглядывая раздавленных раньяров, плотно опутанных лозой. — Как только родится последний ребенок и мы будем уверены, что и женщины, и дети перенесут дорогу, попытаемся их вывести, — добавил он. — Спасибо, что пришел на помощь, ученик Мастера.

— Мой долг — помочь его супруге, — ответил Вей Ши.

— Достойный долг, — без капли сомнения проговорил управляющий. И в этот момент на западе, со стороны реки вновь полыхнуло и быстро свернулось огненное зарево. Вей Ши приподнял брови.

— Это Владычица Ангелина, — пояснил Эри. — Она перегородила широкие улицы Тафии, по которым могут пройти большие отряды. Великую дорогу, — он кивнул на улицу, на которой они находились, — тоже. Раньяров это не задержит, но хотя бы задерживает пехоту и наземных тварей: им приходится перебираться по узким улочкам, по садам, а там Великий дух, — он снова поклонился терновнику, — снимает свою жатву.

Терновник благосклонно светил белыми цветами.

— Спасибо тебе, Великий дух, без тебя нам всем было бы очень тяжело, — легко вырвалось у Вея, и терновник расцвел еще сильнее.

Управляющий Эри заглянул в роддом, узнать, как дела у раненого дракона, сколько еще рожениц остается в здании. Вышел обеспокоенный, покачал головой, взмыл в воздух под прикрытием четырех драконов. И буквально через две минуты вернулся обратно.

— Сюда по двум параллельным улицам спускается огромный отряд, там больше тысячи человек и около сотни охонгов, — предупредил он хмуро. — Скоро они подойдут к каналу и им будет удобнее спуститься сюда, на Великую дорогу, потому что вдоль канала идет широкая улица. Вас много, но сможете ли вы удержаться и отстоять это здание? И не привлечет ли бой сюда лишнего внимания, такого, что может навредить женщинам?

— Ты прав, Эри. Нам лучше не дать им сюда дойти, — согласился Ли Сой.

Вей кивнул и мысленно представил окружающие улицы — как пригодились сейчас его прогулки с дедом Амфатом на спине по всему городу! По всему выходило, что логичнее оставить у роддома с десяток магов и стрелков, которые при необходимости подадут сигнал о помощи, а самим встретить отряд на параллельной улице и увести его выше на холм к дворцу — так у него и его магов будет более выгодное положение, да и бой отвлечет внимание от роддома. И Матвей, брат жены Мастера, получит свое время вывести ее и ее родных.

* * *

Большой йеллоувиньский отряд, затаившись меж побегов терновника за узким горбатым мостиком на канале, параллельном тому, что находился у роддома, ждал иномирян. Те шагали осторожно, вытянувшись по середине улицы, озираясь на стены домов, откуда то и дело вытягивались побеги терновника, хлеща по инсектоидам, пытаясь достать людей. Иногда раздавались выстрелы из гранатомета — так расчищали от терновника выступающие стены. Вперед иномиряне пустили мощных тха-охонгов, которые были выше домов и успевали отсечь лозу прежде, чем она поволочет лапу в сторону, и отряд невидши, тварей невиданной убойности и скорости, чьи выдвигаемые лезвия на руках резали терновник как бумагу. Но и великий дух их убил великое множество. Он один стоил целой армии.

Вей дождался, пока первый тха-охонг вступит на широкую улицу перед горбатым мостиком, идущую к реке, и ударил его привычно лежащей в руке стихией-плетью. Тут же мимо него пронеслись воздушные Лопасти Ли Соя, полетели лезвия от других магов… и начался бой.

Медленно, неохотно армия, которая могла пройти мимо роддома, вытягивалась через горбатый мостик, на улицу, на которую ее заманивали, и Вей благодарил не очень умных командиров иномирян, которые и не подумали, что противнику было проще разрушить мостик, чем подставляться, заставляя перейти через него. Отряд Вея отступал, почти не вступая в контактный бой — когда сверху начали сыпаться стрекозы, и столкновение стало по-настоящему жарким.

Тафия, 11.00 — 11.40

Ангелина не чувствовала ничего, кроме биения ситории на груди, которая поглощала ее слезы и ее ярость. Разве что голова с короткими, под корень остриженными волосами казалась очень легкой. Владычица прожигала рвы, посылала навстречу отрядам огненную смерть, поднимала в воздух огнедухов, которые прошивали инсектоидов, рушащихся с небес как хитиновый град. Драконы над головами бились отчаянно, жестоко, кто-то применял стихийные силы, кто-то рассчитывал на остроту когтей и клыков…

Огненное кольцо на улицах вокруг портала было почти завершено, но из перехода все выходили и выходили новые отряды. Ангелине казалось, что в Тафию пришло уже несколько десятков тысяч человек, и инсектоидов без числа. Да, вокруг них сжимался удушающий круг, но слишком много их было, чтобы победить за часы или даже дни.

Видела Ангелина и отвратительных невидши, быстрых и прыгучих, которые резали побеги терновника как горячий нож масло — но и немало их осталось, раздавленных и задушенных, в его стеблях, нанизанными на шипы.

Драконы-охранники берегли ее, потому что она не была воином и не всегда слышала нападение. Они сбивали летящих к ней стрекоз — тех, что ухитрялись проскользнуть между огнедухами, предупреждали о появлении отрядов, уничтожали группы захватчиков, если тем не посчастливилось оказаться там, где в очередной раз проплавляла мостовые Ангелина.

И пусть у нее уже дрожали руки от напряжения, так велики были ее горе и ярость, что казалось: сил только прибавляется. Раньше бы они ушли в пространство, заморозив все вокруг, а теперь питали ситорию, а ситория давала силы Ангелине. И ей казалось, что все вокруг дышит этой силой.

Великий терновник, оплетший Тафию для защиты людей от грядущих катастроф, посмотрев на работу Ани, тоже начал перегораживать улицы, взращивая хрустальные стены меж домами, но сил на это уже у него, очевидно, не хватало.

В один из моментов, когда она остановилась, покрытая испариной, уставшая от жары, от напряжения, от палящего сверху майского солнца, из лавовой широкой канавы у ее ног выпорхнул огнедух с кувшинчиком. Она посадила птаху на руку, вытряхнула из кувшина письмо. Развернула.

В нем лежали льняные пряди волос — цветом лишь чуть темнее, чем у нее. А на бумаге было написано:

«Я тоже тебя люблю, Ани».

Она улыбнулась. Из глаз по разгоряченному лицу потекли слезы.

— Смотри, что у меня для тебя еще есть, — сипло сказала она, подходя к содрогающейся стене дома. Драконы недоуменно следили за ней. Терновник зашевелился, глаза-цветы засияли. — Бери. Теперь ты сможешь перегородить им путь?

Побеги стихийного духа брали пряди почти благоговейно, впитывая их, передавая по лозе дальше. Вскоре все оплетенные дома вокруг Ангелины сияли белым — и волна этого сияния катилась по городу. Лоза выстреливала высоко вверх, хватая раньяров, росла вбок, перегораживая улицы, замедляя продвижение отрядов с инсектоидами.

Когда Ангелина перегораживала еще одну из широких улиц, на которые ей указал Эри, из лавы вынырнул второй огнедух. С коньячной бутылкой — такие приходили из замка Вейн.

Марина писала о том, что Ангелина уже знала. А в конце было добавлено несколько строк, и Владычица словно услышала голос третьей сестры:

'Ани, Василина написала, что тебе это уже известно, но я не стала переписывать письмо. Она успела прислать весточку, что тебе пригодятся наши волосы. Жаль, что Полина спит, у нее самые длинные из нас всех. Может, попросить ей мех остричь, как думаешь? Шлю тебе свои, сколько уж есть. Надеюсь, мой муж обрадуется, что моя голова теперь лыса прямо как у него.

Удачи тебе, сестричка. Мы с твоими племянниками точно знаем, что в мире нет ничего, что было бы невозможным для тебя'.

Ангелина, кусая губы, прижала письмо к кольнувшему сердцу. Вытряхнула из бутылки бумагу со скромными светлыми прядями и на ладони протянула их терновнику. И он засиял еще ярче. И вновь пошел в рост.

Люди уходили из города, а заблокированные лавовыми полосами и хрустальными стенами улицы стали для отрядов, уже вышедших из портала, ловушкой. Они застревали в тупиках, они теряли драгоценное время, пытаясь прорубить себе путь и не попасть под удары лозы. Драконы спускались к ним и перемалывали отряд за отрядом — а раньяры не могли оказать помощь, потому что в них сразу стрелял лозой терновник, пробивая крылья и сбивая вниз.

Ангелина, завершив свое дело на одной из последних указанных ей улиц, огляделась. В сопровождении молчащих драконов подошла к все еще мирно журчащему фонтану и жадно напилась. А затем, пока ее сопровождение тоже утоляло жажду, повернулась к холму, над которым дрожали лепестки портала и из которого по-прежнему выходили отряды. Меньше, чем раньше, но выходили.

Нужно было лететь на следующую улицу, и Ани сделала несколько шагов вперед, когда ее взгляд привлекли меч и молот, соколиные крылья, пылающие доспехи. Пока она брала в огненное кольцо холм, ей встречались часовенки разных богов. А сейчас она увидела мозаичное углубление в каменном заборе, из которого смотрел на нее Красный Воин. Перед ним в зачарованной лампадке горел огонь.

Ангелина, сделав еще несколько шагов, поклонилась своему отцу. И он поцеловал ее, окутав жаром, прежде чем она снова обернулась огненной птицей и полетела завершать свою работу.

11.20–12.30

Вей Ши

Отступление отряда Вей Ши принесло свои плоды — почти удалось загнать четырехтысячную армию противника на огромную, способную принять стаю драконов, площадь у дворца Владыки. Хотя, вероятнее всего, иномиряне считали, что это они загнали крошечную группу противника — всего-то четыре сотни — в ловушку.

Вей представлял, в какой растерянности находится враг, пришедший в город. Вряд ли военная наука отличалась в другом мире — для того, чтобы захватывать города, надо брать высоты и подавлять очаги сопротивления. Но что делать в таком случае, если весь город и стал таким очагом?

Хвосты небольшой иномирянской армии еще подтягивались на площадь с нескольких улочек, на которые пришлось разделиться, чтобы избежать ударов терновника, когда йеллоувиньцы прижались к широким стенам вокруг дворца. Терновник пустил стрелков на стены, и там, лежа под прикрытием лозы, бойцы ухитрялись прорежать врагов и снимать иномирян с гранатометами, которые лупили по щитам, выставленным магами. Маги под предводительством Ли Соя, в свою очередь, били Таранами и Лопастями по тха-охонгам и стрекозам.

Ли Сой развел руки, призывая одно из массированных заклинаний — и в его глазах появилось удивление.

— Не могу! — крикнул он. — Хотел одним ударом зачистить площадь, но стихии слишком нестабильны, а второго опорного мага нет! Придется обычными!

Вей с горечью кивнул — стихии слабели рывками, выравнивались все меньше, и магам сейчас должно было приходиться очень тяжело. Да и ему было нелегко — он с ментальной плетью, которая тоже слабела, метался туда-сюда с тридцатью гвардейцами, отбивая мощные удары противников, то и дело выстраивающихся в клины, на острие которых смертоносной массой неслись невидши.

И действовали-то враги грамотно — огрызающийся отряд проще всего продавить массой, разделить на небольшие группки и задушить, не вступая в ближний бой, просто накрывая огнем. И стаи раньяров сверху пикировали очень точечно и искусно — одни группы, без всадников, отвлекали внимание, принимая на себя удары заклинаний и лозы терновника, а летящие за ними уже влетали в щиты, продавливая их, наседая на бойцов, позволяя пройти пехоте и завязаться боям. Кое-где атакующим раньярам удалось дотянуться до стрелков, и Вей, стиснув зубы, выхватывал взглядом тела своих людей, которых он привел сюда.

Но на рефлексию не было времени — он двигался быстро, очень быстро, срезая со своими воинами атакующие клины, метал ножи, он снова работал мечом и стихийной плетью, сверкающей золотым и фиолетовым. И гвардейцы, усиленные равновесниками, двигались ловко и стремительно, как настоящие тигры, уничтожая самых опасных тварей — невидши.

В воздухе и на земле творилось боевое кровавое безумие. Пространство вибрировало от криков людей, визга инсектоидов, земля стонала от заклинаний, и тек вдоль белоснежных стен древнего дворца удушливый запах муравьиной кислоты, смешанной с кровью.

— Сверху! — донесся до Вея крик Ли Соя, и наследник, глянув вверх, вскинул руку, выставляя сферический щит — об него с чудовищной скоростью пятерка за пятеркой начали разбиваться раньяры, визжа, скрипя в агонии, соскальзывая на землю, за стены дворца и на головы иномирян…

Стрекозы все летели, направляемые чьей-то безжалостной волей, и щит удар за ударом опускался ниже, на метр, на второй, на полметра… гвардейцы рубили начавших напирать снизу невидши, а Вей Ши держал одной рукой щит, второй работал плетью, снимая заходящих сбоку стрекоз… и чувствовал, что устает. Но думал только о том, что сейчас они дают Светлане, жене Мастера, достаточно времени, чтобы уйти из города с помощью ее брата. Ведь эта армия с высокой вероятностью оказалась бы на Великой дороге и не прошла бы мимо роддома, укрытого щитом.

Удары раньяров по куполу ощущались так, будто кто-то лупил его дубиной по раскрытой, выставленной вверх ладони. Рука его начала дрожать.

Ночной сон дал ему передышку, отец подпитал его силы, — но все же до этого было почти пять дней боя, в котором он спал урывками. А сейчас, пусть вокруг были усиленные равновесниками гвардейцы и Ли Сой, который один стоил целой армии, слишком мало было бойцов, чтобы противостоять врагам.

Ли Сой продолжал контролировать небо — защищал отряд от стрекоз, виртуозно рассыпая заклинания так, чтобы не попасть по драконам. Раньяров к месту боя слетелось несколько сотен. Вслед за ними, отвлекая инсектоидов на себя, прилетели на помощь драконы.

В какой-то момент площадь залило белым сиянием, заставившим противников замереть — и только бесчувственные невидши продолжали налетать на людей. Волна яркого перламутра прокатилась по зарослям терновника, засветились белые цветы — и вдруг от стен во все стороны выстрелила лоза.

Вновь раздались крики ужаса. Хрустальные, усеянные шипами плети перегородили улицы, с которых подтягивались враги, вознеслись в небеса, хватая стрекоз, обвиваясь вокруг них и с размаха шмякая о крыши и мостовые, потащили к себе невидши, пробили бока охонгов (броня тха-охонгов удары выдерживала, и тех терновник хватал за лапы). Вей оглянулся — побеги, оплетающие дворец, утолщались на глазах, а его отряд в изумлении жался к любезно освобожденной терновником стене дворца и воротам.

Иномиряне перестраивались, палили во все стороны из гранатометов, разрушая терновник, пробивая себе проходы на улицы, к запертым там отрядам, и отбиваясь от ударов лозы; большая часть все равно пыталась атаковать, и Вей даже на секунду почувствовал уважение к врагу за эту упертость. Как ощутил бы к любому противнику, чей воинский дух силен.

И этого противника нужно было дожимать.

Врагов на площади еще оставалось очень много, хотя мертвых, наверное, было уже не меньше, чем живых: иномиряне перестраивались, выставляя тха-охонгов по кругу, делая из них живой щит, а удары длинной лозы по личному составу пытались предотвратить с помощью невидши, которые прыгали высоко со спин тха-охонгов и резали ее на лету. Немного так удалось предотвратить — но все же это решение позволило выиграть время, чтобы осознать происходящее и снова пойти в атаку. И Вей понимал, почему они идут вперед — им уже нечего было терять, а смешавшись с защитниками, можно было защитить себя от лозы, которая вновь засияла — пусть раз в десять слабее, чем в первый раз, но тоже дав терновнику сил для роста.

Вей Ши вдруг почувствовал, будто стихии сминаются, скручиваются, как чудовищно трещит по швам гармония мира. Затряслась земля, заходили ходуном дома, удерживаемые терновником. Закричали люди — и свои, и враги, задергались в воздухе и стрекозы, и драконы, и Вей похолодел — потому что понял, что еще немного, и они обернутся прямо в воздухе и посыпятся вниз людьми.

Портал, сияющий на вершине горы, вдруг засветился ярче, земля затряслась сильнее, и у Вея по спине побежал холодок. Он ощущал, каких сил стоит его первопредку держать планету, и понимал, что в любой момент он может не выдержать.

Что же все-таки происходит?

Матвей Ситников, 11.20.00−12.30

Матвей курил на улице, у входа в роддом: Свету с малышом вот-вот должны были отпустить, и он с тревогой вглядывался в небо, где то и дело завязывались новые стычки, опасаясь, что дохлые раньяры перед зданием привлекут внимание.

Пока не привлекали — терновник, словно все понимая, потихоньку оттянул их к стенам. Но кто знает, когда найдется глазастый враг и решит проверить, что здесь произошло?

Иногда Ситников оглядывался на приемную: всех рожениц уже увели наверх, внизу сидели обеспокоенные родные. Но медсестра в приемном отделении сказала, что есть два сложных случая, где родовой процесс идет слабо и вероятность, что он затянется, очень высока. А, значит, здесь, под ударом, в любом случае останется несколько женщин и детей. И врачи.

Матвей старался не думать о том, что будет с ними. И не мог. Да, он поставил щит, который, если его не взломают мощной взрывчаткой, простоит не меньше недели, — а сейчас нужно вывести Свету с ребенком и ее родителями к своим родным, забрать их и уйти в Рудлог. И да, его присутствие ночью в бункере необходимо — если вдруг отряд Александра Даниловича не сможет вывести профессора Тротта, Алину и Четери в течение сегодняшнего дня и вернется.

Если вернется. Если они не погибнут там все.

Матвей понимал, какой мощью обладает и Свидерский, и Алмаз Григорьевич, но также понимал, что внизу у них будет только их резерв, не подпитываемый стихиями и потому расходующийся во много раз быстрее, и накопители. Через какое время они станут там обычными беспомощными людьми? Через десять минут? Через час?

Он извлек уроки из их с Димкой помощи жителям Менска и поэтому точно знал, что несмотря на боль в сердце и уколы совести, он выведет родных и вернется на хутор.

Иногда приходится закрывать глаза на одну проблему ради решения еще большей. Идеально правильного решения никогда нет. Но есть решения разумные.

И все равно его мучила совесть, и поэтому он то и дело выходил на улицу — смотрел в небеса, на бои драконов и раньяров, смотрел на непонятные, похожие то ли на заклинание Огненный Таран, то ли на Пламя с небес, всполохи то с одной стороны храмового холма, то с другой, и слушал суматошное, почти паническое биение стихий.

Около получаса назад отряд ученика Четери, забавного йеллоувиньского парня по имени Вей Ши, который вел себя так, будто он по меньшей мере принц, двинулся со своих мест. Хотя вполне вероятно, что у человека, который ведет за собой одного из сильнейших магов планеты и отряд из магов и каких-то сияющих золотом гвардейцев с фиолетовыми глазами, с происхождением все очень непросто.

— Мы должны отвести от этой улицы отряд, который идет сюда, — сказал ему этот Ши так, будто делал одолжение. И с сомнением спросил: — Ты умеешь делать сигнальные нити?

— Конечно, — с любопытством ответил Ситников, и парень повелительно протянул ему руку.

— Поставь мне. И сообщи, когда выведешь Светлану, чтобы мы имели пространство для маневра.

— Пожалуйста, — усмехнулся Ситников с намеком. Ши посмотрел на него с каменным лицом. Матвей нить поставил, пусть этот Вей был, как сказал бы Димка, борзой. Однако Матвей иногда попадал и на рудложских аристократов, которые вели себя по отношению к простолюдинам, как полные задницы.

Матвей никогда не видел его во дворце, а Света иногда упоминала о нем, но как-то неохотно и грустно. Впрочем, в его редкие посещения ее интересовал Четери, самому Матвею хотелось потискать Машку и обнять маму, и потому о чем-то другом поговорить они не успевали, как нужно было уже возвращаться на службу.

Стихии вели себя непредсказуемо — то их течение почти выравнивалось, словно чьими-то усилиями, то они снова пускались в пляс, делая создание заклинаний крайне резервозатратным. И слабели, слабели с каждой минутой. Матвей, опасаясь, что вскоре не сможет осилить даже элементарных Лезвий, не сидел без дела — сотворил несколько убойных заготовок, закрепив их на пуговицы военной рубашки и на пряжку ремня (преподаватель по боевой артефакторике бы гордился им), подпитывал щит, то и дело сканировал потоки, считывая, хватит ли силы, чтобы открыть Зеркало сначала к маме с Машкой, а затем в Рудлог, к бункеру.

В резерве его после восстановления еще оставалось достаточно силы, несмотря на открытое в Тафию Зеркало и поставленный мощный щит над роддомом. По правде сказать, сейчас в нем было больше силы, чем раньше с полным резервом.

Матвей укреплял щит, когда терновник вдруг полыхнул белым светом, по нему покатилась перламутровая волна — и побеги его поднялись в небо, сбивая стрекоз, сплетая над улицами дополнительные купола, вытянулись поперек заграждениями. Матвей смотрел на это, открыв рот. Переглянулся с йеллоувиньским магом, который так же изумленно взирал на это из дверного проема напротив и покачал головой. Что за силища позволила стихийному духу так вырасти?

— Матвей! — через некоторое время позвал его от двери дядя Ваня. — Пора!

Свету, бледную, осунувшуюся, одетую в плотный восточный халат, c красными глазами и пятнами на коже, отец вывез во двор. За ней вышли мама и массажистка Люй Кан. Все они испуганно смотрели на небо.

На руках сестры слабо мяукал укутанный в пеструю плотную пеленку, окутанный золотистым сиянием младенец, и Матвей во все глаза уставился на это чудо — потому что выглядел он как сосредоточение стихии равновесия. И был очень похож на гвардейцев Вея Ши.

— Хочешь подержать? — слабо улыбнулась Света.

— Нет, — испугался Матвей. — Вдруг уроню? Я как-нибудь потом, Свет. Как назвала?

— Марком, — сказала она тихо.

И он, несмотря на все окружающее, на падение стихий и вероятность нападения, вдруг ощутил, как в груди разливается теплое чувство.

— Все правильно, Свет, так и надо, — пробасил он с неловкостью. — Хорошее имя.

Она закивала и тихонечко поцеловала своего сына в лобик. Перевела взгляд на улицу.

— Ой, а кто это? — спросила она, показывая на военных напротив.

— Это из отряда ученика Четери, — проговорил Матвей. — Вей Ши.

— Он здесь? — удивилась она. И вдруг всхлипнула. — Ничего себе!

Матвей хотел спросить, кто же этот Ши такой… но сначала услышал утробный вой земли, а затем ощутил, как заплясали, сминаясь, стихии, и затряслась земля. С домов посыпалась белая пыль, закричали в роддоме женщины.

— Это еще что такое? — испуганно спросила тетя Тамара. Света вжала в себя ребенка, склоняясь, прикрывая его своим телом от неведомой угрозы.

Матвей глянул в небо. Показалось, или далеко-далеко в сторону Рудлога разлилось по небу темное зарево, будто небо выцвело, стало набрякшим, злым? А затем его словно на мгновение придавило к земле чьей-то яростью и темной злостью, словно по всей Туре повеяло черной угрозой. Ощущение появилось и пропало.

— Нужно идти, — проговорил он. — Готовы?

Землю продолжало легко потряхивать, и это очень тревожило. А еще тревожили и заставляли испытывать стыд люди, выглядывающие из окон. Женщины с детьми на руках.

Если бы он только мог вывести их всех!

— Готовы, — нервно ответил за всех дядя Ваня.

Ситников развел руки, настраиваясь на маму, стал выстраивать Зеркало — и оно, вставшее было овальным серебристым полотном, начало дергаться и идти волной. Он выдохнул, стиснул зубы, вкачивая в него резерв. Зеркало устаканилось, стало прозрачным — с той стороны в него уже заглядывали удивленная мама и Машка, на фоне, видимо, старого дома Четери. Сестренка радостно махала руками. Но держать переход было так тяжело, что Ситников со всей отчетливостью осознал, что в Рудлог он сегодня точно не попадет.

— Дядя Ваня, сначала вы с коляской. Тетя Тамара, вы идите только когда он выйдет с той стороны. И затем вы, Люй Кан. Вместе не идите, не выдержу, — проговорил он сквозь зубы. — Быстрее же!

Иван Ильич уже споро катил коляску в Зеркало. Света повернулась к Матвею, благодарно и слабо улыбнулась ему. В момент, когда она с отцом и малышом проходили сквозь пространственный тоннель, у Ситникова затряслись руки от перегруза.

— Теть Тамара, быстрее! — прохрипел он.

— А как же ты? — воскликнула тетя со слезой.

— Я не пойду, не осилю, — рявкнул он. — Быстрее!

Тамара Алексеевна, поняв, что момент для спора неудачный, бегом бросилась в Зеркало. Ситников застонал, чувствуя, как в глазах начинают лопаться сосуды.

— Теперь вы, — крикнул он массажистке. Та покачала головой.

— Закрывай, видно же, что надорвешься, — сказала она весомо. По-рудложски, с сильным акцентом, неправильно, но он понял. — Это знак, что не нужно мне уходить. Я пригожусь тут. Есть кому еще спины разминать. — И, пока он ничего не сказал, направилась обратно к двери.

— Матвей, Матвей! — со слезами одновременно кричали из Зеркала Машка и мама.

Он мотнул им головой — мама, как всегда, все поняв, обняла Машку и провела рукой по кругу, послав ему защитный знак. Он улыбнулся ей через силу.

— Матвей, мы тебя ждем! — кричала с той стороны Машка. Мама плакала. Ему не хватило сил даже кивнуть в ответ — он схлопнул Зеркало и опустился на мостовую. Его снова начало трясти и бросать в жар — и вдруг его подхватили сильные руки, кое-как протащили до теплой стены роддома у входа. Терновник понятливо расступился, и Матвей прислонился к стене спиной.

— Чем тебе помочь, великий маг? — спросила Люй Кан.

«Да какой я великий» — хотелось сказать ему. Но он разлепил губы и попросил:

— Если найдете, пожалуйста, принесите мне молока.

Молока в роддоме нашлось много, правда, козьего — как объяснила медсестра, детских смесей сюда не довозили еще в нужном количестве, да и роженицы, к которым не приходило молоко, предпочитали традиционно козье. Его хранили в стазисе с помощью амулетов.

Матвей пил — ему нацедили несколько кружек — и снова чувствовал, как плещет волнами по телу жар. Не так быстро и сильно, как в прошлый раз, но резерв восстанавливался, руки переставали дрожать.

Он вспомнил об обещании Вею Ши и дважды тронул сигнальную нить на руке. Подождал немного, но традиционной ответной вибрации, означающей «Понял, спасибо» не прозвучало. То ли борзой ученик не посчитал необходимым ответить, то ли, не дай боги, иномиряне оказались сильнее.

Вей Ши

Вей в бою, прыгая, вертясь, щелкая плетью во все стороны, видел, что одной группе иномирян удалось пробить лозу и сейчас они отступали вниз, паля в стены домов, в перегородки из хрусталя. И Вей лихорадочно думал, как отсюда, с другого конца площади, остановить их — ведь если они пробьются вниз, они выйдут как раз на Великую дорогу. А там пара шагов до роддома!

Но не отойти — иначе без его участия порубят его людей. Один Ли Сой всех не прикроет.

И в этот момент на руке дважды дернулась сигнальная нить. Брат жены Мастера прислал знак, что ее удалось вывести из Тафии.

На сердце полегчало. Но до окончания боя еще было далеко — слишком много врагов пришло на эту площадь.

Терновник перестал расти — и его побеги трепетали над содрогающимся городом, как гигантские щупальца, меж которыми лавировали драконы. Он не переставал ловить раньяров и бить по площади. Бой длился, бой становился все ожесточеннее, иномиряне наступали все отчаянней. В какой-то момент Вея начало мутить от воя людей и иномирянских существ, от выстрелов и ударов, от утробного гула земли. Пространство вокруг было заполнено звуком — но внезапно в этот звук вмешалось что-то еще. Вибрация или шелест, треск и глухие удары.

Вей Ши, отбив удар очередной стрекозы, и понимая, что руки дрожат, что он почти без сил, завертел головой. И увидел, как над одной из улиц, поднимающихся ко дворцу, несутся около сотни стрекоз, то и дело пикируя вниз, словно пытаясь кого-то поймать.

А затем, ломая терновник, на площадь ворвалась гигантская водяная змея, на спине которой стоял какой-то человек, держась за высокие рога на лбу твари. Змея лихо развернулась, раздавив своим весом добрую половину инсектоидов, человек успел кувырком скатиться куда-то в сторону гвардейцев, когда тварь разлилась тоннами воды, которые плеснули до самых ворот, а потом потекли вниз, увлекая за собой в прорубленный тоннель трупы врагов и охонгов.

Остальные, очнувшись от оцепенения, бросились вперед — уже хаотично, зло и отчаянно.

Матвей Ситников

Солнце сверху жарило, от близкого тонкого канала, через который был перекинут горбатый мостик, тянуло водной прохладой. Матвей пил молоко и смотрел на небо, на бои, на зарево, то тут, то там поднимающееся над городом. Смотрел на свой щит, вдыхал ванильный запах цветов терновника, переживал волны жара по телу, чувствуя, как становится ему лучше… если нынешним переносом он выжрал резерв почти до донышка, то теперь там плескалась добрая четверть…

…когда вдруг на улицу недалеко от роддома рухнул, ломая крылья, еще один дракон, к нему сверху полетели с десяток стрекоз — и маги, и бойцы, оставленные у роддома, стали отстреливаться, защищая упавшего. Нападали сверху на стрекоз и другие драконы, часть опустилась на землю, чтобы защитить собрата, кто-то уже выставлял щит, кто-то хлестал по раньярам воздушными и водяными сферами, разрывающими им крылья.

Как-то внезапно на улице развернулся полномасштабный бой, и Матвей, ощутив, как по-дурацки он смотрится, сидя у стены со стаканом, поспешно выхлебал остатки молока, еще укрепил щит над зданием, чтобы его точно не взломали… и только направился за щит, чтобы помочь своим, как увидел, что на помощь врагам несется вниз с холма по Великой дороге отряд из почти полусотни охонгов, перепрыгивая через стреляющий лозой терновник. Они были метрах в двухстах от места боя, когда Матвей, быстро соображая, что он может сделать — и понимая, что почти ничего, потому что на массированные заклинания у него не хватит сил, а примитивными тут ничего не решишь, отступил назад, к мостику, чтобы выпустить хотя бы несколько Лопастей по стрекозам.

За спиной от содрогающейся земли мерно плескала вода. И ему в голову пришла безумная идея. Прямо как Дмитро нашептал.

Самые простые заклинания — те, для которых нужна одна-две стихии. А уж одно конкретное он знал на автомате — сколько раз подшучивали так над девчонками в общаге! Все дело в энергии, которую туда вложить. И в носителе, который поможет создать голема.

Он поднял с мостовой камешек, сунул палец в рот, слюной начертал на носителе знак и бросил в воду.

«Идеально для создания големов делать свиток и вкладывать его в материал, — учил их преподаватель по управлению материей. — Но это в идеале. Часто достаточно просто энергетического знака формы и формулы подчинения. А если нет того, на чем начертать знак, подойдет и мыслеформа. Правда, голем получится маленьким».

Матвей протянул руки над водой и зашептал формулу.

Через несколько секунд иномиряне увидели, как над каналом поднялась огромная прозрачная водяная змея, толщиной с тха-охонга, а то и больше, за рога которой держался человек, стоя на плоской голове как на доске. Он поднял руку — и змея прыжком перенеслась над магами и иномирянами, сбив по пути несколько стрекоз, и врезалась в охонгов с всадниками, размазав и разметав их к стенам, где их с удовольствием принял терновник.

Матвей оглянулся, увидел, что на него планируют с полсотни стрекоз, заорал от неожиданности и послал змею вскачь по улицам, то и дело в прыжке сбивая головой голема одну или пару крылатых тварей. Ему казалось, что он счас сорвется — но главное было сгибать ноги при прыжках и крепко держаться за водяные рога, плотные, как лед.

Он затих было, но снова заорал, увидев впереди пересекающие улицу широченные лавовые каналы. Дернул за рога — змея взвилась в воздух, от ее брюха пошел пар.

Он мчался куда-то вверх, виляя по улицам, снова прыгая через каналы, лаву, перегородки из лозы и убегая от стрекоз. Казалось, что чуть ли не вся стая, что была над городом, отправилась в погоню за невиданной тварью. Драконы, опешившие поначалу от странной подмоги, с новыми силами бросились в бой.

Силы Матвея снова были на исходе, а форма змеи подпитывалась его личным резервом, и он понимал, что вот-вот голем разольется рекой, что главное сгруппироваться и не влепиться на всем скаку в стену или крышу, как вдруг в глаза ударил блеск золота и лазури, просвечивающий сквозь хрусталь терновника, а впереди замаячили очередные перегородки из лозы.

Матвей дернул за рога, чтобы снова прыгнуть — но сил не осталось ни у него, ни у змеи. Она водяным тараном разбила хрустальные перегородки и ворвалась на площадь у дворца.

Матвей скатился вниз, кое-как на последних остатках сил сгладив себе падение — но все равно ушибся сильно, наглотался грязной воды и замер у стены, оглушенный. Сейчас его мог бы победить и котенок.

На площади творилось какое-то безумие. Вода с плеском текла вниз — а к стене рвались и всадники на охонгах и тха-охонгах, и пешие бойцы. Матвей видел, как великий Ли Сой сметает их Таранами, как бьет плетьми терновник, как стегает фиолетовой сияющей плетью Вей Ши. Ощущал заклинания магов, видел, как отчаянно бьются гвардейцы, цвет кожи и глаз у которых был точь-в-точь как у Светиного ребенка.

Иномиряне шли по дрожащей площади на смерть, у них словно отключился инстинкт самосохранения, словно они твердо решили умереть, забрав с собой вражеский отряд. Сверху вновь пикировали бесконечные стрекозы.

* * *

Вей Ши бился из последних сил — а невидши все перли на него и перли, словно осознавая, кто здесь опаснее всего. Вот он рассек сразу двух из них плетью — и та погасла, истощившись, вот прыгнул, ударяя лезвием в щель меж брони на шее — клинок застрял, невидши рухнул, и оружие вырвалось из рук Вея, сломавшись. И тут же в тварь прилетел огненный столб от Ли Соя, испепелив ее и раскалив добела остатки лезвия.

— За спины магов! Мы уже справимся без тебя! — крикнул ему Ли Сой, и Вей отступил, вынимая нож и оглядываясь в поисках оружия. Взгляд его зацепился за клинки Четери. Зацепился и не отпустил более.

Стоит ли пробовать, если Мастер не считал его достойным своего оружия?

Сверху понеслось несколько стрекоз, и Вей решился. Старое оружие — это те же артефакты, оно зарядит силой и позволит закончить бой. Если клинки дадутся ему, конечно.

* * *

Матвей встал на четвереньки, замотал головой. Стихии плескали и агонизировали. Краем глаза увидел, как сломался у Вея Ши клинок. Как обессиленно опустил он руку, в которой погасла плеть. Как вынул из ремня нож и встал с ним, оглядываясь.

Матвей кинул на Ши щит — слабенький, отнявший последние силы, и сквозь рябь в глазах оглядел площадь магическим спектром — может, где-то есть источник, от которого можно подпитаться.

И увидел. Клинки Четери. Они светились ярким бело-красно-синим светом.

Идеально для подпитки, если вспомнить уроки «Восстановление резерва с помощью артефактов и мест силы». Подержаться чуть-чуть, вспомнить формулу. А Четери вернется, починит.

* * *

Матвей Ситников, простой маг-студент из Рудлога, кое-как подобрался по стеночке к клинкам. Под ногами шатнуло сильнее, и он схватился за рукоять одного из них.

Вей Ши, наследник Йеллоувиня и будущий император, в этот же момент схватился за рукоять второго клинка.

Оружие засияло серебристо-синими всполохами, и оба ученика с одинаковым изумлением на лицах вытащили по клинку из стены. Его императорское высочество первый раз в жизни выругался матом.

— Ладно, — пробасил Матвей, неловко и неумело сжимая в руке клинок. — Я тебе потом отдам, ты не переживай. Ого, сколько тут мощи… сейчас, идеальный накопитель…

Вей посмотрел на него как на недоумка. Но ладонь наследника жгло и от рукояти волнами шла сила. И он, вдохнув ее, впитав всем телом, развернулся, сжимая прекрасный, великолепный, изумительный клинок, и прыгнул в сторону наседающих на гвардейцев невидши.

И уже разрубая их, почувствовал, а затем увидел, как со стороны брата жены Мастера, увальня, захватившего себе второй клинок, ударило несколько удивительно мощных огненных Таранов.

Матвей улыбался, потому что сила клинка кипела в крови пузырьками счастья, и в ушах словно звучала боевая песнь, и плескал боевой азарт, которого он никогда не испытывал. Он, сжав в ладони клинок, работал одной рукой, генерируя заклинания.

Вей Ши, ощущая невиданной силы эйфорию, с новыми силами вступил в бой против невидши во главе клина гвардейцев, но успел заметить как увалень-маг хмыкнул и подобрался к нему со спины — прикрывать.

Что же, пусть прикрывает. Хотя и взял оружие не по себе. Хотя и взял то, что мог бы получить Вей.

Ревнивая мысль мелькнула и пропала. Маг бился хорошо, умело, защищая отряд от крупных инсектоидов, а Вей взял на себя невидши. Дорезать их — и враг долго не продержится.

Через десяток минут бой затих. Твари были уничтожены все, а прорваться к площади новым не давал терновник ни с воздуха, ни с земли. Оставшиеся в живых иномиряне сдавались в плен. Их тут же уводили в оставленные жителями дома, где их намертво запирал терновник — потом разберутся, когда закончится бой за Тафию.

И только тогда Матвей ощутил, как болит отбитый при падении бок, как трясутся руки. Он посмотрел на Ши — тот поглядел в ответ с неописуемой смесью досады, одобрения и раздражения. И двинулся куда-то в сторону поговорить с Ли Соем.

Матвей хмыкнул и, чувствуя, как щекочет клинок ладонь, попросил у одного из бойцов воды.

Горло сушило невозможно. Воняло муравьиной кислотой и гарью. Тряслась земля, и тела людей и охонгов подпрыгивали на мокрой красной от крови брусчатке.

Ситников пил и смотрел на чуть подергивающуюся ногу охонга, который лежал на боку. И думал о том, что нужно как-то подать весточку о том, что у него не выйдет вернуться. Что Александр Данилович сейчас, вероятнее всего, уже в Нижнем мире, и должен вернуть Алину, профессора и Четери в целости и сохранности. И о том, что Димка будет очень жалеть, что не видел змею.

Он сделал глоток и замер — потому что сначала до них донесся грохот, а затем далеко-далеко за Неру, ближе к Милокардерам промелькнули и скрылись за горизонтом две сошедшиеся в схватке исполинские фигуры, одна из которых была объята пламенем, а вторая — тьмой, имела паучий торс и держала в руках странные круглые клинки.

Глава 13

Люк Дармоншир, Инляндия, 4.30–5.30 по времени Инляндии

Тиодхар Ренх-сат, оставив противника за спиной, быстро продвигался в сторону портала, внимательно оглядываясь по сторонам, прислушиваясь к сумеречному лесу — не идет ли по следу враг Дар-мон-шир, не окружают ли твари наподобие тех, от которых им с врагом пришлось отбиваться.

Пока было чисто — то ли к месту боя собралась вся окрестная не-жить, то ли ближе к утру она была тут не так активна. Хотя по опыту генерал знал, что нападает она и днем и ночью, и лишь некоторые виды таких тварей выходят только ночами.

Дармоншир за ним не пошел — все же колдун был умен и понимал, что кулаки против меча не сработают. Хотя… мог бы попытаться ударить ментально, но, видимо, ему требовалось для этого посмотреть противнику в глаза? То, почему сам Ренх-сат отпустил его, он объяснял себе с трудом, но однажды приняв решение, не сомневался в нем.

Ренх-сат мало чего боялся в двух мирах, но местная не-жить вызывала в нем почти физиологическое отвращение. И то, что колдун не оставил его перевариваться еще живым в утробе чудовища, а вытащил, хотя рисковал свалиться обратно сам, заставило его испытывать что-то похожее на благодарность.

А еще тиодхар неохотно признался себе, что, изучив противника, поняв его повадки, его способ мышления, увидев странное умение смеяться в самые жуткие моменты, ощутил нечто вроде симпатии.

Что не помешало бы ему убить его при необходимости. Но ее уже не было.

В любом случае боги накажут за проигрыш. Даже захвати он колдуна и потребуй от командира его армии отступить или сдаться — Ренх-сат уже понимал, что колдун предпочтет погибнуть, но не стать причиной проигрыша. А командир его войск достаточно хладнокровен, чтобы не поддаться на шантаж. Да и не восстановит это разбитую армию. Нет у тиодхара больше армии.

Можно было, конечно, захватив колдуна, явиться в лагерь у врат, собирать остатки сил и снова выступать на Норбидж.

Но он и так высосал все силы из отрядов, оставленных по всей Инляндии. Поставил все на этот бой. Сейчас по поселениям страны остались группы нейров для поддержания порядка, такие крошечные, что любое организованное сопротивление опрокинет их. Из малых городов все силы и вовсе были выведены к Норбиджу.

А еще Ренх-сат понимал, что ментально колдун Дармоншир сильнее его, и в любой момент может перехватить управление телом, заставить вскрыть себе горло или пойти на свои же отряды. Повезло, что после спасения из пасти гигантской нежити удалось застать врага врасплох, и что мечом дернуть Ренх-сат успел бы быстрее, чем удалось бы его подчинить.

Теперь оставалось понять, что же делать дальше. Захватить стрекозу, проникнуть обратно на Лортах и идти к Тмир-вану? Присоединиться к нему, как побежденный на Севере Руд-лога Виса-асх присоединился к победившему в Блакории Манк-тешу, встать под его меч как вассал?

Ренх-сат мрачно сплюнул. Идея была не то чтобы плоха. Но ему, победоносному генералу, просить о покровительстве? Покойный ныне отец убил бы его на месте, а братья вычеркнули бы из рода.

Тмир-ван был самым старшим и спокойным из выделяемых Итхир-Касом тха-норов, поддерживающих империю в целостности, подавляющих мятежи и тех, кто посмел пойти против воли императора. Он был идеальным подчиненным и никогда не стремился к власти, не участвовал в грызне остальных тиодхаров, поощряемой императором. И был единственным, кого Ренх-сат уважал.

Ренх-сат прекрасно понимал, зачем император сеял рознь — даже если двое из тиодхаров договорились бы, они могли сместить Итхир-Каса. Но старик был жесток и хитр, и каждый бы доложил на другого, приди тот договариваться, так как посчитал бы, что его проверяют.

Нет, к Тмир-вану нельзя. Верный вояка, скорее всего, пленит его, чтобы дождаться воли богов, и выведет обратно в новый мир под их суд.

Тогда что остается? Лететь в свои земли, в свою твердыню, окапываться там и ждать, удастся ли богам выйти на Туру? Если не удастся — его найдут и в твердыне. А если да, то он будет жить. И после ухода богов можно будет идти на Лакшию, ибо кто бы ни сидел в ней сейчас, он не потерпит существования Ренх-сата как угрозы своей власти и велит убрать его войной ли или предательством.

Или остаться здесь, на Туре? Леса здесь густы и обильны, можно будет построить дом и жить в чащобе до конца жизни.

Он вспомнил о нежити и ускорил шаг.

Да и разве дело ему, взявшему столько твердынь и почти победившему колдуна Дар-мон-шира, чахнуть в глуши, опасаясь, что на него наткнется патруль? Здесь не построишь свою твердыню, не станешь властительным тха-нором.

Нет, ему мил Лортах. Пусть здесь, на Туре, много чудес, которые он хотел бы видеть и у себя дома. Он, обладая цепким умом, оценил и бытовые прелести, и военные достижения. Но здесь он проигравший беглец. И выиграют ли боги или проиграют (хотя разве они могут проиграть?) — его участь предрешена.

А там, без богов, он будет сам себе хозяином. Возможно, никто и не узнает, что он проиграл. А если и узнает — во главе верной армии, защищенный крепкими стенами родовой твердыни Ренхис, на обильных и тучных землях далеко от моря, там, куда океан не дойдет еще долго, он сможет заткнуть рты и стать во главе империи.

Как воин, служащий Нерве, он испытывал тяжелое раздражение оттого, что проиграл.

Как боец, понимал, что сделал все возможное, и наказывать его не за что. Он не совершил ни одной ошибки, он действовал тонко, уверенно и предусмотрел все.

Просто враг оказался удачливее и сильнее.

Но его накажут просто потому, что он разочаровал и не справился. Накажут за верность и стремление к победе. И это несправедливо. А на Лортахе можно будет выжить и без богов.

И если здесь люди так бьются, то что же могут местные боги? И не станется ли, что боги Лортаха не победят?

Для него это была такая внезапная и кощунственная мысль, что он замер, мотнув головой. А затем быстрее двинулся по лесу.

Через час удалось захватить мысленно не стрекозу — охонга, подозвать его и взобраться на спину. И понестись в сторону пульсирующих врат.

Около них царило беспокойство — нейры палили вверх из гранатометов, то и дело понимались ввысь новые стайки стрекоз. Ренх-сат присмотрелся и выругался — в небесах бились драконы, а защищал их колдун Дармоншир в змеином обличье.

На миг мелькнула мысль самому оседлать раньяра, призвать всех крылатых инсектоидов из округи и попробовать еще раз вернуть себе честь и славу — и доспехи! — но он уже знал мощь колдуна и понимал, что раньяров, оставленных у врат, не хватит, чтобы его победить. Разве что просить раньяров у Тмир-вана и возвращаться сюда. Или ждать, удастся ли колдуну проникнуть внутрь, и встретить его там во главе отряда? И там же уже захватить — будет ли работать его сила на Лортахе?

Встречные наемники узнавали прославленного генерала, с удивлением расступались. Он ехал, выпрямившись, глядя поверх голов, но ощущал себя голым — белые доспехи остались у колдуна, и только верный меч был при нем.

Сюда еще не дошли слухи о проигрыше, но вот-вот долетят стрекозы с теми, кто успел сбежать с битвы. И тогда его могут и свои не пропустить.

Однако пока что на пути никто не вставал.

Сверху донеслось шипение и Ренх-сат поднял голову. Белый клубящийся змей смотрел на него с небес, и Ренх-сат увидел, как тот вытягивается стрелой, чтобы рвануть вниз, схватить, снова пленить. Как колдун стал бы спасением для Ренх-сата, так и тиодхар стал бы спасением для друга колдуна.

Генерал усмехнулся и подал охонгу мысленный приказ за секунду до того, как в глазах змея созрело решение. Охонг прыгнул в портал — и вынырнул с той стороны, из врат, самых близких к трем сопкам, которые впервые на памяти Ренх-сата извергались: ближайший поток лавы неторопливо двигался параллельно рукаву реки.

Внизу появление победоносного тиодхара вызвало недоумение. Ренх-сат неспешно вел охонга вперед: перед ним расступались нейры, склоняли головы патрули, застывали, привлеченные ментальной силой, сидящие на земле подобно псам в ожидании охоты невидши. Но в глазах людей он видел настороженность и опаску. Почему тиодхар один? Почему он в таком виде? Где его свита? Где армия?

— Эй, люди, — крикнул он высокомерно, чтобы сбить неизбежную мысль, — пролетали ли здесь жрец Имити-ша и мой связной Арвехши?

— Да, — крикнул ему патрульный, — они привезли колдуна-пленника, его понесли к Тмир-вану! — И наемник указал рукой в сторону середины долины, туда, где стоял лагерь Тмир-вана и ныне сияли новые врата, в которые то и дело входили большие отряды всадников на охонгах.

Ренх-сат вспомнил, как сам выходил в Инляндию во главе почти сотни тысяч бойцов и десятков тысяч инсектоидов, как был полон азарта и боевого предвкушения, и вновь ощутил на зубах вкус крови и проигрыша.

— Хорошо, — бросил он и направил охонга к ставке Тмир-вана. Немного отъедет от скопления нейров, подзовет стрекозу и полетит в свои земли.

И тут заревело, потемнело, затряслась земля, закричали люди. Охонг прыгнул в сторону, другую, сшибся с вставшим на дыбы тха-охонгом, отлетел — Ренх-сат, оглушенный, поднял глаза и увидел, как низвергается в портал Нерва. И в это время на тиодхара кувырком налетела стрекоза, задев крылом — он едва увернулся, но удар пришелся по голове и он на мгновение обмяк на несущемся куда-то охонге.

Тот не реагировал ни на ментальное воздействие, ни на управление рычагом — он бежал, а на глазах Ренх-сата в порталы входили новые боги. В конце концов в инсектоида врезался еще кто-то, Ренх-сата вышвырнуло из седловины и он упал на землю, потеряв сознание.

Люк Дармоншир

Драконы, на помощь которым полетел Люк, были крайне измотаны. Их было около десятка — ничто по сравнению с количеством раньяров, защищавших портал, — и рвались братья по воздуху к сияющему «цветку» на голом упорстве: половина из них пыталась отвлекать стрекоз, половина — поднырнуть под стаю и влететь в портал.

Но их не пускали, и бой то и дело превращался в погоню огромных роев стрекоз за драконами, которые, чтобы спастись, поднимались высоко в небо, туда, где силы крыльев раньяров уже не хватало.

При появлении Люка они воспряли духом. Дармоншир запустил несколько вихрей — и ворвался в рои стрекоз, вьющихся над порталом плотным куполом, разметал их, давая драконам передышку.

«Прячьтесь под мой щит!» — мысленно приказал он, и уставшие крылатые бойцы один за другим скользнули под защиту. Снаружи стучали о стенки щита раньяры. Внизу орали люди, указывая на него пальцами. Прогремело несколько выстрелов из гранатометов — но все прошли мимо.

Люк создал еще один вихрь — предыдущие слишком быстро развеялись, да и щит, казалось, стал гораздо меньше и слабее. Будто еще немного — и вся эта копошащаяся масса инсектоидов сможет продавить его.

Мелькнула неприятная мысль, что он снова может обернуться в воздухе.

«Зато упаду сразу в портал», — подумалось ему с нервной веселостью.

«Владыку успели унести в Нижний мир?» — спросил он у братьев по воздуху. Те парили вокруг, расслабленно раскрыв крылья, окрашенные кровью и слизью, ошметками хитина.

«Уже давно, около двух или трех часов назад, — ответил один из драконов, и Люк с досадой щелкнул клювом. — Мы, как долетели, попытались прорваться за ним. Но нам пришлось отступить с началом бури, а как только она немного утихла, мы снова начали бой. Хорошо, что ты появился, брат. Наша задача — спасти Владыку хотя бы ценой нашей жизни».

«Наши цели совпадают, — откликнулся Люк. — Но Владыке ваша смерть не поможет. Я смогу пробить проход в этих стаях, провести вас вниз под моей защитой, но сможете ли вы биться в человеческом обличье? Хватит ли у вас сил, или это будет самоубийством?»

«Хватит!» — ответили сразу несколько бойцов, но он понял, почувствовал, что нет. Что они все там погибнут.

Люк, ломая стрекозам крылья и разметывая их ураганом, присмотрелся к порталу — тот словно стал больше, и лепестки стали светиться больше. И он завис, размышляя.

Сейчас лететь вниз — это безумие, не сможет же он драться там голыми руками. Его снимут первой же стрелой. И даже если он сумеет создать щит, сколько тот продержится в немагическом чужом мире?

А вот если бы он не упустил Ренх-сата, все могло быть проще…

Он снова глянул на портал и не поверил своим глазам, и вытянулся струной — потому что внизу, за завесой из роящихся, нападающих на змея стрекоз несся на охонге к вратам сбежавший генерал. Отсюда, с высоты, Ренх-сат выглядел деревянным солдатиком на твари размером с паука. Генерал поднял глаза — и они встретились взглядами. Люк заколебался буквально на секунду, думая, как уберечь соратников, находящихся под его щитом, когда он рванет вниз, и как уберечь их на той стороне — когда тиодхар прыгнул в портал, а навстречу змею поднялась очередная стая раньяров.

Люк досадливо зашипел. Он понимал, что вряд ли успел бы переместиться достаточно быстро, чтобы схватить врага, что стрекозы бы его задержали в любом случае — но ощущение, что он опять напортачил, щекотало клюв.

Что же делать? Как спасти Нории?

С другой стороны, ведь Ренх-сат — не единственный аристократ на Лортахе? И если лететь вниз за Нории, то подготовившись, как следует. Задача ведь не сгинуть там, а спасти друга.

«Мы погибнем там, если пойдем как есть, — сказал он драконам, — но оставить Нории без помощи нельзя. Ищите кого-то из командиров, кого-то в богатой одежде, их аристократов. Лучше нескольких. Получится захватить — я смогу заставить их отнести нас вниз и там распросить, куда дели Нории».

Возможно, драконы восприняли идею скептически — или, наоборот, воодушевленно. Люку не довелось это узнать, потому что портал вдруг засиял, выбросил вверх лепестки — и их всех подбросило воздушным потоком, закрутило, завертело, как в мясорубке, смешивая людей, инсектоидов, драконов и змея — и Люк, отлетев далеко в лес, сломал стволы защитой и, едва успев ее снять, покатился по земле, надеясь, что он не раздавит своих же братьев по воздуху. Остановился, вцепившись лапами в землю. Впереди среди сломанных деревьев белели драконы — все шевелились, кто-то уже обернулся человеком и бежал к Люку.

Тряслась земля, нарастал грохот — будто из-под земли несся наверх гигантский груженый состав.

Герцог поднял башку и с трепетом, переходящим в панику, увидел, как в объятьях молний и черных вихрей, каждый из которых был в сотню раз больше того, что мог создать сам Люк, поднялась из портала фигура чудовищного бога — человеческое тело на паучьем торсе, искаженная предвкушением и радостью морда-лицо, две руки со странными круглыми клинками и две лапы-лезвия.

Ветер сошел с ума, швыряясь стволами деревьев, стрекозами и охонгами. К богу-пауку рванулась огненная громада, обдав всех жаром и заставив стволы затрещать, и начался божественный бой. Портал схлопнулся, заставив деревья пригибаться к траве и ломаться. Хруст стоял такой, будто сама земля скрипела зубами.

Бог-паук отступал в сторону моря. Ударил в него второй соперник — и Люк, уже перестав ощущать страх от шока, с благоговением узрел своего первопредка — так похож был ураган в человеческом обличье, с хвостом из ветров, напоминавшим змеиный, на свое воплощение, спящее вечным сном в хрустальной усыпальнице. А затем поднялась из океана прекрасная женщина со строгим лицом, вскинула клинки — в лицо повеяло соленым йодистым ветром.

Драконы застыли так же, как змей. И Люк, кинув на них взгляд, вспомнил, зачем они здесь.

— Нужно уходить, — крикнул он, чуть не сорвав голос, — есть надежда еще попасть в соседний портал за столицей!

Драконы повернулись к нему. И вновь застыли, держась за деревья, за сломанные стволы, и что-то стали кричать ему, неразличимое в грохоте.

— Что?!!! — заорал Люк. — Я вас не слышу!!!

Они тыкали пальцами куда-то за его спину. И он сначала почувствовал, как веет оттуда опасностью, а затем развернулся. И увидел темную громаду второго бога, похожего на страшного богомола с человеческим торсом в доспехах, окутанного огненным маревом и держащего в одной руке длинный клинок, а в другом — странный колокол, похожий на череп какого-то древнего гиганта. Колокол этот был полон огня, который бог и выплеснул плетью в сторону наседающих на паука противников.

Огненная дуга пролетела над головой Люка. Стало жарко дышать, опалило макушку. В бога-богомола врезалась секира, а проявившийся ниоткуда Хозяин Лесов, похожий цветом на янтарь и камень, сжал врага в медвежьих обличьях, перекинул через себя — в сторону моря.

— За мной! — нервно заорал Люк, обернулся змеем, рванул в сторону и ввысь от опадающей огненной дуги. От страха он взлетел высоко, очень высоко, утянув за собой вихревыми петлями драконов. Внизу полыхали реки огня, корчились в огне леса и поля.

Есть ли вообще где-то сейчас на Туре безопасное место? И что будет с Мариной, с родными, если вот такое чудище наступит на Вейн?

Он зашипел и ускорился.

«Куда мы летим?» — нагнал его вопрос одного из драконов.

«Во дворец! Там есть маг, которая нам поможет уйти отсюда… в Вейн! А там я уже смогу связаться с Рудлогом и узнать, остался ли открытым хотя бы один портал!»

* * *

Царица Иппоталия тоже получила звонок от службы безопасности Бермонта — и отнеслась к ней как правительница страны, от которой зависели миллионы человек. Но она не стала приказывать своим людям прятаться в подвалы, хотя и передала во все храмы просьбы молиться и питать жертвами богов.

Царица, взяв с собой старшую внучку Агриппию, которой только-только исполнилось шесть, вошла в теплое полуночное море, играющее бликами и отражающее миллиарды звезд, и нырнула в толщу воды. А там, зависнув на глубине рядом со счастливо осматривающейся внучкой — о, этот восторг дети Воды проносят сквозь жизнь! — призвала своего верного коня Аргентри́ла — «Сребробокого» и, держась за его гриву и прижимая к себе серьезную Рину, стрелой направила его к подводной усыпальнице первоматери-Серены.

Там по-преждему было спокойно: колыхались водоросли вокруг ажурной гигантской «лилии», росшей на дне, и спала вечным сном в большой раковине женщина с перламутровой кожей и мягкой улыбкой на лице, а огромный дух-октомарис, оплетший гробницу щупальцами, привественно завибрировал, увидев царицу. Малышку Агриппию он уже знал — Талия брала сюда всех оставшихся в живых девочек, даже двухлетнюю Ниту.

Царица и маленькая царевна постояли перед местом упокоения, склонив головы и прошептав молитву с просьбой о мире и защите. А затем Талия направилась к алтарю, большим куском бирюзы вросшего в стену гробницы, и вложила руки в углубления, и даже не дрогнула, когда ладони пробили бирюзовые шипы.

Рина закусила губу от жалости. Она уже знала, что ей тоже придется это делать, и страшилась этого, и гордилась бабушкой.

— Можно я? — попросила она. И Иппоталия кивнула после мгновенного колебания.

Девочка сняла с пояса сделанный из перламутра ритуальный нож и порезала себе ладонь. И, протянув ее к алтарю, наблюдала, как ее кровь смешивается с кровью бабушки.

— Это моя внучка, будущая царица, — с тихой гордостью проговорила Талия алтарю. — Я никогда не просила тебя о помощи, — она не снимала рук с шипов. Кровь текла вокруг, текла вверх, и вода над ней начала закручиваться гигантским обратным водоворотом, поглощающим драгоценный дар и все расширяющимся. — И никто из моих прабабок, кроме самой Серены не просил. Но сейчас прошу — помоги, Ив-Тала́сиос, старейший дух моей стихии. Без твоей помощи Маль-Серена не выстоит. Стань для острова щитом, старейший, стань для моря якорем, великий!

Кровь все текла, текла, собираясь в вуали, улетавшие вверх, в бесконечный красный водоворот, который наливался перламутром. А затем он весь всосался в алтарь. Руки царицы мягко отбросило от бирюзы — уже зажившие, залеченные родственной силой. И она взяла руку внучки и тоже залечила ее.

— Ты очень отважная, моя рыбка, — сказала она, ласково обнимая девочку. В семье Таласиос Эфимония всегда было много любви, а когда погибли сразу три царевны, оставшиеся в живых стали настолько нежны друг к другу, насколько могут стать только люди, осознавшие, насколько жизнь хрупка. Так они и стояли, обнявшись, когда услышали низкую, тяжелую вибрацию. Духи, вьющиеся вокруг усыпальницы праматери, начали возбужденно носиться туда-обратно.

— Это он, бабушка? — со страхом и восторгом спросила Рина.

— Да, — ответила Иппоталия, испытывая то же самое, что и внучка. Она взмахом руки подозвала Аргентрила и помчалась с царевной сквозь толщу воды, огибая огромный остров.

Водяной конь дельфином выскочил на поверхность, когда они вышли из Жемчужного моря, разделявшего Маль-Серену и Инляндию с Рудлогом, в Лазурный океан.

Но сейчас океан был почти черен — и двигался на остров издалека огромный, серебристо-звездный купол воды, все увеличивающийся и увеличивающийся в размерах. Вот он приблизился километра на два к берегу и еще приподнялся — и Талия послала верного коня вперед, к старому великому духу, чтобы выказать уважение.

Его круглая башка возвышалась в ночи над океаном сияющей звездами горой, и множество глаз смотрели на царицу, светясь серебром и лазурью. Она подплыла почти вплотную, встала на спину коня, и поклонилась вместе с Риной.

— Спасибо, — сказала она тихо. — Спасибо тебе, великий. Я знаю, что это истощит тебя, но надеюсь, что все закончится раньше, чем ты устанешь.

В ответ древний Ив-Таласиос выбросил вперед тысячи сверкающих лазурью и серебром щупалец. Они оплели Маль-Серену по бокам, они перелетели через нее и опустились за островом, врезавшись в каменистое дно, они сплелись жгутами и решетками, превратившись в прозрачный, переливающийся звездной пылью купол.

Исполинский водяной кракен погрузился в воду, насколько мог. Раздался тяжелый, вибрирующий выдох.

«Наша мать создала и тебя, и меня для того, чтобы мы хранили Маль-Серену, — раздался в голове Талии его гулкий, вибрирующий, напоминаюший рокот волн голос. — Если бы ты не позвала, крохотное сердце океана, я бы пришел сам. А теперь иди. Я позову тебя, если почувствую, что слабею, и мне опять понадобится твоя кровь».

Глава 14

Виктория, Глоринтийский дворец

Иногда терпение — единственное, что спасает, когда снаружи рушится мир, а ты ничем ему не можешь помочь.

Такой слабой, как сегодня, Виктория ощущала себя только один раз — когда они пришли в Верхолесье за Михеем, а он чуть не убил их.

Накопители почти все были разряжены. И было с чего: долгое сражение в Норбидже, мощный иноземный артефакт, лишивший ее большей части резерва, последующий бой, лечение раненых и проход через подпространство с Дармонширом.

Герцог был, конечно, удивительно мощен, но неопытен, как щенок, путающийся в лапах, и если бы она не держала переход — он бы, может, и выпрыгнул со своей удачливостью, а вот они с пленником нет.

Вики запустила небольшой светлячок, и в отражении стекол шкафов для бумаг видела свое сильно постаревшее лицо. Так измоталась, что даже внутренний резерв ополовинился, и сейчас она выглядела лет на шестьдесят.

Но ее это вообще не волновало.

Глоринтийский дворец был тих и пустынен, в кабинете пахло пылью и старым деревом. За окном бушевал ураган, то стихая, то вновь набирая силу, а Вики, расположившись на королевском кресле, положив руки на два накопителя — необработанный алмаз, похожий на картофелину размером с кулак и изящную тиару инляндских принцесс с большим сапфиром в центре, — погрузилась в дрему. Рядом с ней успокаивающе перешипливались Осси и Инри. Иногда она вставала, чтобы долить им молока, и снова садилась докачивать источники.

— Я бы принесссла большшше, — ворчливо проговорила Осси, когда вернулась, положив перед Викторией из пасти алмаз и отдав ей зажатую кольцом хвоста тиару. — Но ты сссама должнассс знатьссс — хоть обложиссссь накопителями, а у скороссссти потока есть предел. Быстрее, чем почва может впитать воды, вода под землю не уйдет. Эти два-ссс дают тебессс даже большшше, чем тыссс можешшшь взятьссс…

— Я знаю, почтенная хранительница, — слабо улыбнулась Вики. — Спасибо тебе.

Змеица недовольно мотнула хвостом, но ничего не ответила под ехидным взглядом Инри.

Теперь Вики дремала, ощущая, как заполняется резерв. Сколько ей понадобится на восстановление? Полтора часа? Два? Руки покалывало от проходящих по ним потокам, которые шли прямо к центрам энергий и уже от них растекались по ауре. То, что не могла впитать аура, впитывали накопители-кольца, браслеты, подвески, и Вики ощущала, как разгорается в них тепло. Быстрее, чем в ней самой.

Скачки стихий, которые случились после того, как улетел Дармоншир, отправили ее в почти бессознательное состояние — и, если бы не артефакты, принесенные змеями, возможно, она до сих пор лежала бы без чувств. А так… подняться на ноги она смогла всего полчаса назад, налила молока хлопочущим рядом с ней змейкам-овиентис и, шатаясь, дошла обратно к креслу. И с тех пор терпеливо ждала, пока восстановится резерв, и слушала мир.

Ощущала она огромный щит, поставленный Мартом на камни-накопители, которые были полны еще более чем на девяносто процентов, а, значит, продержатся еще очень долго. Чувствовала мерные перекаты энергии в подвале, где располагалась королевская сокровищница, и вспоминала похожие, но более мощные, которые она ощущала в усыпальнице Инлия — знали бы придворные Луциуса, что ходят по огромному магическому ложу из камней и золота! Улавливала она и движение многих ветерков змеек-овиентис — Инри и Осси были не единственными стражницами в замке, просто одними из старейших, если не старейшими.

А еще Виктория думала о людях, о тех, кто оставался в захваченном, разграбленном Лаунвайте просто потому, что не успел уйти или не смог. О тех, кто все эти месяцы прятался от захватчиков и как-то выживал тут — пока дармонширская армия шла вперед.

Главное, чтобы они выживали не зря. Если мир выстоит, то у этих людей появится надежда.

Сила медленно поднималась по стихийным каналам тела, и больше всего это напоминало огромную энергетическую капельницу. Но все равно резерв пополнялся в десяток раз быстрее, чем если бы Вики просто спала — пожалуй, ей бы понадобилось несколько суток на восстановление в обычных условиях.

Она думала о том, справился ли Дармоншир, удалось ли ему нырнуть в портал — и выживет ли он на той стороне, если удалось. И что нужно обязательно после восстановления резерва построить к герцогу поисковое Зеркало: если он остался где-то с этой стороны, живой или мертвый, она его найдет.

А если окажется, что он ушел вниз, то ей остается только вернуться в расположение войск и доложить об этом. Идти в одиночку вниз за ним было бы ребячеством и самоубийством. Причем, бессмысленным, потому что узнать, куда он успел деться в Нижнем мире, практически невозможно.

Но пока нужно ждать, чтобы резерв наполнился хотя бы процентов на семьдесят. Еще немного, еще процентов десять-пятнадцать…

— Что происходит снаружи? — спросила она хранительниц, которые с каждым скачком стихий становились все прозрачнее и шипели все тише.

— Отец нашшшш готовитсссся к битвессс, — ответила Инри. — Сссскоро всссе решшшшится, колдуньяссс.

Резерв уже подбирался к восьмидесяти процентам, и она собиралась вставать и прощаться со змеями, когда затряслась земля, и щит замерцал, стабилизируя почву под дворцом. Вики со страхом ощутила первый слом стихий — он пронесся над дворцом плотной волной.

А затем одна за другой в рассветных сумерках прошли еще три волны. Через несколько минут до нее донесся рев, звук ударов. Щит Марта затрещал так, будто его сдавили невиданной силой — и Вики плеснула туда своей силы, чуть ли не двадцать процентов вновь обретенного резерва. Он устоял — но грохот снаружи стоял такой, что у нее заложило уши, а стекла тряслись и трескались, впуская ураганный ветер внутрь.

Она, прижимая к груди алмаз-накопитель, выглянула в окно, и увидела два чудовищно огромных силуэта, которые в утренней лаунвайтской дымке двигались в сторону моря в завораживающем, скоростном, сокрушительном бою-танце. На щите светилась фрагментарная решетка — видимо, кто-то из божественных бойцов наступил на купол.

— Наш отец вступил в бой, — прошелестела Инри.

Вики села обратно в кресло, лихорадочно соображая, что делать дальше. Алмаз холодил руку, вновь напитывая силой. Придется самой уходить в лагерь? Ибо там, снаружи, такое стихийное безумие, что найти Дармоншира в этом хаосе невозможно.

И в этот момент разбилось высокое окно королевского кабинета, и внутрь влетел, неуклюже приземлившись животом на стол всклокоченный, бледный Дармоншир. С грохотом полетел на пол телефон, королевская печать, бумаги, которые тут же подхватил ветер. Следом за герцогом в окно забирались голые красноволосые драконы. Гостей было около десятка — Вики никак не могла их сосчитать.

Ветер носил бумаги по кабинету, дребезжал стеклами в книжных шкафах, и Виктория махнула рукой, запечатывая окно щитом. Воцарилась тишина, нарушаемая только ругательствами герцога, севшего на стол и потирающего живот, рассаженный подбородок и колени. Драконы попадали на пол.

— Осссс, детиссс отцассс нашшшегоссс, — озвучила очевидное Инри.

— Герцог? Как вы смогли провести своих спутников сюда? — от изумления Вики спросила первое, что пришло в голову. — Защитный купол не пропускает чужаков. Да и как вы пролетели мимо богов?

— Еле-еле. Я попросил пропустить, сказал, что это мои гости, — буркнул Дармоншир, отчего у Виктории брови поползли на лоб и она бросила недоумевающий взгляд на овиентис.

Змеицы тут же сделали вид, что очень заняты — они подползали к драконам, заглядывали к ним в глаза, кусали их, бледнея все сильнее. Дети ветра и воды склоняли головы с высочайшим почтением и благодарили так, будто змеи были их любимыми бабушками.

— Не хватитссс нассс на этихссс молодцевссс, ссслишшшком ссслабыссс, — сварливо заметила Инри, а Осси вдруг зашипела громко, как состав, выпускающий пар, и со всех сторон, со всех стен полетели к расположившимся на полу драконам змейки-овиентис. Некоторые гроздьями висли на плечах и ногах, некоторые вдыхали перламутровую дымку в лица самым обессилевшим, лежавшим на ковре. Дармоншир же, залечив себе подбородок, шатаясь, подошел к шкафу Инландера, выхватил оттуда бутылку вина, что-то прикинул, выбил пробку и сделал несколько глотков из горлышка. Протянул ближайшему дракону — бутылка пошла по кругу. Гости и без вина на глазах оживали, а Вики, поднявшись с кресла, склонялась то к одному, то к другому — не нужна ли кому срочная помощь, нет ли ран или внутренних повреждений. Но драконы были на диво здоровы, только истощены.

— Ренх-сата я упустил. Оба портала закрыты, — сообщил лорд Лукас хрипло, — вокруг нас бьются боги. Боюсь, несмотря на щит, нас тут раздавят, леди Виктория. Что творится с подпространством, я не знаю. Вероятнее всего, без вас я никуда не пройду. И я хотел бы сначала попасть в Вейн… убедиться, что мои родные в безопасности и, если связь еще работает, — он с досадой кинул взгляд на бесполезный телефон, валяющийся у стола Луциуса, — узнать, не остались ли открытыми еще порталы. Сможете ли вы нас перенести?

Виктория прощупала стихийные потоки. Мятущиеся, смятые.

— Если почтенные хранительницы разрешат использовать накопитель, я смогу, — сказала она наконец.

— Отлично, — мрачно заключил герцог, и в этот момент на расстоянии вытянутой руки от Вики открылось подрагивающее переговорное Зеркало.

— Милая, — раздался резкий, с сильным блакорийским акцентом голос Мартина, — мы сейчас на базе под Мальвой, потому что наш портал захлопнулся после того, как оттуда вылезло гигантское насекомое. Ты нам нужна. Нужно вытаскивать Малыша. Я сейчас ухожу в Пески, в Тафию, там остался один из двух открытых порталов. Минут через десять дам тебе сигнал уже оттуда. Опирайся на меня через сигналку, я стабилизирую канал.

— Я буду, — поспешно ответила Вики. Если уж Март решил ее позвать, дело действительно крайне непростое.

— Жду, родная, — с мягкостью отозвался Мартин.

Зеркало схлопнулось, и Виктория, стараясь не обращать внимания на дернувшееся сердце, повернулась к Дармонширу.

— Извините, герцог, но вы сами понимаете приоритетность. Вытащим профессора Тротта — у нашего мира появится больше шансов уцелеть. Я не могу тратить время на Вейн и силы на поддержание зеркального коридора, придется вам лететь туда самостоятельно.

— Мне туда лететь в этих условиях часа три, если вообще долечу, за это время все что угодно может произойти с моей семьей, — лорд Лукас мрачно потер щеку. Подхватил со стола оставленную кем-то бутылку, поболтал, сделал глоток. С раздражением потрепал едва отросший ежик волос. И просительно повернулся к старейшим овиентис, снова обвившим королевское кресло и оставленный Викой венец, от которого по их телам катились перламутровые волны.

— Перенесссти тебяссс мы не сссможемссс, — зашипела Осси, не успел он сказать и слова. — Не осссилимссс, просссти, сын нашшшшего отцассс… и лететьссс тебессс не надоссс, и сссвоих не ссспасссешшшь, и сссам погибнешшшь…

Рев ураганов и вибрирующий грохот ударов снаружи был тому подтвержением.

— А вы сами ведь можете пройти в Вейн? — спросил лорд Лукас с потаенной надеждой. — И защитить мою жену? И маму с Ритой?

— Нетссс, — категорично мотнула головой Осси. И тут же получила хвостом по носу.

— Прекратиссс! — цыкнула на нее Инри. — Ему дажессс щит подчинилссся, что тебе нужноссс ещессс? А там ветеркиссс! — И благосклонно, как та самая любящая бабушка, посмотрела на Люка. — Я отнессу твоей женессс один артефактсссс…. он остался еще от Инлия. Он поможетссс. Никто не пострадает под его защитой.

Дармоншир кивнул в знак благодарности — и пару мгновений тяжело смотрел в защищенное щитом окно. Виктория, наблюдая за ним, стараясь побыстрее подпитаться от артефактов, видела, в какой момент он почти решился все-таки лететь, несмотря ни на что — и сделал два шага назад, вцепившись в стол.

И она прекрасно представляла, каких сил ему это стоило — она бы и сама полетела за Мартином сквозь планетарный коллапс, если бы была надежда его спасти.

— Что же, — сказал он жестко, — у меня есть выбор между провести эти три часа в попытках не подохнуть в воздухе или положить их на то, чтобы происходящее вокруг закончилось. Возьмите меня с собой, леди Виктория. Точнее, нас. Я помогу вашему другу… чем смогу. И отправлюсь на поиски Нории.

Он оглянулся на драконов, и те закивали. Они уже совсем ожили — и теперь уже поили змеек своей кровью, поглаживая их как котят.

— Мне тяжело будет вас перенести в нынешней ситуации, — покачала головой Виктория.

Люк помрачнел сильнее. Оглянулся на с любопытством слушающих их разговор змеиц.

— А если, — спросил он льстиво, — уважаемые стражницы нарушат регламент еще раз… еще много… ладно много-много раз? И разрешат вам вынести из дворца накопитель… или два…или больше? И заодно, — не дав опомниться змеям, добавил он, постучав себя по бронежилету, — найдут и принесут мне из местных запасов пару автоматов с патронами? А моим братьям по отцу — одежды?

Инри с Осси переглянулись.

— Пусссть хоть корону наденетссс, — обреченно прошипела Осси.

Дармоншир тяжело вздохнул.

— А другого выхода нет? — с надеждой попросил он.

— Дассс кудассс тебесс коронуссс, дурнойссс ветерссс, — едко буркнула Инри, — а нашшшему отцуссс ссссейчассс только и отвлекатьссся на коронациюсссс…. Нетссс ужссс… пусссть потомсс… по всссем правиламссс, из нессскольких претендентовссс… а то вдругссс тыссс недосссстоин? — в ее голосе прорезалось явное ехидство. — Несссси оружиессс, ссссесстрассс, а я долечуссс до сссокровищницы и обратносссс…

* * *

Вей стоял почти в середине площади, мокрой, сотрясаемой непрерывными землетрясениями, заваленной телами людей и инсектоидов, и смотрел на тело молодого иномирянина, чьи разноцветные глаза невидяще смотрели в небо. Рядом распоряжался Ли Сой: нужно было оттащить тела в сторону, чтобы сжечь — нежить сейчас вылуплялась и из свежих трупов.

Только что они с Ли Соем увидели, как далеко-далеко, на краю горизонта, сражаются великаны-боги, скользнувшие через пару мгновений за виднокрай. И стали понятны и содрогающаяся Тура, и агонизирующая пляска стихий.

Вей смотрел на тело, чувствуя, как отходит от боя, как от клинка льется в него сила, восстанавливая, обновляя. Иномирянин был ровесником Вея или даже младше — принц приметил его в конце боя: именно он так грамотно руководил атакой, направлял и инсектоидов, и невидши, управлял своими людьми. А загнанный в угол со своим небольшим отрядом, не стал сдаваться, а бился отчаянно и зло. Вей убил его сам — потому что тот очевидно хотел смерти и не принимал для себя плена.

И пусть наследник дома Ши довольно увидел и пустил за эти дни крови, этот враг со своим упорством отчего-то тронул его сердце. Его историю он бы послушал вечером у костра. Что гнало его в дальнюю землю? Что испытывал он тут, в сердце другого мира, сражаясь так отчаянно?

Но его история закончилась на брусчатке чужого города в чужом мире, заглохла, как и не было ее.

— Эй, Ши, — пробасили рядом с ним. Вей оглянулся с недоумением. Рядом с ним стоял брат жены Мастера и протягивал ему клинок. — Бери. Я все равно не умею им пользоваться.

— Придется учиться, — процедил принц, вновь уколотый злой досадой: если бы он успел взять оба! Как бы счастлив он был! А сейчас счастье словно уполовинили, обокрали его. И кто?

— В смысле? — нахмурился увалень. — Я не хочу и не умею, а ты круто управляешься с мечом. Это как раз для тебя. Бери, кому говорю.

— Если бы, — проговорил Вей Ши ледяным тоном. — Послушай, как тебя… Матвей. Это теперь твой клинок. Навсегда. Ты не можешь отдать его, подарить, забыть, он всегда появится, когда ты позовешь. Это теперь часть тебя, хотя непонятно, как ты, не умеющий ничего, двигающийся, как бык, удостоился такой чести. Поэтому, конечно, ты можешь использовать его как накопитель, как сделал сейчас… удачно сделал, — признал он. — Но это все равно, что использовать императорскую корону для метания дисков.

Парень хохотнул.

— А ты забавный. Ты умеешь разговаривать не так, будто делаешь одолжение?

— Я и делаю тебе одолжение, — процедил Вей. И выдохнул, напоминая себе о том, что обычные люди — тоже люди, и недостойно общаться с ними свысока, принижая их. — Хорошо. Ты не виноват в том, что этого не знаешь, я понимаю. Тебе в руки попала высочайшая драгоценность, ты удостоин величайшей чести, осознай это, маг. Ты можешь ничего с этим не делать, оставить клинок как накопитель, а можешь достойно отнестись к этой чести. И выучиться владеть этой драгоценностью.

Он, кажется, за бой так не устал, как за время объяснения.

— Теперь понимаю, — серьезно кивнул парень. — А убрать-то его как? Я же не могу с ним все время носиться.

— Просто подумай о клинке и представь, что он втягивается тебе в ладонь, — Вей вытянул вперед свой клинок и продемонстировал, как это происходит. Ладонь окутало прохладой, по коже пробежали электрические разряды.

Матвей тоже посмотрел на клинок, нахмурил брови… и тот вдруг тоже втянулся в руку. И маг широко улыбнулся, хлопнул принца по плечу.

— Спасибо! Ты круто ими управляешься, наверное, где-то преподаешь бой на мечах?

Вей поджал губы. От брата жены Мастера не шло негатива. Он ощущался простым и крепким. Чересчур простым. Но правильным.

— Нет, я учусь, — заставил он себя ответить. — Я пока слишком неумел для преподавания.

— Не скромничай, ты дрался, как бог, — искренне сказал брат жены Мастера. — Слушай, а получается, мы с тобой теперь… эти… братья по оружию?

Вей снова выдохнул.

— Я не могу быть братом простолюдина, — сказал он истинную правду.

Парень пожал плечами, будто не обидевшись, а причислив его к невменяемым. И только Вей хотел отойти, как перед Ли Соем, находившимся рядом, но в разговор не вмешивающимся, вдруг открылось подрагивающее круглое оконце, и чей-то сварливый и очень встревоженный голос проговорил:

— Сойка, чужие боги пришли на Туру!

— Видел, — меланхолично ответил Ли Сой.

— Все порталы закрыты, кроме менисейского, — продолжили из Зеркала. — И, как предполагается, тафийского. Ты ведь сейчас в Тафии? Тафийский еще открыт?

— Это же Алмаз Григорьевич, — с удивлением пробормотал Матвей.

— В Тафии, как ни удивительно, — подвердил Ли Сой. Вей Ши смотрел то на него, то на Ситникова. — Открыт, Алмаз.

— Там у тебя есть куда выйти отряду?

Ли Сой оглянулся, и Вей посмотрел вместе с ним на огромную площадь, заваленную тушами инсектоидов. Кое-где у стен еще дрыгались удушаемые терновником охонги. У стены горой были навалены тела иномирян. И с десяток погибших бойцов Йеллоувиня — рядом.

— Дай мне пять минут. Сейчас еще чуть подчищу огнем и можно будет. Что за отряд, Алмаз? Тот, который вы собирали для возвращения Черного?

— Да. Мы решили разделиться, половина из нас пойдет через Йеллоувинь, половина через Пески. Иначе есть риск промахнуться со спасением. Объявили общий сбор, кстати. Поэтому ты идешь с нами через Менисей. Раз уж так случилось, что только ты можешь открыть нам проход.

Ли Сой только цокнул языком и хищно улыбнулся.

— Давно я не рисковал жизнью, Алмаз.

— Мальчишка, — беззлобно проворчал старик. — Стой сейчас на месте, как сожжешь все, что хотел сжечь, подай сигнал, по тебе сориентируется отряд, который пойдет через Тафию. А затем выжди несколько минут до моего сигнала. Мы шагнем к менисейскому, а ты ориентируйся на меня, мы с Чернышом подстрахуем твое Зеркало. Или ты осилишь сейчас в одиночку переход к менисейскому порталу? Стихии качает.

Ли Сой прислушался к себе, пощупал пальцами воздух.

— Еще как качает. Да. Еще осилю. Но вокруг местного портала еще идут бои, из него выходят отряды! Уже меньше, но все же есть.

— Придется действовать в таких условиях. Принимай гостей, сориентируй их и лети в Менисей.

— А большой отряд-то, Алмаз?

— Пятьдесят человек.

— Ты полрезерва выжжешь в этих условиях их переносить.

— А что делать-то? — снова заворчал Старов. — Вариантов больше нет. Черныш подсобит. Или вытаскиваем Тротта из Нижнего мира, или нас тут размажут.

Клинок щекотал ладонь, и от него по телу Вея Ши шло расслабление, смешанное с боевым азартом. От словосочетания «Нижний мир» он словно проснулся. И поспешно вмешался в разговор.

— Постойте, не закрывайте Зеркало, уважаемые маги!

— Кто это, Ли Сой? — удивленно воззвал Алмаз.

— Это Вей Ши, почтенный Алмаз Григорьевич, — вежливо сказал Вей Ши, не дав ответить боевому сотоварищу. — Верно ли я услышал, что вы сейчас идете вниз, помогать вернуть Мастера Четери и лиц, которых он сопровождает?

— Можно сказать и так, — с нетерпеливой иронией донеслось из Зеркала. И Вей понял — вот он, вот шанс показать Мастеру, что он уже совсем другой, что он достоин вернуться в ученики!

— Тогда не переносите сюда отряд, чтобы не тратить силы на Зеркало. У меня здесь около тридцати боевых магов. И примерно столько же усиленных равновесниками гвардейцев. Они только что пережили бой, и не все смогут пойти с нами: у кого-то истощились накопители, кто-то ранен. Ли Сой, — попросил он, — усиль мой голос.

И когда маг выполнил просьбу, заговорил — и слова его были слышны на всей площади:

— Бойцы! Нам предстоит еще один бой, теперь в Нижнем мире, за порталом. Подойдите ко мне только те, кто чувствует в себе силы еще биться, кто готов биться. Это важно! Раненые и ослабевшие остаются здесь, чтобы не быть нам обузой.

К нему стали подтягиваться гвардейцы, маги, и обычные стрелки с автоматами, гранатометами.

— Есть вероятность, что на той стороне равновесники развеются и люди станут обычными людьми, — проговорил Алмаз с сомнением.

— Но тело человека может сыграть так же, как носитель-артефакт или накопитель, — возразил ему другой голос, скрипучий. — Я проверял это в лабораториях, создав безпотоковую среду.

— Что ты только не проверял, — пробурчал старый маг. — Ваше высочество, сколько по итогу вы сможете взять с собой?

— Высочество? — гулко пробормотал брат жены Мастера. И даже, кажется, отступил на несколько шагов.

— Двадцать гвардейцев, десять магов, около пятидесяти бойцов с стрелковым оружием, — примерно подсчитал Вей Ши.

— Хорошо. Никакая поддержка нам не помешает. Но вы должны понимать, — продолжал Алмаз Григорьевич, — что это может быть дорогой в один конец. Я все же отправлю к вам пятнадцать магов… и трех драконов, но слаженности у вас не будет, и вам придется подчиняться Александру Свидерскому — он поведет вас. Вы к этому готовы?

— Да, — твердо сказал Вей Ши.

— Алмаз, некогда, — раздраженно поторопил его кто-то.

— Хорошо, — буркнул Старов. — Жди отряд, Сойка. А дальше вам как можно скорее нужно проникнуть в портал.

* * *

Алмаз Григорьевич закрыл Зеркало. Почти одновременно закрылись переговорные окна у Черныша, который ухитрился говорить сразу с тремя собеседниками, и у Мартина.

Алекс слушал разговоры коллег и держал щит — потому что бой исполинов продолжался: Инлий Белый снова швырнул соперника к горам, но в любой момент они могли вновь сойти с них. Слушал и Бермонт, и драконы. Выло небо, закручиваясь гигантскими облаковоротами, и били из них столбы града, пронзаемые молниями, и вставала на дыбы земля. Наступало утро, но казалось, что вокруг ночь, так было темно.

— Итак, — проговорил Александр. — Как я понял, у нас подкрепление, Алмаз Григорьевич?

Старов кивнул.

— Значит, в Менисей идете вы, Черныш, Ли Сой, Лакторева и его величество Бермонт. В Тафию — я, Март, — барон кивнул, — Виктория, Гуго и Таис. И Мастера, конечно, — драконы склонили головы, — и я сейчас лично отберу магов, которые пойдут со мной. Что же. К делу! И помним о сигналах!

* * *

Для того, чтобы осознать силу противника, не нужно много времени. На понимание, что тебе попался равный враг, нужно лишь немногим больше.

Здесь, на Туре, боги Лортаха сохранили способность мыслить вкупе, сообща. И не прошло и двадцати минут с их появления во вратах, как они осознали — силы у местных богов довольно, но с каждой минутой она падает. И падает не из-за боя, а из-за отсутствия шестого, того, кто остался на Лортахе.

И, значит, решение оставить два портала открытыми было неверным. Значит, их победа зависит только от того, вернется сюда шестой или нет. Не вернется — местные боги выдохнутся, не сейчас, так через один, три, десять оборотов планеты вокруг оси. И падут, и не смогут противиться слиянию.

Врата нужно было закрывать, пусть это и означало, что они практически наверняка лишают себя возможности на перерождение.

Врата нужно было закрывать — и они послали закрыть их свою тень, того, кто крутился в ногах бога-медведя, пытаясь сбить его с ног, помогая стрекозе-Малику, того, кто был в сотню раз меньше и слабее его, но все равно выглядел выше самых высоких холмов. Тень, услышав мысленный приказ, метнулась на огненный материк Туна к богомолу-Девиру, дышащему смертью и наступающему на богиню-воду и сорвала с его пояса два черепа с жидким огнем, способным схлопнуть межмировые тоннели. А затем полетела обратно, в страну под названием Йеллоувинь.

* * *

Тафия, площадь у дворца Владыки Четерии.

Грохот стоял неимоверный, будто во всем мире одновременно начались землетрясения, извержения вулканов и грозы.

На площади, защищенной поднятыми в небеса метров на пятьдесят побегами терновника, еще тянуло гарью и жженой плотью — Ли Сой, пусть и не мог очистить все вокруг, точечно испепелил тела и своих, и чужих, и, выбрав более-менее свободное от туш инсектоидов пространство, расчистил площадку побольше. Затем тронул сигналку у себя на запястье, и через несколько мгновений открылось Зеркало и оттуда вышли более десятка магов и трое мастеров-драконов, которые тут же с жадным интересом стали крутить головами, разглядывая терновник, удивляясь и ужасаясь ему.

Мастер Юнеди, увидев Вея Ши, всмотрелся в него и с приязнью кивнул, будто старому знакомому. Кивнул и Ситникову. Подошел.

— Меня зовут Мастер Юнеди, а это Мастера Теми и Леиди, — представил он своих спутников. — Вижу, вы отмечены оружием моего учителя, юные воины. Рад, что Мастер Четери снова стал брать учеников.

— Для меня это величайшая честь, — не моргнув и глазом, почтительно отозвался Вей Ши. И Юнеди кивнул — да, конечно, великая, как иначе. Выжидающе посмотрел на Ситникова.

— А я просто нечаянно схватил меч, — буркнул маг.

— Нечаянно в этом мире ничего не бывает, — улыбнулся Мастер. — Хорошего боя, юные воины.

Последним шагнули в переход барон фон Съедентент и Александр Свидерский. Барон, присвистнув при виде терновника, тут же провел пальцем по сигнальной нити на своем запястье.

— Боги, Ситников, а вы что тут делаете? — спросил Свидерский, подавая руку Ли Сою, а затем и своему студенту.

— Навещал родственников и не смог вернуться обратно, — угрюмо поведал Ситников, косясь на благожелательно улыбающегося Юнеди. — Я… это… Александр Данилович. Я с вами пойду. У меня резерв знаете, как вымахал? И заклинаний на мне куча, я подготовился, пока у роддома сидел. Не запрещайте мне, а? Я буду делать что скажете.

Алекс нахмурился. Посмотрел в спектре резерв, изумленно покачал головой и, помедлив, кивнул.

— Хорошо. Такая помощь не помешает точно.

— Правда можно? — просиял Ситников. — Спасибо! Спасибо! — и он затряс руку учителя, сжимая ее до боли. Алекс только головой покачал: закончится война победой, будут все живы, и обязательно нужно будет исследовать это чудо природы, которое восстановилось из выгорания за несколько часов, да еще и физической силы прибавило.

Не успели они обменяться рукопожатиями, как открылось еще одно Зеркало — и оттуда, хмурый и сердитый, в полосатом костюме, совсем не подходящем под вылазку в чужой мир, вывалился Гуго Въертолакхнехт.

— Все эти концы света чудовищно невовремя, — проворчал он, закуривая трубку.

— Совершенно с вами согласен, — от всей души согласился Мартин.

— А, расхититель персиков, и ты тут, — смягчился Гуго.

— Почтенный Въертолакхнехт, — тут же подхватил шутливый тон барон, — что же вы такой злопамятный? Я с вами прошел войну, я прикрывал вам спину, я подкармливал вашего Листика консервами, отрывая их от сердца, но стоило мне один раз украсть персик…

Вышла из Зеркала Таис Инидис, в плотных брюках, водолазке под горло, сверкающая накопителями и боевыми амулетами, ослепительно улыбнулась Ли Сою, царским кивком поздоровалась с присутствующими, со смешком обняла Гуго, который растаял и перестал ворчать.

— Ну что же, вы можете идти, Ли Сой, — проговорил Александр. — Виктория сориентируется по Мартину. Опирайтесь на меня, я помогу как опорник.

Йеллоувинец кивнул и исчез в Зеркале.

Через пару минут перед Мартином начало формироваться еще одно Зеркало, и блакориец, ругнувшись, вытянул руки вперед, вливая в него силу.

— Я, конечно, Вики буду любить любой, но что-то она потяжелела… раз в десять, — изумленно присвистнул он. — Или стихии совсем всмятку?

— Или она кого-то ведет с собой, — усмехнулся Алекс.

— Да это очевидно, — пробурчал фон Съедентент. — Очевидно, что мое чувство юмора слегка съежилось на фоне мировой катастрофы.

Из Зеркала, наконец, стали появляться люди… точнее, драконы в современных футболках и спортивных штанах, которые были им коротковаты — под изумленные возгласы Мастеров во главе с Юнеди. Когда они вышли, сородичи собрались в кружок, о чем-то возбужденно заговорив на древнепесочном.

Затем под восхищенно-недоуменное ругательство Мартина из серебряной глади вывалился вооруженный и пахнущий алкоголем Дармоншир, увешанный какими-то странными украшениями, который тут же чиркнул зажигалкой, прикуривая сигарету, и великосветски заметил:

— Вы абсолютно правы, барон, я думаю об этой ситуации то же самое.

— Вы-то какими судьбами, герцог? — вновь удивился Александр. Они с Дармонширом виделись последний раз тогда, когда Тротт принес Алину Рудлог во дворец и принимал решение идти за ней.

— Как и вы, иду спасать друга, почти брата, — откликнулся Люк и, видя непонимание, дополнил: — Владыку Нории захватили в плен и унесли в Нижний мир.

— Да, я в курсе, — подтвердил Александр. — Но…

— Не волнуйтесь, я понимаю приоритетность задачи, и мы с братьями по воздуху, — он кивнул в сторону драконов, — пойдем за Нории только когда основная миссия будет закончена.

И, наконец, появилась Виктория с распиханными по карманам накопителями размером с кулак, в драгоценном поясе, от которого лилась сила.

— Привет, милая, — Мартин с облегчением свернул Зеркало. Обнял супругу, поцеловал ее в нос, она его с нежностью — в губы. — Прикарманиваешь полезные в хозяйстве вещи?

— Это только с возвратом, — улыбнулась она. Вытащила несколько камней, сунула Мартину. — Бери, мне одной этого много. Сейчас Сане еще дам. — Она огляделась, присвистнула точно как муж несколько минут назад, увидев терновник, за которым еле-еле просматривался портал на соседнем холме. Оторвалась от Мартина, обняла Александра, вручив ему камни, обменялась улыбками с Таис. — Ну что. Пора?

Глава 15

Тиодхар Тмир-ван знал, что почти все генералы, вышедшие на Туру с армиями, сталкивались с колдовством и чуждой силой. И потому был готов, что и его армия не пройдет легко.

Однако разве можно было приготовиться к тому, что раз за разом докладывали связные, прерывая допрос пленника?

— Мой генерал, — говорил один, — оборона города организована хаотично, но растение с шипами из слюды стало настоящим бедствием — оно словно разумно, и бьет, цепляет, уничтожает наших охонгов, переграждает им путь. Высоты захватить не удалось — все дворцы оплетены этим растением, и оно даже в воздух стреляет лозой, сбивая стрекоз. К врагу все время прибывает подкрепление. В воздухе наших раньяров сдерживают крылатые звери и их становится все больше. И каждый из них обладает колдовским даром — в воздухе могут накидывать на себя невидимый щит, который пробить пусть сложно, но возможно, если насесть десятками раньяров. А на земле они извлекают из воздуха клинки, или плети, или колдовские сферы. Или становятся гигантами в три человеческих роста, и в таком виде могут с голыми руками выйти на охонга. Убитых среди них очень мало, своих они берегут, тут же, на месте ранения, лечат.

— Мой тиодхар, — со страхом докладывал второй, — сейчас большая часть наших отрядов скопилась вокруг холма, на котором открылись врата, наши войска не могут продвигаться. Улицы города узкие, расходиться по ним получается медленно из-за сопротивления и слюдяного растения, которое бьет по всадникам и инсектоидам, стоит только выйти. Единственное, у кого получается двигаться быстро — это отряды на раньярах и невидши. Они режут и растение, и противника. Но они продвигаются вперед — а за их спинами снова вырастают заросли.

Тмир-ван хмурился, понимая, что если бы у защитников города были огненные орудия, которые встречали другие армии, то они бы уже накрыли его отряды со всех сторон и он бы проиграл, не двинувшись с места. Он изучил все доклады связных о боях других армий, изучил оружие противника и возможности их колдунов, но подобного не встречалось нигде. Могут ли его силы вообще противостоять такому колдовскому оружию, как это слюдяное растение?

— Мой генерал, — говорил третий, прилетевший следом, — в городе появилась женщина с белыми короткими волосами, худая и маленькая. Она испепеляет наших воинов потоками огня, перегораживает улицы огненными реками, и ей служат пламенные птицы, которые жгут наших инсектоидов.

Тмир-ван поднял руку, осознавая то, что услышал, и взглянул на пленника.

— Как выглядит твоя жена? — спросил он. И добавил ментального давления.

Пленник измученно посмотрел на него глазами, так похожими на глаза сына, и Тмир-ван снова ощутил, как укололо сердце. Краем уха услышал, как задержал дыхание черкающий пером по бумаге Арвехши и выдохнули стражники.

— Моя жена прекрасна, — медленно и певуче проговорил колдун. — Она белая, как облако, ростом мне по грудь, хрупка и тонка, как лоза, но силы в ней больше, чем во всей твоей армии.

— Что же, надеюсь, она так же дорожит тобой, как ты ей, и обменяет город на тебя, — усмехнулся Тмир-ван. Пленник, слабый и покоренный, не отреагировал.

Генерал понимал, что вести с полей боя тревожные и нужно идти в новый мир самому, смотреть на картину боя, принимать неожиданные решения. Да, туда пошли воевать опытные военачальники, его тха-норы, которым он доверял как себе, — но все же опыта у него больше, и куда деваться, если весь город — это одна большая ловушка?

Но даже здесь, в ставке, он уже видел два варианта решения. Первый — создать из армии кулак и пробиваться узконаправленно за пределы города, туда, где нет слюдяного разумного растения. Пробивать для войск широкий коридор от врат, вставать лагерем на другом берегу реки и начинать разведку других городов — так же ли они прикрыты защитником или нет? И второй — использовать ценного заложника. Знал бы жрец Имити-ша, насколько ценного!

Тмир-ван, решившись, вызвал одного из тейрхов-помощников, что ждали у шатра.

— Собери и возглавь воздушный отряд для поисков белой колдуньи, — приказал он. В глазах тейрха мелькнул страх, но он склонил голову. — Огненные реки видны издалека, ты быстро найдешь ее. Передашь ей письмо от меня. И прикажи патрулям у врат пропустить ее с той стороны и ни в коем случае не навредить с этой, если только она действительно придет одна. Здесь сопроводить ее без увечий ко мне. Кто навредит — отдам на пищу охонгам! — Тиодхар повернулся к связному. — Арвехши, пиши. — И он на языке нового мира, рудложском языке проговорил:

— Колдунья! Я, Тмир-ван, тиодхар войск Лортаха, говорить тебе: твой муж, крылатый колдун, у меня в плен. Если хотеть увидеть его живой, прекратить сопротивление, приходить через врата. Приходить одна, без свита, чтобы поклониться нашим боги, поклясться служить им, сдать город. Тебя пропустить во врата без препятствий. Дать тебе четыре доля папоротника времени, если ты не прийти через четыре доля, тебе принести голова твой муж.

Пленник поднял голову. Его зеленые глаза казались тусклыми, и Тмир-вану очень захотелось, чтобы жена его пришла сюда. Чтобы не пришлось его убивать.

Генерал нахмурился, пытаясь понять, что его царапает, что ускользает от него — но мысль, что расположение к пленным и врагам он никогда не испытывал и всю сопутствующую кровавость воспринимал спокойно, как часть работы, растворилась, сменившись тем самым неприятным сочувствием.

— Колдун, теперь ты писать, — он обратил свой взор на пленного. — Арвехши, дай ему свиток и перо с чернилами. Вы, — он повернулся к арбалетчикам, — высвободите ему руку. Да не эту, не видите, там кость торчит? Целую, иначе как он писать сможет?

— Что писать? — сипло спросил пленник.

— Что ты в плену и просить жена сдать город.

Колдун приподнялся на полу и протянул дрожащую руку к перу из хитина. Обмакнул в чернила. И, останавливаясь на каждом слове, вывел несколько фраз.

Арвехши поднял свиток, перечитал, отдал генералу. Тмир-ван, морща лоб, тоже прочитал — то ли написал пленник, нет ли тайных знаков, тайного смысла? Но слова на языке нового мира были написаны неровно, с кляксами: было понятно, что не привычен пленник использовать перо, да и рука не пишущая.

— Тиодхар, — проговорил Арвехши, и пленник чуть дернулся, вслушиваясь в чужой язык, — а если колдунья здесь сможет использовать колдовство и свой огонь?

— Если бы колдуны Туры здесь могли колдовать, — ответил Тмир-ван, — то он бы, — он кивнул в сторону пленника, — не сидел здесь в цепях. До него сюда пришел еще один колдун с красными волосами. Он был ловок и быстр, но не испускал ни огня, ни льда, как ма-ги с того мира. Поэтому если белая колдунья решится сюда прийти, она придет беспомощной. Я же не несу его в его мир, хотя было бы полезно показать врагам, что он жив, и под страхом смерти заставить их сдаться, ибо там он сможет обернуться крылатым зверем.

Тейрх-помощник, выслушав все приказы, ушел со свитками, и Тмир-ван слышал, как он отдает снаружи команды, как собирает отряд, чтобы лететь.

— Ну что же, — проговорил тиодхар пленнику, — говори, что она выберет? Город и свою свободу или тебя?

Пленник сжал зубы, но сопротивляться приказу не смог.

— Меня, — сказал он и улыбнулся так, что тиодхару на мгновение стало жутко. — Она выберет меня.

Ангелина

11.40 — 12.12 в Тафии, 6.40 в Рудлоге, 4.40 в Инляндии

Ангелина замкнула огненное кольцо вокруг города — теперь все широкие улицы были перекрыты дымящими провалами с лавой, а узкие надежно защищались терновником. Ей хотелось быстрее попасть к порталу, но она умела работать монотонно и упрямо.

Ее огнептицы устали, и она устала. Глаза резало от испарений, голова болела, а сердце превратилось в ледяной камень. Но когда к ней вернулся первый почти рассеявшийся огнедух, она молча проколола отросшим когтем себе ладонь и дала ему крови. И так поила всех, кто прилетал к ней, по одному или несколько подряд.

Сколько их было? Десятки? Сотни? Окрепшие, они разворачивались обратно в небеса, чтобы жечь раньяров и охотиться на невидши.

К драконам, сопровождающим Владычицу, в какой-то момент присоединился и Энтери. Он рухнул с небес на мостовую, поднялся уже человеком — в глазах его была боль.

— Я знаю, что ты пойдешь за ним, — сказал он, — и я хочу быть с тобой в этот момент.

Ангелина кивнула. Ей стало немного легче.

Драконы, которые сопровождали Владычицу и поначалу глядели на нее как на непонятно зачем сунувшуюся в пекло женщину, преисполнились благоговения, и раз за разом залечивали ее раны, подавали фляги — напиться после кровопускания, — подносили фрукты и лепешки, чтобы она подкрепилась на ходу. Энтери где-то раздобыл накидку и попросил надеть на голову.

— Пусть ты дочь огня, но от солнечного удара это не спасет, — пояснил он, и Ани не стала спорить. Так торопилась сюда, что забыла покрыть голову.

Раз, когда закружилась голова, пришлось лететь к реке ловить рыбу и, торопясь, рвать жирные бока клювом, чтобы ускорить кроветворение. И пусть окружающее то и дело погружалось в марево, на груди мерно пульсировала ситория, вбирая ее боль, ужас и отчаяние, грозящие окунуть Тафию в ледяную бурю. Сейчас Ани была бесконечным их источником и, если бы не подаренный Нории амулет, давно бы уже иссякла. А ныне в теле все еще плескало пламя — казалось, с каждым выжженным рвом, с каждым поднятым из недр огнем оно слушалось все охотнее.

Она, проплавив последнюю пару рвов, поднесла к губам флягу и посмотрела наверх. Над городом продолжались бои, шли они и на улицах — на тех, куда иномиряне успели пройти до появления Ангелины, и тех, куда невидши прорезали проход через терновник. Но что-то неуловимо изменилось в воздухе, так что становилось понятно: удача сейчас на стороне драконов. То ли стаи раньяров стали реже, то ли шум боя — тише.

Ани кинула взгляд на холм с порталом: склоны его поднимались в трех кварталах от нее, — и почувствовала, как в груди разливается холодная, удовлетворенная ярость. Весь он снизу доверху был заполнен наземными отрядами наемников, и если группы невидши еще копошились у терновника, который вновь и вновь перекрывал лозой улицы, если огромные тха-охонги еще пытались проломить преграду, то основная масса оказалась скована стихийным духом. Армия колыхалась туда-сюда, готовая то ли выстилать себе телами проход, ибо удары из захваченных гранатометов не позволяли очистить достаточно пространства, то ли хлынуть обратно в портал.

А вот этого допустить было нельзя.

Она посмотрела на свои руки. В ней хватит еще силы выжечь весь этот холм и уйти за Нории. Но сначала нужно долететь до управляющего Эри — неизвестно, будет ли в Нижнем мире действовать ее сила и сколько продержится ситория. Значит, она приведет за собой сотни драконов, умеющих управляться с оружием.

И в тот момент, когда Ани уже собиралась снова обратиться птицей, над проплавленными рвами зависло несколько стрекоз. Рванулись к ним со всех сторон огнедухи, а человек на ближайшем раньяре закричал на плохом рудложском, прикрываясь руками:

— Не жечь! Письмо о твой муж! Помиловать!

В груди кольнуло, Ангелина вскинула руку, и огнедухи зависли, не долетев до раньяров пары метров. Встали вокруг нее драконы-гиганты, держа наготове клинки, и Энтери застыл, поигрывая призрачным шаром.

Иномирянская делегация опустилась на широкую улицу, всадники ощерились арбалетами и автоматами, и Ани как-то легко укрепила свой щит. К раньярам тут же поползли побеги терновника.

— Подожди, — попросила она, — послушаем, что они скажут.

Лоза замерла.

Главарь спрыгнул на землю, пошел к стоящей у лавового рва Ангелине. Он был бледен, но старался шагать уверенно. Терновник, дернувшись, попытался поставить ему подножку, но иномирянин перепрыгнул, пошел осторожнее.

— Не надо, — добавив льда в голос, повторила Ани, и терновник послушно оттянул лозу к домам.

— Колдунья, — подрагивающим голосом обратился к ней иномирянин. — Твой муж, крылатый колдун, у нас. Мой тиодхар Тмир-ван передать тебе что требовать!

За спиной раздался свистящий выдох Энтери. Иномирянин протянул свиток — странный, обернутый вокруг круглой пористой трубки, и Ангелина, развернув, прочитала его. В груди сжало, в стороны вновь плеснуло такой силой, что даже ситория не смогла впитать весь этот всплеск, и вокруг взвыл ветер, окрасив терновник белым инеем. От Энтери потянуло спокойствием. Ани подняла глаза на заиндевевшего вестника, и он, побледнев еще больше, отступил на шаг. Иномиряне на побелевших раньярах начали беспокойно переговариваться.

— Откуда я могу знать, что он жив? — спросила она спокойно.

Иномирянин в полупоклоне холодными руками протянул ей второй свиток. И она, открыв, прочитала:

«Ани-лиша, я в плену у иномирян. Исполняй все их требования, я сам не выберусь. Они обещали нам жизнь. Не сопротивляйся им».

Умение держать лицо в любой ситуации помогло и сейчас. Первый шок прошел, и у нее даже пальцы не дрогнули, хотя внутри начала заворачиваться буря.

Сначала полыхнула эйфория: «Он жив, он все-таки жив!» Затем окатило яростью: «Нории не мог написать это письмо!» и «Как они его заставили?» И посреди этого водоворота эмоций, Ани, стойкая, как скала, хладнокровно анализировала ситуацию.

Нории бы никогда не подставил ее под опасность. Он бы никогда не сдал Пески.

Его заставили? Ведь среди иномирян есть сильные менталисты, так?

Что же, главное, чтобы он был жив. А она позаботится о том, чтобы в живых не осталось никого, кто сделал его слабым.

А если не заставили? Значит, он намеренно написал так? Зачем? Чтобы она это письмо увидела? Чтобы знала: он жив?

Она долго смотрела на такой знакомый почерк Нории. Неровный, нервный, выведенный слабой рукой. Смотрела, пока не увидела то, что должно было сразу броситься в глаза. Кляксы над «ен» в слове «плену», над «и» в «исполняй», над «сам» и «выберусь». Она бы и не заметила, если бы не заполняла с ним множество документов, если бы не знала, что он пишет ровно и чисто, без излишеств, и левой рукой способен писать лишь немногим хуже, чем правой.

«Не исполняй. Сам выберусь».

В висках застучало. Она передала письмо Энтери и вновь повернулась к вестнику.

— Вы могли убить его после того, как он написал это письмо.

Иномирянин снова поклонился.

— Мой тиодхар сказать: если колдунья не поверить, я послать ей еще теплый палец колдун. Если не поверить и этому, послать руку с текущий кровь. А если и третий раз не поверить, прислать голова.

— Разумно, — похвалила Ангелина, — я бы тоже так поступила.

Иномирянин смотрел на нее с ужасом.

— Владычица, — раздался позади тяжелый голос Энтери, — это…

Она подняла руку, успокаивая его.

— Я должна подумать, — сказала она. — Скажи мне, слуга, если я решусь сдаться, как мне попасть в ваш мир? Вокруг портала тысячи ваших воинов, а вы запретили мне их жечь.

— Ты мочь пройти сквозь войско, — подрагивающим голосом проговорил всадник. — Я ждать тебя у главная дорога внизу холм и отнести на раньяр к Тмир-ван.

— На стрекозе я не полечу, — предупредила Ангелина.

— Почему? — насторожился связной.

— Боюсь, — сказала она с каменным лицом, и он уставился на нее с недоверием.

— Тогда я проводить тебя на ноги, — сказал он.

— Хорошо. Как я узнаю, когда придет время отвечать? — спросила она. — Я не понимаю ваши единицы измерения.

Он задумался.

— Четыре доли папоротника, — он показал четыре пальца. — Это время, за который папоротник сьви́лши вырастает на размер своего листа. На время вашего мира, — он долго морщил лоб. — Около половина часа.

— Хорошо, — повторила Ангелина. — Улетай. Дай мне подумать.

Она в сопровождении драконов опустилась в штаб к управляющему Эри и пересказала ему разговор.

— Если ты пойдешь одна, они убьют и тебя, и его, Владычица, — сказал управляющий. И Энтери, стоящий рядом, кивнул, сжимая зубы.

— Ты же видел письмо, Эри, — проговорила Ангелина. — Если я не пойду, он будет мертв. А если пойду, есть надежда, что смогу его отбить. У меня есть ситория, есть огнедухи, — она коснулась камней в мешочке на поясе. Пусть меня доставят туда, где он есть, а там я уже сделаю все, что будет в моих силах.

— Ангелина, — вступил в разговор Энтери. — Ты знаешь, как я люблю Нории. Мама говорила, что у нас одна душа на двоих, так мы близки. Но как отпустить тебя? Судя по всему, там войско не меньше того, что уже вышло сюда. Ты не воин, Ани, ты можешь оказаться там беспомощна. Стоит тебе зайти туда, и тебя пленят. И ты же видишь, он подал знак, что справится сам! Нужно только подождать. Ты можешь помешать ему, понимаешь? Сам он спасется, но сможет ли уйти, если клинок будут держать уже у твоего горла?

— А если не спасется? — Она повернулась к нему. И он, похоже, увидел всю боль и отчаяние в ее глазах, потому что понимающе склонил голову. — Если ему не хватит времени, и через полчаса я получу его голову? Ты думаешь, мне не страшно, Энтери? — спросила она, и голос ее на мгновение сорвался, заскрипел, и она сделала глубокий вдох, прежде чем продолжить. — Мне так страшно, что я хочу плакать. Я понимаю, что это безрассудство. Но я никогда не прощу себе, что не попыталась. И, — голос ее звучал сухо, — я так люблю его, Энтери, что без него я буду мертва до конца жизни. Поэтому, если я могу его отбить, то я попытаюсь это сделать.

Энтери вздохнул.

— Я буду ждать вас над порталом вместе с другими драконами. Вам потребуется помощь снаружи, если получится выйти.

В этот момент землю затрясло, а Ангелину словно окатило холодом и жаром одновременно. Что-то происходило в мире прямо сейчас. Ани с драконами быстро вышла во двор.

— Что-то случилось, — прошептала она, глядя в небо. Там стремительно бежали в сторону Эмиратов облака, а земля дрожала, словно пытаясь стряхнуть с себя что-то не должное на ней быть.

— Госпожа, держитесь подальше от стен дома, могут рухнуть, — предупредил ее один из драконов.

Ани кивнула и вновь обернулась к Эри.

— Если мы не вернемся через час, действуй так, будто мы мертвы. И ни при каких условиях не сдавай город, даже если тебе начнут приносить нас по частям.

Земля и небо продолжали сходить с ума, когда она раскрыла мешочек на поясе и крикнула:

— Ко мне!

И в мешочек с небес огненным водопадом полились огнедухи, запечатываясь в камнях, в которые старшая Рудлог их подселила своей кровью. После того, как последний нырнул в свой амулет, Ани обернулась птицей и полетела к порталу.

* * *

Тмир-ван после отлета помощника с посланием огненной колдунье не стал терять времени: он ждал возвращения и методично задавал вновь закованному в кандалы пленнику вопросы о его стране. Вдруг колдунья не так глупа и не пойдет на сделку — тогда, как бы ни хотелось этого избежать, слово придется сдержать и колдуна казнить. А до этого выведать как можно больше информации. Какие есть дороги в стране? Чем богата? Какие города и где расположены?

Пленник отвечал осипло, тяжело, и несколько раз закашливался — а Тмир-ван подавлял желание подойти к нему и дать воды, а то и снять оковы. Ему казалось, что пленник совсем слаб, что он беспомощен и жалок и все равно не сможет сбежать, так есть ли смысл доводить его до смерти раньше времени?

Но его отвлекли. Далеко-далеко, у врат, куда выходил Манк-теш со своей армией, и который вел в страну под названием Бла-ко-рия, раздался рев рогов, звук выстрелов оружия из нового мира. Тмир-ван нахмурился, прислушиваясь, и пленник тоже повернул в ту сторону голову. И тиодхар, не поверив своим ушам, вышел из шатра. Обошел его, всмотрелся в сторону дальних врат, тех, что лежали внизу равнины по левую руку. И снова раздался условный рев рога — два длинных, короткий, длинный. Сигнал, который знал каждый наблюдатель. Сигнал, который должен был подать каждый нейр, увидев крылатую девку и двух ее спутников.

— Выжили, — пробормотал Тмир-ван с изумлением. Он видел, что осталось от мыса, находящегося рядом с вратами, выходящими в страну Рудлог, после удара копья-гастрострога Омира, и держал в голове, что проклятые беглецы могли спрятаться в закрытом странной силой лесу. Но понимал, что если они успели — это чудо.

И вот чудо подтвердилось.

— Что там? — крикнул он наблюдателю на вышке. Тот отнял от глаз би-нокль, волшебное приспособление из нового мира, позволяющее приближать предметы.

— Бой у первых нижних врат у реки Верса, мой тиодхар! — крикнул он. — Вижу множество раньяров, вижу двигающихся туда тха-охонгов.

Снова прозвучал заветный сигнал.

— Отправьте треть отрядов отсюда, — приказал Тмир-ван еще одному помощнику. — Возглавь их, Селши. Колдунов не беречь, уничтожать любыми способами.

Когда он заходил в шатер, мелькнула мысль, что если беглецов не удастся убить в этот раз, то боги его в живых точно не оставят. И если бы Тмир-ван не должен был управлять армией, действующей в новом мире, и не ждал огненную колдунью, он бы сам прыгнул на раньяра и полетел во главе армии ловчих. Но сейчас основная задача — переломить ситуацию в проклятом городе крылатых зверей. И чтобы Имити-ша не явился и не затребовал пленника себе. Может, богам будет достаточно крови рабов и других пленников?

Но жрец, словно чувствовал, что жертва вот-вот ускользнет, через некоторое время нырнул в шатер черным лорхом.

— Я достаточно дал тебе на допрос, — заявил он, выпрямившись. — Я забираю жертву для богов, Тмир-Ван.

— Я не отдам тебе его, Имити-ша, — покачал головой Тмир-ван. Он говорил осторожно: ссориться с жрецами не хотелось. — Боги достаточно сильны и без его крови. А этим колдуном я выманю его жену, огненную колдунью, чтобы заставить ее поклониться нашим богам и служить им.

— Все люди нового мира и так поклонятся нашим господам, — негодующе напомнил Имити-ша. — Боги скоро выйдут туда и заставят всех служить себе.

— Нет, некоторые предпочтут смерть, — сказал Тмир-ван так, словно растолковывал неразумному ребенку. — Ты же знаешь о приходе богов сюда, на Лортах, больше меня, тебе доступны были храмовые записи. А я читал записи моего предка, который пришел вместе с богами в этот мир. Кто-то, как это было и здесь, заупрямится, имея в руках власть и секреты, которые заберут с собой в могилу, а они пригодились бы нам. Да и на земле, в городах и поселениях, власть богов нужно будет устанавливать и поддерживать, а это проще делать с теми, кто перешел служить нам. Я предпочитаю не разбивать оружие, которым можно сразить врага, жрец. Как заложник он пригодится больше.

— Все, предназначенное богам, должно попасть богам, — визгливо и фанатично воскликнул жрец. — Ты будешь наказан за то, что сопротивляешься их воле!

— Пока что я сопротивляюсь твоему упрямству, — Тмир-ван поднялся. Все же придется противостоять, а, значит, он опять пройдет под жвалами раньяра. — Богам нет дела до пленника, иначе бы они уже пришли и взяли его. Не твой ли собрат, жрец Куини-фа передал мне повеление богов завладеть землей по ту сторону врат? И этот пленник может помочь выполнить их волю! Я слушаю волю богов, и, если я неправ, пусть они решат, виноват я или нет.

— Да как ты смеешь? — жрец, не привычный к отказам, начал брызгать слюной. — Как ты… как ты… никто не смеет противиться воле жрецов! Ты хочешь, чтобы сюда пришли мои братья и заставили твоих нейров передать нам пленника? Ты хочешь оказаться на алтаре рядом с ним?

Тмир-ван положил ладонь на меч, и жрец недоверчиво посмотрел на его руку, отступил.

— Я сорок лет служу богам, — размеренно произнес генерал, — и ни разу они не усомнились в моей верности. А вот ты, Имити-ша, не выдаешь ли свои желания за их и не боишься ли их наказания? Боги не щадят ни рабов, ни жрецов, ты знаешь это!

Имити-ша побледнел, и в этот момент Тмир-ван повернулся к арбалетчикам и приказал:

— Выведите его!

Нейры со страхом переводили взгляды с генерала на жреца.

— Жрецы неприкосновенны! — взвизгнул Имити-ша, выставляя вперед руки. — Боги вас покарают!

— С должным почтением выведите, — уже раздраженно добавил Тмир-ван. — Слово Тмир-вана: пусть гнев богов обрушится на меня, а вы будете моими руками, мои верные воины. Почтенному Имити-ша нужно отдохнуть.

— Да как ты смеешь! — визжал жрец, когда его тащили наружу. Пленник наблюдал за всем этим из-под занавеси красных с седой прядью волос, и Тмир-ван почувствовал облегчение, что отбил его, не позволил убить. Но не успел он удивиться этому чувству, как снаружи затряслась земля, раздался гул, невыносимый, оглушающий рев — сквозь который, как чириканье безумной птички, доносились фанатичные вопли жреца:

— Боги уходят в новый мир! Боги уходят в новый мир!

Земля затряслась сильнее и Тмир-ван выскочил из шатра. Там его помощники, тейрхи, с благоговением смотрели в небо. Нейры упали на колени рядом с бьющимся в экстазе лбом о землю жрецом. А генерал, удерживаясь за ребра шатра, раз за разом поворачивал голову туда, где с небес один за другим в порталы на разных краях равнины входили боги.

* * *

Нории, все еще слабый, но уже не умирающий, способный хотя бы поднять голову и пошевелить руками и ногами, остался наедине с молодым иномирянином, который и привез его сюда со жрецом. Снаружи грохотало так, что заныли кости, заныл череп и зубы от вибрации воздуха и земли.

А он слушал свое тело. Сила Ключа сделала все, что могла, уведя его от смерти, и кровь богов в его жилах тоже смогла его подлатать. Но хватит ли его на рывок? Всего на один рывок к вратам?

Одна рука срослась, а вторая все еще торчала костью из запястья.

Во время допроса сердце Владыки билось размеренно и слабо — он заставлял его так биться, — и голова была пуста, — он заставлял себя думать вяло, тихо, — но тело было полно тяжелого, грозного гнева. Этого гнева было слишком много для слабого истерзанного тела, и потому он сводил судорогой мышцы, заставлял от бессилия сжимать зубы до боли.

Только бы Ангелина поняла. Только бы не вздумала идти сюда. Она рациональна, она послушает его.

Он прикрыл глаза и едва заметно усмехнулся, покачав головой. И прислушался к тому, что происходит снаружи, хотя разобрать что-то через грохот было очень сложно. Сколько там народу? Сколько они пробудут там? Хватит ли у него силы справиться с оставшимся здесь врагом? Или нет? Сенсуальное воздействие притушило их бдительность, но как понять, насколько он смог заморочить их?

Владыка напряг плечи, выдыхая, чтобы попытаться сорвать кандалы, когда молодой иномирянин, вскочивший было, чтобы выбежать вслед за генералом, на выходе из шатра опомнился. Он настороженно обернулся на пленника, вытащил на всякий случай меч… и обнажил под полой странного кожаного доспеха, укрепленного хитиновыми полосами и бляхами, совершенно туринскую флягу для воды.

Нории как кипятком ошпарило.

Губы мгновенно пересохли, голова заболела от внезапной надежды — он прикипел взглядом к этой фляге. Если иномирянин нес его с Туры, какова вероятность, что там, во фляге, туринская вода? Не местная, ни какое-то вино с водой, как разбавляли иногда кочевники, а стихия Матушки?

— Я не сбегу, я слишком слаб, — с трудом выговаривая слова, проговорил Нории, когда в безумном грохоте снаружи наметилось затишье. — Но ты храбр и внимателен, воин. Скажи, — он перевел взгляд на него и улыбнулся, — не дашь ли ты мне глоток воды?

Иномирянин, недоверчиво глядя на него, отступил назад, и дракон задержал дыхание — удастся ли? Хватит ли силы в его крови? Не вернутся ли сейчас те, кто выбежал из шатра? Но земля снова начала содрогаться, воздух наполнился ревом.

— Я так хочу пить, — одними губами сказал Нории, глядя врагу в глаза. — Меня так мучает жажда. Помоги мне, воин… помоги мне, дай мне воды…

Лицо иномирянина расслабилось. Он неуверенно, останавливаясь, вызывая желание рявкнуть и поторопить — но нельзя было, нельзя, второй попытки может и не быть! — подошел к дракону, присел перед ним, отстегивая флягу. Поднес к губам — и Нории с первым же глотком чуть не зарычал от жадности, потому что да, это была она, стихия Матушки, сила половины его крови! Она прохладной лазурью растекалась по жилам, она питала его ауру, расправляя ее, излечивая, она словно заключила его в материнские объятья, баюкая и утешая.

Воин поил его бережно, придерживая голову. Кого он видел в нем? Брата или отца? Близкого друга? Нории пил, пил торопливо, слушая грохот снаружи, и с каждым глотком в его жилах росла сила. С каждым глотком по коже пробегали разряды, и боль отступала совсем. Правая рука срасталась, и он скрежетал зубами, пока кость вставала на место, пока восстанавливались мышцы и кожа.

Он облизал горлышко фляги, чтобы выбрать последние капли, и отстранился.

— Благодарю за твою доброту, — проговорил он в затихающем реве, — я не забуду ее.

И в это время в шатер пришла вода — на ладонь-две над землей. Чужая вода, пахнущая тиной и илом, в которой не было силы. Но она остудила тело, на котором остался ромбовидный след от ожогов, и она отвлекла иномирянина.

Нории повел руками раз, наклонился к ногам, и оковы тренькнули, оставив на запястьях и лодыжках браслеты. Иномирянин помог ему встать, влюбленно глядя на него.

— А сейчас мы полетим к порталу на стрекозе, — проговорил Нории, пошевелившись, проверив мышцы: тело работало почти как раньше, только заживший перелом на правом запястье ныл и ожоги зудели. Грохот за шатром затихал. — Ты ведь отнесешь меня? Твой командир не будет против, он сам будет настаивать на этом…

— Да, — прошептал иномирянин. И Нории только двинулся к выходу из шатра, как Тмир-ван сам зашел внутрь, сделал несколько шагов и замер. Нории встретил взгляд его разноцветных глаз и улыбнулся, чувствуя, как закрыт и защищен теперь разум. Замерла и свита генерала, и арбалетчики, державшие оружие наготове, опустили его.

Только жрец, проскользнувший в палатку, остановился вдруг на мгновение и тут же завизжал что-то на иномирянском, что легко переводилось как: «Он вас околдовал, хватайте его, стреляйте!» Он бросился на пленника, вытащив из-за пояса нож — но его перехватил сам Тмир-ван, нажав на какие-то точки на шее и бросив на землю.

Никто не смотрел на свалившегося без сознания жреца, словно так и нужно было. Все завороженно взирали на дракона.

— Здравствуй, Тмир-ван, — сказал Владыка, — как хорошо, что ты меня узнал и не дал мне навредить. И вы здравствуйте, друзья, — он перевел на арбалетчиков взгляд. Те смотрели растерянно. Каждый из тех, кто попал под его влияние, видел в нем черты того, кто был ближе всех, кого следовало защищать. — Теперь нам нужно в новый мир. А чтобы никто не задавал вопросов… Я твой ценный заложник, Тмир-ван, помнишь? Ты хотел обменять меня на послушание моей жены и на сдачу города. Отнеси меня к порталу. И, — он осмотрел свое израненное, покрытое кровью тело, — дай мне какую-нибудь свободную рубаху и портки, если они есть в твоем шатре, чтобы моя супруга не расс… не испугалась сильно.

Через несколько минут на залитую водой землю из шатра вышел Тмир-ван в сопровождении Арвехши и двух арбалетчиков, а также одетого пленника, который шагал покорно, опустив голову, со связанными за спиной руками, явно подчиненный ментальной силой тиодхара. Тхейры-помощники, ожидавшие приказов генерала, поклонились. Откуда-то сбоку доносился рев рогов, и Нории бы очень хотел знать, что там происходит. Не движется ли сюда армия, которая собьет сенсуальную ловушку, сломает ему побег?

— Нам сопровождать тебя, тиодхар? — задал вопрос кто-то из помощников.

— Да, — ответил Тмир-ван. — Наше войско оказалось в капкане. Нельзя медлить ни мгновения, поэтому я сам понесу колдуна ко вратам и буду ждать там ответа колдуньи на мое требование. Если же она не придет — я сам убью его. Овериш, лети вперед, предупреди патруль, что, если она появится, пусть ждет там.

Никто не посмел усомниться в решении. Пленника усадили на раньяра, управляемого Арвехши. Тмир-ван в сопровождении нескольких помощников сел позади. Свита на раньярах взмыла за ними.

Нории смотрел вниз, на творящийся на земле хаос и плотно держал всех в поле своей сенсуальной энергии. Силы, набранные от воды, быстро уходили, словно сквозь песок. Сверкали по бокам две разлившиеся, грязные реки, а портал, который должен был вывести его в Пески, становился все ближе.

Только бы хватило сил додержать врагов до врач. Долететь до них, выбраться на Туру раньше, чем сюда придет Ангелина, а там уже он сможет обернуться на родной земле, окунуться в родную стихию, и ничто и никто не сможет его больше удержать.

Глава 16

Ангелина, 12.30 по времени Тафии

Ангелина, паря в высоте, видела холм, заполненный отрядами врага, вибрирующий от страха, отчаяния, ненависти и злобы. Видела она и сияющий портал, поглотивший обитель — его лепестки стали выше и больше, видела, как по улицам Тафии несется от погони десятков всадников на раньярах огромная водяная змея, управляемая человеком, видела, что над площадью у дворца Четери идет бой, и что в воздухе давно уже нет такого доминирования раньяров, как ранее.

Сквозь тело проходили волны слабости, вокруг то холодало, то становилось теплее. То ли от напряжения, то ли от постоянного соприкосновения с пламенем она стала замечать вокруг призрачные разноцветные потоки стихий, пляшущих в агонии.

Ани видела, как продолжают уходить из города простые люди, как то тут, то там на улицах идут стычки между ополчением и иномирянами, как около оплетенного терновником Университета полыхают вспышки — там сражаются маги, не давая высадиться иномирянам, а недалеко от холма, в маленьком храме, держат оборону священники и монахи — за их спинами двор заполнен людьми, не успевшими уйти до прихода врагов.

Облетая холм, чтобы понять, с какой силой она может столкнуться при выходе из портала — если удастся отбить Нории, если удастся выйти! — отмечая, что над ним практически не осталось раньяров, она узрела силуэты богов, проскользнувшие в схватке там, где за линией горизонта вздымались Милокардеры. И не будь она заледеневшей от своего решения, спрятавшей все чувства глубоко-глубоко, она бы замерла от изумления.

Но времени изумляться не было. Она лишь испугалась, что портал закроется раньше, чем она сможет войти, и раньше, чем сможет выйти Нории, если он жив. И раньше, чем выйдет Алина со спутниками.

Ее сопровождали драконы, которым строго было запрещено спускаться ниже уровня, до которого било стрелковое оружие и гранатометы. Они будут следить за порталом высоко над ним, и это успокаивало. Был среди них и Энтери — она очень надеялась, что он не решит подставиться под удар и не нырнет в портал вместе с ней.

Ангелина завершила облет холма, крикнула по-птичьи — и драконы взмыли вверх, а она крылатым всполохом упала вниз, на мостовую, где ждал ее вестник, передавший ей свитки, и его отряд. А поднялась уже женщиной.

По бокам улицы на стенах домов, раскрошенных ударами гранатометов и нажимом тха-охонгов, вилась лоза. А перед Ангелиной дышало ненавистью и страхом человеческое море.

Казалось, совсем недавно она уже пережила подобное, когда доказывала драконам свое право быть их Владычицей. Но в том случае никто из них на самом деле не желал ее смерти. Они желали выплеснуть горе. А здесь каждый, каждый жаждал либо оказаться подальше от ее огня, либо разорвать ее из страха.

Вестник шагнул вперед и едва не поклонился, но одернул себя.

— Как видишь, я пришла, — сказала Ангелина. — Не подходи ко мне близко, мой щит может опалить тебя, — она указала на едва заметную красноватую сферу вокруг.

Иномирянин остановился. Кивнул.

Под руку ей ткнулась лоза, потянула, словно отговаривая.

— Я за твоим братом по отцу, — сказала она ласково, наклонившись к терновнику. — Ты не можешь проникнуть туда, поэтому придется мне, малыш. Помогай тут защитникам, пока меня не будет, хорошо? Считай, что остаешься за старшего.

Терновник затрепетал, но неохотно отпустил ее руку и шустро, угрожая лозой иномирянам, уполз к домам.

— Ты должна идти без оружия, — предупредил иномирянин.

Ангелина вытянула в стороны руки.

— Я без оружия. Я не умею им пользоваться.

— А на пояс что? — хмуро осведомился вестник.

Она раскрыла мешочек и достала горсть разноцветных крупных камней. У иномирянина округлились глаза, ближайшие враги зашептались.

— Это драгоценности, — проговорила она. — Хочу принести в дар твоему генералу за то, что оставил моего мужа живым. Можешь подойти посмотреть, мой щит пропустит тебя. Но вздумаешь напасть — успею сжечь, слуга.

Иномирянин тщательно осмотрел мешочек, запустил внутрь руку — Ангелина опасалась, что кто-то из огнедухов не выдержит и обожжет его, но обошлось. Быстро отступил, обернулся. И что-то крикнул на иномирянском в толпу, отчего человеческо-инсектоидное море заколыхалось и расступилось, обнажая покрытую слизью и кровью дорогу к бывшей обители.

Расступилось, оставив проход метра в три шириной. Сомкнись эта толпа — и щиты ее не спасут, придется жечь.

А она очень устала жечь живых. Но она подумает об этом потом.

На риск двигаться к порталу пешком Ангелина пошла намеренно. Сядь на стрекозу — и кто знает, отнесут ее к Нории или уволокут куда-то далеко от порталов, туда, где и его не будет, и она останется пленницей? Со стрекозы не спрыгнешь птицей в чужом мире, вряд ли там есть возможность оборачиваться, иначе Нории бы уже обернулся и улетел. На стрекозе не уничтожишь похитителей — иначе инсектоид унесет куда-то вообще без управления, а то и скинет. А на своих двоих есть возможность убежать и отбиться.

Ангелина, окруженная нейрами из отряда вестника, шла мимо ропчущих иномирян, мимо нависающих над ней чудовищных тха-охонгов, мимо повизгивающих охонгов и щелкающих жвалами невидши, не глядя по сторонам, напряженная, как струна, чувствуя, как холодит грудь ситория. Это море людей воняло кострами, потом и страхом, муравьиной кислотой и ненавистью, и она, видя их вот так, на расстоянии вытянутой руки, понимала, насколько же два столкнувшихся мира далеки. Невозможно договориться с тем, у кого совсем другая мораль и система ценностей.

Усталость ушла, как и все эмоции, сменившись сухой решимостью. И в голове остался только план, простой, как раз-два-три. Раз — заставить врага показать ей Нории. Два — ударить всеми силами, какие у нее на тот момент будут. Три — вывести его обратно. Даже если он будет не в состоянии идти — она и ее огонь сумеют убедить врагов дотащить его.

На каменной площадке с частично сохранившейся внешней колоннадой обители было пусто. Но когда она ступила на потрескавшиеся мозаичные плиты, из портала вынырнул раньяр, а всадник, увидев Ангелину с сопровождением, заорал вестнику на иномирянском. Тот посмотрел на нее и что-то прокричал в ответ. Человек на раньяре нырнул обратно.

Ангелина оглянулась. За ними поднимался отряд из полусотни иномирян на охонгах и невидши. Сбежать ей не дадут.

Посмотрела вперед, на портал.

— Иди, колдунья, — сказал иномирянин. — Связной передать приказ Тмир-ван: твой муж показать тебе сразу за вратами.

И она пошла.

Будет ли там, на той стороне работать щит или она останется беззащитной? Будет ли работать ситория и откликнутся ли огнедухи?

«Даже если не будут, — сказала она себе, — мне не впервой договариваться с противником. Даже с тем, с кем невозможно договориться».

В портале сопровождающих видно не было — она словно зависла на несколько мгновений в дымной пустоте, за которой угадывалась извечная ночь, не понимая, где верх, где низ. И тут же ноги ее коснулись твердой земли, и она, чуть расставив руки от головокружения, вышла под небо другого мира.

Глаза резанул стальной цвет небес и беловатое солнце.

Здесь пахло иначе, и ветер был кисловат, с привкусом железа, зелени и муравьиной кислоты. Вокруг портала были разбросаны колонны, белые и мозаичные осколки обители — некоторые размером с двухэтажный дом, — сломанные статуи богов. Перед ней метрах в пятидесяти стояли патрули, зависли в воздухе стрекозы с всадниками — и все смотрели на нее. Портал находился на едва заметном возвышении и был окружен несколькими цепочками иномирян на охонгах. Там же находились невидши. За патрулями среди шатров и пустых загонов, почему-то залитых водой, которая до сих пор текла ручейками и собиралась в большие лужи, расположились множество отрядов: им, очевидно, было приказано ждать, пока не решится вопрос с продвижением уже вышедшей армии.

А еще дальше, между двух рукавов рек, чуть правее мерцало дымное пятнышко второго портала. Больше порталов Ангелина не видела.

Значит ли это, что закрыты все кроме этих двух?

Воздух был полон повизгивания охонгов. Где-то далеко звучали рога, и Ангелина даже услышала автоматные очереди и взрывы, словно там шел бой.

«Неужели Нории смог уйти и это погоня за ним? Или… это Алина со спутниками?»

Она перевела дыхание. Сначала одна задача, потом другая. Не суетись. Сначала одно, потом другое.

Ситория на груди ощущалась как кусок льда. Щит слетел при переходе, и она, на мгновение ощутив себя голой и уязвимой, почти панически двинула руками, чтобы поставить его.

И он появился. Ани выдохнула и вернула себе концентрацию.

Она отошла от портала шагов на двадцать и оглянулась. Да, вокруг нее замкнули окружение — из дымки появился шедший за ней отряд на охонгах.

— Что теперь? — спросила она у вестника, когда он приблизился.

— Теперь ждать, колдунья, — ответил он, вглядываясь куда-то в сторону.

В тишине, прерываемой звуками далекого боя и визгом охонгов, под взглядами сотен глаз и сотен направленных на нее единиц оружия, Ангелина стояла недолго.

Справа показалась стая раньяров со всадниками. Единственного красноволосого человека среди них она увидела сразу, и в груди словно лопнуло что-то. Сердце забилось, получив дозу адреналина, и она ощутила, как подрагивает ее рука, которую она положила на мешочек с камнями.

Нории тоже увидел ее. Она уверена была в этом, хотя он был еще очень далеко. Она поняла по тому, как чуть подобралась его фигура, как двинулась опущенная голова.

Раньяры подлетели близко, так близко, что могли бы опуститься перед первой линией патрулей, шагах в тридцати от нее. Ани смотрела на Нории — а на затылке короткие волосы поднимались от напряжения, — она смотрела и ощущала всех, кто сейчас находится вокруг, кто готов броситься на нее. И тут он поднял голову и взглянул на нее. И столько было в этом взгляде и любви, и страха за нее, и вины, и ярости, что напряжение ее мгновенно взвинтилось до предела, а в ушах застучала кровь — словно обратный отсчет до взрыва.

Раньяр, зависший на уровне трехэтажного дома, стал опускаться. Вестник сделал к нему несколько шагов.

Она замерла. Только бы не дернуться раньше времени, не помешать. Горло пересохло, гулко билось сердце.

И тут она краем глаза увидела еще одну стаю, с бешеной скоростью несущуюся оттуда же, откуда прилетела первая.

* * *

Нории

12.40 по времени Тафии

Сила, полученная от Матери, таяла по капле — но Нории все еще хватало ее, чтобы удерживать в спокойствии и сочувствии людей вокруг.

От ставки Тмир-вана лететь было не больше десяти минут. Нории издалека заметил Ангелину, маленькую, отчего-то коротко стриженую, как всегда прямую, стойкую, и задышал чаще от плеснувшей в крови паники — вдруг не вывезет, не защитит ее, — замешанной на гордости, на тихой нежности, на удивлении от того, что эта невероятная женщина все же оказалась рядом с ним.

Он держал голову низко, но наблюдал все, что могло попасть в его поле зрения. Он видел автоматы в руках наемников, сопровождающих Тмир-вана и его помощников, он слышал дыхание самого генерала за спиной: зачарованный, тот был абсолютно уверен в своем решении, — он видел, как спокойно правит раньяром молодой иномирянин, который записывал его допрос и дал ему воды.

Все-таки дети Инлия удачливы. И сейчас оставалось проверить, насколько.

Они зависли перед порталом, там, где внизу, в нескольких десятках шагов впереди в окружении людей и чудовищ стояла Ангелина. Бледная, как полотно, напряженная, как тетива, готовая взорваться в любой момент. О, он очень хорошо знал это ее состояние.

«Не нужно было приходить сюда, Ани-лиша», — сказал он ей взглядом. И она ответила, вздернув голову еще выше.

«Ты знаешь, что я не могла не прийти».

Тмир-ван что-то приказал Арвехши, что могло быть лишь командой «Спускайся!», потому что тот направил раньяра вниз.

Но практически сразу сбоку раздался гул множества крыльев, а затем человеческие яростные вопли. Нории повернул голову и увидел жреца — того самого, которого Тмир-ван оставил на полу в своем шатре. Жрец, указывая на них руками, что-то орал. И Нории даже представлял, что:

«Генерал заколдован! Заколдован!»

Толпа внизу возбужденно, непонимающе колыхнулась. Вздрогнул, обернулся молодой иномирянин, что-то зло рявкнул за спиной Тмир-ван.

И Нории, слыша, как вылетает меч из ножен генерала, бросил тело вбок, соскользнул вниз, чувствуя, как кончик клинка вспарывает ему спину, и полетел на мокрую землю с высоты трехэтажного дома. Щит, который удалось выставить, спружинил, но удар все равно был болезненен.

* * *

Ангелина, втянув воздух, когда Нории падал, уходя от меча, увидела, как колыхнулась за его спиной толпа, услышала, как засвистели вокруг стрелы, сгорающие при соприкосновении с ее щитом, застрекотали автоматы. И, вытянув руки, обрушила огненный водопад, пролетевший над головой мужа, на патрули за ним. А затем, расставив руки — и в стороны.

Нории разорвал путы на руках, поднялся и рассек летящую на него стрекозу сверкающими хлыстами — точно такими он рвал пустынников, когда прилетел на зов Ани. А затем ударил вверх воздушной стеной.

Вестник, застывший между Ангелиноц и Нории, закричал и замолк, сраженный случайной пулей. Сзади в щит Ангелины врезалось что-то тяжелое, болезненно ударив отдачей по телу, швырнув ее на колени, и она, развернувшись, испепелила охонгов, которые поперли на нее. И вновь вернулась взглядом к Нории. Поднялась. Снова ударила по сторонам — в атаку пошли дальние отряды, уцелевшие после ее огненного удара.

От жара высыхала мокрая трава, занималась огнем, метались сверху раньяры. Нории, бешено работая хлыстами, тоже двигался к ней — шаг, второй, третий!

Застрекотали автоматы, оставляя на щите Нории белые дорожки от пуль, ударяя по осколкам стен обители, поднялся на задние лапы чудовищный тха-охонг, ударив по щиту — и отлетел от воздушной волны. И тогда Ангелина раскрыла мешочек и приказала:

— Защищайте его! Прикрывайте! Скорее!

В висках застучали мгновения тишины — и она уже потянулась к ладони, чтобы прямо здесь отдать им как можно больше крови, как огнедухи роем вырвались из драгоценностей и принялись метаться туда-сюда, прожигая инсектоидов, уничтожая стрелков. Вокруг полыхало, валились набок прожженные охонги, с грохотом шлепались на землю раньяры, орали люди.

Ангелина и Нории шли друг к другу.

Горела трава, исходя удушающим дымом, пикировали на Ангелину раньяры — но их прожигали огнедухи, рвались к ней выжившие всадники на охонгах, а она упрямо двигалась вперед и видела, как истончается щит Нории, как, отбиваясь от нападающих, работая хлыстами, ступает он босыми ногами по горящей траве, как ноги покрываются ожогами, как начинает тлеть одежда.

Вокруг творился хаос. Вокруг все умирало или пыталось убить их двоих.

Она, отшвырнув огненной волной тройку раньяров, закричала, протягивая к нему руку — и Нории, рухнувший в пламя от удара налетевшего на щит сзади охонга, поднялся, вновь хлестнул по сторонам хлыстами. У него начали тлеть волосы.

Им друг до друга оставалось десять шагов… семь… пять… Ангелина задыхалась, таким бесконечно страшным был этот путь — а ситория становилась все теплее, теряя силу, и она могла только молиться, чтобы ее хватило до конца.

Он оказался рядом, сжав ее руку до боли прохладной, родной рукой — и у нее от счастья и ужаса выступили слезы. Ангелина с облегчением выдохнула, ощущая, как потоком льется от нее к нему сила. Некогда было говорить, некогда было смотреть друг на друга — Нории развернулся и с новой мощью ударил вокруг воздушной стеной, затушившей траву, заставившей лепестки перехода затрепетать, сдувшей раньяров прочь. И только тогда сорванным голосом попросил:

— Прикрой мою спину, шери.

Ани, держа врагов в поле зрения, швыряясь огнем в тех, кто пытался перекрыть им путь, прижалась к его окровавленной, рассеченной наискосок спине — в сорока шагах от портала, в который с воем и визжанием ковыляло несколько обожженных охонгов.

Как же много вокруг врагов! Как же быстро здесь истощаются силы!

Огнедухи один за другим стали выдыхаться и возвращаться в драгоценные камни. Она попыталась выпустить коготь — не смогла, застонала от разочарования. Ножа не было ни на ней, ни на Нории. Ани подняла с земли грязный, мокрый камень, чиркнула по ладони — ее засаднило, начала набираться кровь, и Ангелина сунула руку в мешочек, окропляя камни.

Но ничего не происходило. Здесь, без подпитки стихией, сама по себе ее кровь не могла дать достаточно силы огнептицам.

Сейчас в воздухе пламенными росчерками метались еще несколько десятков духов, защищая их от раньяров, но каждую секунду кто-то из них нырял в мешочек.

Нории бил воздухом и ледяными лезвиями, Ангелина, сжимая ситорию — палила огнем. Бережно, скупо, обеспечивая себе возможность пройти к порталу — но туда все выдвигались и выдвигались охонги и тха-охонги, даже после смерти перегораживая проход своими тушами. Приходилось смещаться, продвигаясь меж них и осколков, которые то мешали, то помогали прикрываться от выстрелов. Отвратительные невидши бились о щит Нории, который еще держался — но постепенно становился меньше и меньше.

По спине его продолжала течь кровь, но рана постепенно затягивалась, и Ангелина молилась, чтобы его силы хватило на лечение — иначе рухнет здесь, и ничего она сделать не сможет.

Трава продолжала тлеть, заполняя округу удушливой дымкой. Из-за нее звучали крики приказным тоном — враги приходили в себя.

И вот в воздухе не осталось огнедухов. И тут же поднялись в атаку несколько десятков раньяров со всадниками, возглавляемой тем мужиком, который привез Нории сюда. Они взмыли в воздух, уходя от воздушной стены, и ринулись на Ангелину и Нории несколькими группами.

Ани подняла руки, выпуская волну пламени, и почувствовала, как ярость, поднявшаяся в ней, вновь питает ситорию — но руки стали холоднее и начали подрагивать.

Нории почти не чувствовал боль от свежих ожогов и раны на спине — за прошлые часы он перенес куда большую боль. Руки работали хлыстами, руки ставили воздушные стены, а в голове билась одна мысль — еще на шаг, на два назад, еще немного.

Главное — дойти до портала. И выйти туда вместе с женой.

Даже если с той стороны окажется армия врагов, там он будет в силе. Потому что сейчас он уже полностью израсходовал ту, что получил из фляги иномирянина, и вовсю заимствовал у жены.

А ее пламя питало его так отзывчиво, будто никогда и не могло быть иначе.

Генерал, пленивший его, выстраивал атаку. Иномиряне на земле, иномиряне в воздухе заходили со всех сторон, давили массой, ждали, пока они выдохнутся. О щит Нории постоянно стучали пули и стрелы — рухни он, и они не проживут и секунды.

Далеко-далеко над равниной взмыла в воздух зеленая сияющая звезда, и Ани судорожно выдохнула.

— Нории, это сигнальная ракета! — крикнула она. — Это боевой отряд, который пошел на помощь Алине! Значит, там они вышли…

Нории и Ани двигались к порталу по шагу, по полшага, продавливая атакующую массу, когда в щит врезалась стрекоза и Ани, неловко дернув рукой, отшвырнула ее, объятую пламенем, прямо в портал.

— Ее должны увидеть. Там, снаружи, ждет Энтери, ждут другие драконы, — снова закричала она. — Но там же и вражеская армия. Стрекозу увидят, но кто придет сюда?

На них, зажимая их дугой, наступали пять тха-охонгов. За спинами мешанина из туш инсектоидов и осколков стен обители мешала двигаться, и если не получится быстрее выйти к порталу — вот-вот лопнет щит. Ситория вновь ослабела, и пламя получалось небольшим, точечным. И только Нории все еще бил во всю мощь, но то и дело кидал на жену обеспокоенные взгляды. Он чувствовал, что она теряет силы. И опасался, что они оба рухнут тут же, не дойдя до портала каких-то пятнадцати шагов.

Тиодхар Тмир-ван, поднявшись на раньяре выше, уже пришедший в рассудок после злого раздражения от того, что его переиграли, наблюдал, как мужчина и женщина, муж и жена, прикрывают друг друга, то вставая спиной к спине, то плечом к плечу.

Он умел уважать сильных противников. И на секунду его сердце уже без всякого влияния кольнула странная тоска.

Но он поднял руку — и к двоим у врат двинулись отряды на тха-охонгах, окружая их, перекрывая им путь. Пусть одни гиганты падут — они послужат барьером от огня и ветра, пока другие, толкая их вперед, заставят колдовскую защиту лопнуть, и вомнут этих двоих в землю, не дав уйти.

Глава 17

Йеллоувинь, Менисей

12.50 по времени Тафии

Отряд у портала в Менисее собирался быстро. Через пять минут после разговора с Ли Соем из Зеркала, которое открылось прямо у золотого вьюнка, вышли Алмаз Григорьевич Старов и Данзан Оюнович Черныш в темном ошейнике. И остановились, вытянув руки и удерживая переход стабильным.

Здесь это было сделать легче, чем в Рудлоге: от вьюнка по полям растекалось золотое сияние, стабилизирующее пространство, и даже почва почти не дрожала, а небеса глухо и непрерывно громыхали эхом дальних ударов. Маги дождались, пока из подрагивающего перехода выйдет почти сотня их коллег и берманов, возглавляемых королем Демьяном, и опустили руки, схлопывая Зеркало. Черныш тут же тронул сигналку у себя на запястье, чтобы сориетировать Лактореву.

— Может, снимешь эту дрянь у меня с шеи? — проговорил он вполголоса, наблюдая, как начинает светиться воздух там, где вот-вот откроются Зеркала их сотоварищей.

— Стыдно? — хмыкнул Алмаз.

— Нет, — равнодушно ответил Черныш, бросив взгляд на стоявшего спиной Бермонта. Потеребил кучу амулетов, висящих на шее: он как забрал их у погибшего Оливера Брина, так и не снимал. — У нас с тобой постоянно какие-то драки, они уже привыкли. Неразумно рисковать, в переходе мне может оторвать голову, а я тебе нужен.

— Сниму, как пойдем, — буркнул Старов. — Без головы ты мне точно не нужен. — И он шагнул вперед, подавая руку невысокой полной седовласой женщине в очках. — Спасибо, что выбралась, Галя. Не думал, что придешь.

— Если бы я не выбралась, мои магмеханизмы никому бы больше не понадобились, — сухо ответила Лакторева. — Да и общий сбор на моей памяти не объявляли никогда. О, что это? — она подняла очки и, близоруко приглядываясь, встала почти вплотную к вьюнку. — Какое стихийное плетение, какая прелесть! Потом зарисую для систем противоракетной обороны, шикарно!

— Хорошо, что не прямо сейчас, — пробурчал Черныш.

Лакторева окинула его строгим взглядом, задержалась на ошейнике. И едко хмыкнула, показав Алмазу большой палец.

Из второго Зеркала вышел Ли Сой, и ему это явно далось тяжелее, чем Галине. Он тут же выпил парочку флаконов с восстановителями, достав их из сумки.

— Встретил ваших в Тафии, — сообщил он, — они дождутся Лыськову и отправятся к порталу. — Он подошел к Лакторевой, которая когда-то давно была его наставницей, поклонился, и она обняла его в ответ.

Грохот с небес стал громче, почва заходила ходуном. Бермонт, одетый в желто-зеленую военную форму, в бронежилет, обернулся, сверкнул пожелтевшими глазами.

— Нужно выступать! — поторопил он.

— Выступаем, — согласился Алмаз Григорьевич. Ли Сой снял с шеи цепочку с перстнем, в который был вставлен красный янтарь, похожий на застывшую кровь с мощнейшим заворотом стихии равновесия, и коснулся вьюнка.

Тот потек в стороны, отводя веточки, открывая проход шириной с двухстворчатую дверь, в десяти шагах от которого под огромным золотым куполом плескал туман, образуя лепестки портала. Внутрь стали проходить бойцы, берманы и маги, зашел Черныш, с которого предварительно под хмурым взглядом Бермонта Старов снял ошейник, ступила Лакторева и Ли Сой. Алмаз Григорьевич нырнул под купол, и в это время Демьян Бермонт с рычанием вскинул руки, создавая щит.

Отряд развернулся от грохота — о купол билась тварина размером с небоскреб, выглядевшая как бронированный полупрозрачный кузнечик, вставший на задние лапы, как уменьшенная копия бога, вышедшего из портала под Мальвой. Она зашипела-заклекотала, создавая в лапе шестиконечное копье, и с размаху метнула его в щит — но перед ним встал еще один, созданный совместно Алмазом и Чернышом, остальные тоже лили в него силы… и тут тварь бросила на вьюнок что-то белое, похожее на гигантский камень… или череп?

Щиты смело невиданной силой, над вьюнком заревело злое алое пламя, скрывшее все вокруг — отряд будто поместили внутрь большого костра, но жар бесновался, не в состоянии проникнуть под плетение лозы… не прошло и пары секунд, как от стихийного духа полилось золотое сияние, поглощающее огонь, заставляющее его затухнуть.

Тварь, визжа, вновь забилась о сам вьюнок, но он даже не дрожал, даже не потрескивал. Бермонт неуловимо метнул секиру — та, филигранно пролетев через сплетение ветвей, с треском и вспышкой врезалась в зеленовато-черную полупрозрачную морду, и кузнечик отступил на шаг, пошатнувшись. Секира, рассыпавшись на осколки, вновь выросла в руке короля. И в это время Ли Сой, прижав перстень к вьюнку, попросил его раскрыться, а Черныш, Лакторева и Алмаз ударили строенным Молот-Шквалом. Тень-кузнечика отбросило на пару сотен метров от портала.

Наступила тишина. От вновь сплетающегося вьюнка веяло прохладой, и застывшие под ним люди и берманы увидели, что тварь не стала возвращаться — она взмыла в воздух и полетела на юг.

— Что это может быть? — ошеломленно спросила Лакторева. — Давненько я не видела ничего подобного. С тех пор, как мы гигантского топника в болотах Блакории развеивали, помнишь, Ли Сой?

— Полагаю, что-то типа стихийного слуги бога, — проговорил почти невозмутимый Бермонт. Только глаза из желтых стали звериными, черными. — И он явно не поздороваться сюда пришел. Нас убить? Как они могли узнать о том, что мы планируем спуститься вниз?

— Никак, — сдержанно покачал головой Ли Сой. — Вероятнее всего, они все же решили закрыть порталы.

— И, как полагаю, тварь сейчас полетела ко второму, — заметил Черныш.

— Логично, — отчеканил Алмаз. — Идите вниз, коллеги. Нельзя терять времени. Я сейчас дам весточку Свидерскому и присоединюсь к вам.

Пока Алмаз Григорьевич быстро наговаривал предупреждение, земля затряслась еще сильнее, а портал полыхнул и увеличился — почти до краев вьюнка. Старов отметил это, уже шагая вниз.

В портале его мозг исследователя отметил ледяной холод, головокружение и потерю ориентации — когда ступни снова ощутили твердую почву, первое ощущение было, что он выходит вверх ногами. Но стоило туману расступиться, как глаза заставили центр равновесия перестроиться.

Алмаз Григорьевич жадно осматривал другой мир, чувствуя юношеский, трепетный восторг — такой последний раз он испытывал только когда сумел-таки настроить магические струны телескопа и разглядеть Триединого — а руки уже кастовали боевые заклинания, тело ощущало удушливое отсутствие стихийных потоков: сила тут же пошла из резерва, да и десятки накопителей на теле начали щекотать той стихией, которой были наполнены.

Хватит ли им всем резерва и можно ли будет при истощении вернуться и, если получится, быстро подпитаться от стихийного духа-вьюнка?

* * *

Демьян Бермонт со своими берманами вышел из портала первым — на случай, если стихийные накопители внизу не сработают, и нужно будет полагаться только на силу оружия. Он ступил в серую хмарь, пережил головокружение, — и, выйдя внизу, тут же ощутил, как потяжелело тело, как привычная словно дыхание сила Отца перестала поддерживать ноги с каждым шагом. Только от родной земли в мешочке на груди шла знакомая сила.

Здесь было… мокро. Портал находился на небольшой возвышенности, а вокруг, между шатрами и загонами военного лагеря, растекались лужи, словно равнину залило внезапное наводнение, и теперь вода уходила обратно, оставляя после себя грязь и мусор. И солнце было странным, тускловатым, и небо — стальным.

Демьяну странно было ощущать себя слабым… обычным. На мгновение руки дрогнули, и тень сомнения коснулась сердца. Но он, пока берманы выстраивались вокруг, крепче сжал теплую рукоятку секиры, и брачная пара на руке впилась в кожу.

«Я всегда в тебя верю, Демьян», — словно услышал он голос своей Поли, отчаянно смелой, солнечной и ни в чем не сомневающейся. И оскалился — потому что пошел сюда в первую очередь ради нее, а потом уже ради Туры. Пошел, чтобы иметь время исправить то, что натворил, чтобы прожить с ней долгую жизнь, чтобы дать ей ту ласку и любовь, которую она заслуживает.

Демьян Бермонт был не из тех, кто долго предается рефлексии. Некогда было размышлять и удивляться, и он, прокручивая все это в голове, делал то, что делал бы при воинской операции в любой незнакомой местности — оценил рельеф: река примерно в километре впереди, справа и слева — равнина, заросшая лесом, и только вокруг портала — покинутый гигантский лагерь на широких проплешинах меж лесных полос. Не было видно основного ориентира, о котором было известно от пленных тха-норов, — трех сопок, — и второго портала тоже. В лесу за рекой его быть не могло — пленные четко описывали, что все «врата» расположены между реками на равнине и видны друг от друга.

Значит, нужно обходить портал по кругу.

Бермонт оценил и противника: в двадцати-пятидесяти метрах вокруг портала были профессионально и точно выставлены дуги обороны: вышки с наблюдателями, между ними в несколько десятков линий — всадники на охонгах и тха-охонгах, а в небесах парили стрекозы — сотни стрекоз, и охонгов на земле были сотни. И, судя по диспозиции, не нападения со стороны Туры иномиряне ждали. Они ждали нападения со стороны леса, а, значит, знали, что сюда будут пробиваться Тротт с компанией.

До момента, когда враги должны были заметить отряд, оставались считаные мгновения. И их Демьян использовал, чтобы выстроить клин берманов, чтобы распределить магов за их спинами. Черныш, Ли Сой, Лакторева молча и согласованно ставили щиты на себя и бойцов.

Демьян заметил, что лепестки портала начали пульсировать, увеличиваясь — значит, верно то, что его уход сюда укрепил порталы. И в этот момент с вышки раздался окрик, рев рога — и к отряду начали разворачиваться линии обороны.

Тишина взорвалась мешаниной звуков. Заверещали охонги, застрекотали автоматы со стороны врага: пули разбивались о щиты, и берманы тоже стали стрелять в ответ. Заревел снаряд гранатомета, разорвав первого тха-охонга. Демьян не стал ждать, пока враги перегруппируются и на бойцов налетят стрекозы — отстрелял магазин автомата, бросил оружие за спину на ремне, когда наемники на несущихся вперед охонгах уже почти снесли их и бросился по хлюпающей почве во главе отряда вперед.

На поясном ремне ждал своей очереди трехзарядный пистолет-ракетница с уже вставленными сигнальными патронами.

Из-за спин берманов слаженным веером огненных Таранов вправо и влево ударили маги, сбивая вышки, вмазывая тха-охонгов в затрещавший лес. Огнедухов из камней пока придерживали. Демьян не оглядывался, подрубая лапы охонгу и уходя от атаки его всадника, — а маги, не дав опомниться врагу, начали осыпать стрекоз Лезвиями. Значит, накопители работают. Значит, у них есть возможность помочь Жрецу выйти в мир.

Из портала выскользнул Алмаз Григорьевич, тут же встал между Лакторевой и Чернышом, слаженно, без слов запустив с заклятым другом огненный Таран, снесший половину несущихся к ним инсектоидов.

— Обходим портал по часовой стрелке! — скомандовал Бермонт. — Пока не увидим второй!

На обход в бою ушло минут пятнадцать, за которые он понял, что их портал расположен меж двух рек, которые сливались, насколько можно было разглядеть с небольшой возвышенности, на которой находился портал, километрах в шести-восьми отсюда. Реки образовывали заросший лесом клин шириной километра три — только пространство вокруг портала было вырублено, вытоптано, занято лагерем, а дальше, в километре от него начинался лес, тянущийся меж двумя реками. Пришлось пройти две трети круга, когда по правую руку обнаружился второй портал, а еще правее — три сопки, закрывшие вдалеке горизонт.

Бермонт, отступив назад, поднес к глазам небольшой бинокль.

Переход, из которого должен был выйти отряд Свидерского, был едва видим в дымке под тусклым солнцем — до него было километров десять-пятнадцать — и выглядел как пятно тумана и света. Он находился далеко за второй рекой, на противоположном краю широкой равнины, заполненной покинутыми лагерями. И рядом с ним что-то происходило! Там роились стрекозы, видны были вспышки огня.

— У второго портала идет бой! — крикнул он своим, прежде чем выстрелить ракетницей. — Непонятно, почему нет ответного сигнала!

Сигнальный патрон взвился в стальное небо, к тусклому солнцу, и начал медленно опадать звездой, сияющей ядовито-зеленым. Теперь оставалось биться и ждать ответ.

— Что у вас с резервом? — крикнул Демьян Старову, вновь выдвигаясь со своим отрядом вперед, добить недобитых, пока маги подтягивали силы из накопителей и кастовали новые заклинания.

— Тает! — проорал в ответ Алмаз. — Хватит минут на двадцать… на полчаса… максимум!

* * *

Тафия

Александр Свидерский

13.00 — 13.30 по времени Тафии

Воздушный бой над городом перестал представлять собой единый кипящий от крови, рева и визга океан и распался на отдельные моря. Над порталом, сияющим на холме, почти закончились битвы — потому что перестали вылетать отряды раньяров.

Маги на воздушных досках долетели до «цветка» за несколько минут и опустились с четырех сторон в десятке метров от краев портала, тут же накинув общий щит, накрывший и портал, и самих магов. Солнце жарило немилосердно, пробиваясь сквозь серую дымку в небесах белым фонарем.

Мартин, оглядев холм, присвистнул — где-то с середины склона начинались улочки, и все пространство от домов до стен разрушенной обители было заполнено инсектоидами и людьми, которых не пускал дальше терновник — он протягивал к ним лозу-щупальца, он хлестал их, хватал за лапы, швырял в стороны. Часть из них уже отступали обратно по холму к порталу — вот-вот упрутся в щит, а если стихии скакнут и сумеют его продавить, то хлынет волна через край портала, армия побежит в Нижний мир.

— Нельзя допустить, чтобы они оказались в Нижнем мире, — Александр усилил голос, чтобы услышали все. — Удар, коллеги!

Март и Гуго, как сработанные за время войны в Блакории, ударили Молот-шквалом раньше Вики и Алекса, смешивая людей, инсектоидов, вбивая их в землю холма, в поднятую ударом брусчатку. Те, кто каким-то чудом не попали под удар, перепахавший холм, орали, рвались через лозу на улицы, бросались на нее только чтобы спастись, уйти от верной смерти.

И нельзя сказать, чтобы у Алекса ничего не дрогнуло внутри. Он кинул взгляд на Вики — она смотрела на окрашенный в кроваво-красный холм, на землю, смешанную с плотью, хитином и костями, и лицо ее было бледным.

— Сюда никто в ближайшее время не поднимется, — сказала она тихо. И на мгновение поднесла ладонь к лицу.

Из-за портала вынырнул Мартин, обнял Викторию, кривясь, взглянул вниз.

— С нашей стороны тоже все чисто, — сообщил он. — Ждем отряд и выступаем?

Со стороны дворца приземлялись на холм драконы — Мастера и пришедшие с Викторией, которые несли на спинах йеллоувиньских воинов и магов во главе с принцем Веем Ши, герцога Дармоншира и Ситникова. Отряд быстро, не отвлекаясь пробрался за холм, остановился в ожидании приказов.

Полосатый Въертолакхнехт, набивающий трубку, указал на портал.

— Смотрите, коллеги… и не коллеги, — проговорил он ворчливо. Тот увеличивался, выбрасывая вверх лепестки, наливался сиянием.

— Значит, Бермонт уже внизу, — заключил Алекс. — Пора и нам, раз все здесь. Господа и дамы, повторяю: слушаем мои команды, не действуем вразнобой. Сначала наша задача определить, ближе к какому порталу находятся те, кого мы идем спасать, куда они двигаются. И действовать уже исходя из этой информации. Если кто-то чувствует, что его силы иссякают, или закончились патроны — уходит обратно в переход, чтобы нам не пришлось тратить силы на ваше прикрытие. Итак, сначала выходим мы с Викторией, Мартином, Таис и Гуго, затем — драконы, затем — йеллоувиньские маги и гвардейцы, а затем уже стрелки…

Открылось перед ним переговорное Зеркало, и голос Алмаза Григорьевича проговорил:

— Саша, к вам летит тварь размером с гору, не бог, но что-то похожее. Она пыталась закрыть менисейский портал, но не позволил вьюнок. Значит, попытается закрыть ваш. Силой как сотня высших ототонов. Если не сильнее.

— Твою гребаную мать, — процедил фон Съедентент.

В этот момент из портала под двойное ругательство — барона и герцога — вывалилась дымящаяся, скорчившаяся стрекоза. Ее выкатило на край, и она замерла там, на спине, содрогаясь в агонии.

— Что за херня там творится? — изумился борон.

А с воздуха, расшвыряв атакующих раньяров, спустилось на холм с десяток драконов. И первый, обернувшись человеком, побежал к щиту. За его спиной снижались один за другим драконы, оборачиваясь людьми — те, кто не был занят в небе борьбой с раньярами.

— Это же Энтери, брат Нории, — изумленно проговорил Дармоншир. — Брат Владыки!

— Там, внизу, Ангелина, — крикнул Энтери на бегу. — Ангелина пошла за Нории!

— Твою мать, — эхом отозвался Дармоншир, вставляя в автомат магазин. — Твою мать! — заорал он уже в голос, указывая на небо.

Маги синхронно поднимали руки, укрепляя щит.

— Сюда, быстрее, сюда! — орал Дармоншир, подгоняя драконов.

Тварь, выглядевшая, как высоченный бронированный полупрозрачный кузнечик опустилась у холма, который оказался ей по колени. Александр видел, как заносит она огромное копье — и понимал, что драконы не успевают!

Ударила Молот-шквалом Таис, заставив чудовище отступить назад. Оно пошатнулось, оглянулось — собравшиеся под куполом видели, как по его шипастым, массивным ногами поползли вверх побеги терновника, дергая на себя, и чудище развернулось, принялось ожесточенно колотить по лозе. Разбило, снова повернулось.

Скользнул под щит Энтери, несколько десятков шагов оставалось драконам.

— Еще удар! — крикнул Мартин, и маги ударили пятерным Экстра-Тараном. Бронекузнечика отбросило в реку Неру, и он перегородил ее как чудовищный мост, подняв стены воды. Вновь начал оплетать его терновник — а маги в это время укрепляли купол. Мартин спешно шагал по кругу, замыкая щит на огромные камни-накопители, принесенные Викторией, перемежая их с обычными камнями, осколками мраморных колонн — мрамор держал не хуже, чем драгоценности, его коллеги доливали в щит силу.

Все драконы забежали под купол. Тварь выпуталась из лозы, порвав ее, как паутину, и, поднявшись, присела, выгибая лапы назад, как настоящий кузнечик, и прыгнула, на лету отводя руку с копьем назад. И ударила.

Зазвенело, засверкала фрагментарная решетка, но устояла, даже не просев. Мартин удовлетворенно фыркнул, и тварь ударила еще раз. И еще.

И только маги подняли руки для огненного шквала, как она метнула на щит круглый череп, зажимаемый ею во второй лапе.

Полыхнуло. Купол затрещал и стал скорчиваться, как осенний лист — и Март тут же подхватил его, заставил выпрямиться, впиться в землю. Горело все вокруг, казалось, горит полгорода и половина небес.

И в этом пекле вновь ударили по твари усиленным Тараном — та отлетела еще дальше, в леса за рекой. Поднялась, заметно покачиваясь — доспехи на груди были смяты и мерцали неприятно-пурпурным, словно там была рваная призрачная плоть, одна рука безвольно повисла. Чудище вякнуло-заверещало что-то угрожающее и унеслось прочь к горам.

Затихло.

В этой тишине ошарашенные маги увидели, как стихает пламя. Лоза терновника, обратившись ручейками воды, поднималась по пылающему холму до самого верха и замерла так, остужая пористый черный камень, поплывший от температур, в который превратилась земля.

Часть Тафии вокруг холма была в подпалинах, но терновник спас и ее — лишь там, где его не было, чернели дымящиеся пятна.

Терновник поднялся водяными потоками по стенкам щита и оплел его сверху, вновь обернувшись лозой. Люди смотрели на него как на чудо. Драконы шептали благодарственные слова, Мастер Юнеди нашел в сумке пузырек с маслом, неизвестно как попавший туда, и протянул спасителю — тот, проникнув сквозь щит, хрупнул стеклом и впитал масло.

— Тварь вернется, — прервал молчание Март. — Нельзя дать ей закрыть портал, пока вы не выйдете.

— Да, — согласился Александр.

— Я остаюсь.

— И не только ты. Таис, — серенитка кивнула, — Гуго. Виктория. Вчетвером вы сдержите ее. Самая устойчивая фигура для щита — квадрат.

— Удачи, Саня, — скупо проговорил Мартин и похлопал друга по спине. — Задай им там всем за нас с Вики.

Медлить было нельзя — и возглавляемый Александром отряд из магов, драконов и йеллоувиньцев вместе с принцем Ши и Матвеем Ситниковым исчез в портале.

А четыре мага распределились на равном расстоянии друг от друга и методично стали накачивать щит силой, укрепляя его.

Нории

13.00–13.40 по времени Тафии

Был момент, когда он думал, что сейчас упадет. Когда после очередного вихря, отправленного им сминать раньяров, закружились перед глазами небо и земля, и он пошатнулся. Но лицо обожгла пощечина, и яростный голос самой любимой женщины в мире приказал:

— Не смей! Только не сейчас! Мы почти дошли!

И ко рту его прижалась ледяная ладонь, истекающая кровью, и он слизал ее с раны — в глазах тут же посветлело, и он оскалился, радуясь и ужасаясь силе той, кого выбрал в жены.

Был момент, когда она упала после толчка тха-охонга, почти раздавившего их щит и получившего в морду огненный шар. Нории увидел в ее глазах секундную слабость, желание лечь и умереть, чтобы все наконец закончилось. И дернул ее за руку на себя, и вновь ударил назад, к порталу, в теснящих их охонгов воздушной стеной, и прижав к себе, потащил ее к выходу.

На них пикировала тройка раньяров, и кто-то, напротив, в сотне шагов, выстрелил из гранатомета.

Ани дернулась, высвобождаясь, закричала, сжимая ситорию, отчаянно, тоскливо, — и с ладони ее, выставленной вперед, сорвался поток пламени. Грохотнул снаряд гранатомета, не долетев до щита, и стрекозы, задетые иссякающим уже пламенем, начали валиться на землю, дергая скорчившимися крыльями.

Был момент, когда до портала оставалось шагов семь, семь шагов, перегороженных кидающимися на них, щелкающих жвалами невидши. Щит дрожал так, что Нории понимал — сейчас лопнет. И Ангелина от бессилия подняла белый камень обители и бросила в морду ближайшего невидши, а Нории выступил вперед, вызывая почти потухший воздушный хлыст, повел им по сторонам, готовясь ударить — хватило бы его на один удар.

— Я дам тебе проход, — приказал он, — и ты уйдешь, Ани. Уйдешь, ты слышишь меня?

Она оскалилась белыми губами в ответ, раздирая руку — чтобы больше шло крови, больше, и он, склоняясь к ней, со страхом и отчаянием понял, что никуда она не уйдет. И, почувствовав толчок силы, вновь ударил по сторонам.

В глазах потемнело, в спину уткнулись маленькие руки. Раздались выстрелы, крики, заполыхало. Ожесточенно застрекотало что-то.

И среди этого грохота отчетливо, ясно слышался яростный, полубезумный смех Ангелины, которая держала его, не давая упасть.

В глазах посветлело. Нории увидел, как обступили их маги, разбивая атакующих иномирян. Как Дармоншир с искаженным лицом строчит из автомата, только успевая менять магазины — те торчали у него изо всех карманов. Как бьются с невидши невероятно быстрые золотокожие гвардейцы, а во главе их режет врага знакомым клинком ученик Четери Вей Ши. Как дерутся драконы — среди них Энтери, который подбирается ближе, ближе, оглядываясь на брата, улыбаясь ему с облегчением. Нории и сам улыбался слабо, неверяще. И как рядом с Александром Свидерским напряженно и жестко бьет мощными заклинаниями потомок Марка Лаураса Ситников.

Дармоншир оказался рядом, сунул Нории в руку какой-то камень, который тут же обдал его силой, как грелка — теплом, обеспокоенно глянул на Ангелину.

Она, прижавшись к Нории с боку, смотрела на разворачивающуюся перед ней картину почти равнодушно, и в лице ее не было ни кровинки.

— Выйдешь сам, брат? — спросил Люк.

— Да, — сорванно ответил Нории. Взял жену на одну руку, как ребенка, ужасаясь тому, какая она холодная, и шагнул в сторону портала. — Спасибо, брат. Удачи вам.

Он пошатнулся, и в этот момент сбоку подобрался Энтери, подхватил его, и они втроем вошли в переход.

Снаружи пахло гарью и было невозможно тихо. Нории, выйдя в Тафию, тут же поймал потоки — слабые, дергающиеся, они казались полноводной рекой по сравнению с пустыней Нижнего мира.

Энтери хлопнул его по плечу и отступил.

— Я встречу Четери за нас двоих, брат, — сказал он.

— Встреть и вернись, — попросил Нории, наблюдая, как исчезает Энти в дымке.

Он положил Ангелину на остатки мозаичного пола. Жена глядела на него, слабо улыбаясь. По щекам ее текли слезы. В его глазах тоже расплывалось — и она подняла руку и вытерла у него с щеки влагу.

Кажется, ему кто-то что-то кричал со стороны, предлагая помощь, но он не мог отвлечься. Он лечил ее, вливая, вкачивая в нее виту. Сил у него почти не было — и кто знает, сколько времени пройдет, пока он восстановится, но Нории пил силу из мира, из скачущих потоков, из рушащихся стихий. Он видел, как розовеет Ани, как губы из серых становятся красными, как ногти из синюшных возвращаются к нормальному цвету, как теплеет ее тело, как ярость и усталость в глазах сменяются сонной поволокой. Он держал на ней большие руки, в какой раз поражаясь тому, сколько же силы в этой маленькой женщине, и понимал, что вряд ли в мире может быть что-то больше и абсолютнее, чем его любовь.

Ангелина расслабленно выдохнула. Взяла его руку, поцеловала, и он склонился к ней и коснулся ее губ поцелуем.

— Твои волосы еще поседели, — прошептала она, перебирая его подпаленные пряди. Провела по лицу, по руке, очерчивая ромбовидные ожоги — тонкие рубцы, оставшиеся по всему телу.

Он с нежностью погладил ее по голове.

— Где же твои волосы, шери? — спросил он мягко.

Она улыбнулась. У губ ее появилась горькая морщина, которой не было до сих пор.

— Можно сказать… волосами своими, муж мой, я тебя из Нижнего мира вытащила.

Он покачал головой и коснулся ее губ еще раз. А затем помог подняться. И только тогда они обратили внимание на магов, держащих щит, оплетенный терновником, и на опаленный холм, лежащий внизу.

Глава 18

Тень-кузнечик, дважды получившая отпор от людишек, от которых она привыкла получать только поклонение и страх, раненая — повреженная рука не скоро вернет свою силу — не стала пытаться снова штурмовать порталы: ее богоосновы имели сверхрациональный ум, и она, пусть и была слабее, способна оказалась оценить соотношение сил. На вскрытие защиты порталов ей придется потратить слишком много времени. Логичнее доложить, что для их уничтожения сил ее не хватило, чтобы богоосновы решили этот вопрос быстрее.

Она рванула туда, где шел ближайший бой — Малик-стрекоза обрушивал свою мощь на устойчивого как скала противника, который отбивался спокойно и даже меланхолично, лишь изредка грозно скалясь и рыча при попытках Малика поднырнуть под гигантскую секиру. Обычно богоосновы видели глазами теней, но сейчас внимание было направлено на противников, потому тени и пришлось коснуться крыла Малика, чтобы передать информацию.

Тот не отвлекся ни на секунду, но в тот же момент все инсектоидные боги знали, что порталы до сих пор не закрыты, и что их должен закрыть тот, кто находится ближе, как только появится такая возможность.

Ближе всех находился Малик.

Бог, выбравший облик хищной стрекозы, увернулся от секиры, раскалявшей воздух до гула, распахнул крылья и нырнул в сторону Йеллоувиня, туда, где находился ближайший портал, накрытый золотым вьюнком.

Но противник-Михаил в прыжке сбил его на склоны пиков — и Малик, извернувшись, взлетел высоко, так, что увидел, как на другом конце страны бьется Омир с богом-ветром. Но и тут достала его секира, и он лишь успел приземлиться так, что оба портала оказались примерно на одном расстоянии. И к лучшему — тяжеловесному противнику пришлось вслед за ним сойти с гор, которые, казалось, давали ему силы, и плясать в бою осторожнее, страшась наступить на города и поселки, коих под ногами было разбросано множество.

Тень же получила новый приказ — лететь к морю, на помощь Девиру, с коим дралась текучая богиня с холодным и яростным лицом.

* * *

Отряд Свидерского устроил у портала в Нижнем мире настоящее месиво — не осталось там места ни честному бою, ни милосердию. Маги, опасаясь быстрого снижения резерва, били по наземным и воздушным отрядам иномирян, несколько десятков огнедухов из камней, отданных королевой Василиной, метались туда-сюда, прожигая стрекоз и невидши, стрелки, укрывшись за обломками обители, снимали тех, кто избежал стихийного удара, драконы и гвардейцы во главе с Вей Ши сражались с невидши и с отрядами, сумевшими подойти с флангов так близко, что бить магически пришлось бы вплотную.

Александр Свидерский, прикрыв щитом покрытого кровью, иссеченного ожогами Владыку и изможденную до прозрачности Ангелину Рудлог, которых сопровождал младший брат Владыки, проследил за ними до тех пор, пока они не исчезли в портале. Чудо, просто чудо, что к ним на помощь удалось успеть.

— Стрекозы! — раздался гулкий бас Ситникова, и Алекс поднял руки. Рассек воздух широкий Веер Лезвий, пробивая раньярам, рванувшим к отряду, крылья, глаза, сминая хитиновую броню. Ситников — вот уж действительно талант — считал рисунок заклинания, которому пока не обучался и продублировал его уже от себя. И его Веер вышел лишь немногим меньше, чем у Александра. А за ним полетели на раньяров и огнедухи.

Стрекозы вязкими шлепками под ор всадников рушились на мокрую землю, близко и далеко — приходилось разбегаться и своим, и чужим. Вой и скрежет челюстей стоял невыносимый, ввинчиваясь в верещание охонгов и словно взбесившихся невидши. Воняло жженым хитином.

Отряд давили со всех сторон: управлял вражеской армией командир явно сведущий в тактике и передышки туринцам не давал. Алекс никак не успевал настроить зрение и глянуть, что творится у второго портала — отсюда тот выглядел крошечным пятнышком меж двух рек. Ему казалось, что он видит там вспышки заклятий, огненные всполохи, но приходилось отвлекаться, чтобы справиться с очередными попытками иномирян окружить, выдавить обратно в портал. Камни, выданные Викторией, иссякали рывками, а, значит, скоро дело дойдет и до собственного резерва. Благо доспех, доработанный Викторией, требовал совсем немного энергии — и защищал и его, и магов отряда от случайной пули, позволяя не тратиться на полноценные щиты.

Александр мельком, кастуя заклинания, видел, как управляются с невидши одержимые равновесниками гвардейцы Вей Ши, чья кожа и глаза потускнели, но сохранили свой цвет, и драконы-Мастера, быстрые, как смертоносные плети: чудища, рассеченные пополам, обезглавленные, проткнутые падали одно за другим, но и на телах воинов Туры уже видны были раны и порезы.

— Александр Данилович! — снова заорал Ситников. Лицо его заливало потом, глаза были безумными. — Я… я чувствую, я не знаю… хорошо, я уверен, что Алина вон там! — он указал в сторону от второго портала. — Меня тянет туда, я чувствую, что она в опасности!

— Не вздумайте идти без нас, — резко крикнул в ответ Алекс, обрушивая на очередных несущихся к ним тха-охонгов Таран.

Гиганты, врезавшись в воздушный уплотненный кулак, взмывали в воздух, как кегли, тяжело рушились на землю. Ситников, сжав зубы, кивнул, и Александр повернулся туда, где сражались драконы.

— Мастер Юнеди! — он усилил голос. — Где ваш учитель? Он жив?

Тот вскинул руку и крикнул:

— Мастер жив! Я чувствую его! Но он идет не к нам! — он повертел головой и без сомнений провел рукой в ту же сторону, куда указывал Ситников, туда, где далеко-далеко было видно слияние двух рек. — Он идет оттуда! От слияния двух рек к порталу! Он тоже чувствует нас, он поймет, что мы здесь!

Алекс и не думал, что способен испытывать такое облегчение. Если Владыка Четерии и принцесса живы, то есть надежда, что и Макс протянул до этого момента.

— Но где же сигнал от Деда? — пробормотал он.

Через мгновение, словно его услышали, над дальним порталом засиял зеленый сигнал от ракетницы.

Александр выдохнул: слава богам, отряд Алмаза и Бермонта действительно тут, в Нижнем мире. Нащупал на поясе ракетницу, тоже сделал два выстрела в воздух — две звезды в небо.

«Объекты движутся к вам».

С той стороны отряд посильнее, значит, больше вероятности, что беглецам помогут выйти.

— Внимание! — проговорил он, усилив голос, чтобы перекрыть звуки выстрелов и взрывов, хрип, вой, визги, стоны и крики людей. — Объекты обнаружены. Они идут к другому порталу. Наша задача на ближайший час — занять всю эту армию, чтобы она не направилась перегородить им путь! Помним о правиле: сел резерв, получили ранение — уходим на Туру! — Он повернулся к Ситникову, который отдалился к Вею Ши на дальний фланг. — Матвей! Сейчас мне потребуется ваш резерв!

Ситников побежал к нему, на ходу закручивая с пояса заготовки ударных заклинаний — от него спиралями расходились огненные Искры, которые на заданном расстоянии превращались в пламенные шары и выжигали все живое, не разбирая своих и чужих. Расстояние Ситников определил точно — дымом и вонью горящей хитиновой плоти потянуло из скопления охонгов метрах в двустах от отряда.

— Забирайте хоть все, только спасите Алину, — запыхавшись, выдохнул Ситников. — Тянет меня, Александр Сергеевич, сил нет.

— Терпите, — бросил Свидерский. — Думаете, меня помочь Тротту не тянет?

Вчерашний студент кивнул, положил руку на плечо Свидерскому.

— Сейчас мы с вами будем рисовать в небе, — проговорил Александр. — Смотрите.

Но не успел он поднять руки, как выругался от боли — бедро обожгло холодом, будто там взорвался кусок льда, а под ногами людей скользнули едва заметные тени. Очень знакомые ему тени. Алекс сунул руку в карман и с изумлением вытащил расколовшуюся на десяток частей аметистовую жеоду, которую ему подарил сомнарис на хуторе Латевой. От нее шел ощутимый поток стихии смерти. Пальцы тут же окоченели, словно он сунул их в жидкий азот, но тело впитывало и этот поток — многие боевые заклинания строились на петлях из черной стихии.

— Александр Данилович? — недоуменно напомнил о себе Ситников.

Алекс поспешно сунул осколки обратно в карман, потянул силу из одного из камней, который выдала ему Вики, и поднял руки к небу.

Нижний мир, Демьян Бермонт

Портал сходил с ума, запуская вверх лепестки, закручиваясь по кругу, и Демьяну то казалось, что он растет рывками, то, что вот-вот закроется, не выдержав магических возмущений.

Ответной ракетницы все не было. Через десяток минут после первой Бермонт запустил еще одну. И с облегчением увидел, как в ответ взлетели далеко-далеко над равниной сразу две. Это означало, что…

— Тротт движется к нам! — с неожиданным азартом заорал Черныш. Усилитель голоса он не использовал — берег даже такие крохи силы.

— Теперь осталось понять, откуда именно, — крикнула в ответ Лакторева.

— Всем, обращаюсь ко всем, смотрите в оба, — Алмаз Григорьевич все-таки усилил голос, — смотрите в оба, смотрите вокруг. Те, кого мы пришли сюда встретить, должны подать нам знак. Но, возможно, у них нет возможности это сделать. Если что-то увидите подозрительное — сообщайте нам!

Бермонт вновь бросился вперед, зачищать ошарашенных очередной магической атакой иномирян. Значит, нужно перемолоть здесь всю эту массу — чтобы, когда сюда подойдут беглецы, им не пришлось пробиваться через армию. И остается надеяться, что они заметили ракетницу — и не растерялись, увидев две от другого портала. И пойдут реально туда, куда им ближе.

В это время над дальним порталом расцвела едва видимая отсюда надпись «Слияние рек». Бермонт провел взглядом по равнине, остановился там, где за пятнами леса километрах в семи сливались два рукава, вгляделся… И увидел-таки звериным зрением крошечных стрекоз, вьющихся километрах в трех отсюда. А затем — дымок, тонкий, едва различимый.

— Они там! — рявкнул он, привлекая внимание Алмаза. — Нужно очищать здесь все и идти навстречу. И показать им, что идти нужно сюда!

Алмаз поднял руки вверх, выжигая огнем пикирующих сверху стрекоз. И Бермонт не знал, чего это ему стоило, потому что пламя, прежде чем потухнуть, на десяток секунд сложилось в говорящую, крутящуюся вокруг своей оси надпись «Сюда!» со стрелкой, указывающей прямо на портал.

Теперь двойных толкований быть не должно. Эту надпись на всей равнине должно было быть видно.

Демьян, отступив назад, воспользовавшись отходом решившего перестроиться врага, вновь взялся за автомат. И, снимая пулеметными очередями всадников со стрекоз, он вдруг осознал, что здесь, у портала, почти нет невидши.

И не значит ли это, что самые опасные твари пошли навстречу беглецам?

Отряд поспешно зачищал пространство вокруг, маги начали выпускать огнедухов — почти сто пятьдесят духов пламенным салютом за несколько минут расчистили значимое расстрояние вокруг портала, а с равнины к двум горячим точкам летели и неслись по земле иномиряне на инсектоидах, собираясь в два ударных кулака против чужаков.

Лакторева и Ли Сой остались зачищать фланги — много там было работы, очень много, а Демьян с берманами, магами, Алмазом и Чернышом пошли вперед, навстречу беглецам, продвигаясь с величайшим трудом, шаг за шагом, пядь за пядью пробивая коридор к тем, кто шел к ним навстречу. Неба не было видно от налетевших стрекоз, то и дело навстречу бросались стаи невидши, неуловимо быстрые и смертоносные. Если бы не огнедухи, которые уже начали тускнеть и один за другим нырять обратно в камни, отряд бы точно уничтожили еще на середине пути.

Нижний мир, Алина Рудлог

Вдох. Выдох.

Их загоняли как диких зверей, безжалостно и умело.

Вдох-выдох.

Алина не понимала, в ту ли сторону они бегут. Вокруг был лес, а иномиряне наседали так, что не было возможности даже задрать голову и отследить положение солнца.

После падения стрекозы, которая могла бы донести их прямо к порталу — могла бы, если бы не нападение тени-паука! — жизнь снова сузилась до бега-полета вслед за Троттом без права не передышку. Макс успел сорвать ее со спины раньяра и приземлились они уже на крыльях, туда, где несколькими секундами ранее спрыгнул с дерева неубиваемый Чет. Стрекоза со сломанными крыльями корчилась впереди, всадник сломанной куклой лежал рядом.

Еще один, кого она убила.

Но эмоций не было. Остался только бег по грязи и хлюпающим мхам — наводнение дошло и сюда, — и парение в воздухе, тяжелое дыхание, мелькающие мимо стволы, поток стрел и автоматные очереди сверху, разбивающиеся о щит. Пикировать стрекозы не могли: лес стоял густой, перемежаемый степными проплешинами. Вот на этих проплешинах и нападали на них.

Вдох. Выдох.

Вдох-выдох.

Сердце должно было разорваться еще километр или два назад. Но она все жила — потому что видела больной, тяжелый взгляд Тротта, когда он оглядывался на нее меж вспарыванием крыльев стрекозам. И щит, который все сокращался, тоже видела.

Если она упадет, если ее не будет рядом, Макс не выживет. Не дотянет до портала, несмотря на Чета, который, казалось, превратился в чистый смертоносный ветер, ухитряющийся выпрыгивать из-под щита, пролетать меж очередями из автоматов и срезать одного раньяра за другим. Безумие в его смехе пугало.

Макс с Четом несколько раз пытались захватить еще раньяра — но слишком плотны были стаи, и свои же прошивали крылья стрекозы, если удавалось до нее допрыгнуть.

Но если бы враг ограничился раньярами!

Вдох. Выдох.

Руки горели. Горело все тело.

Вдох-выдох.

Минут через пятнадцать после падения к стрекозам, которых становилось все больше — казалось, что не менее сотни летит за ними, — присоединились невидши. Они стаями в десять-пятнадцать голов переплывали реку, и нападали с обеих сторон, пытаясь выцепить момент, когда кто-то из беглецов оказывался за щитом. Четери с Троттом приходилось проявлять чудеса ловкости, чтобы проредить их и не попасть под выстрелы.

Затем невидши появились впереди — выстроившись в цепь, схватив друг друга за руки-лапы.

— Алина! — крикнул Тротт, и она двумя взмахами крыльев достигла его, вцепившись в руку, и ощутила, как потек от нее к нему жар. И он зашипел, словно хотел отдернуть ладонь, но лишь сильнее сжал пальцы.

Вокруг на расстоянии метров тридцати падали прахом враги, прах от летящих низко стрекоз накрыл щит серым саваном и стало понятно, насколько же он сократился.

На миг воцарилась тишина. И снова завизжало, заревело отовсюду: черные тела невидши пробирались в уцелевшем лесу к пятну, останавливались на границе — но вот уже первый шагнул в прах, второй…

Тротт отдернул ладонь и посмотрел на нее — кожа покраснела. Алина недоуменно глянула на свою руку.

— Сможет ли Ворон выйти теперь, когда столько порталов закрыто? — крикнул в этот короткий момент передышки Четери.

Алина подняла глаза на Тротта. Его зеленые глаза полыхнули тьмой, и он ответил пробирающим холодом голосом бога:

— Я надеюсь на это, сын моего брата. Но порталы балансируют на грани… то усиливаются так, что я бы прошел, если бы отдал почти всю силу, то ослабевают настолько, что даже войти не получится… еще бы немного ослабнуть Туре… еще бы немного!

— На месте разберемся! — крикнул в ответ Чет. — Отдать силы ты всегда успеешь, Великий! Может, та тварь вернется!

Его улыбка напоминала оскал хищника.

— Затем и берегу силу, потому и не помогаю вам, — отозвался бог.

Они снова побежали, кроша невидши — кончилась передышка. Недолго бежали: затрещали, ломаясь, вековые папоротники, и пошли к беглецам тяжелые тха-охонги со всадниками, а за ними — прыжками, врезаясь в щит, охонги. Сверху, на недосягаемой высоте, орал приказы иномирянский командир — и те, кто сидел на тха-охонгах, заставили их поднять лапы, чтобы ударить по щиту.

Алина вновь сунула руку Тротту — тот молча принял ее, дернулся от боли — и пошла вокруг волна праха. Стоило ей опасть, как Четери, закрутившись волчком, метнул клинок туда, откуда звучали приказы — и стрекоза крылатой юлой рухнула неподалеку вместе с человеком.

Снова бег с переходами на полет. Снова сорванное дыхание — и давящие со всех сторон иномиряне на инсектоидах.

Алина видела, что по вискам никогда не устающего Чета катятся струйки пота, а его лицо словно высохло, и двигаться он стал еще быстрее, хотя казалось, что быстрее уже невозможно. Он бил клинками, резал, он метал их, сбивая стрекоз, он бросал их закрученными, снося невидши головы. Он был настоящим богом боя.

Вдох. Выдох.

Ее кидало то в жар, то в холод. В голове то было пусто, то взрывалась паника: cумел ли Вечный ворон убить напавшую на них тень или она вернется?

Вдох-выдох.

Тротт отстрелял все подготовленные Четом стрелы и бросил лук, взявшись за клинки. Он почти не смотрел на Алину, но она ощущала кожей, как он мрачно-сосредоточен. Как и она сама — собственно, если бы из сосредоточенного устремления их тройки можно было сделать оружие, то выковался бы острейший нож, проложивший путь к порталу.

Алина делала, что могла — бежала так быстро, как была способна, не лезла под руку, держалась под щитом, который все сжимался, и следила краем глаза за Троттом, чтобы в нужный момент вновь дать ему руку, дать ему силы. И чувствовала, как тело ее наполняется пульсирующим жаром, словно каждый шаг к порталу заставлял ее кровь вскипать.

Когда далеко впереди сквозь кроны папоротников засияла зеленая звезда и стала опадать вниз, Алина не поверила своим глазам. Она, перепрыгивая на крыльях очередную тушу тха-охонга и шевелящуюся, тянущуюся руками-лезвиями к ней массу посеченых невидши, даже не сразу поняла, что это такое. А потом спохватилась и истерично заорала на лету:

— Это что? Это же сигнал, да? Сигнал!!!

Четери, в полете срубивший башку охонгу, опустился на землю и на бегу развернулся к Тротту. Тот, выскочивший за щит, чтобы срезать пару невидши, кинул в небо взгляд — и Алина увидела, как он судорожно выдохнул. Как на ходу распрямился, будто ноша его стала чуть легче.

— Да! Да! Сигнал! — выдохнул он.

Сердце принцессы дернуло таким счастьем, что стало больно. Все-таки за ними пришли!

— Может, и Свидерский там? И Матвей? — закричала она на бегу.

— Нужно дать знак, что мы здесь! — Четери затормозил, расправившись с парой невидши. Руки его и лицо были покрыты слизью. — Макс, остановка! Придержи тех, кто вокруг!

Тротт кивнул. Пошел по кругу с клинками — но снова начали сверху сыпаться стрекозы, и Чет прыгнул ввысь, чтобы отвести их от щита.

— Я сделаю, сделаю! — крикнула Алина.

Спутники ее, зачищающие по краям щита охонгов, карабкающихся по телам своих сородичей, услышали — почти синхронно, не оборачиваясь, кивнули. Принцесса, торопясь, срезала с кустов сухие ветки и листья — все на земле было мокрым, — нашла камень, способный сойти за трут, и принялась ожесточенно тереть его об одежду, чтобы высушить.

Потемнело. Она подняла голову и чуть не заорала от ужаса, потому что их щит от земли и до макушки был облеплен живой, шевелящейся массой инсектоидов — от мелких невидши, с упорством нежити долбящих в преграду, до охонгов и стрекоз. И Четери с Максом на них уже не хватало.

— Алина! — крикнул Тротт, и она, не выпуская розжиг и камень, рванула на крыльях к нему, снова схватила его за ладонь.

— Ты все горячее, — выдохнул он, поднимая вторую руку вверх. И вновь посыпалось все вокруг прахом — но уже не на тридцать метров, на двадцать. Еще немного и они вообще останутся безоружны?

— Вперед, — заорал Четери, — пока они не очухались!

Казалось, что сюда собралась целая армия. Казалось, что им больше не дадут ни шагу ступить. И времени разжечь костер не было — хотя Алина то и дело опускалась на колени, выбивая ножом искры, но то ли влажность давала о себе знать, то ли силы не хватало, но никак не занималось пламя!

Минут через десять Четери вдруг хмыкнул удивленно — его хмыканье различимо было даже сквозь визг и гул инсектоидов. И повернул голову к дальнему порталу.

— Мои ученики здесь, — крикнул он в прыжке. — Мои ученики! — он захохотал пугающе, рычаще. — Значит, — он перемежал слова ударами, — Нории удалось-таки! Они здесь! Но далеко… но хоть отвлекут часть врагов.

Алина не понимала, о чем он говорит. А вот Тротт, видимо, понял, с удивлением посмотрел в ту сторону. На его одежде и коже расцветали красным несколько мелких порезов, но он даже не морщился.

— Саня, как всегда, предусмотрителен, — на мгновение на лице его появилась и пропала улыбка.

Прошло еще минут десять, когда сначала зеленым засияло сбоку, у дальнего портала, сквозь кроны, а затем над их порталом взвилась еще одна звезда. Теперь и Алина понимала, что через два оставшихся портала вышло две группы, потому что на Туре не знали точно, куда они пойдут.

Какое все-таки счастье, что при выходе богов не закрылись все переходы!

И что же сейчас творится на Туре?

Очередная паническая мысль промелькнула и пропала, изгнанная привычкой сосредотачиваться.

Щит сократился до пяти метров в диаметре и маневрировать под ним стало сложнее. Продвижение вновь остановилось. Наученные опытом, враги били ударными группами с разных сторон, не наседая все сразу, отходили, чтобы дать выстрелить очередному гранатометчику и вновь набрасывались на охонгах на щит.

Если бы не он, Алина давно оглохла бы и ослепла от визга и вспышек.

Принцесса, опустившись на корточки, вновь начала черкать ножом о камень, выбивая искры. Странно было сидеть тут, когда двое мужчин вокруг принимали бой, и вокруг все хрипело, визжало, гудело, хлюпало грязью и слизью, нападало и умирало.

— Алина! Ближе ко мне! Чет, замри! — крикнул Тротт, и она, оглянувшись, увидела, что снова наседают на них сверху. Схватила трут и розжиг, на бегу протянула Максу руку, ткнулась носом ему в грудь, и вновь потянуло из нее жаром, а от него — холодом, а из пространства вокруг пропали звуки и повеяло тленом.

Оглянулась — пятно тлена получилось совсем небольшим, и Четери, вокруг которого на пару шагов сохранилась трава и часть попавшего под щит дерева, уже снова пошел в бой. Руки ее дрожали. Тротт метнулся вперед, а она упала на колени у края его щита, прямо в прах, и снова принялась черкать ножом по камню. Силы в ее руках было достаточно, искры сыпались так, что можно было подпалить сразу стог сена, но сыроватая растопка не занималась.

— Разгорайся же! — в отчаянии крикнула она, и тут камень в ее руке раскалился, она ойкнула и выронила его, прямо в ветки, которые тут же занялись пламенем. Она с удивлением посмотрела на свою руку.

От костра тянуло дымом.

Выдох. Вдох.

Алина передвинулась ближе к Тротту, подождала, пока он выйдет из пятна тлена, приложила руку к ближайшему папоротнику.

— Разгорайся! — крикнула она, и дерево, задымившись, запылало вокруг пропалины в виде девичьей ладони. Потянулся вверх дым, занялась крона.

Так вот оно — усиление родовой силы после свершенного брака!

И в это время щит сократился еще, и прямо рядом с ней щелкнули челюсти невидши, застучали по преграде в тридцати сантиметрах от тела страшные лезвия. Алина завизжала, выставляя вперед руки — и почувствовала, что ее словно прошивает молния, и вырывается из ладоней волна огня, небольшая, но мощная, спалившая и невидши, и инсектоидов за ними.

Она отшатнулась и попала прямо в руки Макса. Ее затрясло от слабости.

— Не ранена? — спросил он жестко. В глазах у него не было даже удивления — не было времени удивляться.

Она отрицательно мотнула головой.

— Хорошо. Хорошо. Еще огонь сможешь?

Алина кивнула.

— Иди вперед. Твоя цель — тха-охонги, Алина. Хорошо? Щит ослабел, если хоть один нас достанет, то защита лопнет.

Она вцепилась в его плечо, — но Чет уже почти вплотную бился к ним и не было времени на слабость.

И она пошла вперед. По бокам от нее двигались мужчины, ужимаясь под куполом, который был теперь не больше трех метров в диаметре. А она шла в центре — направляя новообретенное пламя на гигантов, перемежая его с тленом от Тротта, когда он брал ее твердой рукой за руку. Щит от вливания ее силы расширялся тоже — и вновь сокращался.

Тротт становился все бледнее, глаза вваливались, под ними пролегли черные тени. Сколько пройдет до момента, когда и он ослабнет настолько, что Жрецу придется применить свою силу? А применив ее — сможет ли он отбиться от тени, которая напала на них, когда они летели на стрекозе?

Ей казалось, что она не сможет сделать больше ни шагу — когда со всех сторон вдруг потянуло холодом. А от Тротта полыхнуло радостной тьмой: к нему, заставляя замертво падать и тха-охонгов, и невидши, и стрекоз, и людей, понеслось с десяток полупрозрачных змеептиц, таких же, каких Алина видела в Долине Источника.

Они сновали от врага ко врагу, они расчищали путь беглецам, и бог в теле Тротта хохотал счастливым мальчишечьим смехом. Но змеептицы становились все прозрачнее, и, пока не рассеялись окончательно, рванули к Максу и всосались в его тело, сделав его на мгновение темной бездной, очерченной человеческим контуром.

Алина схватила его за руку, затрясла. Ее прошило паникой — а вдруг она потеряет его прямо сейчас, в этот самый момент, и он навсегда станет принадлежать богу?

Темный контур гас. Тротт повернул к ней лицо. Глаза его медленно принимали зеленый оттенок, но от него тянуло стылым холодом. И Алина будто слышала стук его сердца, такой замедленный, какого не могло быть у здорового человека.

— Все хорошо, — сипло сказал он, все прочитав в ее взгляде. — Я еще жив, Алина.

Она отвернулась, чтобы он не увидел блеснувших в глазах слез. И ощутила, как он притянул ее к себе, судорожно прижав к груди.

— Смотрите, — позвал Чет.

Алина отстранилась и повернулась. Со всех сторон все еще летели стрекозы — но они были еще далеко. А километрах в трех от них таяла в воздухе огненная надпись «Сюда» со стрелкой вниз.

— Почерк Деда, — проговорил Тротт. Он потер сердце, глянул на Алину. — Четери, ты помнишь, о чем я тебя просил?

— Помню, — строго отозвался Четери, делая несколько глотков из фляги с обычной, местной водой и осматривая приближающихся врагов. Посмотрел на Тротта, а затем — на принцессу.

И эти переглядывания Алине очень не понравились.

— Ну что, — с режущей ухо веселостью сказал Мастер, — нам совсем немного осталось.

Алина сделала вдох. Выдох.

И снова побежала вперед.

* * *

Тень-паук, отброшенная богом-чужаком далеко за равнину, в леса, раненная, ослабленная, все же сумела оторваться от земли. Она полетела на вонь крови, живительной крови, туда, где приносили жертвы, и, не испытывая ни малейшей жалости, скользнула по жреческому кругу, заглатывая истошно орущих и молящихся жрецов, зачерпнула пастью с сотню даже не понявших, что происходит, наемников — тех, кто верил в ее богоосновы, тех, кто умилостивливал их и ее, кто приносил жертвы. Перемолола, чувствуя, как струи живой крови оживляют и ее — и вновь понеслась туда, где шел к переходу враг ее богооснов. Тот, кто должен быть уничтожен.

* * *

Над Маль-Сереной светало. Царица Иппоталия с внучками и внуками — даже малышка Нита была здесь, да спала на руках у нянюшки младенец Иссария, которую наследница родила незадолго до смерти, — стояла на берегу царской резиденции, глядя в промежутки меж щупалец Ив-Таласиоса на далекий сокрушительный бой своей прародительницы с чудовищем из Нижнего мира.

Бог-богомол был отвратителен сплавом человеческих и инсектоидных черт — в его движениях было много от человека, но иная механика тела делала выпады и развороты непредсказуемыми и мощными.

Мать, текучая и смертоносная, быстрая и гибкая, наносила удар за ударом, взмывала на крыльях и рушилась на окутанное тьмой и огнем существо, от которого над океаном шел рев-гул, вызывающий тошноту и слабость. Бог-захватчик плескал огнем, свивал огонь из черепов-чаш в огненные плети, которые уже оставили раны на теле Ив-Таласиоса, защищающего остров и успокаивающего океан.

Царица крепко сжимала руки внучек. Дети, все как один черноволосые и сероглазые, смотрели на сражение молча, как молча сейчас смотрела вся Маль-Серена, — молчание это прерывалось лишь молитвами.

Волны становились все крупнее — уже целые горы ходили по морю, вставая стенами у суши и откатываясь назад. Все сложнее было старейшему из октомарисов удерживать потревоженный океан от жадного поглощения тверди на километры вперед. Ив-Таласиосу нужна была помощь, но даже если она скормит ему всю себя — на сколько его хватит еще? На час? На два?

Хоть чуть-чуть помочь — уже большое дело.

— Девочки, — позвала царица, присаживаясь. — Мальчики.

Дети окружили ее — семь внуков и внучек, все, что осталось у нее от ее семьи. Няньки и телохранительницы остались в стороне.

— Духу океана нужно еще моей крови, — объяснила она. — Оставайтесь здесь, у воды для вас безопаснее всего. Если случится так, что Ив-Таласиос падет, не бойтесь пришедшего моря, вам оно не страшно. Отдайтесь волнам, оно не обидит.

— Бабушка, но наши люди погибнут! — проговорила маленькая Агриппия. Они все старались держаться, ее дети, ее кровь, но слезы все равно стояли у них в глазах.

— Я иду в океан, чтобы этого не допустить, — Талия погладила ее по голове. — И я вернусь к вам. Обещаю.

Она ступила в воду прямо в одежде — и волна поцеловала ее ноги. Громадная голова старейшего из октомарисов светилась в розовых лучах солнца, преломлялась радугой, как гигантская линза.

— Ив-Таласиос, — тихо позвала она, — позволь мне помочь тебе.

Раздался шумный выдох, в лицо повеял соленый ветер. В этом ветре она услышала отрицание — большой дух, сердце океана, заботился о ней.

«Побудь под моей защитой, дочь моей матери, — проговорил он. — Во мне еще много сил, я удержусь».

Она покачала головой, раскинула руки и обернулась большой чайкой. Взмыла в воздух, крикнула утешающе детям — и полетела ввысь, к просвету между щупальцами Ив-Таласиоса.

* * *

6.00–7.30 Дармоншир, Марина

8.00–9.30 Рудлог

13.00–14.30 Тафия

Время тянулось ужасающе медленно. Часы показывали около шести утра, в подвалах Вейна было многолюдно… и скучно. Со всех сторон раздавался сдержанный гул голосов. Снаружи что-то грохотало, ревело и гремело, но окна — там, где они вообще были в старых камерах — находились под потолком, и даже при желании рассмотреть ничего не удавалось.

Леймин ухитрился перетащить в одну из камер систему наблюдения, и когда снаружи раздался ураганный вой, грохот и рев потревоженного моря, позвал меня к себе и указал на монитор эмагкина.

Я посмотрела, как по воде мимо Вейна, поднимая волны-горы, прошли гигантские ноги и какие-то темные чудовищные лапы и пожала плечами. Обычно у меня реакция на стресс истерическая, но сейчас как отрезало от эмоций. Возможно, я просто перепсиховала ночью.

— Главное, что что-то до сих пор удерживает море, — сказала я, глядя, как бьются волны высотой не меньше Вейна о невидимый барьер на берегу, поднимая и опуская сорванные с причалов яхты, рыбацкие лодки и попавшие в переплет корабли. Я представила, каково морякам, и передернула плечами.

Я не могла им помочь. Я очень-очень хотела, но не могла. Но все же спросила:

— Что с эмиратской эскадрой? Их предупредили?

— Предупредили, — ответил старый безопасник, — они успели сойти на берег. Корабли погибнут, конечно. Моряков успели доставить в Норбидж, сейчас там наша армия прячется по подвалам. — Леймин взглянул на меня и отчего-то обеспокоился. — Вы, может, полежите, госпожа? — спросил он чрезвычайно деликатно и бросил выразительный взгляд на капитана Осокина, который следовал за мной как приклеенный.

— Я все вижу, — сказала я укоризненно. — Я в порядке, Жак. Тем более, — я засмеялась, и его лицо стало совсем уж странным, — если Туре не повезет, мы все належимся. Вечность.

В камеру зашла Мария, зачем-то сунула мне в руки кружку с горячим молоком, присела в книксене.

— Не хотите ли отдохнуть, Марина Михайловна?

— Вы что, сговорились? — мрачно осведомилась я, оглядев всю компанию. — Я в порядке, повторяю еще раз. Что дальше? Я узнаю, что доктор Кастер велел добавить в молоко успокоительное?

Судя по тому, как поспешно Мария ушла, я была недалека от истины.

Я смотрела на экраны и видела, как поспешно уезжают по шоссе жители прибрежного городка. Люди Леймина передали им, что нужно прятаться, что нужно уезжать к фортам и укрываться под их стенами, но человек до последнего надеется, что он-то переживет все катаклизмы. А сейчас крошечные машинки на фоне волн высотой в несколько десятков метров казались игрушечными.

Рухни невидимая преграда, останавливающая море от выхода на сушу, что бы ни было ее источником — и пострадают не только приморские поселения. Вейн тоже не спасет ни нахождение на холме, ни каменные стены. Разве что приказать всем подниматься наверх, на башни?

Но сверху нас могут раздавить. Здесь, внизу, хотя бы перекрытия мощные, и есть надежда, что даже если на нас наступят, подвал выстоит.

«Быть раздавленным или утонуть? Отличный выбор!»

«Ты редко сейчас появляешься», — заметила я мысленно.

«Только когда ты в раздрае, Марина».

«Я в порядке! Но если еще кто-то скажет мне, что нет, я точно заору».

«Как скажешь, как скажешь».

Я вновь пожала плечами, когда через полчаса Леймин показал мне далекие-далекие силуэты сражающихся богов. То ли общая вымотанность играла роль, то ли черно-белая картинка без звука — но бой Синей богини с каким-то шипастым чудищем, похожим на богомола, бьющего огненными плетьми, от которых океан заволакивало тучами пара, воспринимался, как кадр из фантастического фильма.

Я снова прислушалась к себе — нет ли паники? Где страх, в конце концов? Может, окружающие правы, истерика просто зарылась глубоко внутри, ошалев от происходящего, и меня сейчас накроет?

Но нет, я была спокойна и почти равнодушна. То, что происходит сейчас с сестрами и Люком, волновало меня гораздо больше.

Выиграла ли Ангелина свой бой? Вернется ли Алина? Сможет ли Василина отстоять Иоаннесбург? И, в конце концов, где там мой муж, долетел ли он до портала и ушел ли вниз?

Сердце кольнуло, и я вновь посмотрела на экран. Море заволокло паром и видимость упала до нуля.

— Можно ли связаться с Зеленым Крылом Рудлога? Узнать, какая обстановка в мире? — спросила я у Леймина.

Василину я не хотела отвлекать своим «Как дела?». Это я тут молоко попиваю, а она там, может, хвосты тха-охонгам отрывает.

— Телефонная связь прервана, — покачал Леймин головой, — даже через спутник пока не получается связаться. Телеграф, радиосвязь — все плавает. Запросы отправляем в периоды затишья, возможно, прорвемся и получим ответ.

— Это из-за геомагнитных возмущений, — вмешался в разговор наш маг, Тиверс, которого Леймин вместе с Россом Ольвером вызвал для того, чтобы они зачаровали окошки и двери в подвале. Выдал им накопители и обозначил фронт работ — чтобы если воды океана все же хлынут через невиданную преграду, нас не сразу залило.

«Хотя в такой ситуации лучше уж сразу, чем ждать, умирая от страха, когда заклинание падет и тебя затопит».

Я попыталась послушно посидеть, но не смогла: несмотря на мятные целительные волны от браслета, начала побаливать спина, — и потому занялась обходом подземного Вейна по кругу. Тюрьмой подвалы Вейна не ограничивались — камеры вдоль длинного и широкого коридора, способного заменить и бальную залу, занимали лишь одну сторону квадрата, который представляло из себя основание замка. На других сторонах по идентичному принципу были организованы склады и кладовые, но пространства хватило на всех — и на госпиталь, и на слуг, и на охрану с домочадцами, и на работников кухни, которые стащили вниз столы и нагревательные артефакты и пытались прямо на полу в огромных чанах готовить обед, отчего по всем подвалам пахло куриным супом и жареной же курицей.

Боюсь, что, если мы тут просидим больше пары дней, вонять тут будет совсем другим — потому что канализация была подведена только в камеры, да по одной кабинке было в каждой стороне замка, а этого на почти две сотни человек, конечно, мало.

Подвалы гудели от приглушенных людских голосов и работающих генераторов, лампы едва заметно мигали, когда грохот снаружи становился сильнее.

Капитан Осокин и еще два гвардейца продолжали следовать за мной по пятам, и к ним присоединился дворецкий Ирвинс, шествующий со скорбным видом. Я не протестовала — во-первых, это было совсем уж мелочью по сравнению с мировой катастрофой, во-вторых, оказалось очень удобно давать распоряжения, которые потом передавали слугам.

— Ирвинс, прикажите распотрошить кладовые, вынести в залы все стулья и перины, — говорила я, и иллюзия занятости позволяла мне не думать о том, что происходит снаружи. — Выберите особо смелых слуг, которые готовы подниматься наверх, и снести вниз все, на чем можно сидеть и спать. И рассчитайте очередность получения воды и еды, разделив людей на группы.

И так далее, и тому подобное. Эти мелкие хлопоты создавали ощущение, что не все еще потеряно и все не зря.

Я все обходила подвалы.

Я проходила мимо группы молящихся вместе со стареньким священником, который проводил брачную церемонию для нас с Люком — среди окружавших его людей была и леди Лотта, и она со спокойной улыбкой кивнула мне, а затем вернулась к молитве.

Я проходила мимо госпитальных коек с ранеными бойцами — их снова прибавилось после прошедшего сражения, — и видела в отдельной «палате», переоборудованной под реанимацию, серенитку Лариди, и радовалась, что ее сумели спасти.

Рядом с ней спал огромный пес тер-сели. А Берни, принесший ее, помахал мне — он помогал двигать койки наравне со слугами и то и дело кидал взгляд в сторону камеры с Лариди.

Мне было жаль его.

Я видела спящего Таммингтона, рядом с которым сидела Маргарита. На второй стул перед ним я на всякий случай приказала поставить сразу несколько открытых мясных консерв, ибо не хватало нам тут еще пробудившегося голодного змея.

— Если что, я его силой накормлю, — клятвенно пообещала мне Рита, и я ей поверила. Бедняга Тамми просто не знал, с кем связался.

Я проходила мимо оставшихся без ежедневных дел слуг — кто-то из горничных вязал, сидя на матрасах на полу, кто-то читал, кто-то спал.

Я проходила мимо поваров, ухитрявшихся и здесь создать бойкую атмосферу с перезвоном кастрюль и беззлобной руганью.

И ноги вновь и вновь несли меня по кругу — видимо, чтобы тяжелые мысли не поспевали за ними.

На очередном круге я взглянула на новый, выданный мне Леймином взамен оплавленного, но увы, бесполезный мобильный телефон — шесть тридцать, — и сообразила, что в Ренсинфорсе сейчас уже за полдень. А значит, Поля уже проснулась.

А если она проснулась — ей можно послать весточку. Наверняка Василина уже сделала это — но что, если она занята или забыла?

Через несколько минут созданная мной птаха клюнула моей крови и нырнула в огонь масляной лампы, которую я взяла вниз специально для таких случаев.

Время продолжало тянуться невыносимо медленно.

Хотя чего я ждала? В нашей ситуации стоило радоваться каждой лишней прожитой минуте и молиться, чтобы наши божественные покровители победили до того, как Тура треснет от боя.

Конец света проходил на редкость буднично. И муторно.

«Неопределенность, — ответила я сама себе. — И беспомощность. Я не привыкла, что от меня ничего не зависит».

В какой-то момент мне стало не хватать воздуха — хотя я знала, что системы вентиляции из подвала уходят высоко к крышам замка, и даже ощущала движение ветерка, когда проходила мимо ниш, ведущих в потолок. На очередном круге я еще раз послушала молитвы всем богам по очереди — священник, бедняга, все повторял и повторял их для новых подходящих людей, — и мысленно попросила у Триединого, чтобы он обратил на нас внимание и защитил Туру.

Хотя есть ли дело далекому Творцу до одного из миллиардов созданных им миров?

Мой божественный отец, Иоанн, находился, конечно, поближе, но он сейчас был занят, как и Инлий, чьи потомки пинались у меня в животе, поэтому единственными свободными божественными ушами был Творец.

Представляю, сколько молитв сейчас летело к нему. А если наш мир не одинок, то как вообще можно разобраться в этом многоголосье?

Ощущение нехватки воздуха все не уходило. И я, чтобы отвлечься, стала заглядывать в кладовые — вдруг что-то можно еще использовать для комфорта людей?

Это была задача для слуг — но я с почти фанатичной упертостью открывала двери, вдыхая сухой и теплый запах дерева, тканей, железа и картона, рассматривала старинные бюро и кресла, кровати и зеркала.

На меня смотрела история герцогов Дармоншир, и даже в ветхом состоянии она впечатляла. Иногда мне казалось, что я слышу странное шипение, но я списывала это на ветер.

В очередной кладовой оказалась куча зеркал — в тяжелых бронзовых рамах, прислоненных к стене, лежащих на полу. Темных — я с любопытством заглянула в зеркальную глубину зеркала напротив и вздрогнула. Подул ветер, захлопнув тяжелую дверь, а в зеркале засияли два белых пятна.

За спиной колотили в дверь. Я шагнула назад.

— Кудассс? — раздалось раздраженное из зеркала. — Ссстой на мессте, огненная женассс, уссстали уже ждатьссс, когдассс ты у зеркалассс окажешшшьссся!

Распахнулась дверь, взъерошенный капитан Осокин с безумным взглядом вбежал в кладовую, прикрыл меня, вытащив пистолет.

— Не вздумайте стрелять! — крикнула я. — Это мои друзья!

— Друзьяссс, — я не знаю, как шипением можно фыркать, но зеркальным чешуйчатым леди это удалось. — Дерзссские эти красссные!

— Как будто белые скромные, — проворчала я, нежно, но настойчиво опуская руку Осокина вместе с пистолетом и показывая ему взглядом за свое плечо. Он, тяжело дыша, перевел дыхание и взглянул на меня почти с отчаянием.

— Теперь я буду первым входить в помещения, Марина Михайловна, даже в Вейне.

— Хорошо, Андрей Юрьевич, — ласково сказала я ему, потому что было ощущение, что он готов уволиться прямо сейчас, прямо во время конца света. — Вы только не переживайте. — И я повернулась к глядевшим на меня из зеркала змеям. — Почтенные леди, рада вас видеть. Вы просто навестить или по делу?

— Просссто навещатьссс сейчассс не времяссс, — сварливо ответила одна из змей. — Мы ссс подаркомссс. Твойссс муж просил тебе помощиссс.

В сердце кольнуло радостью, щекам почему-то стало мокро, и я, вытерев их, с недоумением посмотрела на мокрую руку. И громко всхлипнула.

— Нусс, нусс, милаяссс, тишессс, — заворковали змеи. Они одна за другой, с очевидным трудом преодолевая зеркальный барьер, выскальзывали на пол, сильно бледнея при этом. И только сейчас я увидела, что одна сжимает хвостом что-то круглое, серебристо-синее. Ирвинс сделал охранный знак.

— С ним все хорошо? — спросила я, выдохнув. Слезы продолжали течь по щекам.

— Такой же дурнойссс, как обычноссс, — проворчала одна из змеиц. — Твойссс мужссс ушшшел в Тафиюссс ссспассать брата по воздухуссс. Ссс ним драконы и волшшебница Викторияссс…

— Ну хоть она за ним приглядит, — пробурчала я, мгновенно переходя от горечи к злобности. Выжидательно посмотрела на них. Одна из змеиц так же выжидательно глянула на вторую, которая сжимала хвостом странный артефакт.

— Оссисс! — сварливо поторопила первая. — Жадносссть тебя не крассситссс!

— Это рачительносссть, — огрызнулась вторая, — сссмотри, ссс нею и такссс вссе хорошшоссс… ладноссс, не шшшиписсс, шучу яссс… Бериссс, красссная!

Я, склонившись, взяла протянутую сферу. Всмотрелась, пытаясь понять, что это такое. Больше всего это было похоже на… тяжеленный клубок змей размером с сахарницу, выполненный из серебра? Высовывающиеся из сплетения чешуйчатых тел змеиные головы все как одна имели сапфировые глаза и держали в разинутых пастях крупные, с орех, сапфиры.

— Этоссс державасс первого Инландерассс, воплощенного Инлияссс, — прошипела… Осси, кажется. — Обойди с ней месссто, которое хочешь защитить, а затем оссставь на самой высокой точке. Онассс создассст щит, которыйссс продержитссся шшшесть днейссс…

Я разглядывала державу. Она покалывала ладонь свежестью — и мой брачный браслет отозвался на нее холодком, пошла от артефакта целительная сила, а дети в животе завозились так, будто собрались на выход прямо сейчас. Я снова всхлипнула, и меня вдруг затрясло.

— Тишшесс, тишессс, — заволновались змеи. — Какаясс чувствительнаяссс девочкассс, нежнаяссс.

Я хотела рассмеяться, сказать, что они меня за кого-то принимают, но лишь вновь вытерла слезы со щек. Змеи обвили мне ноги, положили головы на живот и принялись что-то нашипливать мелодичное. Что-то, сильно похожее на колыбельную.

Дети стали успокаиваться. И я с ними.

— Спасибо, — со смешком поблагодарила я, когда хранительницы поползли обратно к зеркалу. — Признаться, я почти почувствовала себя лишней.

— Айссс, не ревнуйссс, — махнула хвостом одна из змеиц. Инри, кажется. — Придет время, и тыссс за ссчассстье будешшшь ссссчитать отдать их нам поняньчитьсссся хотя бы на часссок.

— Инриссс! — зачем-то шикнула на нее Осси, и первая змеица нервно прикрыла хвостом пасть. Конспирологи чешуйчатые.

Я хотела сказать, что никогда такого не будет — но вспомнила рассказы о том, как я липла к своей матери и как она замаялась таскать меня везде, и прикусила язык.

Змеицы насмешливо оглянулись, словно прочитав мои мысли, и исчезли в зеркале. А я обернулась к Осокину.

Тот стоял с каменным лицом.

— Я попрошу у Леймина открыть для вас двери из подвала, — сказал он. — Но мы пойдем с вами, госпожа.

— А если я не успею защитить замок и сюда придет море? — спросила я тяжело. — Я всегда смогу подняться в небеса птицей, Андрей Юрьевич. А вы — нет.

— Это риски моей работы, — сказал он просто, и я кивнула. Да, у каждого своя работа.

Мы вышли в рассветный Дармоншир — и я, бросив взгляд на встающее стенами море, отошла метров на двадцать и пошла вокруг замка в сопровождении гвардейцев. Здесь бил ураганный ветер, и мне приходилось то и дело цепляться за руку Осокина — правда, рядом с державой ветер чуть смирел, а то нас бы размазало о стены или деревья. Здесь светило раннее солнце, окрашивая седое море и клубы пара над ним в розоватый и желтый. Здесь было громко и страшно.

И только дети в моем животе щекотали меня изнутри, словно радуясь безобразию, творившемуся вокруг.

Замок был огромным — мы обошли его минут за двадцать, а затем поднялись на крыльцо и принялись подниматься наверх. Пять этажей дались мне с трудом — а залезание по железной лестнице в башню и того тяжелее.

Я, встав на сундук с оружием, положила державу повыше, в выемку в каменной кладке под острой крышей башни, и увидела, как змеи на артефакте быстро-быстро расползлись круглым веером, так, что их головы смотрели во все стороны. Держава, ныне похожая на щит, засияла серебром, и от него как раскрывшийся зонтик опустился до земли перламутровый купол, повторяя путь, который я проделала вокруг замка.

Я выдохнула, придерживая живот. Здесь, на башне, на противоположной стороне от склада со снарядами, все еще горела масляная лампа, огонь в которой должны были поддерживать артиллеристы, дежурившие у орудия, и я долила масла из масленки, погладила выпорхнувшую навстречу огнептицу — Искру. Повернулась к морю, опять ужаснувшись величине волн. Орудие было направлено в сторону фортов, направо, а слева вдалеке темнела Маль-Серена.

Я присмотрелась — показалось, что она была словно тоже накрыта куполом. Над океаном струился пар, скрывая все, что возможно. Я взглянула в электронный бинокль, стоявший тут же, у орудия, на подставке, но ничего не увидела.

— Андрей Юрьевич, настройте на Маль-Серену, пожалуйста, — попросила я.

Он подкрутил, посмотрел сам — и впервые при мне изумленно выругался. Отступил с потрясенным видом.

И я, взглянув в бинокль, увидела, что остров накрыт щупальцами гигантского существа, похожего на прозрачного водяного осьминога, в теле которого будто горят звезды. У него было множество темных глаз, похожих на омуты, и тысячи щупалец — и, кажется, я видела несколько из них у нашего берега. Не это ли существо защищало нас от океана?

Это выглядело так невероятно, что я потрясла головой. Заторможенно перевела бинокль правее — и тут пар расступился.

И меня наконец-то накрыло по-настоящему и страхом, и паникой, и ужасом, и смертным предчувствием. Ослабели ноги, я пошатнулась, и чуткий Осокин поддержал меня под руку.

— Все хорошо, Андрей Юрьевич, — сипло сказала я. И снова потянулась к биноклю.

Меня накрыло, потому что я увидела сражающихся так, будто они были на расстоянии протянутой руки. Но я как же невероятно прекрасна и устрашающа была эта картина!

Огромные, ужасающие, быстрые и смертоносные, сражались крылатая женщина, вся голубоватая, прозрачная, и темное, шипастое существо, похожее на богомола, бьющее с такой мощью, что от ударов его земля сотрясалась и здесь, а воды взметались к небесам.

Я задержала взгляд на лице Богини-матери, чувствуя стесненность в груди и благоговение. Оно было так прекрасно, что больно было смотреть — а на морду ее противника невозможно было смотреть без ужаса, но и она притягивала.

«А ведь мой небесный отец тоже где-то сражается сейчас».

Я выдохнула и поняла, что я сейчас сделаю, когда спущусь вниз. Я помогу ему молитвой. Раз уж в остальном от меня толка нет.

— Нужно идти, Марина Михайловна, — твердо сказал Осокин. — Щит — это хорошо, но выдержит ли он бога?

— Сейчас, — отозвалась я, снова переводя бинокль на Маль-Серену. И изумленно выдохнула.

— Да что там происходит?

* * *

Тень-кузнечик долетела до океана за пару десятков минут и остановилась, наблюдая бой своего божественного господина и местной богини, поднимающейся из океана, являющейся его сутью и воплощением. Она скользила по глади, как луч света, она рассыпалась струями воды и в тот же момент поднималась за спиной Девира, она взлетала на крыльях в небеса, чтобы обрушить на огненного противника мощнейшие удары своих клинков, а волосы ее длиной до пят обвивали его, цепляли за ноги, хватали за руки — Девир-богомол, не в состоянии коснуться воды, висел в воздухе и жег их огненными плетьми, произрастающими из двух чаш-черепов, которые он держал в руках, сек лапами-лезвиями. Он был стар и хитер, он был устойчив и опытен, и не рвался в бой, как Нерва — оттого изматывал противницу и старался выдавить богиню на сушу.

Ближайшей сушей был остров, укрытый как куполом щупальцами гигантского существа — оно, прозрачное, водяное, было подобно самой тени. Но если оно являлось сосредоточением сути своей стихии, то тень была отражением бога, появившимся от его мощи при взгляде в самого себя — так велика была его мощь, что смогла породить отражение, аватар-помощника.

И это существо, прикрывающее остров, то и дело стреляло гигантскими, размером с русла самых больших рек щупальцами в сторону Девира. И такой силы были эти броски, что на доспехах бога появлялись вмятины и сколы, а сам Девир отступал на шаг назад.

Не раз и не два пытался он, обратив огненную плеть в копье, метнуть его, пронзив водяное существо, но успевала водяная богиня выставить щит или текучее крыло, или потушить копье столбом воды, поднявшимся в рост бога.

От такого движения вод прибрежные земли должны были бы быть затоплены на много-много дней пути вглубь, но тень видела едва заметную мерцающую сеть, идущую по воде и сдерживающую ее как масло сдерживает шторм. Гигантские волны вставали в рост тени у берегов… и отступали обратно, словно уткнувшись в невидимую стену.

Макушка водяного существа была окрашена в красный, и тень, приблизившись, увидела, что там стоит женщина в белой одежде, которая то и дело прикладывает кровоточащие руки к прозрачной коже существа.

Тень вытянула лапу, создавая копье-серп, и, подлетев к месту сражения, улучив момент, отсекла одно из гигантских щупалец. Затем — другое.

Существо заревело. Зашипел одобрительно Девир, нанося удар, а богиня-вода пошатнулась, принимая плеть на щит.

Тень ускользнула от удара нескольких щупалец, завертелась, отвлекая внимание на себя, и отрезала еще одно.

* * *

Ив-Таласиос ревел и хлестал щупальцами по юркой полупрозрачной инсектоидной тени — высотой чуть ниже его, она вилась вокруг, раня и отвлекая от помощи богине.

Царица Иппоталия вдохнула свежий, соленый ветер, смешанный с запахом каленого камня и горячей хитиновой плоти и соскользнула с гигантской башки старейшего из октомарисов как с высоченной, с три небоскреба ростом горки.

Соскользнула в неспокойную воду: волна-гора подхватила ее, опустила под поверхность, а вынырнув, Иппоталия сунула два пальца в рот и оглушительно свистнула. Когда Аргентрил с боевым фырканьем появился рядом, такой огромный, что она могла бы спрятаться в его ноздре, Талия приветственно и нежно похлопала его по морде, а затем потянула силу из своей крови и из бушующего моря.

Поднялась царица ввысь уже гигантской женщиной с волосами и руками-щупальцами, зажимая в одной из них водяной меч, такой острый, что он мог бы разрезать и камень. Аргентрил поднырнул под царицу, она крепко сжала его бока ногами — и он прыгнул, чтобы опуститься прямо перед тенью, норовящей отрубить еще одно щупальце Ив-Таласиоса. А Талия, не медля ни секунды, ударила в полете мечом, отсекая тени лапу с копьем.

Тварь-кузнечик дернулась назад, заверещала, — не испуганно, угрожающе и где-то даже изумленно, словно поверить не могла, что ее вновь ранили. Чудище застыло над высоченными волнами — за ее спиной Девир отдавливал Серену в сторону огненного материка Туна. Вытянутые желтоватые глаза впились в Иппоталию, медленно объезжающую врага на морском коне — и тут же по тени хлестнуло щупальце Ив-Таласиоса, и она дернулась вбок, ускользая. На месте отрубленной лапы заклубился черный туман — но копье-полумесяц возникло в другой, и тварь тут же метнула его в царицу. Не очень ловко, словно лапа ее едва слушалась. А затем метнулась следом.

В ипостаси морской девы Талия всегда была быстрее, текучее и мощнее, чем человеком. Она отбила копье мечом, она метнула навстречу врагу десятки щупалец, растущих у нее из плеч, и из головы, задержала его — силен был враг, ой силен, — впечатала в волну-гору, чтобы вышибить дух, подтянула к себе, чтобы проткнуть мечом.

Из тела твари вдруг выросли сотни острых хитиновых шипов, поранивших ее — и, похоже, впустивших в кровь какой-то яд, потому что мышцы ослабели, а Иппоталия пошатнулась, выпуская врага. Чудовище взлетело в небеса, а царица рухнула в море со спины коня. Тот тревожно заржал — царица же, раскинув руки, пустила в себя океан, чтобы тот почистил кровь, унес яд.

Заревел тревожно Ив-Таласиос, ударил по тени сразу десятком щупалец — но та поднялась высоко в небо, улетев от удара. А затем, срезав одно из щупалец гигантского духа, выставила копье вниз и понеслась к безвольно поднимаемой и опускаемой волнами-горами Талии, самой похожей на поверженную гору.

В шею царицы ткнулась большая морда верного Аргентрила. Она попыталась подняться — ухватилась за его гриву, забралась на спину. Яд постепенно уходил, очень медленно, очень — но она сумела встать на спину верного коня и вместе с ним прыгнуть навстречу тени. Отвести щупальцами копье в сторону, сжать тень-кузнечика в полете огромными руками и рухнуть с ним далеко в океан, туда, где глубина была уже в четыре ее нынешних роста, а стены воды не давали сориентироваться. Противнику, не ей, ей море всегда было любимым союзником.

Там, в зеленоватой рассветной глубине, чувствуя, как вновь проникает в кровь яд, царица Иппоталия вцепилась щупальцами в дно — и прижала соперника животом к скалам и кораллам, надавив на него коленом, заламывая его как гигантского строптивого быка.

Не зря она много лет была чемпионом конных игр.

Тварь была полупрозрачной, но ощущалась абсолютно материальной. И сопротивлялась с такой мощью, что у Иппоталии трещали жилы, а голова шла кругом от яда.

Сломалось одно хитиновое крыло, другое. Захрустела броня, ломаясь под ее руками, в ее удушающем захвате, обнажая розоватую полупрозрачную плоть. Тварь стала дергаться — но Талия все давила и давила, — уж это она умела делать на пределе сил, на чистой воле.

Яд действовал все сильнее и в какой-то момент рука дрогнула. И этого мгновения твари хватило, чтобы высвободить уцелевшую лапу и пробить ею царице грудь.

Иппоталия скрипнула зубами и в последнем рывке сломала чудовище пополам. Оно задергалось в конвульсиях и обмякло — а она скрутила ему башку, поплывшую в волнах, и осела рядом.

Тело сжималось до человеческого, маленького — а вода вокруг из бирюзовой становилась розовой: и из груди шла кровь, и изо рта шла кровь. Сознание плыло. Рядом с огромной тушей твари она ощущала себя как рыбешка перед китом.

С нежностью подхватило ее щупальце Ив-Таласиоса, и она обняла его как младенец материнскую руку. Поток ее крови впитывался в него, усиливая духа. Под рев-плач старейшего полился в нее поток родной энергии.

Но стихия не сложит разодранные легкие, не вынет ребро, проткнувшее сердце. Море наполнялось сиянием и теплом, музыкой волн, и лазурное это сияние звало Иппоталию к себе: раствориться, стать океаном, чтобы затем когда-нибудь вновь вернуться на Туру человеком.

Виднелись ей в этом сиянии теплые карие глаза Гюнтера, и его улыбка, и сильные руки, слышались голоса ее дочерей — Антиопы, Лариссы, Кассиопеи, — и чаячий, горестный крик матери, переплавившийся в чистую ярость, и плач внуков, которых так не хотелось оставлять одних.

— Позаботься о них, — хотела попросить она, уткнувшись лицом в мягкое, как перина, щупальце. У нее не получилось издать ни звука.

Тело казалось невесомым, и боли больше не было. И качало ее море как материнские руки.

«Я стану им и матерью и отцом, моя храбрая сестра, — услышала она. — Спи спокойно и до встречи. Я узнаю твой дух в любом облике».

Океан вынес тело царицы Иппоталии на берег под ноги к внукам. Она вернулась — как и обещала.

Ее лицо было безмятежно и спокойно, она словно спала — и даже сейчас, в посмертии, от нее исходила та сила, которая всю жизнь сопровождала великую и прекрасную Иппоталию, дочь Агнестии, царицу Маль-Серены, заставляла любить ее, почитать и восхищаться.

Полностью осиротевшие дети семьи Таласиос Эфимония молча смотрели на бабушку, прижавшись друг к другу. Плакала маленькая Нита — она же первой подбежала к телу, обняла.

Океан утешающе урчал, океан гладил волнами, и в рассветной дымке гигантский силуэт Ив-Таласиоса светился мягкой лазурью и перламутром.

А вокруг острова во все стороны расходился посмертный шторм, заставляя темнеть небо, набирать волны еще большую силу. Далеко-далеко на горизонте Мать-Вода уклонялась от огненных плетей бога-богомола, и жар от его ударов долетал сюда сухим злым ветром.

Старшая, Агриппия, потерла кулаками глаза. А затем, не разжимая кулаков, подошла к бабушке, поцеловала ее в лоб и закрыла ей глаза. И остальные дети тоже подбежали, чтобы обнять ту, кто была им не царицей, а родными руками, теплом, объятьями и любовью.

Стояли в стороне окаменевшие телохранительницы и няньки, бежали со стороны дворца придворные и слуги.

Агриппия вытерла мокрые щеки и поклонилась океану, поклонилась духу, прикрывавшему остров от божественной битвы.

— Спасибо, что дал попрощаться, великий, — сказала она тоненько и срывающеся. И все дети поклонились после ее слов.

Полил с небес ливень, стекая по щупальцам октомариса, закрывая видимость вокруг острова. Агриппия, снова утерев кулаками глаза, опустилась на колени и неверно, тихо запела первые строки погребальной песни. И подхватили ее тонкие голоса братьев и сестер:

Морерожденные, в море уходим,

Из любви рожденные, в любовь и уйдем,

Таласиос Эфимония, вскормленные океаном,

Крылатые, любведарящие,

Подпоясанные честью и силой,

Крепкие духом и телом.

Таласиос Эфимония — это мы.

И мы не посрамим тебя.

Спокойного сна, дочь Воды, дарившая любовь.

Глава 19

Марина, Дармоншир

Около 7.00 по времени Маль-Серены

8.00 по времени Инляндии

10.00 по Рудлогу

15.00 Тафия

После того, как чудовищно прекрасная царица Иппоталия и ее насекомоподобный противник исчезли меж волнами-горами, я долго еще всматривалась в бинокль. Я и битву-то видела лишь урывками сквозь полосы пара и валы воды и все ждала, когда же вынырнет царица, когда же поднимет ее водяной конь на поверхность.

Но она не поднималась.

— Марина Михайловна, нужно вниз! — тяжело раз за разом звал Осокин. И я, ощущая, что прикоснулась к чему-то великому, с неохотой оторвалась от бинокля.

И в этот же момент раздался пронзительный, гулкий, пробирающий до сердца чаячий крик. Я вновь прильнула к системе наблюдения — и увидела, что с искаженным, горестным лицом кричит богиня, в ярости наступая на противника, и крик ее заставляет туман разбегаться круговыми волнами, как будто в эпицентре произошел взрыв.

— Марина Михайловна!

Я кивнула и пошла на спуск. Осторожно — снизу меня страховал Осокин, сверху — еще один гвардеец — спустилась по железной лестнице. На четвертом этаже замка я ощутила, как стало потряхивать землю, в окна яростно застучал ливень. На третьем рев моря стал таким оглушающим, будто волны уже бились в стены Вейна.

На втором Осокин бросил взгляд в окна и побледнел.

— Быстрее, быстрее, Марина Михайловна!

Я заторможенно посмотрела в окна коридора, ведущего к лазарету и к бывшему детскому саду и застыла. Снаружи творилось светопреставление. Шли от Маль-Серены во все стороны концентрические облака, перемежаясь кругами солнечного неба. Серое море с ревом бросало исполинские волны на невидимую стену, перехлестывая через нее. Ливень то сек в окна мокрым градом, то затихал, открывая голубое ослепляющее небо — и все это с разницей в десяток секунд, так быстро двигались облака.

Замок заходил ходуном, со всех сторон утробно, низко заревело, и я с ужасом увидела, как у воды медленно, тяжело взлетают в воздух скалистые осколки размером с дом, а берег лопается, как натянутая ткань. Гигантская трещина разорвала прибрежный городок по краю — в нее тут же хлынуло море — и побежала в сторону Вейна.

Осокин схватил меня за руку… и потащил к окну, распахивая его.

— Улетайте! — умоляюще крикнул он. — Пожалуйста, улетайте!

Снова закрыла обзор полоса ливня, и нам в лица ударил град. Такой любую птицу вобьет в землю.

Осокин отступил.

Снова засияло солнце, освещая побережье и несущуюся к нам трещину шириной с восьмиполосное шоссе.

Я затрясла головой, наблюдая, как рвется берег ближе к фортам и в сторону Маль-Серены. Похоже, все побережье Туры сейчас переживало подобный катаклизм. Если не вся Тура.

Застучал злой град. Засветило солнце. Замок трясло, падали со стен картины и панно, сыпались стекла из окон. Трещина, разрезав парк Вейна и дойдя до холма, свернула в сторону.

Снова град. Снова солнце.

Мы с Осокиным под рев неба и моря смотрели на грязные океанические воды, что били о осыпающиеся стены земной бреши в десятке метров от замка. Я не могла даже понять, какова глубина разлома, который свернул ровно там, где я обходила Вейн с державой Инлия — но гигантские волны ходили в нем, не переливаясь через край, гораздо ниже уровня моря, из которого в трещину, уходящую по дну в океан, низвергался огромный водопад соленой воды.

Когда я спустилась вниз, оглушенная и испуганная, снаружи все еще продолжался чудовищный шторм. Леймин молча показал мне записи с камер наблюдения, размещенных на башнях замка.

Трещина, которая прошла мимо Вейна, уходила далеко-далеко, насколько хватало видимости у камер. Равно как и остальные, которые мы видели.

* * *

Посмертный шторм царицы Иппоталии стал той каплей, которую не смог вынести Желтый, уверенно и тонко удерживающий Туру. Планета начала разрушаться.

Вслед за посмертным штормом по океанической и материковой коре веером побежали разломы, заполняемые лавой и водой. Где-то расстояние между ними составляло сотни километров, где-то меньше одного. За какой-то десяток минут они перемахнули через Медвежьи горы и Милокардеры и лишь в Йеллоувине чуть замедлились. Совсем немного.

Все, кто сражался сейчас за будущее планеты, осознали наступивший коллапс. И Хозяин Лесов, бог земли, не раздумывая ни секунды, рассыпался чистой стихией, проникая в тонкие сферы Туры, сплетаясь с силой брата, становясь второй его опорой. Расколы начали замедляться.

А Малик, сражающийся против него, дал ему это мгновение. Потому что богам-захватчикам не нужен был мертвый потрескавшийся камень. И потому, что теперь их было четверо против троих.

А, значит, они победят. И возродят погибшие тени.

* * *

Десятком минут ранее Полина Рудлог, недавно проснувшаяся в подземной часовне Хозяина Лесов, слушала, как ворчит земная твердь, как содрогается она, грозясь раздавить горстку женщин, прячущихся под защитой Михаила. Она зажгла масляную лампу, чтобы отправить письма сестрам, чтобы узнать от них, что происходит вокруг.

И оказалась окружена целой стаей огнептиц, держащих в лапах кувшинчики и бутылки с посланиями от сестер. Птицы мерцали, словно огонь их должен был вот-вот погаснуть. И огоньки на цветках мхов мерцали им в такт.

В углу часовни сидел, мерно раскачиваясь с закрытыми глазами, молился-пел Тайкахе, и от пения его отступал страх. Полина смутно ощущала, как песня его стабилизирует мир вокруг, и верилось, что скала, на которой находился замок Бермонт, не треснет, защитит их всех.

Полина, быстро, нервно прочитав все письма, похолодела и повернулась к свекрови и фрейлинам, которые тоже то молились, то садились здесь же, на полу во мхи за рукоделие.

— У кого-то из вас есть нож? — спросила она тихо, чтобы не беспокоить Тайкахе.

Леди Редьяла покачала головой, посмотрела на дверь — можно было позвать гвардейцев. А затем, посветлев лицом, достала из набора для рукоделия маленькие острые ножницы.

Полина, поморщившись, полоснула себя по руке, чтобы накормить огнептиц. Она после пробуждения успела заплести волосы в две косы и оплести их вокруг головы — и теперь, вынув шпильки, принялась резать косы у основания.

Отрезала ножницами одну под недоумевающими взглядами женщин. Прежде чем резать вторую, положила толстую, с руку, косу на алтарь — она легла на мох и руны длинной золотой цепью.

И, пока Поля резала вторую, алтарь вдруг дрогнул, засосав в себя чужой подарок. Замок мелко затрясся, мхи вспыхнули так ярко, что Полина на мгновение ослепла — и все, находящиеся в часовне замерли, потому что со всех сторон из-под земли раздалось долгое и низкое рычание.

— Это для моей сестры! — возмутилась Полина. Рычание становилось громче и рассерженней, и она отступила.

Зашевелился Тайкахе: Полина обернулась к нему, и увидела, как он открывает глаза.

— Не сердись, солнце, ему тоже очень надо, — проскрипел он. — Хорошо, что ты поделилась с ним силой.

— Хорошо, — растерянно откликнулась Поля, но шаман уже снова прикрыл глаза и снова начал петь.

Вторую часть волос она резала уже аккуратнее, сразу сложила в кувшин — еле поместилась, пришлось упихивать! — и отдала огнептице. Напоила ее еще кровью — и пламенная птаха, закрутившись вихрем, нырнула в огонь масляной лампы.

* * *

Стрекоза-Малик попытался ударить по порталу в Йеллоувине — но там сражались Нерва и бог-огонь, который был так хорош, что с десяток минут бился одновременно с двоими, не давая Малику подобраться к вратам.

И Омир, который дрался с богом-ветром на пиках дальних гор, никак не мог двинуться к ближайшим вратам — слишком быстр, слишком изворотлив и опасен был его противник.

Малик, перепрыгнув обратно через горы, только развернулся, чтобы долететь до страны, где находился второй портал, как пики, на которые опирался ушедший держать планету враг, затряслись.

Раздался сонный рев, урчание… и целая горная цепь, зашатавшись, поднялась, оказавшись спиной гигантского каменного медведя с сияющими зелеными глазами. С его спины катились лавины и камнепады, рушились леса, от поступи его лап оставались вмятины размером с озера.

Медведь раскрыл гигантскую пасть и зарычал. А затем поднялся на задние лапы, став выше Малика, и замахнулся гигантской лапой.

Неповоротливый, но сильный и опасный.

Малик перехватил клинки и бросился на противника. И чуть не упал под чудовищную пасть — потому что из дымящихся разломов, пересекших всю страну под названием Рудлог, выстрелили огненные щупальца, оплели ему ноги, мешая двигаться.

Уклоняясь от лап медведя, тяжело утопающего в суше, а башкой раздвигающего облака, Малик рубил щупальца существа из-под земли. Так он долго двигался, отбиваясь сразу от двух исполинских противников, пока почти не уперся в горы, на ближних к морю пиках которых сражался Омир с богом-ветром.

Медведь, двигаясь вперед, слабел, шатался, получая удары, не способный быстро от них уклониться — от него откалывались скалы размером с горы, рушились вниз, туда, где меж разломов видны были поселения, разорванные дороги и реки. Малик побеждал, но, когда он замахнулся, чтобы срубить каменному противнику башку, из-под земли вырвалась исполинская изменчивая птица, созданная из огня, и сбила его с ног. А затем со стоном-выдохом, как будто ей было очень больно, нырнула обратно в разлом. Вновь вылетела из него в высоченных фонтанах лавы, вновь ударила… и с отрубленным крылом рухнула обратно.

Малик даже поверженный был опасным противником — и он, изогнувшись невиданным способом, встал на ноги и пошел на ослабевшего уже медведя.

Слабела планета, слабели существа, защищающие ее. И местные боги слабели — Малик видел сквозь расходящийся кругами ураган, что противник Омира с каждой секундой теряет в скорости и ловкости, и далекая богиня-вода уже тяжело поднимает мечи. Лишь Нерва с противником-огнем бились уже над материком Манезия так же быстро и смертоносно, как раньше, словно забыв обо всем и обо всех, словно сама битва и была для них целью, и Малик мог бы поклясться, что на губах у Нервы играет легкая улыбка. Да и само лицо Нервы выглядело сейчас куда более человекоподобным, чем ранее — будто он вернулся на много переходов назад, в то время, когда они еще помнили свои первоформы.

Малик обрушил на каменного медведя еще один удар — и не глядя уже на то, как он тяжело падает набок, образуя еще одну горную цепь поперек страны, повернулся к ближайшему порталу. Взмахнул крыльями и полетел к нему.

* * *

Василина

7.00–10.30 по Рудлогу

12.00–15.30 Тафия

5.00–8.30 Инляндия

То ли волнения последних дней сказались, то ли отсутствие отдыха, но зону чудовищной нестабильности на своей территории Василина ощутила даже не кожей — нутром, всей сутью. Она видела кабинет — а закрывая глаза, мысленным взором наблюдала красноватое полотно Рудлога, на юге которого сейчас наливалась темной мощью угроза, ощущаемая так, будто сотня вулканов одновременно решили взорваться.

Ей эта мощь была неподвластна. И не понимала она, что происходит, пока через пару десятков минут из срочного доклада Тандаджи не узнала, что начался выход чужих богов. И портал в Мальве закрыт, как и в Инляндии и Блакории, а отряд Александра не успел спуститься вниз и сейчас отправляется, разделившись, в Тафию и Йеллоувинь, потому что там должны остаться открытые порталы.

Она запретила себе думать о том, что будет, если все переходы закроются до того, как сможет выйти Алина. Связь с младшей сестрой все еще ощущалась тонкой и сонной — сколько раз Василина прислушивалась к ней, надеясь, что Алина очнулась!

Королева не сразу поняла, что не чувствует Ангелины — а когда заметила, выдохнула, сжав от беспокойства кулаки и мысленно пожелав ей удачи. Сестра не погибла — иначе отдача от порванной струны была бы заметна и болезненна. Нет, натянутая между ними нить словно растворилась, и оставалось только ждать, пока она появится снова.

Не так явно, как землю Рудлога, но ощущала Василина и всю Туру. Светились перед ее мысленным взором слабым серебром земли Инляндии и Блакории, травяной зеленью — Бермонт, янтарем — Йеллоувинь, мерцала лазурью Маль-Серена, синим и белым переливались Пески. Тянулись от всех стран нити стихий, окутывавшие Туру, которую саму она видела в виде скованного многогранниками шара.

А еще Василина откуда-то знала, что божественный отец ее вступил в бой, и могла бы даже сказать, в какой стороне он проходит — Воин со своим соперником пересек Север Рудлога и пошел на Йеллоувинь. В какие-то моменты она погружалась в странный транс, и словно слышала грохот оружия, и смотрела на битву глазами огнедухов, которые роились вокруг первопредка.

Он вел врага так, чтобы не задеть города, уводил в малонаселенные районы. Но все равно риск того, что рисунок боя заденет Иоаннесбург или другой город, был велик. И подвалы дворца были уже полны, и самой ей следовало бы спускаться туда — но она всегда сможет улететь, если понадобится. Если дворцовый щит не выдержит.

А вот бойцы на улицах, гвардейцы, защищающие дворец, никуда не могут уйти. Отступи сейчас под землю — сдашь столицу врагу. Оставалось уповать на защиту и мастерство Вечного Воина. И следить мысленно за тем, где он сейчас, ужасаясь тому, что она вообще может это делать.

Ей ново и страшно было это знание, и очень хотелось, чтобы рядом был еще кто-то из правителей: спросить, так же ли они ощущают своих первопредков, так же видят мысленно большой шар Туры и рябь возмущений, которая идет и под землей, и по земле, и в небесах, и в море?

Василина подошла к окну. Тура содрогалась, выла-свистела в небе буря. Щит, установленный фон Съедентентом, слегка сдерживал стихию: у земли ветер был поспокойнее и просто трепал ветви кустов и тяжелый брезент палаточного городка, а вот верхушки высоких деревьев уже склонялись параллельно земле, и чем выше, тем мощнее разыгрывался воздушный океан, кидая облака туда-сюда. За воем ветра почти не было слышно канонады артиллерии и звуков боев на улицах города.

Небольшие стаи уже долетевших до города раньяров, которые пробовали щит на крепкость, исчезли, как и не было их.

За дверью шуршала бумагами секретарь, которая отказалась спускаться в подвал, пока наверху находится королева. Все были заняты делом — кроме самой Василины.

«Пойду к детям, раз сейчас я совершенно бесполезна», — решила королева, тряхнув головой, чтобы вытащить себя из сонного оцепенения. Но не тронулась с места, вглядываясь в парк: где-то там у витой ограды дворцовой территории командовал обороной Мариан.

В какой-то момент она ощутила, что замерзла, и вновь направилась к камину. Подкинула туда дров, не желая вызывать слуг и нарушать свою хрупкую восприимчивость, опустилась на колени, протянув к огню руки. Пламя тут же обвило запястья, лизнуло в лицо, обернувшись огнедухом Ясницей, и она от неожиданности засмеялась, запустив руки в его пылающую шерсть.

Гудело пламя, басовито урчал Ясница, а она зависла меж сном и явью, то мысленно перебирая далекие огоньки сестер и близкие — детей, то проваливаясь в картины и звуки божественного боя, то слушая грохот боя настоящего за окнами дворца. Она стала такой чуткой, что несколько раз даже видела глазами огнедухов, как они бьются на юге города против невидши.

— Как жаль, что я не родилась мужчиной, — тихо сказала она Яснице. — Разве мои предки сидели бы во дворце, ожидая, чем все закончится?

— Этооо дааа, — протянул огнедух мурлычаще. — Седрик мооог оборачиваться гигааантским вепрем или волкоооом и рвааать врагоов. А Бравлииин Рудлоог очень уважааал соколиное облииичье. А твой далекий прааадед Гооодвин принимал вид гигантской зубастой салааамандры, говорили, никтооо не мог скрыться от его челюстей… Но ониии никогдааа не уничтожалиии половину вражееской армии, дочь моего отца, как тыыы… не будь к себе тааак строгааа… ты поочтиии без сиил.

Мариан Байдек

Мариан, спеша, поднимался из переполненных подвалов дворца Рудлогов, куда после выхода богов спустили Василя с Андреем и Мартинкой, а также женщин и детей со всей дворцовой территории. Разместить в подвале всех жителей, прячущихся под щитом, не было возможности, и Байдек надеялся, что и необходимости не появится.

Но предусмотреть нужно было все: в нынешнем стихийном хаосе магические артефакты могли вмиг перестать работать, — и поэтому у городка дежурили спасатели, готовые при возможном штурме дворца эвакуировать людей на набережную и затем через мост на север города. Пока что палаточный городок лишь пополнялся жителями окрестных улочек, на которых уже произошло несколько стычек с крупными отрядами наемников на инсектоидах: танки и гранатометы делали свое дело, и тха-охонги отступали, скрываясь в переулках и чего-то ожидая. Все знали, чего — прилета трехтысячной стаи стрекоз, которая, по докладам связных, не сумела долететь до столицы каких-то тридцать километров и опустилась в области, чтобы переждать бурю. Находиться в воздухе в такой ураган мог только самоубийца.

Мелькнула мысль, что буря не даст долететь до Иоаннесбурга и листолетам с Севера, которые должны были оказать боевую поддержку наземным отрядам. Но пусть лучше так. Пусть ветер, так внезапно ставший союзником иоаннесбуржского гарнизона, продлится так долго, как нужно будет, чтобы зачистить наземные формирования врага. И остается надеяться, что до этого никто из богов не пройдет сквозь город, потому что после этого зачищать будет некого и некому.

Всю предыдущую ночь Байдек двигался по кругу — проверить расположение гвардейцев и техники, выслушать отчеты, отдать приказы, зайти к Тандаджи, навестить Василину, а теперь и детей. В большой подвальной комнате, в которой их разместили, почти не было слышно выстрелов танков, но ощущалось содрогание почвы. Мальчишки вели себя тихо и настороженно, и только младшая, не понимая, что происходит, почему ее выдернули из любимой и яркой детской, капризничала и отказывалась завтракать.

— Ты теперь за старшего, — сказал Мариан несколько минут назад на прощание Василю, и наследник серьезно кивнул, сжав руку сонного Андрюшки. Мартина предсказуемо полезла папе на ручки, отказываясь спускаться, и он с тяжелым сердцем под детский рев протянул ее няне. Но тут Василь что-то прошептал в сторону небольшой походной печки, затопленной здесь, чтобы их высочества не замерзли — и запорхали перед принцессой огнедухи, оборачиваясь юркими ящерками, заплясали, запрыгали друг через друга. Дарина Станиславовна с облегчением спустила к ним засмеявшуюся Мартину, и Мариан сумел ускользнуть.

Василину он не видел с момента, когда стало известно, что враждебные боги вышли из порталов, а Черный жрец и Алина — нет, и что отряд Александра не успел спуститься в портал под Мальвой. Удалось ли отряду спуститься через другие порталы, не закрылись ли они и есть ли хоть какая-то надежда, понятно не было — потому что рухнула континентальная связь. Не работали телеграф и телефоны, кабельная связь, радио, не открывались переговорные зеркала, молчали артефакты. Отключилось телевидение. Армия вмиг потеряла контакт со своими частями и пришлось действовать по старинке, рискуя и передавая информацию через связных на авто, мотоциклах и пеших — и если дивизии из иоаннесбуржской области уже дошли и начали распределяться по квадратам для решения боевых задач в столице, то о нахождении и состоянии тех, кто двигался из соседних регионов, оставалось только гадать и опираться на старые данные.

— На что рассчитывают иномиряне? — спросил Байдек у Тандаджи, когда заходил к тому осведомиться о последних результатах допросов пленных. Зеленое крыло гудело как растревоженный улей. — Разве они не понимают, что силы неравны, и даже если их боги выиграют — за это время мы успеем перемолоть их отряды?

— Они не знают, что их генерал мертв, — ответил Майло, такой же посеревший от напряжения, как все они, — и рассчитывают на большое подкрепление. А сейчас воодушевлены выходом богов. Считают, что их боги вот-вот победят, и тогда наше сопротивление не будет иметь значения.

— Им было бы разумнее дождаться этой победы, отсидевшись на окраинах.

— Выслуживаются и боятся, — пожал плечами Тандаджи. — Ждут награды, если их боги победят, и боятся наказания за бездействие. Смерти они боятся меньше, чем своих богов.

Они разошлись каждый на свои места, помня, что есть давным-давно подготовленный план экстренной эвакуации королевской семьи, затем — ведомств и министерств на случай прорыва обороны дворца.

Зигфрид Кляйншвитцер, который с помощниками отслеживал состояние щита, доложил Байдеку, что около восьми тридцати утра случилось еще одно серьезное проседание стихий, и щит ослаб процентов на семь.

— Но его силы достаточно, чтобы выдержать взрыв даже сотни тонн орвекса, — вновь заверил придворный маг принца-консорта. К удивлению, от него не пахло, как обычно, алкоголем, и он был серьезен и собран.

— А если на него наступит бог, выдержит? — тяжело спросил Мариан.

Зигфрид покачал головой.

— Не могу сказать, ваше высочество. К сожалению, энергетические и технические характеристики богов мне неизвестны.

Часы показывали почти двадцать минут десятого, когда Байдек зашел в приемную перед кабинетом супруги. Во дворце осталась пара слуг — у кабинета, если ее величеству что-то понадобится. Тут же стояла личная охрана. Секретарь, бледная и уставшая, как все в столице, поднялась ему навстречу.

— Занята? — спросил Мариан.

— Ее величество… уже час как спит, ваше высочество, — ответила секретарь. Он заметил заминку, успел испугаться за супругу, рванул дверь в кабинет. И замер.

Василина действительно спала. Лежала, свернувшись клубочком в большом камине, прямо на тлеющих углях, обнимая урчащего Ясницу, прижавшись к нему щекой. Ни ее одежды, ни волос пламя не касалось. Снаружи визжали инсектоиды, грохотала канонада, гулко бухали танки — но ее лицо было спокойным, и лишь тревожная морщина осталась меж бровей.

Ясница успокаивающе мурчал. Он был прозрачнее, чем обычно.

— Устаааалааа оооочень. Много отдааал ееей. Ещее огняяя, — едва разобрал Байдек. Огнедух не шевелился, чтобы не разбудить хозяйку.

Секретарь за плечом принца-консорта вопросительно застыла. Он бросил взгляд на дровницу — почти пуста.

— Пусть слуги принесут еще дров, — приказал капитан вполголоса. — И масла огнедуху.

Пока секретарь передавала приказ, Мариан осторожно прикрыл дверь, присел к камину и стал неслышно подкладывать дрова. Вокруг Василины они занимались мгновенно, словно она сама дышала жаром. Ясница тоже начал наливаться пламенным золотом.

Скрипнула дверь — Байдек поднялся, приложил палец к губам, сам взял из рук слуг тяжелую палетту с дровами, бутыль с ароматическим маслом, донес до камина и продолжил подкладывать в камин топливо. Налил в миску масла, подставил под нос Яснице — оно тут же занялось голубоватым пламенем, и огнедух стал жадно лакать его, подергивая хвостом.

Мариан сам не знал, в какой момент он спокойно принял, что Василина — не совсем человек, что она может быть пугающей, опасной, жесткой. Что в любой момент в ней может открыться еще что-то странное, непостижимое, связанное с наследием первопредка-Огня. Для него она все так же оставалась единственной женщиной в мире, той, кого он любил всей душой и кому служил со всей самоотверженностью.

И если его женщине для отдыха нужно было поспать в костре — то его дело позаботиться, чтобы костер этот был наилучшего качества.

Он сложил в камин всю палету дров, так, что Василину с Ясницей за ними было почти не видно. Камин горел вовсю, пламя гудело, Ясница урчал как трактор, и белая плитка вокруг накалилась от жара. Мариан отступил — благодаря браслету, подарку Ясницы, огня он не боялся, но дышать было тяжело. Из пламени стали выныривать бабочки-искрянки, и одна, расшалившись, задела крылышком щеку королевы. Василина пошевелилась, глубоко вдохнула — и с этим вдохом словно втянула в себя все пламя. Дрова осыпались золой, а она открыла посветлевшие глаза и некоторое время непонимающе смотрела на Мариана. Перевела взгляд на Ясницу — тот невозмутимо вылизывал языком пятнистую огнешкурку.

Королева села, пачкая светлую одежду в золе. Прислушалась — выл на улице ветер, и за визгом охонгов и грохотом канонады слышались далекие удары оружия богов.

— Если бы я понимала, как это происходит со мной, — сказала она со вздохом. Мариан подал ей руку, и она поднялась, поглядела на себя, качая головой. — Последнее, что я помню — как почувствовала, что мерзну и сунула руки в огонь. И вот. Снаружи конец света, на дворец нападают враги, нас в любой момент могут раздавить, дети скучают внизу, а что делает королева и мать? Спит сладким сном.

— Ничего, — он стер с ее лица пятнышко золы, и оно предсказуемо размазалось темной полосой. — Главное, что ты смогла отдохнуть. Как ты себя чувствуешь?

— Сонно, — Василина зевнула, деликатно прикрыв лицо рукой и измазавшись еще больше. Нахмурилась, прислушиваясь к пространству, и радостно улыбнулась.

— Ангелина вышла, Мариан! Я чувствую ее, она здесь! Значит, портал в Тафии не закрыт, и она смогла и войти, и выйти!

— А Алина?

Она покачала головой.

— Нет, все еще нет. Но стихии еще просели, как тогда, когда пленили Нории. Значит, Демьян спустился с отрядом Свидерского в Нижний мир. Значит, надежда еще есть!

Грохот взрывов на улице стал еще громче, и улыбка ее померкла.

— Какая обстановка в городе? — спросила она. Взглянула на стол в поисках сводки, которые ей приносили каждый час.

— Армия справится, — повторил Мариан уже многократно сказанное за эту ночь. — А если нет, то тебя и детей в любом случае эвакуируют. Зеркала сейчас не работают, но подготовлено несколько путей отступления. Один из них — через подземный ход и кладбище, листолетом на Север. Если лететь будет возможно. Если нет — либо в бронемобиле, либо будете под землей ждать исхода боя богов. Если выиграют враги, то ты и дети должны оказаться в безопасном месте. Вас уведут в горы, там, где вас не смогут обнаружить.

— А ты? — спросила Василина, хотя они уже обсуждали это.

— А я буду с гвардейцами обеспечивать вашу эвакуацию, василек, — ответил он серьезно. — Как и полагается начальнику дворцовой охраны.

В кабинет постучали, заглянула секретарь.

— Ваше высочество, — обратилась она к Байдеку, — к вам сержант Мельник со срочным докладом.

— Пусть заходит, — кивнул принц-консорт.

— Враги пошли в наступление, командир, — доложил молодой сержант, стараясь не глазеть на измазанную золой королеву, которая стояла рядом с капитаном. — Выходят на площадь и на дороги, прилегающие к дворцу, бьют по щиту из гранатометов.

— Хорошо, — проговорил Байдек. — Я сейчас буду, сержант.

И, когда дверь закрылась, он легко поцеловал Василину в висок, сжал ее горячую руку и ушел.

Всадники на тха-охонгах преодолели заграждения, выставленные перед площадью Победоносца на перекрестках и входах на площадь с улиц, прошли сквозь огонь снайперов и гранатометчиков, оставив по пути немало трупов наемников и туш тха-охонгов, а также бесхозных инсектоидов, потерявших всадников. А на площади затормозили — много здесь было возведено баррикад из противотанковых «ежей», бетонных блоков и железных бочек.

Площадь была мокрой и маслянисто сверкала на пробивающемся солнце. Пока иномиряне это не заметили, на нее вышло несколько сотен тха-охонгов. К облегчению Байдека, заложников у врага обнаружено не было. Потому что иначе пришлось бы сначала с риском для жизни освобождать их.

— Поджигай, — скомандовал он тихо, и гвардейцы по всей длине ограды метнули на площадь зажигательные гранаты. Пополз огонек по залитой бензином брусчатке, и не успели иномиряне послать тха-охонгов назад, как на значительном расстоянии от дворцового щита, чтобы не повредить его, стали взрываться бочки, в которых была спрятана взрывчатка.

Некоторое время площадь полыхала стеной, развеваемой ветром — занялись деревья и деревянные ставни старых домов, один за другим бухали взрывы — а дворцовые огнедухи, из тех, что не ушли бить невидши, а остались на охране дворца, с удовольствием купались в ревущем, грохочущем пламени, набираясь сил и прошивая ближайших инсектоидов.

Когда пламя стало спадать, на площади то тут, то там, как странные обугленные пеньки, торчали остовы почти трех сотен тха-охонгов.

— Хорошо! — крикнул Байдек своим бойцам.Сейчас остынут камни, и на брусчатке появятся новые ловушки — для тех тха-охонгов, которых не остановят гранатометчики на узких улочках, подходящих к центру. Только бы ветер продержался подольше… а уж гвардия не подведет.

И в этот момент раздался то ли визг, то ли крик, тоскливый и яростный, затряслась земля, а через несколько минут облака на небе пошли дугами.

Василина, когда Мариан ушел, кое-как умылась в кабинете, переоделась в принесенную слугами одежду, и в сопровождении охраны и Ясницы отправилась к детям. Она шагала по дворцу к лестнице в подвал, слушая то, что происходит за стенами дворца, и убеждала себя, что Мариан справится, что нужно спокойно ждать. Им всем оставалось ждать и надеяться на армию и своих богов.

Но дойти до лестницы она не успела. Сначала раздался далекий и пронзительный чаячий крик, а затем, через несколько минут, Василина ощутила, как ее земля, земля Рудлога пошла волной, будто кто-то встряхнул ее как одеяло.

Она задохнулась от прошедшего сквозь нее слома стихий, развернулась и побежала на улицу, глотая слезы — потому что поняла, осознала, отчего этот слом пошел, — чувствуя, как начинают гореть кончики пальцев, как жар распространяется по всей коже. Она уже знала, что это означает и вновь ощущала землю Рудлога от вулканов в Медвежьих горах до Милокардер, от запада до востока, ощущала и то, как начинает земля эта раскалываться, следуя за посмертной волной царицы Иппоталии.

Перед ней распахивали двери, охрана гулко стучала ботинками, забегая вперед, спеша следом, а Василина бежала и плакала по царице, и боялась за сестер, и задыхалась от ужаса, понимая, сколько жертв будет, когда трещины, что несутся сейчас от моря, Дармоншира, Инляндии, дойдут до Иоаннесбурга! Прошьют они Адигель — и воды реки хлынут в подземные тоннели метро, затопят станции, уничтожив сотни тысяч горожан, укрывающихся там. И большой дух Рудлога, ослабленный недавней помощью ей, снижением стихийного потока, не в состоянии сейчас защитить всю страну.

Василина выбежала с крыльца — ей в лицо ударил ветер, — метнулась к парку, внутренним взором наблюдая катящиеся к столице разломы… охрана отставала: такой жар шел от королевы, окутанной белым пламенным ореолом, что невозможно было находиться рядом. Василина, выжигая траву вокруг себя, упала на землю, прильнула к ней, делясь своей силой, мысленно удерживая почву по границам Иоаннесбурга и, сколько могла — окружающих городков. На весь Рудлог сил у нее не было.

От нее волнами шла во все стороны стихия Красного, а Василина лежала, вцепившись в траву, и ощущала, как сотней километров ниже под твердой породой прильнул к материковой плите гигантский огнедух, помогая ей удерживать столицу из последних сил.

Трещины добежали до Иоаннесбурга… и семьюдесятью километрами западнее свернули в стороны, рассекая леса и поля, прошив Адигель по обе стороны от столицы, заставив реку тут же замедлиться и обмелеть, и понеслись дальше, к Пескам и Йеллоувиню.

Землю продолжало трясти, по небесам бежали дуги облаков, выл ветер — когда все вдруг смолкло, а снизу плеснуло тяжелой, земной стихией, тут же сковавшей земную твердь. То вмешалась сила неизмеримо мощнее, чем была у королевы.

Василина выдохнула и перевернулась на спину, глядя в небо, которое стремительно успокаивалось. Засияло солнце. Во всемирной буре над Иоаннесбургом образовалось окно затишья — там, где королева Рудлога стабилизировала стихии.

К ней долго не могли приблизиться, таким жаром она пылала. И она, слабая до дрожи, сидела на земле, остывая, чтобы никого не обжечь. Рядом потягивался, довольно урча, Ясница.

Василина сидела до тех пор, пока небо опять не потемнело, а по ушам не ударил чудовищный грохот. Все, кто вышел в этот момент из палаточного городка, охрана, редкие оставшиеся в парке слуги, гвардия и сама Василина подняли головы и замерли.

На них надвигался бой.

Затрещал щит — то, наступив на него и не заметив, прошел на юг черный, шипастый, сковавший все вокруг ощущением животного ужаса бог-стрекоза. Крылья его двигались туда-сюда, создавая тошнотворный гул, и он рушился на своего противника сверху, и кривые клинки высекали искры из каменных боков гигантского медведя. Медведь, тяжело ворочая башкой, делал выпады, вставал на задние лапы — и ступал следом по кварталам и улицам Иоаннесбурга. Он в длину был чуть ли не больше города, он шел чуть стороной от щита, но столице не повезло — не перешагнул. Василина со страхом видела, как сыпались с боков гиганта целые скалы.

Сколько же домов разрушено. Боги, только бы без жертв!

Медведь ушел вперед, и все, кто в оцепенении следил за ним, подняв головы, выдохнули. Но в этот момент бог-стрекоза ударил вновь вставшего на дыбы исполинского варронта, он качнулся назад и в сторону — и наступил на щит, соскальзывая к реке…

— Улетааай! — взвыл Ясница.

Купол, продержавшись несколько секунд, но не выдержав давления, лопнул со звоном и вибрацией, пока гигантская лапа опускалась куда-то за дворцом, сминая набережную и часть парка.

Василина даже пошевелиться не могла — она следила за удаляющимся медведем, понимая, как им всем сейчас повезло. Потому что она сама могла бы улететь птицей — но похороненными, вмятыми в землю остались бы здесь и Мариан, и дети, и все-все, кто прятался под крышей дворца и щитом от иномирян.

— Спасибо, — сказала она сипло охранникам. Они прикрывали ее телами — хотя чем бы это помогло? — их одежда дымилась. — Тушите себя, бойцы, я сейчас… остыну, чтобы никому не причинить вреда, и пойду в укрытие.

О том, что щит над дворцом лопнул, стало известно в Зеленом крыле через две минуты. Зигфрид с помощниками тут же поспешили на дворцовую территорию, проверить накопители, и сейчас двигались от одного к другому, пытаясь реанимировать их.

В это время к площади Победоносца вышли несколько крупных отрядов врага, и на границах дворцовой территории начались ближние бои.

Тандаджи открыл дверь в холл к сотрудникам, которые до последнего не спускались в подвалы крыла. Хлопнул несколько раз в ладони, привлекая внимание.

— Коллеги, — сказал он громко, — как вы понимаете, здесь нам делать больше нечего. Действуем по оранжевому протоколу. Каждый берет оружие и идет защищать территорию под командованием капитана Байдека.

Через несколько минут сотрудники Зеленого крыла дополнили собой гарнизон, который атаковали ободрившиеся иномиряне.

А еще минут через пятнадцать небо над дворцом скрылось за тучей стрекоз со всадниками, воспользовавшимися затишьем над Иоаннесбургом и окрестностями.

Василина так и не успела уйти в укрытие — она даже подняться не могла! — когда сверху начали рушиться стрекозы: со всадниками и без, целыми стаями. Жутко кричали люди от палаточного городка, яростно и зло работали гранатометчики гвардии, мелькали со стороны площади искры огнедухов. Ясница, обернувшись яркой жаркой птицей, метался над Василиной, не давая приблизиться к ней раньярам, и по сторонам то и дело на деревья парка падали прожженные твари.

— Ваше величество, нужно уходить, — решил старший по охране. — Под прикрытием деревьев должны уйти. Я понесу вас. Прикрывайте! — бросил он оставшимся бойцам.

Рухнул, ломая ветви, неподалеку еще один раньяр, и Василина едва-едва смогла накрыть их с охранниками небольшим щитом. Обессиленная после сдерживания слома стихий, она понимала, что нужно что-то сделать, иначе это — конец, гвардейский корпус не справится!

— Подождите, бойцы, — попросила она и крикнула в небо: — Мне нужен огонь! Ясница, помоги!

— Сейчааас, — донесся сверху голос огнедуха, а затем он начал метаться по парку, поджигая деревья вокруг нее. Ветер, пусть не ураганный, но чувствительный, раздувал огонь мгновенно, сочные майские деревья высыхали и вспыхивали как спички. Гвардейцы бросились на землю. И когда вокруг горело уже несколько сотен деревьев, Василина раскинула руки, вдохнула, втягивая в себя пламя, а затем вскинула их вверх — и выпустила его гигантским шатром в небо.

Огненная буря загудела, заревела, ровно, сильно, безжалостно, и гудела так секунд пятнадцать — пока хватало впитанного огня, и небо было алым и золотым от пламени. А затем стало тихо-тихо, и только хлопья жирной сажи стали падать сверху как снег. Василина стояла посреди обугленных останков кленов — чуть ли не четверть парка, старых деревьев, была принесена сейчас в жертву ради спасения, — и смотрела вверх.

А затем она вновь раскинула руки и поднялась в воздух огромной, размером с пятиэтажный дом, красной соколицей. Она видела сверху полусожженный парк и залитый водой из Адигель отпечаток гигантской медвежьей лапы за конюшнями, видела защитников дворца и раньяров, несущихся к ним с окраин.

Люди, собравшиеся внизу, с надеждой, а иномиряне, идущие к центру, со страхом наблюдали, как она, оставляя за собой огненные полотна, носится по небу над городом, настигая и сжигая не попавших под огненный удар стрекоз, как глотает, раскрывая клюв, тех, которые были без всадников — и они испаряются пеплом в ее глотке, как кричит яростно, зло, тяжело.

* * *

— Что застыли, бойцы? — рявкнул Байдек, глядя на выходящие на площадь отряды. — Гранатометы на плечо!

Иномиряне перли вопреки страху и разуму — видимо, действительно, своих богов они боялись больше, чем быть сожженными. Ударили по щитам, поставленным боевыми магами гвардии, из гранатометов, — кое-где щиты полопались, — поперли вперед линиями смертников: несколькими десятками несущихся на таран тха-охонгов, снося останки своих предшественников. Сейчас повалят ограду, и пойдет бой уже на дворцовой территории.

А меж тха-охонгов стелились по земле невероятно быстрые невидши — самые опасные твари. Их жгли огнедухи дворцовые и привязанные к камням Василиной, но с каждым ударом духи бледнели, а невидши меньше словно не становилось. Будто все они, сумевшие пройти к городу, оказались здесь по воле неведомого командира, который последним усилием решил захватить дворец.

Где-то в стороне Тандаджи с каменным выражением лица стрелял разрывными, метя в невидши. Растянувшись цепочкой, били из снайперских винтовок спецы управления, строчили из автоматов те, кто не владел снайперским делом. Били танки, разметывая бошки тха-охонгов в клочья, из крупнокалиберных пушек палили бронемашины.

Мариан сам перехватил один из гранатометов, прицелился.

— Огонь!

Первая линия тха-охонгов словно налетела на стену — с грохотом и скрежетом разорванные, обезглавленные туши размером с грузовики катились вперед, замирая в каком-то десятке метров от ограды и мешая и защитникам дворца выцеливать вторую линию, и врагам — идти вперед.

Но они шли, упорно, как носороги, тяжело толкая вперед туши своих сородичей, используя их как таран и щит одновременно.

— Стреляем навесными! — вновь приказал Мариан, прицеливаясь. — Огонь!

Где-то над крышами пронеслась, оставляя за собой потоки пламени, огнептица-Василина.

Взлетели вверх выстрелы гранатометов — и по высокой дуге рухнули вниз, накрывая взрывами вторую линию. Сомнительная меткость у этого способа — но выбора нет. Нужно работать дальше.

Выбить удалось не больше трети второй линии врага, и пришлось отступать. Первые туши уже продавили ограду — пики и вензеля, пережившие несколько веков, сгибались под давлением, трескались, рушились на землю. Всадники на тха-охонгах выходили с площади на улицы, лежащие вдоль дворцовой территории, и там тоже вспыхивали бои. Грохот стоял страшный.

— Огонь!

Еще удар, еще несколько десятков навсегда застывших инсектоидов, крики людей, гром выстрелов, горящие дома на той стороне площади, дым и вонь муравьиной кислоты. Пахнуло сверху жаром, раздался птичий крик — то снова пронеслась над дворцом крылатая Василина. Но Мариану даже некогда было поднять голову.

Гвардейский полк, почти четыре тысячи человек, которые встречали иностранные делегации, сопровождали королеву в конных и автомобильных выездах, несли службу в почетной охране, шагали парадными расчетами на праздниках, стояли в парадной форме на входах и выходах из дворца, сейчас защищали людей во дворце и в парке, отступая на шаг, на полшага — только для того, чтобы дать себе время еще на выстрел, на удар, на то, чтобы перезарядить оружие.

— Огонь!

Скользнули вперед с десяток невидши, и Мариан, понимая, что всех их сейчас вырежут, обернулся медведем, снес ударом лапы башку одному из них, прыгнул на второго, чувствуя, как полосуют его по боку. Метались вокруг огнедухи, выступили вперед бойцы с огнеметами.

— Назад, командир!

Он прыгнул назад, неловко приземляясь на раненую лапу — и полилось вперед пламя, настигая тварей.

Байдек вновь обернулся человеком. В боку щипало, было горячо — разрезаны были мышцы и кожа, руку дергало — были вспороты вены, и подобравшийся к нему виталист быстро-быстро остановил кровотечение, срастил ткани, сунул Мариану тоник. Байдек сорвал крышку зубами, проглотил, чувствуя, как светлеет в глазах.

— Огонь!

Продвижение иномирян замедлилось, а потом и вовсе остановилось. Сзади напирали новые отряды, но так плотен был огонь и так отчаянно смело работали защитники дворца, что ни шагу не получалось сделать вперед.

— Огонь!

Вот отступила первая линия. Вот, оглядываясь, стали перестраивать свои отряды командиры иномирян — потому что их накрывали безжалостно, плотно, и даже к самым фанатичным пришла уже мысль отступить, переждать…

И тут снова сверху пахнуло жаром. Над площадью Победоносца зависла огромная пламенная птица, мерно взмахивая крыльями и глядя вниз глазами, сияющими как бело-голубое пламя.

Не было видно и слышно ни одного раньяра.

От крыльев ее занимались крыши, и спустись она чуть ниже — начал бы рваться боекомплект у защитников дворца.

Наступила тишина.

— Огонь!

Последний удар вновь смял, перемешал с кровью и слизью едва выстроенные порядки. Не успел затихнуть стон-вой, как иномиряне дрогнули, разворачивая тха-охонгов и отступая от дворца, обратно на окраину, откуда уже шли бронемашины подошедших областных дивизий.

* * *

Королева Василина опустилась среди сожженного парка и обернулась человеком. Прислонилась к обугленному стволу, глядя, как быстро-быстро идет к ней со стороны площади Мариан. Над дворцовой территорией сиял щит — Зигфриду с помощниками удалось восстановить опорные накопители.

Во рту королевы стоял вкус пепла. На плечо ей сел Ясница, потерся головушкой с ярким огненным хохолком о висок.

— Ну чтооо, — протянул он горделиво, — тебяяя теперь тоооже запишууут в великиеее Рудлоооги.

Она горько улыбнулась пересохшими губами.

— Цена величия иногда очень высока.

Ясница деликатно вспорхнул в небо. Муж подошел, встал рядом, внимательно глядя в глаза. Протянул флягу, дав напиться, обнял.

— Как ты себя чувствуешь?

— Как чудовище, Мариан.

Он обнял ее крепче. Прошептал в висок:

— Хорошо, что это чудовище в тебе есть, василек.

Все он как всегда понимал. И она о нем.

Она провела рукой по его форме сбоку — и ладонь окрасилась липкой кровью. Вздохнула.

— Рану залечили?

— Да, Василина.

Они молчали, обнимаясь посреди пепла и гари, посреди конца света и всемировой катастрофы. Где-то в параллельном измерении текла их прошлая спокойная жизнь с детьми, среди зимних снегов и летних лугов в лесном поместье, размеренная и счастливая. Но давно к ней не было возврата. И поэтому они находили спокойствие друг в друге.

— Теперь только дело времени, пока мы в городе додавим их, — проговорил он. — А там уже от нас ничего не будет зависеть. Пойдем к детям, Василина. Я отведу тебя и вернусь на позиции.

— Да, — ответила она. — Теперь осталось только уповать на богов.

Глава 20

Тафия, 13.40–15.30

Ангелина и Нории долго сидели, слабые, у павших колонн Обители Триединого. Ани тихо рассказывала супругу о том, что делала после получения известий о предстоящем открытии портала в Тафии и о пленении мужа. Нории — о битве под Норбиджем, о том, как захватили его чужим артефактом и что происходило внизу.

Воздух был полон победными криками — драконья стая добивала остатки армии на раньярах, а наземные отряды врага были либо уничтожены, либо прорывались в панике прочь из города.

Драконы ликовали еще и потому, что только что разошелся по Пескам Зов Владыки.

«Я здесь, я вернулся», — сказал он, и услышал его каждый дракон от севера до востока, а вопли радости до сих пор звучали в ответ.

«Внизу, в Нижнем мире, идет суровый бой за то, чтобы война на Туре закончилась», — говорил Нории. — Я сейчас не в силах, мой народ, и не могу помочь нашим братьям, пока не восстановлюсь. Но вы можете. Добивайте врага и спускайтесь ко мне! Но только те, кто не ранены и не истощены, в ком еще много сил, потому что Нижний мир высасывает их беспощадно'.

Остаткам армии на раньярах не давали шанса выжить. Еще с десяток минут и все должно было быть кончено.

Терновник, оплетающий щит хрустальной сетью, тоже радостно шелестел побегами, и Нории, с неохотой отпустив руку Ани и с величайшей нежностью коснувшись губами ее виска, с трудом поднялся. Он мог бы попробовать долететь до реки, окунуться в первостихию, чтобы подпитаться быстрее, поохотиться, чтобы взять силу от свежей крови. Но еще немного нужно было времени, чтобы не упасть от слабости, чтобы не подломились крылья.

Ангелина наблюдала, как тяжело он идет к краю щита. Как кланяется стихийному духу.

У нее кружилась голова, и пусть Нории смог влить в нее немного сил, откат от того, что случилось внизу, никак не отпускал. После безумия, творящегося в Нижнем мире, Тура казалась тихой и спокойной.

Сейчас ей не верилось, что она действительно смогла, что осилила — все, что случилось в другом мире, казалось страшным сном.

— Спасибо тебе, великий, что помог моей жене, что помог Тафии и Пескам, — проговорил Нории низко. Протянул руку, и терновник, проскользнув сквозь щит, обвил ее лозой, но не проткнул, погладил сочувственно и отпрянул. — Клянусь, как только восстановлюсь, напою тебя кровью. Прошу тебя, пускай сюда драконов, которые будут прилетать к холму.

Цветы терновника мечтательно замерцали, закивали. Нории, поклонившись еще раз, погладил его сквозь щит. Посмотрел на город.

Сверкающие терновником крыши все были покрыты черными пятнами — дохлыми стрекозами. Маги, расположившиеся по кругу, держали щит, постоянно подпитывая его, укрепляя после команд барона фон Съедентента, которые он отдавал, усилив голос. Сам барон стоял лицом к городу и щиту шагах в десяти от Ангелины, то подкручивая что-то видимое только ему в воздухе, то поднимая руки, то опуская, а то и бормотал что-то, засунув их в карманы военного комбинезона. Иногда он бросал взгляд на стоявшую в сотне шагов от него Викторию.

— Барон, — Нории повернулся к блакорийцу, — ты сможешь пропустить сюда еще несколько отрядов?

— Все, что нужно, Владыка, — азартно откликнулся маг. Он кривил губы в улыбке, но глаза его были серьезными. — Не могли бы вы сказать, что творится там, внизу? Вышла ли вторая группа? В безопасности ли отряд Алекса… Александра Свидерского?

— Мы видели сигнал, как я понимаю, от второй группы, — спокойно ответила Ангелина. — Километрах в десяти от нашего портала. Бой идет тяжелый, но пока наши бойцы справляются.

На лице фон Съедентента проскользнуло облегчение, тут же снова сменившееся тревогой.

Через некоторое время из портала появились пара магов — один, поддерживающий второго, раненого, приветственно махнул барону.

— Резерв кончился, — крикнул он. — Объекты обнаружены, идут ко второй группе. Наши отвлекают на себя внимание!

— Отлично, — жизнерадостно откликнулся фон Съедентент, — что по ранению? Помочь?

— Сами справимся!! — ответили ему на два голоса, усаживаясь неподалеку и доставая из сумок флаконы с тониками.

Нории посмотрел в небо: не летят ли драконы на помощь, которая отряду в Нижнем мире точно не помешает, — и тут сначала издалека, со стороны моря донесся тоскливый чаячий крик, а затем, минут через двадцать, понеслись по небу широкие дуги грозовых облаков, ударивши по Тафии градом, перемежаемым солнечным светом.

Драконы поспешно спускались на землю, прячась под прикрытие домов, кто-то успел приземлиться на холм и бежал сейчас под щит. Град добил раньяров, которым и спрятаться было негде, и приземлиться никак.

Рванули ввысь лепестки портала, стали плотнее, длиннее, и сильнее заклубилась в нем дымка.

Нории взглянул туда, откуда шли облака, и по щекам его, обезображенным ромбовидными ожогами, потекли тяжелые слезы. Ангелина с трудом поднялась, взяла его за руку.

— Что такое, шари-эн? — спросила она тихо.

— Царица Иппоталия мертва, — отозвался он так же тихо, и Ани на миг прикрыла глаза, принимая это известие. — А я еще слишком слаб, чтобы держать землю, чтобы выровнять баланс… что сейчас будет?

То и дело забегали под щит драконы и драконицы, кланялись Владыке и Владычице, отряхивались от градин, застрявших в волосах.

— Вики, — заорал откуда-то справа черноволосый блакориец, Маринин друг, — усиливай свой край, стихии еще рванули вниз!

— Уже! — ответил ему женский голос.

Все вокруг все вдруг стало серым — то сыпал град. Затрещало. Затряслась земля.

Драконы, успевшие спрятаться под щитом, притихли, глядя наружу.

И в полосе солнечного света под лающие ругательства блакорийца все увидели, как издалека, со стороны гор несутся к городу черные трещины, из которых поднимаются клубы дыма. Эти трещины врезались в реку, как носороги в поваленное дерево, прошили ее и потекли через Тафию на юг, к Манезии. И Неру, великая Неру, осела, плеснув голубыми водами в обе стороны, заполняя разломы и поднимаясь наверх облаками пара.

Трещины расширялись… и вдруг рев стал глохнуть, а от земли плеснуло явной тяжелой силой, словно кто-то взял ее в свои крепкие объятья, не позволяя рассыпаться.

— Нории, мне нужен огонь, — Ангелина вцепилась в руку мужу. — Мне нужно восстановиться, и тогда я смогу подпитать тебя! Иначе Пески будут уничтожены!

Они огляделись. За спинами их был портал, вокруг — разрушенные стены храма.

— Я могу вам помочь? — снова подал голос Мартин фон Съедентент, заметивший, что они оглядываются.

— Нам нужен костер! — крикнул в ответ Нории. — Магический не подойдет, нужно топливо!

Маг хмыкнул, осмотрел свой военный комбинезон, поморщился и, усилив голос, попросил:

— Коллеги, если у кого есть что-то горючее, шлите мне!

Нории тем временем вновь шагнул к терновнику.

— Великий, снова прошу тебя — помоги! — позвал он. — Принеси сюда несколько деревьев, прошу! Для Владычицы, ее огонь совсем ослабел.

Терновник задумчиво покачал ветвями. На периферии зрения что-то мелькнуло — к черноволосому магу плыл по воздуху полосатый пиджак.

— От сердца отрываю! — раздался с той стороны портала ворчливый возрастной голос.

Маг деловито уронил пиджак у ног Ангелины, щелкнул пальцами — и одежда занялась огнем.

— Спасибо, — величественно поблагодарила Владычица, наклоняясь и протягивая руки в огонь. На лице тут же расцвел румянец.

В щит постучались, Нории обернулся — терновник притащил пять пышных пальм, с корней которых еще сыпалась земля, а ветви качались под ударами града.

— Великий, клади, я дал проход, — проговорил фон Съедентент. Драконы расступились и дух сложил огромные дрова пирамидой перед Ангелиной. Барон поджег их — занималось мокрое дерево неохотно, но вскоре заполыхало костром в пять человеческих ростов, окутывая всех удушливым дымом. Нории каплей сил создал легкий ветерок, который позволял дыму утекать вниз по склону.

Стоило пламени вспыхнуть ярче, как Ангелина застонала, подалась вперед, ныряя в него, умываясь им. Окружающие смотрели на это с сдержанным напряжением, Нории — с улыбкой. Жена его впитывала огонь, и он уже чувствовал, как силы прибавляются и у него, словно они были сообщающимися сосудами.

Из костра выпорхнула огнептица с кувшином в лапах, уронила его Ани в руки, снова нырнула в огонь.

Владычица шагнула в сторону, открыла кувшин… и вытащила оттуда толстую светлую косу с лентой на кончике. Улыбнулась сдержанно и нежно.

— Похоже, Полина проснулась, — сказала она тепло. Подошла к терновнику. — Смотри, великий, это еще тебе подарок. Только будь осторожен, не обожгись, здесь очень много.

Дух стал быстро и аккуратно, очень осторожно разбирать дар по волоску, передавая их от побега к побегу, и вскоре вся Тафия вновь светилась белым светом — а побеги терновника, защищающие щит, утолщались на глазах, — над куполом вырос еще один хрустальный купол толщиной в десяток метров.

Ангелина умиротворенно прижалась к мужу, когда далеко над лесом что-то мелькнуло. Она всмотрелась. Вновь раздались ругательства барона, тревожное восклицание Виктории.

— Матушка-богиня! — тяжело выдохнул Нории.

К ним, расставив радужные стрекозиные крылья на полнеба, летел чудовищный бог, летел так быстро, что не было времени что-то придумать, что-то сделать.

Над ними наливался силой щит. Барон командовал что-то отрывистое, злое, раздавались громкие голоса других магов. Не было там страха — только ожидание.

Ангелина бросилась к полыхающему костру, встала в пламя, расставив руки, впитывая силу. Нории, чувствуя свою беспомощность, смотрел на приближающеся чудовище, пытаясь понять, что можно сделать. Но что поможет, если ты, в силе или нет, все равно букашка перед божественным существом? Разве что спасти тех, кого еще можно спасти.

— Идите вниз! — приказал он замершим драконам. Всего около тридцати сумело прилететь сюда, но и это немало. — Иначе мы все погибнем здесь!

Драконий отряд исчез в портале.

— Ани! — попросил он.

— Нет, — ответила она жестко. И Нории, выдохнув, поднял руки, и тоже начал как мог укреплять терновник.

Все, кто оставался сейчас под щитом, понимали, что бог летит сюда, чтобы доделать то, что не удалось тени — закрыть портал. И понимали, что любой ценой нельзя этого допустить. Иначе те, кто бьются сейчас внизу, так внизу и останутся.

Нижний мир

Тмир-ван лишь сжал кулак крепче, когда колдун и его жена ступили во врата, ведущие в город Та-фия. Упустил, и это было его виной.

Жрец Имити-ша, так вовремя явившийся к вратам — не появись он, и Тмир-ван бы отпустил колдуна и вовсе без боя, визжал и плевался:

— Ты не отдал колдуна в жертву! Ты виноват в том, что тебя заколдовали! Ты пошел против воли богов, и они покарают тебя! Здесь, на Лортахе, осталась тень, глаза и уши богов, она уничтожит тебя!

Так неуместен и пуст был этот визг тут, где армию перемалывали маги и воины противника, что Тмир-ван повернулся к Имити-ша и на ладонь вытащил меч из ножен. И жрец понял — он развернул раньяра к жреческому кругу, расположенному за лагерем, и понесся к нему: там резали жертвы, там и сейчас горели костры.

Тмир-ван забыл о жреце сразу, как тот скрылся из виду.

Со всех сторон связные несли тревожные известия.

— Мой тиодхар! Из вторых врат, ведущих в страну Йеллоу-винь, тоже вышел мощный отряд, состоящий из ма-гов и воинов! И он уничтожает охрану вокруг врат!

— Мой генерал! Тха-нор Селши велел передать — преследование крылатой девки со спутниками идет всеми возможными силами, но он просит еще подкрепления — проклятые колдуны жгут наши войска огнем и обращают в прах!

Генерал Тмир-ван слушал доклады в тылу, то и дело выходя на вторую линию боя после применения мощных заклинаний врагами, чтобы в короткие передышки между ними ментально насылать на перемалывающих его армию противников стаи инсектоидов. Он бил — и тут же уходил обратно, уклоняясь от очередной атаки.

— Нейры не могут добраться до врага, их уничтожают раньше! — докладывал ему один из помощников, оценивающий бой сверху. — И у врага есть быстрые и сильные бойцы, которые режут инсектоидов как обычных ящеров!

— Пусть нейры держатся позади, — отвечал Тмир-ван, — и лишь те, у кого есть гра-на-то-меты или стрелковое оружие, выходят вперед. А на бойцов натравливайте невидши — пусть сначала выбьют их, а затем уже придет черед магов!

Он со свойственной ему наблюдательностью видел, что постепенно колдовские удары противника становятся слабее. А значит, сейчас задача — перетерпеть. Передавить массой.

Да, перед магами они что муравьи перед кабаном. Но и муравьи могут пожрать кабана, если их много.

Генерал Тмир-ван умел понимать логику противника. Раз отряд ма-гов и волшебных бойцов, появившийся из врат, ведущих в город Та-фия, не исчез следом за выбравшимся из плена колдуном и его женой, то, значит, у них здесь есть еще одна цель.

Нетрудно было понять, какая. Особенно после того, как связной Арвехши, выполняющий сейчас роль его возничего — интенсивность боя была такая, что генерал не успевал пересесть на отдельного раньяра, — вытянул руку к дальним вратам и крикнул:

— Тиодхар, смотри!

Над порталом гасло огненное слово на языке нового мира — слово «сюда», — и явно оно не для Тмир-вана было написано и его армии, и не для вражеского отряда, который помог колдуну с женой и никак не желал уходить обратно.

Стала понятна бешеная, яростная активность врага: все они появились здесь ради крылатой девки и ее спутников. И пока те не будут убиты или не вернутся в свой мир, отсюда не уйдут.

И что же творится там, в новом мире, если они так легко вышли, а сюда так легко прошел большой отряд врага?

Тмир-ван отдавал себе отчет, отчего это может быть. И понимал, что боги ему этого не спустят, что он будет мертв и из-за того, что упустил колдуна, и из-за того, что пока сам тратил здесь время, кидая отряды на то, чтобы подавить магов, его армия в новом мире терпела поражение. Не появлялось из врат связных, и никто из его людей не мог пробиться туда, чтобы узнать, в каком сейчас состоянии и город, и мир: удалось его господам взять там власть или нет.

Но некогда было думать о своей судьбе. Он был воином и знал свой долг. Тем более, что не он один, похоже, оказался в проигравших.

Ему уже доложили, что видели Ренх-сата, с мечом, но без белого доспеха, привычного для него, как вторая кожа, выходящего на охонге из врат, соединяющих Лортах со страной Ин-лян-дия. Но связных из Ин-лян-дии после того, как туда вышли боги, уже ждать не приходилось, и точной информации о том, что стало причиной появлению Ренх-сата, у Тмир-вана не было.

Ренх-сат был не тем человеком, что бежал бы, оставив свою армию: пожалуй, изо всех тиодхаров этот последователь бога-Нервы был Тмир-вану понятнее всего, ибо придерживался установленных самому себе правил, а не творил что хотел. Это было удивительно для сына жестокого отца. Он был амибициозен, деятелен, крепок телом и волей, в меру жесток: говорили даже, что крестьяне в его владениях не голодают, а жизни он лишает быстро и жестко за проступки, но пытками не злоупотребляет.

К Тмир-вану после появления здесь он не заявился, а, значит, либо ныне выполнял тайную волю богов, либо действительно проиграл. В любом случае после выхода его никто не видел. А его помощь была бы не лишней — сейчас, когда почти десятитысячный резерв Тмир-вана перемалывался у двух порталов крошечными отрядами врага.

На мгновение у тиодхара мелькнула мысль увести войска в сторону. Пусть уходит проклятая тройка во врата. Пусть пришедшие враги-маги уходят следом. А если за ними всеми еще и врата закроются, на Лортахе наконец-то наступит покой.

Тень… что тень. Одна тень не сможет контролировать весь континент. Можно будет спрятаться, затаиться. Жизни тонущей земли на его век хватит.

Но долг, вбитый с детства, и давний страх перед богами — а ну вернутся и вывернут его наизнанку, — как и понимание, что его прирежут свои же, стоит им только заподозрить в нем предательство интересов богов, заставили его действовать.

Первая задача — не пропустить к вратам тройку беглецов. Не дать им помочь. А значит и связать отряд, вышедший из города Та-фия, чтобы они не пришли на помощь своим ко вторым вратам.

— Оставляйте здесь десятую часть войск, — крикнул он помощникам. — Остальным прикажите разворачиваться и как можно скорее идти ко второму порталу, на помощь к Селши. Я сам поведу войска! Нужно останавливать крылатых и колдуна!

— Тиодхар! — сообщил подлетевший связной. — Тха-нор Селши убит красноволосым колдуном, командование отрядом взял на себя его сын Омиши!

Тмир-ван выслушал это спокойно. Но кольнул внутри недобрый страх. Не ему ли быть следующим, кого убьет колдун?

В любом случае, тот убьет без мучений, — в отличие от тени божественных господ.

Когда войска уже устремились ко второму порталу, и сам Тмир-ван летел в сопровождении сотни раньяров, подчиненных его воле, он повернул голову к далекому жреческому кругу, привлеченный воплями ужаса, пронесшихся над равниной и перекрывших звуки двух битв. Арвехши молчал, только обернулся к Тмир-вану, и молодое лицо его было испуганным и белым.

Туда, в жреческий круг, вернулся Имити-ша, молиться в исступлении и звать тень божественных хозяев. И, видимо, дозвался.

Тмир-ван своими глазами увидел, как тень-паук на лету, скользя по равнине, вместе с верхним слоем почвы пожирает людей получеловечьей, полупаучьей пастью размером с ворота твердыни. Челюсти-жвала заталкивали крошечных человечков, жрецов и наемников, в утробу, и вой обреченности слышался за тысячи шагов, на расстоянии которых и находился жреческий круг.

И если гибель жрецов не взволновала генерала, а лишь заставила испытать мрачное чувство удовлетворения — теперь он был обезопашен от их притязаний, да и каково умереть в утробе той, кому столько служили и поклонялись? — то пошедшие на корм твари наемники, норы и тха-норы, которые двигались от закрытых врат недалеко от плодильника на помощь, заставили его поморщиться.

Это видел не только он, это видели и другие тха-норы. О какой верности, кроме как замешанной на страхе, может идти речь? Он знал, что все они, несмотря на заслуги, для их божественных господ всего лишь корм. Но одно дело знать — а другое наблюдать очевидное.

— Возвращайся ко вратам в город Тафия и сообщай мне о течении боя, — приказал он Арвехши, когда они долетели, и перепрыгнул на подлетевшую стрекозу, которая застыла ниже.

* * *

Проклятые беглецы шли сквозь лес и равнину как заговоренные.

Тмир-ван, долетев до тха-нора Омиши и наблюдая, как спешно текут сюда по воздуху сотни раньяров, как несутся охонги и тха-охонги, взял управление на себя, приказав сыну Сенши с его наемниками переключиться на отряд врагов, идущий на помощь беглецам от врат в страну Йеллоувинь.

Тмир-ван, не подставляясь под удары, издалека управлял тха-охонгами без всадников, заставляя их нападать на девку и ее спутников, посылал разрушать их щит десятки раньяров, а невидши его волей становились против беглецов нерушимой цепью — но проклятая тройка, которую он, наконец-то, видел как на ладони, проходила сквозь все заслоны как нож жреца сквозь грудь жертвы.

Двое мужчин крылатую девку явно берегли, и именно на нее велел Тмир-ван направлять основной удар, чтобы кто-то из спутников подставился, выбыл из строя. Но и она сама управляла огнем, ее крылатый спутник — тленом, а третий был быстр, как птица. Тмир-ван узнал его. Иногда красноволосый колдун бил сверкающей серебром перчаткой — и эти удары вскрывали броню тха-охонгов, а невидши от них разлетались на куски.

Да люди ли они вообще? Есть ли смысл бросать воинов и инсектоидов им под ноги, если они все будут уничтожены?

И только когда мимо скользнула тень бога-Нервы, он понял, что люди они или нет — до врат они не дойдут.

* * *

Тень бога-паука, насытившаяся кровью, несла в себе не только жизненную силу сотен людей, позволившую ей стать сильнее и быстрее. В ее утробе покоилась сейчас Лесидия, сеть божественной первоосновы, которую она заглотила вместе со жрецом, державшим ее в шкатулке.

Тень вытянула лапу, и живая сеть окутала ее, став частью ее тела, признав хозяйкой. Никто не сможет противостоять оружию богоосновы, даже если в одном из беглецов сидит бог. Просто нужно быть ловкой и точной.

И не повторять свою ошибку. Сначала нужно бить не по тем, кто бежит к вратам, а по самим вратам. Пусть у ее оружия не хватит сил это сделать, как и у Лесидии — сеть не реагировала на людей, только на сверхмогущественных существ, стремясь захватить их через любую защиту, — но помимо оружия есть еще и опыт многих миллионов лет.

Закроет врата — и у нее будет достаточно времени, чтобы убить троих беглецов. Жаль, что закрывать вторые врата нельзя — но и одних достаточно, чтобы в случае выигрыша она смогла уйти наверх, а в случае проигрыша ее богооснов кто-то из них или их вторая тень успели бы вернуться сюда, чтобы воскресение остальных произошло быстрее.

* * *

Берманы во главе с Демьяном Бермонтом под прикрытием тридцати пяти боевых магов с редеющим куполом огнедухов и Алмаза с Чернышом шли вперед, навстречу тройке беглецов. Теперь уже четко видны были и сотни стрекоз, летящие со стороны второго портала и то и дело ныряющие вниз, и переходящие реки вброд тха-охонги и охонги, стремящиеся к одной точке — к тем, кто отчаянно прорывался сейчас к порталу.

Спины отряда прикрывали оставшиеся у портала Галина Лакторева и Ли Сой, пока хватало дальнобойности заклинаний, — их задачей было не дать врагу окружить портал снова и перекрыть обратный путь. Но, похоже, вся мошь врага была теперь направлена на тройку беглецов — и на отряд Бермонта, на который нападали с ожесточением.

Маги слабели на глазах. Но вот вскинул голову Алмаз, нахмурился Черныш.

— Я чувствую его, — усилив голос, крикнул Старов. — Источник стихии смерти — он идет сюда!

— Слава богам, — прорычал Демьян, вновь вступив в бой с невидши. — Значит, все не зря!

И в этот момент над ними в сторону портала проскользнула темная тень. Алмаз и Черныш синхронно обернулись. Портал, до которого было уже метров пятьсот, расцветился вспышками, накрылся щитами — то отчаянно и мощно защищали его оставшиеся коллеги.

Бермонт тоже обернулся. Увидел, как тень бьет по щитам лапами-лезвиями. Оскалился.

— Возвращайтесь! — рявкнул он, забыв и о старшинстве, и о субординации. — Мы справимся сами, нельзя дать закрыть портал — иначе все зря!

Черныш издевательски фыркнул. Алмаз создал воздушную доску и, прыгнув на нее, подал заклятому другу руку.

— Быстрее, потом потрясешь гордыней, — прикрикнул он, и Черныш, поморщившись, руку принял. Они понеслись к порталу.

Тварь на их глазах рванула к недалекой реке и, нырнув в нее, поперла вперед, к порталу, срезая почву огромной пастью метра на два в глубину. По обе стороны от канала вываливались валы земли, а за тенью катились воды реки.

Остановилась она метрах в тридцати от портала — дальше ее не пускали Ли Сой и Галина, работающие на накопителях, бьющих со спаренной мощью. Тень, поднявшись на лапы, метнула в них один за другим два странных круглых клинка, заставивших щит просесть, выхватила соткавшееся из тьмы копье с огромным наконечником, размахнулась — и тут под щит коллег прыгнули Алмаз и Черныш и ударили уже четверным.

Начался тяжелый бой.

Тень то и дело била по щиту лапой, окутанной паутинообразной сетью, кидала сеть на щит — но та просто скользила вниз, не находя достойного своей силы противника, и тварь разочарованно ревела, подхватывая ее, и вновь и вновь создавала клинки и копья, продавливающие защиту.

Алмаз и Черныш работали спаренными — и это было так естественно и правильно, как будто не было долгих десятилетий, когда их пути разошлись. Они прикрывали портал стеновыми щитами, они предугадывали каждое движение твари, они то выступали вперед, давая передышку Гале и Ли Сою, то сами отступали назад.

Они работали как единый человек, понимая друг друга без слов, и оба в этот момент были не опытными Алмазом и Данзаном с долгой, запутанной, не всегда светлой историей дружбы-ненависти за плечами, а Аликом и Даником, бедным горожанином и малообразованным деревенским парнем с границы Йеллоувиня, Бермонта и Рудлога, одновременно поступившими в МагУниверситет. Они были охотниками на нежить и недобрых стихийных духов с кличками Старый и Черный, они были шаферами друг у друга на свадьбах, они были учеными, работающими в одних лабораториях, они были магмедиками, спасающими людей.

Давно все это было. Слишком давно.

Они сильно изменились — но слаженность никуда не делась.

— Откуда ты черпаешь резерв? — крикнул Алмаз с любопытством после того, как удалось отбить один из ударов. — Мои накопители почти пусты!

Черныш в ответ молча показал ему ворох амулетов на шее, оставшихся от Оливера Брина.

— Здесь почти пять сотен недобрых стихийных духов. — Он содрал с себя половину веревочек и протянул Старову. — Идеальные источники стихии!

— Хитро, — пробормотал Алмаз, натягивая на шею амулеты. Настроился на них, расплетая стихийные источники, потянул на себя — и по рукам тут же побежала сила, напитывая заклинания.

— Не зевайте! — рявкнула на них Лакторева. И они вновь подняли руки, отбивая удар, способный вогнать в землю многоэтажный дом, и ударяя в ответ вчетверо усиленным Тараном.

Тень била страшно и мощно, но маги помнили, что такую тварь уже удалось ранить и прогнать на Туре. И пусть силы здесь были вдесятеро меньше и таяли на глазах, тварь все-таки удавалось отбросить — но она с тупым жестоким упорством перла вперед, метр за метром отодвигая щит и то и дело поднимая пастью почву, чтобы удлинить канал еще немного.

Канал, через который воды реки обрушатся в портал, перегрузят его и закроют.

Максимилиан Тротт

Лес стал реже, и Макс уже видел всполохи заклинаний впереди — то туринцы шли к ним на помощь. Надсадно, но стараясь удерживать ритм, дышала рядом принцесса — он смотрел на нее редко, но ощущал всем телом, будто всей сутью своей ощущал. Она по-прежнему зло била огнем, когда перед ними вставали тха-охонги: пламя получалось крошечным, как из огнемета, но его хватало, чтобы выжечь ногу гиганту, не дать ему ударить по щиту. Или хватала Макса за руку, обжигала взглядом зеленых глаз и молчаливо приказывала ему истлиевать все вокруг, щедро делясь теплом.

Жара в ней словно прибавлялось, но лицо становилось все бледнее. И в те моменты, когда они пересекались взглядами, ему казалось, что она страшно истощена, будто она кричит на одной ноте, как кричат воины, летящие в последний бой, как кричит смертник, бегущий с гранатой в толпу врагов.

Возможно, ему так казалось, потому что он сам рвался вперед с яростью смертника.

— Там-там-там, — барабаном стучало сердце в груди. — Вперед-вперед-вперед!

Удары охонгов и стрекоз сыпались бесконечно.

Щит получилось усилить после того, как сомнарисы, неведомым образом оказавшиеся здесь, впитались в суть Черного. Жрец потихоньку делился силой с Троттом, и потому купол вновь расширился до пяти-семи метров и выдерживал удары стрекоз. Приходилось лишь срезать и обходить охонгов, встающих перед беглецами цепью, — а для этого выходить из-под щита, подставляясь под удары, — да рубить невидши, чем занимался Чет.

Беглецы не разговаривали. Не было ни сил, ни возможности, ни необходимости.

Цель была видна. Цель была ясна. Добежать бы.

— Там-там-там, — соглашалось сердце. — Близко-близко-близко!

Только бы удалось довести Алину. Только бы она прошла. А он уже шагнет за ней и будет молиться, чтобы портал пропустил Жреца.

Они продвигались то рывками, пробегая за минуту двадцать, пятьдесят метров, пока враги приходили в себя и перестраивались, то шаг за шагом, метр за метром, продавливая тех, кто вставал перед ними высоченными тушами, шеренгами инсектоидов, кто рушился стаями. Вонь муравьиной кислоты и паленого хитина подавили все остальные запахи.

Выстрелы из гранатометов уже не гремели — видимо, на беглецов использовали все запасы, — и лишь иногда по щиту сухо стрекотали автоматные очереди — словно преследователи проверяли, не дал ли он слабину.

Четери с каждой минутой становился все смертоноснее. Иногда он, метнув клинок в очередную стрекозу, дрался фисой, из которой выскальзывали тонкие, похожие на струи воды, острейшие шипы, легко рассекающие невидши, подрубающие лапы у тха-охонгов, пробивающие броню. То и дело раздавался его смех, что становился то рычанием, то воем, то хрипом.

Километра полтора оставалось до портала. В ушах Макса грохотала кровь, в груди болело. Пару раз казалось, что не хватает воздуха — но он дрался так, будто не замечает этого, дрался, пробивая путь не для себя — для нее, для своей девочки, для юной жены, которая отчаянно и упорно распоряжалась теми силами, что проснулись в ней.

— Там-там-там-там, — задыхалось льдом сердце. — Держись-держись-держись!

Полтора километра.

Шесть минут бега без препятствий.

Сколько им понадобится, чтобы пройти их сейчас? Двадцать минут? Сорок? Час? Выдержит ли сердце?

— Выдержу-выдержу-выдержу! — плевалось сердце кровью в артерии.

Макс уже мог разглядеть небольшой отряд — крошечную горстку людей, бегущих к ним под всполохи заклинаний и огнедухов на фоне увеличившегося вдруг портала. И Алина его видела — на миг у нее сбилось дыхание, но она тут же восстановила ритм. И поднялась на крылья — они как раз пробегали степную проплешину между лесными пятнами, и не было риска вмазаться в дерево.

Лететь пришлось недолго — снова пошли навстречу отряды, управляемые кем-то сверху.

Снова огонь, визг, вонь муравьиной кислоты, непрерывные удары, от которых можно оглохнуть. Они неслись вперед, огибая вставших скалами покалеченных тха-охонгов, отбрасывая охонгов. Близость портала словно придавала сил.

— Это же Демьян! — вдруг удивленно закричала принцесса. Тротт недоуменно кинул на нее взгляд. — Муж Полины! Король Бермонта!

Тротт, хлопнув крыльями, поднялся выше, и действительно разглядел мощную фигуру, которая работала секирой как молотом, бросая ее в небеса и срезая охонгов. В виски кольнуло воспоминание. В свое время он отказался помочь Бермонту, когда тот лежал в смертельном стазисе.

А Бермонт на помощь пришел.

— Внимательнее! — замерло сердце, когда по щиту ударил пропущенный тха-охонг. — Внимательнее-внимательнее!

Алина схватилась за его руку — температура ее кожи вновь была почти нормальной, и Макс, уже привычно кинув тлен на окружающих, понесся дальше.

Они как-то внезапно смешались с отрядом, бегущим на помощь, оказавшимся не таким уж маленьким: почти сотня магов и берманов, прикрываемых небольшими щитами, окружили беглецов, прикрывая их, и вместе с ними побежали обратно. Инсектоиды атаковали, словно обезумевшие, их жгли то и дело тающие огнедухи. Демьян Бермонт с черными звериными глазами безошибочно выцепил взглядом Тротта и почтительно склонил голову, прежде чем вновь развернуться со своей смертоносной секирой.

— Есть у кого-то вода с Туры? — заорал Тротт.

Ему тут же на бегу протянули несколько фляг. Он схватил одну, вторую перекинул Четери — дракон тут же запрокинул голову, осушив ее в несколько глотков. Макс повернулся к Алине.

— Пока не хочу пить, — выдохнула она бледными губами.

«Пока и тебе не надо, птенец, — попросил его Жрец. — Пусть будет при тебе, но попробуем без лишней силы».

— Где Дед? — крикнул Макс, цепляя флягу на пояс. — Алмаз Григорьевич?

— У портала! — рыкнул в ответ Бермонт.

Тротт на бегу бросил взгляд на портал.

— Там-там-там-там-там-там, — заколотилось сердце.

Там от тени-паука, мерцавшей красным и черным, ставшей еще больше и будто плотнее, отбивались четверо магов, кажущихся крошечными на ее фоне. Полыхало так, что глазам было больно. На их глазах тень опустилась к земле и пастью рассекла ее, продлевая канал.

— Бегом! — крикнул Четери. — А то нам некуда будет бежать!

— Успеем? — трепыхалось сердце. — Успеем, успеем, успеем?

* * *

От края портала до канала оставалось метров семь — еще немного, и нечего будет защищать, давление воды само столкнет кусок почвы в провал, и за несколько минут переход будет закрыт.

— Бегут! — заорал Черныш. — Метров пятьсот, Алмаз! Нужно продержаться!

Тень оглянулась и взвилась в ярости. Заверещала, погрузив передние лапы-лезвия в землю — но тут загрохотали за спинами магов вулканы, затряслась земля, а саму тварь словно кто-то огромный подкинул вверх на десяток метров.

Она, визжа как обезумевшая, то ли от боли, то ли от страха, светящаяся красным нутряным светом, закрутила вокруг себя тьму, создавая еще одно копье с огромным наконечником, и вбила его в щит. А затем еще и еще, круша его с небывалой силой.

Маги не успевали бить — им оставалось только защищаться, удерживая огромный купол, который сдвигался на ладонь, на шаг, на полметра.

— Замыкаем на меня потоки! — заорал Алмаз. — Быстро!

Маги повернулись к нему, перекидывая остатки резерва — и он начал вливать его в щит. На груди его стали лопаться амулеты Брина, он затрясся, руки заходили ходуном.

— Алмаз, не надо! — крикнул Черныш.

Вокруг Старова сгустился воздух — и потянул на себя воды реки, и соткал из них огромный, почти десятиметровый острый кусок льда, а затем метнул его в грудь тени.

Осколок, похожий на комету, врезался в копье — но не рассыпался, а разделился на четыре, которые вмазались в грудь твари, пронзив ее, откинув далеко в сторону, в реку.

Алмаз рухнул на землю. Галя и Ли Сой еле стояли на ногах. Галина вытащила из куртки флаконы, протянула несколько напарнику.

Черныш бросился к заклятому другу, затормошил его, затряс.

Лицо Старова на глазах становилось старше. Истончалась кожа, проступали вены, вваливались глаза. Он сипло дышал, в глазах его, становящихся старчески светлыми, выцветающими, то появлялась, то исчезала осмысленность.

Черныш метнул взгляд на реку. Тень, шатаясь, поднималась из нее. Выползла на берег. Поднялась. Но полетела не к порталу — к тем, кто шел сюда.

— Сойка! — хрипящим шепотом позвал Черныш. Содрал с себя еще половину амулетов, бросил в руки подковылявшему магу. — Тут еще что-то осталось. Раздели между собой и Галей. Охраняй портал на случай, если тварь вернется. Я помогу, я вернусь!

Ли Сой кивнул, отступая. Галина, уже порозовевшая, закинула в себя еще пару настоек Тротта, подняла руки, вновь кастуя щит почти по краю портала.

Черныш потянул Алмаза в портал. Каждый шаг давался тяжело, словно тянул он не человека, а грузовик с кирпичами. Но дотянул, рухнул в туман вместе с другом.

Их выбросило прямо на край, во мглу, окружающую портал, под мягкое сияние золотого вьюнка. Тут же тело словно подвесило на струны стихий — ослабшие, пульсирующие на грани развоплощения, но они тут были! А, значит, была и надежда.

— Давай, давай, давай, — бормотал Черныш, вытягивая руки над Алмазом. — Что же ты, старый дурак, так подставился. Что же ты….

Вокруг грохотало, но не было у него времени посмотреть, что происходит.

Он сшивал порванные каналы — а они распадались снова, потому что не хватало вокруг стихийной силы, он, схватив в горсть амулеты, сосал энергию из заключенных там духов, но и это не помогало. Дыхание Алмаза становилось все тяжелее. Лицо уже напоминало череп, обтянутый кожей. Пульс снижался, и сердце работало едва-едва.

— Не смей умирать, дружище, — бормотал Черныш, пересшивая каналы виты и понимая, что не помогает, — рано еще умирать! Мы с тобой триста лет хотели прожить, помнишь?

Он почти насильно раздул его ауру, притянув все доступные потоки виты. И тут Алмаз открыл глаза и с неожиданной силой вцепился ему в руку.

— Данзан, — прохрипел он. — Не трать на меня виту. Иди… помоги им. Помоги. Прошу!

— Иди ты в жопу! — зло бросил Черныш, трясущимися руками вливая в него настойки. — Не смей умирать! А ты, — зло заорал он, глядя вверх, на сияющий золотом вьюнок, — помоги! Помоги! Боги, да помогите же вы!

Вьюнок виновато и отрешенно сиял. И Черныш увидел, как слабо его плетение, сколько сил его уходит, чтобы земля вокруг не раскололась, не пошла островами по магме.

— Иди, — шептал Алмаз, — иди, друг мой. Они важны для меня… Мои ученики… они мне как дети… иди.

— Да что же это такое, — бормотал Черныш, вновь и вновь сшивая порванные виталистические мередианы, которые рассыпались прахом.

Алмаз уже ничего не говорил — улыбался, глядя на него. Тело истончалось. Резерв уходил в ноль.

— А так-то славно мы с тобой повеселились, братишка, правда? — выдохнул он. И хмыкнул иронично — совсем как полный силы, полный жизни Алмаз.

Рука, сжимающая локоть, обмякла, глаза закатились, и Черныш, чертыхаясь, в последней надежде бросил на друга стазис. Но он рассыпался — не было у Данзана уже сил. И амулеты оказались пусты. И личный резерв только-только позволял дышать и двигаться.

Данзан посмотрел на свою старческую руку. Прижал ее к груди друга. Начал качать сердце, долго, настойчиво, вдыхая воздух в сухие губы.

Но не отзывалось сердце, а он качал, пока не свалился рядом от слабости.

На губах было что-то горькое, мерзкое — он облизал их и только потом понял, что это слезы.

— Сукин ты сын, — сказал он с тоской в сухой профиль друга. — Сукин ты сын, тварь ты. Тварь ты, Алмаз!!! — заорал он, завыл, поднимая глаза к небу. Привстал, наклонился к заклятому другу, обнял его, затряс, зло и тяжело. — Ушел, да? Ушел? Как же так, как ты так подставился? Зачем? Что теперь-то? Ты хоть понимаешь, что ты был последним человеком на Туре, которого я любил как брата?

Алмаз молчал, глядя в небо пустыми глазами. И Черныш, закрыв эти глаза, вновь облизал губы с соленой горечью. Чувствуя, как тянет и ноет в груди, как сердце колотит в колотушку боли, стянул с руки друга серебряное профессорское кольцо, надел себе на палец и заставил себя подняться. Ему едва удалось это сделать.

Только сейчас он заметил, что вокруг вьюнка творится светопреставление, а часть Медвежьих гор отсутствует, будто целая горная цепь из пяти-семи пиков куда-то делась.

— Дороги, говоришь, тебе твои щенки, — пробормотал он зло, вновь поглядев на Алмаза. — Ну, подохнуть за то, что тебе дорого, тоже неплохо. Вот ты там хохочешь сейчас надо мной, да, братишка?

Он с ненавистью посмотрел на портал и шагнул к нему. И тут туманные лепестки взвились высоко в небо.

* * *

Бой старейших магов, проходивший на глазах беглецов и сопровождавшего их отряда, отдавал отчаянием и надеждой. Удержат портал или не удержат?

С сопровождением дело пошло быстрее. Отряд тараном продавливал инсектоидов, расшвыривая их заклинаниями, выжигая, выбивая — но Максу все равно казалось, что двигаются они слишком медленно. Очень медленно.

Вот тень ударила по щиту четырех старших магов, защищающих портал. Вот полетел ей навстречу осколок льда, зашвырнувший ее в реку.

— Вперед, вперед, вперед, — кололо в груди сердце. Руки начинали неметь.

Вот поднялась она из реки, полетела не к щиту — к беглецам.

«А вот теперь надо пить!» — заорал изнутри Жрец.

Тротт на бегу поднес ко рту флягу. Бермонт, что-то прошептав, зажав рукой мешочек на груди, метнул секиру — та полетела навстречу тени, метрах в пятидесяти от беглецов врезалась ей в грудь, раскалывая хитин. Оттуда полезло красное, склизкое — но тварь по инерции пролетела вперед, размахиваясь — и бросила на отряд что-то, напомнившее тяжелую серебристую паучью сеть.

Та, словно обладая собственным разумом, рванула прямиком на Тротта, облепляя щит — Макс словно впечатался на бегу в скалу, раскинув руки и запрокинув голову, а из него, обжигая льдом, рванул поток тьмы.

На миг над равниной стало темно — ни солнца, ни звезд, ни вулканов. Ни звука, ни вздоха… сеть вспыхнула, распадаясь, и вдруг снова засияло солнце, и покатился над землей взрыв, от которого люди под щитом попадали, инсектоидов со всадниками смело в реки и за реки, по которым катились валы воды со сметенными деревьями.

Тротт не видел ничего — но, похоже, Жрец видел, потому что он ударил куда-то вверх, и оттуда раздалось агонизирующее верещание. Тень схлопнулась, сминаясь, как кровью брызгая черным дымком — и ее унесло куда-то далеко, за пределы видимости.

Заныло сердце так, что он согнулся, рухнул на землю, слыша свое надсадное дыхание. Над ним склонилась Алина, затрясла — зрачки ее были расширенными. От рук ее шел жар, и она подняла его голову и жестко, с отчаянием и любовью поцеловала, переливая свою силу от тела к телу, от губ к губам, от сердца к сердцу.

Меньше стало дергать в груди. Он оторвался от нее. Схватился за руку подошедшего серьезного Чета, поднимаясь.

— Выдержи, — тихо попросил его Мастер. — Ты почти дошел, Макс.

Все он понимал.

— Выдержи, выдержи, выдержи, — зашептало сердце, осторожно, чтобы не провоцировать боль.

Поднимались люди. Вновь зажжужали вдалеке стрекозы.

Щита над ними больше не было. Реяли, защищая беглецов, последние огнедухи — меньше десятка их осталось. И маги отряда накрывались и накрывали соседей своими, слабенькими — которые теперь не выдержат и одного удара стрекозы.

В глазах расплывалось.

— Вперед! — заорал Демьян. — Совсем близко!!!

Оставалось метров сто до портала и щита над ним, удерживаемого двумя магами старшей когорты — где же Дед? — когда в щиты застучали одна за другой стрекозы — и они стали лопаться. Последние огнедухи рывками прошивали нападающих и исчезали. Макс, схватив Алину за руку, взмыл в воздух, лавируя меж раньяров и видя, как бьют по ним маги. С двух сторон наступали добежавшие охонги, которых молотили берманы, вихрем крутился Четери, за мгновение ухитряясь рассечь с десяток невидши, поперших к Максу с Алиной и доставших бы — совсем немного нужно было пролететь, совсем немного!

— Та-та-та-та-та-там! — заходилось сердце в ритм автоматных очередей. А они с Алиной неслись к порталу, и Тротт прикрывал принцессу телом, отслеживал все, что происходит вокруг, дергал ее то влево, то вправо, уходя от выстрелов. И он уже почти довел ее… почти… когда Алина вдруг взмахнула крылом, всхлипнула и кулем полетела на землю.

Он рухнул за ней, обхватил, прижимая к себе, прикрывая от всего на свете. Рядом шел бой, их окружали свои, отбиваясь от наседающих тварей. Зло и яростно смеялся Четери.

Принцесса судорожно вздохнула и закашляла, выплевывая кровь. На сорочке ее расплывались три красных пятна — три пулевые отверстия наискосок.

Она взглянула на себя и заморгала удивленно. Глаза начали мутнеть и закатываться. Она силилась что-то сказать и не могла, захлебываясь кровью.

— Та-та-та-та-та-та-та, — вырывалось из груди сердце, чувствуя, как второе, любимое, останавливается. — Спаси ее-спаси-спаси-спаси-спаси!

Он схватил ее на руки и побежал к порталу под грохот своего разрывающегося сердца. Перепрыгнул, ударив крыльями по воздуху, через всадника с охонгом, заслонившим ему путь. Едва не врезался во второго — но на того прыгнул Чет, свернув всаднику голову. Вильнул от стрекозы, сбитой секирой Бермонта.

Алина висела безвольно, но в груди ее хрипело, и горячая красная кровь толчками текла по его рукам и груди. Хрип затихал.

Что-то полоснуло его по спине, обожгло болью. Что-то впилось в плечо, прошило спину сзади, заставив и его плюнуть кровью, задохнуться.

Он в прыжке, неловко, боком, перелетел через щит, влетел в портал, и ощутил, как застывшее тело на его руках растекается туманом, и руки его тоже. И в ледяной тьме успел взмолиться о том, чтобы она жила, прежде чем сердце в груди взорвалось и Тротт перестал существовать.

Взметнулись до небес за Троттом и принцессой лепестки портала и схлопнулись со взрывом, вновь разметав противников как кегли, заставив землю трястись, реки выходить из берегов, а далекие вулканы плеваться лавой. Портала больше не существовало. Замерли все в ужасе и изумлении — а потом продолжили отчаянный бой: одни за то, чтобы все-таки вернуться домой, вторые — чтобы задавить тех, кто и здесь, на чужой земле, смог добиться своего.

* * *

Сначала Алина услышала тонкий писк.

Затем ощутила прохладу ткани под руками.

Дыхание засбоило — она еще летела к порталу, она еще чувствовала боль от прошивших ее грудь пуль, она еще не могла вздохнуть, потому что ее легкие были полны кровью… наваливалось на нее ощущение утраты и одновременно она силилась открыть глаза, скребя руками по койке.

Она наконец смогла панически вдохнуть и заморгала, плача от яркого света и от боли. Рывком села, застонала сквозь зубы — так ныло в груди. Тело было слабым и легким, как после тяжелейшей болезни, слушалось неохотно. Окружающее расплывалось, но глаза начинали фокусироваться: медицинские аппараты, человек в рясе служителя Триединого, бормочущий «Спокойно, ваше высочество, спокойно» и нажимающий на какую-то кнопку.

От него шла теплая целительная энергия.

Она слышала, как топочет в коридоре множество ног. Но смотрела только на соседнюю койку.

Там, бородатый, рыжий, похудевший, лежал Макс.

— Ма-а-акс, — просипела она, давясь слезами. — Мааакс!

Рыжий маг захрипел ровно так, как она несколько секунд назад, и принцесса, сорвав с себя трубки и капельницы, путаясь в ногах, хватаясь за стены и столик, рухнула у кровати мужа на колени. Что-то мелькнуло в поле ее зрения — то было ее черное полупрозрачное крыло.

— Макс! — она затормошила мужа слабыми руками, обхватила, прижимая ухо к сердцу — оно билось, быстро, панически билось! — и она звала его, то с надеждой, недоверчиво улыбаясь, то кривя рот в рыдании. — Мы здесь, Макс, просыпайся!

Он судорожно втянул в себя воздух, сердце застучало быстро-быстро — и вдруг от него полыхнуло тьмой, и Тротт рассыпался черно-золотой пылью, чистой стихией такой мощи, что перехватило горло — будто во все стороны плеснуло море тьмы, выстудившей всю палату, и дымком рвануло вверх, сквозь потолок.

— Ма-а-акс! — в голос завизжала-закричала принцесса, и от ярости ее покрылись инеем приборы. Она осела у кровати, запрокинув голову и глядя в потолок. — Нет! Не надо! Макс! — она зло зарыдала, зарычала, вцепляясь в пустую койку. — Нет! Нет!

Ей не хотелось дышать, не хотелось жить, не хотелось видеть ничего вокруг. Она закрыла лицо руками и орала, то плача, то требуя вернуть его, орала в небеса, потому что ничего больше не нужно было ей — только он.

Забежали в палату врачи — но отец Олег сделал им знак не приближаться. Он ткал золотое невидимое покрывало успокоения, опускал его на плечи и голову девушки с призрачными дымными крыльями — и чувствовал ее боль, боль, раздирающую душу.

Поспешно зашла матушка Ксения. Добавила свое плетение в покрывало — но принцесса сделала резкое движение рукой, разрывая его — и отползла к столику между кроватями, продолжая выплакивать свое горе и свою потерю.

* * *

Черный Жрец, вернувшийся на Туру, расширяясь и набирая свою мощь, обретая свою суть, поднимался в небесные чертоги, туда, где медленно билось, стремясь навстречу, его сердце.

Выли в разочаровании захватчики: они, ощутив возвращение шестого из врагов, рванули туда, где поднимался он, еще слабый и неопасный. Но Красный был быстрее, и Инлий ветром соскользнул с гор, и прокатилась волной богиня, поднимаясь стеной перед Девиром и закрывая мужа — и не дали они коснуться Ворона, хотя было их сейчас трое против четверых.

Воинственно приветствовали его возвращение братья и сестра — ощущал он огненную яростную радость Красного, одобрительную — Зеленого, с облегчением — Желтого, светлую и легкую — Белого, нежную и любящую — своей богини.

Совсем немного осталось продержаться им, пока он наберет силу, пока срастется с сердцем, пока войдет в ждущие его доспехи и возьмет в руки кривые клинки. Совсем немного.

Успокаивалась Тура, и Желтый с Зеленым, сосредоточенные на ее удержании, спешно укрепляли ее, связывали порванные струны подпространства, восстанавливали тонкие сферы. Им еще не вернуться в битву, еще не помочь братьям — но планета уже не расколется и будет жить, кто бы ни победил.

По всей планете рассыпалась прахом нежить, оставаясь только там, где были извечные места ее обитания, в местах разломов и аномалий. В метро Иоаннесбурга люди, собравшиеся на станциях и наблюдающие со страхом, как защищают холлы маги, вставшие на пути чудищ из перегонов, с облегчением обнимались и плакали.

На далеком Лортахе дар-тени вдруг исчезли, оставив близких в страхе и отчаянии. Вернулись они в этот мир и слились со своими половинками гармонично и полно. И лишь те, чьи половинки на Туре уже ушли из жизни, присоединились к ним в небесных сферах, чтобы уйти на перерождение.

Маги, аристократы и священство ощутили возвращение темной стихии. И простые люди тоже — мир стал чище и ярче, полнее стал он в этот миг.

Поднимался в небеса Великий Ворон, с благоговением и счастьем ощущая всей своей сутью свой мир, поражаясь и печалясь о том, как мог он посметь уйти отсюда, как мог посметь вмешаться в ход сезонов. Ласкались к нему собравшиеся со всего мира сомнарисы, и с печалью видел он, что нет под Блакорией старого стихийного духа, черного полоза, который иногда ночами превращался в ворона на полнеба и гонял с ветрами Инлия над Турой.

Поднимался Жрец и был счастлив. И только далекие тонкие и злые рыдания красной принцессы отдавались привкусом отеческой горечи в этом счастье.

Потому что у него не было для нее утешения.

Глава 21

Мартин фон Съедентент

15.30–16.00 Тафия

10.30–11.00 Рудлог

— Фиксируем узлы на меня!

— Есть!

— Увеличиваем подвижность щита!

— Есть!

Гигантская тень заслонила солнце. Бог-стрекоза, такой огромный, что нельзя было взглянуть на него, не сощурившись, опустился за разлившейся Неру.

— Так вот о какой стрекозе шла речь, — пробормотал Мартин.

Не было страха. Лишь бешеное, отвязное упрямство поднялось изнутри — давно забытое, заслоненное годами, оставшееся там, где он, голодный, злой, нищий, выцарапывал себе право на сытую жизнь.

Бог двигался к порталу быстро — а Мартин еще быстрее, словно настраивал сотни тысяч струн любимого инструмента, наращивая щит слой за слоем, пять… семь… десять… пятьдесят! Краем глаза он видел, как объятая пламенем Владычица Ангелина вбирает огонь в себя, а толстенные древесные стволы опадают белым пеплом. Как прижимается она со спины к мужу, впечатывая руки ему в кожу под рубахой, а Владыка, застонав, протягивает руки к терновнику.

И тот, обвивая их, начинает пить кровь. Еще утолщаются стебли, и так разросшиеся благодаря странному дару, отданному духу Ангелиной Рудлог, а прозрачные щупальца поднимаются высоко в небо, образуя вокруг щита почти стометровые кружева защиты.

— Март, как тебе помочь!!?

— Просто держи свой край, милая! Просто держи!

Он не думал, что Вики в опасности — он думал, что без нее было бы совсем плохо. И о том, что этот проход, возможно, последний из оставшихся — а там, внизу, и Макс, и Алекс, и остальные. Значит, нужно справиться.

Вышедшие маги качали в него остатки резерва.

Терновник все рос ввысь и вширь.

Но только его кружева — смех против оружия бога, который уже опустился на землю и шагнул вперед, разрушая дома. И они заслонили Мартину видимость. Однако без этой тонкой защиты и вовсе хоть сам в костер сразу прыгай.

Вились вокруг бога драконы, отчаянно пытаясь отогнать чудище — но они ему что мошка, — цеплял его за ноги терновник, — но он ему что садовая трава.

Бог молниеносно соединил два скругленных клинка в одно сверкающее синим и черным копье. Остановился, широко расставив лапы-ноги. Гора, а не существо.

Барон, задержав дыхание, держа на кончиках пальцев тысячи и тысячи струн щита, видел, как заносит бог копье. Как бьет вниз, в самый центр…

— Только не дрогни, — шепнул себе Мартин.

Замедлилось время. И блакориец хладнокровно и быстро начал перенастраивать струны, прогибая десятки нарощенных им слоев щита.

Нельзя противостоять удару существа, которое в миллионы раз сильнее тебя. Нельзя защититься щитом от оружия, которое способно планету пронзить насквозь.

Но даже крохотный скол способен направить самый мощный удар по другой траектории.

Затрещал, разрушаясь, терновник, давая барону лишнее мгновение… два, три, поглощая чудовищную силу удара, делая ее чуть менее убойной.

И Мартин, вытягивая всю силу, которую ему давали накопители, чувствуя, как дрожит земля и он сам, в тот момент, когда острие копья почти коснулось щита и направление удара стало очевидным, — легким, почти неощутимым движением создал уходящий к склону холма желоб в щите.

Свалились без чувств маги из отряда Алекса. Начали взрываться накопители. А чудовищное копье чудовищного бога, заставив щит засверкать фрагментарной решеткой и завибрировать с ревом, скользнуло по этому желобу, врезалось в склон, стесав его и вонзилось в землю, поднимая в небеса осколки почвы и домов.

Мартин выдохнул.

Билась венка на виске, трепетала, стреляя болью, и темнело в глазах — а он выстраивал щит обратно. Чудо, что он не разрушился. Девяносто пять процентов мощи в минус!

Руки его дрожали, лицо было мокрым. Терновник быстро восстанавливал плетение. Стучали по щиту осколки размером со скалы. Владыка все еще отдавал духу свою кровь — насколько его хватит? Насколько?

Бог с раздраженным скрежетом потянул копье из земли — оно шло плохо, — и он, заревев, поднял лапу-ногу, чтобы наступить на щит. Но тут взвились в воздух плети терновника высоко-высоко, дернули его за вторую лапу — и он стал заваливаться назад, к горам.

Барон судорожно, быстро восстанавливал плетения, вытягивая силу из внутреннего резерва.

— Март! — крикнула Виктория. — У меня не осталось накопителей!

— И у меня! — раздалось с двух сторон.

Бог стал подниматься.

Владыка дышал тяжело, хрипло, и во взгляде, брошенном Ангелиной Рудлог на Мартина, виделось злое отчаяние. Терновник вновь оплетал щит толстыми кружевами.

Барон все вытягивал из себя силу — когда взгляд его упал на остатки колонн и мраморные плиты храма. И он выругался — потому что это первое, на что стоило опираться!

— Коллеги! — крикнул он, усиливая голос. — Мы стоим на накопителях! Это же обитель Триединого, здесь каждый камень можно использовать как источник любой из стихий! Посмотрите в третьем спектре! Формула Изотова, раскладка сплетенного потока на стихии! Перестраивайте потоки быстро!

Сила полилась в тело сладкая, насыщенная, словно и не было проседания стихий, и Мартин тут же принялся вливать ее в щит, укреплять решетку, утолщать, делать пластичнее. Только бы хватило времени снова усилить! Только бы хватило!

Бог, продираясь сквозь мешающий ему терновник, потянул на себя копье, обратил его в огромное подобие косы и дернул в стороны, срезая побеги. И, крутанув его, снова замахнулся на щит.

Барон, чувствуя, что почти воспаряет на потоках силы, льющейся от остатков обители и трех опорников-магов, был в этот раз еще быстрее. Сейчас бог бил не в центр — сбоку, наискосок, и вновь терновник дал несколько мгновений отследить удар, и Мартин, чувствуя, как до боли выворачивает пальцы, а венка на виске вновь наливается болью, просто заставил просесть часть щита. Копье-коса заскрежетало по нему, съезжая вбок, содрав терновник.

Начали белой пылью взрываться колонны и камни, а копье, взвигнув, улетело за холм, далеко в город.

Бог заревел, расправляя крылья, прыгнул-взлетел за копьем. И, развернувшись, дав барону всего с десяток секунд на перенастройку, ударил вновь.

Раз и два.

Дыхание остановилось. Владыка рухнул наземь под горестный крик жены. Взрывались колонны и мраморные полы. Терновник упрямо полз наверх потоками воды — но силы его хватало только тонким слоем прикрыть щит.

Мартин замедленно и тихо заставил купол просесть, и первый удар вновь лишь скользнул по нему, отожрав сразу процентов шестьдесят силы.

И барон, видя, как идет вниз второй страшный удар, понимая, что не успевает, бросил в щит свой внутренний резерв. Он видел, как летит прямо на него острие копья — и становился в этот момент идеальным проводником, высасывая из храма силу, ощущая, как делают то же самое его коллеги, передавая ему — и распределяя ее по щиту.

В голове жгло, в голове пекло, и горели жилы, словно Маринина кровь решила сжечь его тело. Кажется, он орал. Кричала Вики. Сверкали молнии — со страшным грохотом копье пробивало щит, испаряя слои один за другим — а Март наращивал их снизу, мгновенно, нечеловечески быстро — и не успевал, не успевал!

Аура его разлеталась в клочья, в ошметки, и он работал на ее остатках — и не сразу понял, что больше неоткуда тянуть силу! Храмовые камни висели в воздухе белой взвесью, копье пробивало последние слои — когда раздался рев, пахнуло жаром, и бога-стрекозу, уже вскрывшего щит, смело куда-то на восток огненной горой, Воином в пламенных доспехах.

Мартин успел увидеть, что Красный противостоит сразу двум противникам, не пуская их к порталу. И упал.

Голова болела чудовищно. Тело сжимало судорогами и трясло. И было холодно, так холодно… как в детстве зимой.

Его подхватили родные руки. Прижали к себе.

— Мартин… Мартин!

Он с трудом открыл глаза. Над ним склонялась седая Вики с изборожденным морщинами лицом. Губы ее тряслись, и руки тряслись — и она вытаскивала из поясной сумки тоники. Заставила его открыть рот, влила одну настойку, вторую… Вколола сразу несколько шприц-тюбиков.

— Пей, Март, пей!

Отклика не было. Он сразу понял, что не будет.

По лицу из носа текла красная кровь.

Выгорел. Дотла.

— Из тебя получилась очень классная старушечка, родная, — проскрежетал он, силясь улыбнуться.

Вики сжала его руку, вкачивая ошметки своего резерва — и он вырвал ее.

— Не надо… бесполезно… живи…

Она стиснула его руку и продолжила вливать резерв, сшивать каналы, латать сосуды. Но жжение в голове, затихнув было, вновь становилось невыносимей. Заплясали перед глазами цветные пятна.

Она работала молча, сосредоточенно, как всегда во время сложнейших операций. Но ее не хватало. Он видел, что не хватало — и не было сил остановить ее.

Он тяжело дышал, не в состоянии что-то сказать. Било в глаза яркое солнце, и Вики в его лучах казалась невозможно красивой.

Он хотел сказать, что был бы счастлив прожить с ней всю жизнь и видеть, как она стареет рядом. Что любит ее невозможно. Что был огромным дураком, что упустил эти шестьдесят лет, которые они были порознь.

Но не мог.

За спиной Виктории взметнулись вверх лепестки портала — и опали, сделав его меньше раза в два. Заревели боги — то ли торжествующе, то ли рассерженно, рванули куда-то в сторону Рудлога. Плеснула во все стороны темным океаном стихия смерти.

Мартин улыбнулся. Разжал губы. И сумел все-таки просипеть, давясь кровью:

— Кажется… мы справились, родная.

И наступила темнота.

* * *

Виктория отшатнулась от застывшего мужа. Поднялась, поднимая лицо к небу. Огляделась.

В голове гудело. Мир вращался, как в кошмарном сне, и невыносимо, до рези сдавливало горло.

Не было больше слез. Ее трясло. Ноги то подкашивались, то требовали идти куда угодно, бежать, убегать от невыносимого горя.

Холм был срезан с нескольких сторон. Тафия вокруг — на треть разрушена.

Слетались к холму драконы.

К ней с двух сторон ковыляли два глубоких старика — Таис и Гуго. Маги из команды Алекса лежали без сознания, но живые. Ангелина Рудлог с разодранным запястьем пыталась напоить кровью белого и неподвижного Владыку Нории.

Виктория сделала к ней несколько шагов. Присела — сердце дракона билось все медленнее, — отодвинула Ангелину и влила в рот Владыке пару оставшихся тоников.

Его выгнуло. Он сипло втянул в себя воздух… и задышал ровнее.

Заболело сердце. Спазм бритвой вспарывал горло к груди.

Виктория обернулась к Мартину.

Он лежал, вытянувшись в белой каменной пыли, сам белый, седовласый, со спокойным морщинистым лицом, залитым кровью, на котором все еще оставалась улыбка.

Она попыталась вдохнуть и не смогла. Сделала к мужу несколько шагов. И рухнула рядом с ним на рассыпавшийся в пыль мрамор.

* * *

Таис Инидис успела схватить Гуго за руку и кинуть на Викторию стазис за мгновение до того, как сердце волшебницы остановилось. И они оба тоже осели на землю. Слабыми руками достали тоники, начали пить. Резерв балансировал около нуля — еще немного — и они тоже лягут рядом.

Тряслась Тура, сражались где-то далеко боги. Сократившийся раза в три переход легко пульсировал дымкой. Драконы один за другим опускались на холм. Ангелина Рудлог, сама белая, как полотно, прижимала к себе мужа. Владыка тяжело дышал.

Терновник извиняющеся ткнулся в руку Владыки.

— Ты все правильно сделал, Великий, — пророкотал тот сипло. — Моя жертва была добровольной.

Подполз терновник и к Ангелине, и она, вздохнув, кончиком пальца погладила белый цветок. Сжала мужа сильнее, крепче за плечи, наконец-то ощущая, как болят истерзанные руки, как ворочается в груди пережитое, заставляя сердце сжиматься. Посмотрела на мертвого блакорийского мага и его жену под перламутровой пленкой стазиса. И неожиданно для себя заплакала.

Плакала и Таис Инидис, прижимаясь к хрупкому, истончившемуся, седому как лунь Гуго, который старчески трясущейся рукой утирал мокрые щеки. Над кем плакала она? Над двумя возлюбленными, упавшими рядом, или над смертью своей Талии, девочки, выросшей у нее на руках?

Терновник быстро-быстро потек к телам, обвил их, приподнял, и сливаясь лоза с лозой, окутал их хрустальными саркофагами.

— Что он делает? — глотая тяжелые слезы, спросила Ангелина у Нории.

— Так раньше хоронили Владык, — ответил муж едва слышно. — Хрусталь духа подводных вод сохраняет тела нетленными многие века. И поддерживает стазис, если дракон разбился, и не может самоисцелиться. Волшебница Виктория еще на грани жизни и смерти. Я перед ней в долгу. И пусть не смогу вернуть ее мужа, который спас нас всех… какое мастерство, Ани! Величайшее мастерство! Но, если Тура уцелеет, я смогу вернуть ее.

Он, лежа на ее коленях, чуть склонил голову, будто прислушиваясь к миру.

— Великий Ворон вернулся, Ани-эна.

Пальцы ее замерли. Она повернула голову к Рудлогу… нахмурилась, и, аккуратно придерживая голову мужа, уложила его на землю. А затем и сама легла, прямо в пыль, слушая землю.

— И Алина очнулась, — сказала она тихо. — Боги, какое счастье, Нории! Какое счастье! — голос ее дрожал и срывался. Она вытерла белыми руками белое лицо, по которому катились слезы, очерчивая темные дорожки. — Но, — она приподнялась, — почему же тогда Свидерский с бойцами не выходит?

И в этот момент туман у портала расступился и появился Александр.

* * *

Лортах, местность, где располагался портал в Йеллоувинь

Там, где раньше находился портал, схлопнувшийся за спинами Тротта и принцессы, сейчас проходило быстрое военное совещание туринцев.

После короткой стычки иномиряне, опешившие из-за закрытия портала и уничтожения тени, отступили метров на двести к лесу и сейчас перестраивались, давая туринцам время на передышку и перекличку. Уцелевшие раньяры собирались в стаи на том берегу реки — понимали, что отряд противника пойдет к дальнему порталу, — на обоих берегах выстраивались десятками всадники на охонгах, с десяток гигантов переходили реку, несколько остались на этом. Но заметно было, что их гораздо меньше, чем раньше, — меньше, но достаточно, чтобы уничтожить горстку вражеских бойцов и магов, если они останутся без щитов.

Тиодхар Тмир-ван, которого сбило вместе с раньяром на землю в тот момент, когда сила крылатого колдуна уничтожила сеть Лесидия, чудом обошелся переломом руки и сотрясением мозга. Он, облетая свою небольшую армию на новом раньяре, мрачно выслушивал доклады связных и оглядывал равнину.

Совсем немного у него оставалось войск — и все больше в голове стучала мысль: пропусти врагов ко вторым вратам, дай им уйти, эти колдуны победили тень бога, они прошли сквозь армию… есть ли смысл сейчас их останавливать, теряя и людей, и инсектоидов?

Он не жалел людей в бою, но в чем суть предстоящего боя? Доказать богам, что он до последнего был на их стороне?

Он тяжело вздохнул, сунул в рот два медовых шарика из сот, смешанных с дурманящей пыльцой, чтобы убрать боль, страх и жалость. Не любил он это дело, но иначе свалится с раньяра. Славный конец для тиодхара Тмир-вана — в грязи под лапами охонгов.

Генерал, пережив волну эйфории и сжав зубы, когда боль плеснула и отступила, поднялся выше, заставив раньяра зависнуть над лесом. Враг страха и суетливости не выказывал и словно никуда не торопился.

Значит, взять их, когда начнут переправляться через реку… самое простое. Зажать в клещи с двух сторон… чтобы никто не вышел на второй берег. А затем…

Он посмотрел на дальние врата и сплюнул вязкую сладкую слюну.

Тха-нор Арвехши, долетев уже после того, как враги ранили тень, доложил, что оставленные там отряды скоро будут истреблены. И верно, там почти не было видно раньяров, а через треснувший би-нокль стало понятно, что дальний отряд врага почти перемолол оставленных сдерживать его нейров.

Значит, утопить ближний отряд, загнав в реку и не выпустив отсюда. А затем лететь к последним вратам — в надежде, что колдуны ослабли и не смогут сопротивляться так, как раньше. Тогда, возможно, удастся выдавить их в их мир. А затем уже узнавать, что там, в новом мире, сейчас творится.

Кружащаяся от сотрясения и дурмана голова все равно оставалась головой разумного и умеющего все просчитывать военачальника. И Тмир-ван прекрасно понимал, что сил у него мало, а упорства у врага — много. И что до дальнего портала он может и не дожить.

Но что ему оставалось делать?

* * *

Четери, одновременно уставший, как собака, счастливый из-за завершенной миссии и скалящийся в предвкушении нового забега, сидел на вспаханной грязной земле среди туш инсектоидов и тел иномирян и хлебал воду из принесенных берманами фляжек, слушая Ли Соя и Бермонта. И поглядывая на врага, к которому сразу на два берега прибывало подкрепление.

— Где Черныш и Старов? — резко спрашивал король-медведь.

— Алмаз выгорел, Черныш потащил его спасать, — отвечал Ли Сой. — И не вернулся.

— Не удивлен, — бросил Бермонт презрительно. — Как вы с госпожой Лакторевой себя чувствуете? Я вижу, ваш резерв просел, тела постарели.

— Внутреннего резерва хватит еще на пару серьезных ударов, не больше, — проговорил маг тяжело. — Или минут на десять на поддержание щита, способного накрыть весь наш отряд. И это нам с Галей повезло. Алмаз взял на себя основной поток, и Черныш, как его напарник, разделил его с ним.

Бермонт дернул ртом, обнажая клыки, отступил и направился к своим людям.

Четери смотрел на это расслабленно. Мать-вода лечила уставшее тело, словно утешающе гладила невидимой ласковой рукой.

— Я не знаю, способна ли ты услышать меня отсюда, матушка, — пробормотал он себе под нос, — но очень надеюсь, что искры жизней этих двоих не погасли в переходе.

Он видел, как подстрелили принцессу, как невидши, рванувший за Троттом, срезал ему крыло, как несколько арбалетных болтов прошили спину ученика, когда он уже прыгал в портал… было с чего молиться. Опыт говорил, что погибнуть можно даже у цели, а вера шептала, что не может забег этих двоих длиной в несколько месяцев, через боль, отчаяние, страх, через любовь и бережность друг к другу, закончиться так бессмысленно.

— Точно старею, — буркнул он и потер зачесавшийся вдруг глаз. И повернул голову в сторону дальнего портала, у которого, судя по всполохам, еще продолжался бой.

Один бы он добежал быстрее ветра. А с отрядом… сколько это займет?

Когда ближайший портал закрылся, он тоже первым делом нашел взглядом дальний — ибо, признаться честно, на миг по спине словно посыпало холодом, когда он решил, что после выхода Жреца закрылись оба прохода.

Сейчас там все еще находились его ученики, ощущавшиеся, как далекие магниты, и он знал, что Юнеди чувствует его. И это заставляло улыбаться. Если эти трое здесь… значит, Драконий пик отпустил всех пленников. Если отпустил живыми, значит, Пески вновь будут полны драконьих песен и шелеста крыльев.

Берманы быстро перевязывали друг друга, вкалывали кровеостанавливающие и тонизирующие, маги пили тоники, тоже кололи себя, перебирали амулеты. У половины из них так сел резерв, что слетели волшебные доспехи.

— Что у вас с резервом? — громко спрашивал Ли Сой. — Нам предстоит нелегкий путь.

— Меньше тридцати процентов! — отвечали ему. — Меньше двадцати! Меньше пятнадцати! Пуст, командир!

— Значит, те, кто может пока кастовать заклинания — располагаются по периметру. Потом в центр щита под прикрытие товарищей, понятно? Иссякшие — сразу в центр!

Демьян тем временем переходил от бермана к берману — оценивал раненых, которых было около десятка, а, значит, продвижение будет еще медленней, назначал кто за кем присматривает, кто кого прикрывает. Затем подошел к дракону, встал рядом. Четери поднял на него глаза.

— Не меньше десяти километров, — проговорил король-медведь, глядя на портал. — Нам потребуется не меньше часа, чтобы дойти до портала. В лучшем случае. С учетом сопротивления, — он мотнул головой в сторону перестраивающихся иномирян, — и раненых — все два. И это если здесь не появится еще одна подобная той тени тварь. И если нас не перережут во время переправы через реку. Ближайший брод, как я понимаю, там.

Четери, сунув флягу за пояс, кивнул, поднялся. И задумчиво посмотрел туда, куда указывал Бермонт, на подкрепление иномирян — тха-охонгов, переходящих реку.

К Бермонту и Чету подошли Ли Сой и Лакторева.

— Госпожа Лакторева? — поинтересовался Демьян. — Вы способны на марш-бросок?

— Я еще вас обгоню, ваше величество, — ехидно отозвалась волшебница, выглядящая как полноватая старушка-библиотекарь. — Я уже пятьдесят лет бегаю марафоны, на бегу хорошо думается, знаете ли.

— Это достойно уважения, — с каменным лицом ответил Бермонт. — Но, если вдруг марафон окажется затяжным и тяжелым, не молчите, дайте знак, мои люди способны понести вас на закорках. Как понесут раненых.

— Как овцу? — проворчала Лакторева, но беззлобно.

— Плох тот берман, который не утащит на плечах по овце, — подтвердил Демьян без тени улыбки. Но все присутствующие иронию услышали.

— Возможно, не придется бежать, — наконец, заметил Четери. Кивнул на тха-охонгов, собирающихся в таран метрах в трехстах от отряда. — Нам недавно удалось захватить раньяра со всадником. Потом, правда, нам не давали это сделать, но нас было всего трое. И вот я думаю… неужто теперь, когда нас под сотню, не осилим мы захват вот этих дурней вместе с погонщиками? Нам нужно не меньше трех тварей, и они, конечно, бестолковые, и очень уязвимы в лапах — сломай выстрелом из ваших этих гра-нато-метов одну, и он не сможет идти. Но если получится накрыть щитом… тогда и раненые не будут нас замедлять, и реку перейдем спокойно.

Два бойца и два мага из старшей когорты оценивающе посмотрели на небольшую армию, вновь собирающуюся атаковать.

— Придется уместиться на двух, — сказал Ли Сой, наконец. — Накрыть динамичным щитом такого объема, пропускающим удары изнутри, хватит опыта только у нас с Галиной. И то, — он потеребил странные амулеты на груди. — Придется собрать все силы.

— Боюсь, даже с накопителями, без участия в бою, чисто на поддержание щитов мы продержимся не больше двадцати-тридцати минут, — покачала головой Лакторева. — Тварь нас сильно потрепала.

— Они дойдут быстрее, — жизнерадостно пообещал Четери. — Одного я захвачу, второго, ваше величество, придется вам с вашими людьми. Разделяемся? Половина магов и берманов со мной, половина — с вами? Неходящих раненых оставляем здесь под прикрытием десятка магов, подхватим потом, когда захватим тварей?

— Согласен. Справимся, — по-военному коротко ответил Демьян Бермонт.

Ли Сой, повернувшись к магам, усилил голос:

— Сдаем все накопители, бойцы! Срочно сдаем!

Бермонт, нащупав сигнальный пистолет с последней ракетницей, вытащил его и запустил сигнал в небо.

* * *

Александр

Когда из портала появилась еще тридцатка драконов, Алекс чуть выдохнул — да, его отряд уже почти добил оставленных врагов, но все слабели: и маги, и гвардейцы, — а подкрепление помогло перестроиться, начать выводить раненых ближе к порталу.

Но его облегчение длилось ровно до того момента, как после еще нескольких десятков минут боя к нему сумел пробраться Мастер Юнеди, который распределил вновь явившихся соотечественников по позициям, и прокричал:

— Соплеменники мои говорят, что Владыка приказал им уходить, потому что к нашему порталу летел бог-стрекоза, чтобы закрыть его! Что твои друзья-волшебники держат щит, а Владыка с Владычицей питают терновник!

Алекс похолодел, и они оба повернулись к порталу. Свидерский подавил первый порыв броситься обратно.

— Ты сможешь взять на себя командование отрядом, Юнеди? — спросил он, одновременно оценивая, что у него осталось из резерва. Почти опустевшие накопители, но личный резерв тронут процентов на сорок, должно хватить для поддержки своих. — Я сейчас нужен там.

— Да, — коротко ответил Мастер-дракон. И Алекс уже шагнул к порталу, когда Ситников вдруг взревел: «Алина в опасности!», — и, словно взбесившись, как растравленный бык рванул в сторону второго портала, снося и своих и чужих, — благо, раньяров практически не осталось, наземных врагов было уже немного, и гвардейцы споро дорезали их. Слышалось редкое стрекотание автомата — то герцог Дармоншир, спрятавшись за осколком храма, охотился на всадников на раньярах.

Алекс успел бросить Ситникову в ноги Путы, спеленав его, — и вчерашний студент покатился по земле. Вей Ши, бившийся неподалеку, ситуацию оценил верно — прыгнул высоко и далеко, опустился перед разорвавшим Путы студентом, уже поднявшимся на ноги, уклонился от одного удара, пропустил по касательной второй, но устоял и перехватил Ситникова за руку. Неуловимо быстро ткнул в несколько точек на плече и теле, замер пальцами второй руки на виске Матвея и что-то сказал напевно, непонятно.

И студент замер. Сделал вслед за Веем Ши несколько неуверенных шагов назад, за спины гвардейцев, которые бились, прикрывая и его, и своего принца.

В этот момент дальний портал так высоко выбросил свои лепестки, что это увидели все, и схлопнулся. А затем и ближний рванул лепестками ввысь — и вдруг сократился втрое, заставив бойцов и магов в ужасе развернуться.

Но он не схлопнулся — зато по равнине прокатилась стена сжатого воздуха, вновь бросившая всех на землю.

Александр, поднявшись, присмотрелся, перестраивая зрение. Второго портала больше не существовало, но он никак не мог разглядеть, что творится на том месте, где он был — не хватало уже силы накопителей. Мельтешили раньяры… но шел ли там бой? И если портал закрыт, это означает, что Макс вышел… или что твари-тени удалось все же его закрыть?

— Ситников! — крикнул он. — Успокоились? Чувствуете вашу подругу?

Ситников повел налитыми кровью глазами и ответил сорванным голосом.

— Нет. Нет! Не чувствую ее. Она ведь, — тут его голос завибрировал, — не погибла?

Стоявший рядом с ним Вей Ши тут же снова сжал его плечо, и Ситников, выдохнув, замер.

— Спасибо, — пробормотал он.

Йеллоувиньский принц не ответил, но поморщился. Половина лица его наливалась синевой.

— Спасибо, — повторил Ситников. — И извини. Я ведь… и убить тебя мог.

Вей Ши посмотрел на него с таким изумлением, что даже Алексу стало кисло.

— Раз портал закрылся, надеюсь, и Тротт, и ваша принцесса, Ситников, и наш отряд ушли туда, — проговорил он. — Юнеди?

— Нет! — крикнул Мастер Юнеди. — Мастер Четери здесь! Он еще здесь!

Алекс чертыхнулся.

Ситуация была патовой — выведи отряд наружу, в Тафию, и все могут погибнуть под ударом чужого бога, — хотя времени прошло уже столько, что удивительно, почему портал не закрыт. Неужели Марту удалось все-таки защититься? Или богу что-то помешало? А не выведи, и портал может закрыться в любой момент, навсегда отрезая их от родного мира.

Он сжал последний накопитель, потянул личный резерв и все-таки усилил зрение так, чтобы разглядеть все почетче.

— У закрытого портала идет бой! — сообщил он для всех, придав мощи голосу. — Значит, не все наши смогли выйти. Но я не могу разглядеть, есть ли там Тротт и принцесса. — Он обернулся к порталу. — Мастер Юнеди, — позвал он. — Я сейчас выйду, проверю, не нужна ли моя помощь, и состоялся ли выход Жреца. И вернусь. Если вдруг не вернусь…

— … мы сами пойдем за Мастером Четери, — твердо проговорил Юнеди. И Вей Ши, услышав это, кивнул.

И в это время с той стороны взвилась в воздух зеленая ракетница. Бойцы второго отряда давали знать, что они здесь.

И что им нужна помощь.

Александр быстро прошел сквозь туман, пережил секунды головокружения. Зажмурился — так сверкало тут солнце, так тепло было и так обрадовалось тело потокам стихий. И да, стихия смерти лилась полноводно и зло, и только сейчас понятно стало, как скудна она была до этого.

Лишь через несколько секунд, привыкнув к яркому солнцу, Алекс увидел белую пыль, саваном прикрывавшую истерзанный холм, вершину которого окружали сотни драконов, бледного Владыку и окровавленную Ангелину Рудлог, полуразрушенную Тафию и расколотый терновник, постаревших Таис и Гуго, рядом с которыми хлопотали драконы.

Он не видел, что здесь произошло — но понял. И два хрустальных саркофага увидел. Шагнул к ним, остановился. Протянул руки.

— Кот, — сказал он сдавленно. Моргнул. Мотнул головой. Застучала кровь в висках.

«Саня, задай им там всем за нас с Вики».

Алекс снова мотнул головой. Зажмурился, сглотнул.

Потом. Потом.

— Сейчас сюда пойдут раненые, — он, едва выталкивая слова из горла, повернулся к Нории, который с трудом садился, опираясь на руки. Над ним тоже склонились драконы, как и над Ангелиной Рудлог, которая, похожая на статую траурной богини, стояла рядом с мужем на коленях. — Второй… второй портал закрыт, но там остались наши бойцы, в том числе точно Владыка Четерии. Мы пойдем к ним на помощь. Если есть… есть кто-то, кто достаточно сохранил сил, чтобы пойти с нами, это не помешает. И имейте в виду, что портал нестабилен… вы… вы должны отдавать себе отчет, что мы можем остаться в том мире навсегда.

Владыка посмотрел на окруживших бывший храм драконов, будто что-то мысленно сказав им, — и из толпы поспешно стали выходить драконы, десятки драконов… Алекс не считал, но очень много их было.

— Как я понимаю, Жрец вышел в мир, — сипло заключил Александр. Глаза жгло.

— И моя сестра тоже, — сказала Ангелина Рудлог. — Я почувствовала, что она очнулась, лорд Свидерский.

— Хорошо. Хорошо.

Он кинул взгляд на хрустальные саркофаги, вновь мотнул головой и почти бегом направился обратно. Руки тряслись.

Потом. Потом.

Марту уже не поможешь. Нужно помогать живым.

Как же печет глаза, боги.

Вниз спустилось более сотни драконов. Наверх ушли около сорока раненых и истощенных магов. Ушел и брат Владыки Энтери — он подволакивал ногу, лицо его было в крови после стычки с невидши.

Сопротивление врага было сломлено и остатки иномирян уходили и улетали на раньярах к небольшой армии, собирающейся там, где был ранее второй портал.

Дармоншир, путь которого у портала был отмечен дорожками из отработанных магазинов для автомата, проверял запасы. Рюкзак его, ранее набитый дополна, изрядно похудел и обвис.

— Я с вами, — крикнул он на немой вопрос Александра. — Патроны еще есть! Берманы в свое время спасли Дармоншир, как это я не помогу спасти берманов?

Александр повернулся к Ситникову.

— Алина вышла, — сказал он. — Вы тоже можете выходить, Матвей.

Студент просиял… и тут же покачал головой.

— Я тоже останусь, — сказал мрачно. — У меня еще хороший запас резерва, Александр Данилович.

Вея Ши, осматривающего своих гвардейцев, даже спрашивать не надо было. Как и драконов.

Алекс не стал спорить с Ситниковым. У него не было сил.

Кот… Кот… как же так?

«Задай им всем там».

Они обошли вокруг портала, убедившись, что нигде на равнине не притаился большой отряд, способный совершить марш-бросок к переходу и выйти из него, напав на тех, кто был снаружи. По пути среди осколков обители обнаружили четыре больших камня-накопителя, таких, какие используется для установки щита на Туре — Алекс разбил их, и маги рассовали по карманам осколки. Еще на несколько заклинаний каждому хватит. А затем, перестроившись, побежали туда, где ранее был второй портал.

* * *

Тмир-ван сначала не понял, почему враги вместо того, чтобы наступать к броду, оставили раненых и бросились двумя группами к лесу, откуда им наперерез выходило несколько десятков всадников на охонгах, скользило около пятидесяти невидши, летели раньяры, тяжело шагала пятерка тха-охонгов. Ведь основная армия сосредоточена была на другом берегу у брода.

И только потом ему стал ясен их план: когда противники схлестнулись, и красноволосый колдун ловко и быстро забрался на спину одного из тха-охонгов, перерезал арбалетчиков и захватил всадника — а второго гиганта, пока ма-ги отвлекали невидши, захватили воины с тяжелыми топорами, также оставив всадника в живых. Оба отряда, едва уместившись, оказались на тха-охонгах, мгновенно накрытых щитами.

Вновь заболела сломанная рука, и голова от напряжения стала тянуть и стрелять, отдавая в челюсть.

Захваченные тха-охонги сначала скользнули к оставленной горстке людей — а он-то думал, неужто враги бросили раненых? — а затем переправились через реку и тяжело, на предельной скорости пошагали вперед, к дальнему порталу. Вставали перед ними гиганты из остатков его армии — но одних сбивала тяжелая секира одного из воинов, того, кто сумел ранить даже тень бога, а лапы других срубали клинки красноволосого колдуна, которые он метал со спины второго тха-охонга.

Раньяры бились о щиты — и не могли их продавить, туринцы уверенно двигались вперед, к дальнему порталу, и нейры расступались в бессилии и страхе, и невидши безуспешно прыгали на щиты.

И тогда Тмир-ван сделал единственное, что мог. Он, оставив свою армию и помощников позади, догнал на раньяре идущих пасть к пасти тха-охонгов и, зависнув высоко над ними, послал им ментальный сигнал бежать в разные стороны, петляя, разворачиваясь. Тха-охонги не могли по своему желанию пасть на спину, чтобы раздавить захватчиков — но на крутом повороте на скорости вполне могли завалиться, давя всадников.

Тха-охонги завизжали — и бросились врассыпную. Тмир-ван метался от одного к другому, разбегавшимся в разные стороны от портала, понукал, приказывал ускоряться, бежать еще круче, еще быстрее. Врагов, вцепившихся друг в друга на спинах, мотало так, что вот-вот они должны были посыпаться.

И наконец тот тха-охонг, на котором сидел воин с мощным топором, ранившим тень, развернулся и стал заваливаться набок. Начали прыгать с него один за другим воины, а кто-то мощный задержал гиганта в падении, позволяя спрыгнуть всем.

Крушение первого тха-охонга Тмир-ван видел, уже направляясь ко второму, ушедшему далеко в сторону. Тому, на котором находился красноволосый колдун.

Тмир-ван на лету увидел, как тот разворачивается, как безошибочно находит его взглядом и мечет клинок. Лезвие серебряным диском просвистело мимо — тиодхар успел лишь дернуться вбок, когда ощутил странную легкость в плече.

А затем и увидел. Правой сломанной руки не было, из срубленной наискосок культи хлестала кровь.

Его раньяр со срезанным крылом, дергаясь, понесся вперед и вниз, врезался в землю, сбрасывая Тмир-вана. Заверещал, на запах крови пополз к нему, корчащемуся на земле из-за вновь взорвавшейся болью головы.

И был снесен помчавшим вперед и вправо, к первому рухнувшему гиганту, тха-охонгом, лапа которого ступила в двух шагах от истекающего кровью генерала.

Тмир-ван из последних сил приподнялся, посылая вслед приказ петлять — и с угрюмым удовлетворением увидел, как начинает заваливаться и этот.

Со стороны реки наступали всадники, летели раньяры.

Врагов успеют нагнать.

И пусть этот бой бесполезен. Пусть сам Тмир-ван вот-вот помрет от потери крови. Или его сожрет отбившийся охонг.

Он, стиснув зубы, одной рукой снял с себя ремень из кожи ящера, со стоном затянул на культе, завязал.

Но он, как и положено верному сыну Империи, бился до последнего. И до последнего будет пытаться выжить.

* * *

Бойцы отряда Александра, уже отбежавшие от портала на пару километров, увидели несущихся к ним двух гигантов. Километра четыре оставалось до них, а за ними роились нагонявшие стрекозы, и вставали перед ними охонги и тха-охонги. Алекс не стал тратить резерв, и так опустившийся уже меньше половины, использовал бинокль — и изумленно покачал головой.

— Это наши, — сказал он, усилив голос. — Ускоряемся, бойцы! Нужно их встретить!

Они видели, как по неведомой причине понесли гиганты-инсектоиды в разные стороны — один к сопкам, другой — к основанию равнины, видели и их крушение.

Только бы никто не погиб!

Грозной стеной настигали упавших остатки армии иномирян.

— Нам тоже придется разделиться! — крикнул Александр. — Ситников, вы идете с Веем Ши налево, к сопкам. Я — с Мастером Юнеди — направо!

* * *

Второй разделившийся отряд оказался друг от друга на расстоянии около двух километров. Ближе к порталу и сопкам — та часть, где были Четери и Ли Сой. Дальше и слева — те, кто шли с Бермонтом и Галиной Лакторевой.

В отряде Бермонта дело осложнялось десятком раненых — а при падении тха-охонга, хотя Лакторевой и удалось его замедлить, все равно случилось несколько переломов рук и ног. А, значит, одной половине оставшихся целыми придется тащить раненых. А второй — защищать и тех, и других.

Демьян первым взвалил на плечо соплеменника со сломанной в двух местах ногой. Обернулся к своим берманам и двадцатке магов во главе с Лакторевой.

За их спинами бессильно щелкал челюстями тха-охонг, вертящийся вокруг своей оси. В километре от них на равнине поднималась пыль, в небе видны были летящие сюда раньяры.

— Бежим пока без щитов, — рявкнул он, — как можно ближе к порталу. Накрываться и отбиваться стационарно будем, когда догонят. Все поняли?

— Все! — ответили ему дружным ревом. И побежали.

У Четери с ранеными было полегче — все были на своих ногах, обошлось несколькими сломанными запястьями. Он повернулся ко второму отряду, выглядевшему отсюда крошечными точками, прикидывая, нужно ли идти к ним на помощь, или справятся.

Тха-охонг, визжал, лежа на боку и дергая лапами, не в силах подняться.

— Демьян Бермонт — сильнейший боец, — сказал ему Ли Сой. Сощурился, оглядывая равнину. — И я вижу, ему уже идут на помощь, Четери. Как и к нам.

— Тех, кто идет к нам, я чувствую, — усмехнулся дракон. — Но и своих без помощи не оставлю. Бери раненых, Ли Сой, иди к тем, кто идет к нам на помощь. Нас не скоро нагонят, вы встретитесь скорее, да и ты сможешь их защитить. А я с теми, кто в силах, — он оглянулся на берманов и магов, — пойду выручать Бермонта.

Люк при разделении оказался в отряде с драконами-Мастерами и Ситниковым. Бежать пришлось быстро — ближе к сопкам, и Люк, задыхаясь, подумал, что, если вернется и наши победят — обязательно начнет пробежки по утрам. И в стрельбе надо тренироваться. А то мазал, еще как мазал! Не то, чтобы очень — все-таки навыки военного училища и обучение, на которое Тандаджи регулярно гонял подчиненных, не пропали даром. Но мог бы быть точнее.

Стыковка с отрядом Ли Соя произошла как-то очень быстро. Быстро передали раненых, быстро повели их обратно к порталу. Враги за ними не шли — такое ощущение, что вся оставшаяся армия решили поглотить второй отряд. И Ли Сой, и Вей Ши оглядывались в ту сторону с тревогой.

Люк шел позади, держа автомат наперерез — вдруг какая-то дурная стрекоза решит все же атаковать? Но они будто никого не интересовали.

Когда до портала оставалось около километра, внимание Люка привлек человек, который, не двигаясь, лежал, придавленный тушей охонга, метрах в десяти от того места, где проходил отряд. Люк присмотрелся и удивленно поморщился — на бритой голове человека была выбита татуировка в виде паутины. Точь-в-точь, как у Ренх-сата.

Люк поколебался.

«Не дури, — сказал он себе. — Даже если это он — зачем он тебе сейчас? Тем более дохлый?»

И в этот момент человек отчетливо пошевелился. Уперся руками в тушу охонга, заорал так, что слышно было и Люку — отчаянно и зло. Но туша не двинулась с места.

И Люк решился.

— Мне нужно посмотреть, кто там! — крикнул он дракону, который шел рядом с ним. — Возможно, важный заложник! Не ждите меня, я нагоню!

Дракон покачал головой. Но кивнул.

— Ты знаешь, что делаешь, — крикнул он в ответ.

Отряд побежал дальше. Люк подошел ближе к Ренх-сату. Сбежавший враг бессильно смотрел на него. Бледный, с мутными от боли глазами, но живой.

Перевел взгляд на автомат в руках Дармоншира, оскалился.

— Что, не работать тут твое колдовство, колдун? — прохрипел он.

Люк почувствовал, как сдавливает его виски — и отступил, потому что противостоять ментальному влиянию здесь было куда труднее. Сделал еще несколько шагов назад, следя за руками Ренх-сата — даже придавленный и полумертвый он был опасен, а личный щит Люка становился все слабее.

Нужно было разворачиваться и идти за своими. Ты уже спас его один раз, он оставил тебя в живых при побеге, вы квиты.

Враг смотрел на него понимающе и насмешливо.

И Люк поморщился.

— Ты пришел на мою землю, — сказал он резко. — Ты убил много моих людей. Ты разграбил множество домов. Ты увел в рабство тысячи инляндцев. Ты сделал миллионы людей несчастными. Ты нарушил свое слово о вассалитете. Почему я сейчас должен помочь тебе? Может, мне подождать, пока сюда доберется кто-то из ваших инсектоидов и посмотреть, как жрут тебя?

Генерал молча и зло рванулся из-под туши, но для одного она была слишком тяжела.

— Вы все равно проиграть, — прошипел он. — Мои боги есть непобедим!

— А если нет? — поинтересовался Люк.

Ренх-сат смотрел на него, кривясь то ли от боли, то ли от мысли о проигрыше. И Дармоншир решился.

— Поклянись, — сказал Люк. — Поклянись мне, что если наши планеты останутся соединенными, если мы победим, ты сделаешь все, чтобы вернуть нам наших людей. Всех до последнего пленника. И больше никогда не пойдешь против нашего мира войной.

И Ренх-сат засмеялся.

— Я уже обмануть тебя один раз, дурак, — сказал он. — Ты совсем без голова?

— Иногда я думаю, что да, — признал Люк. — Хорошо. Выполнишь клятву — и я верну тебе твои доспехи. А иначе выставлю для всех как доспехи проигравшего. Хочешь?

Тиодхар заскрипел зубами.

— Я могу уйти, — Люк оглянулся на уже довольно далеко ушедший отряд. — Ты, конечно, можешь призвать стрекозу… но ты же этого не сделал, да? Потому что она, скорее всего, не сможет оттолкнуть охонга и сожрет тебя?

— Надо быть прирезать тебя в лес, — выдохнул Ренх-сат.

— Поздно, — развел руками Люк. — Ну что? Мне уйти?

— Хорошо, — процедил Ренх-сат. — Клянусь мой меч, колдун. Если остатьсь жив, я найти каждый раб с ваш мир и вернуть тебе. И никогда больше не пойти война на твой мир.

Люк, забросив автомат за спину, подошел к охонгу, уперся в бок, как в круглый валун, и начал раскачивать под ругань и болезненные хрипы Ренх-сата. На моменте, когда тварь почти встала на хвост, генерал, подтянувшись на руках, вытащил ноги. Тут же вскочил, припадая на одну, зажав в руках меч.

— Ударишь? — поинтересовался Люк.

Генерал плюнул ему под ноги, поднял голову — и над Дармонширом пролетела стрекоза, за лапу которой Ренх-сат схватился, улетая прочь. Он на лету подозвал к себе вторую и прыгнул ей на спину.

А сам Дармоншир, так же сплюнув, развернулся, понимая, что подозванная генералом стрекоза вполне могла откусить ему голову. И щит бы не помог от такой туши.

— Главное, чтобы никто Марине не рассказал, — пробормотал он нервно.

Оценил происходящее — он стоял один посреди равнины, заваленной трупами людей и тушами охонгов.

На его глазах в километре отсюда драконы вводили в портал раненых. От портала ко второму отряду, отчаянно обороняющемуся, бежали Ли Сой с гвардейцами.

— И об этом тоже, — пробормотал он и тоже напрямую помчался ко второму отряду, огибая туши инсектоидов и оскальзываясь на вязкой грязи.

* * *

Не прошло и нескольких минут, как враги нагнали отряд Бермонта — и завязался бой. Берманы и маги, прижавшись друг к другу под крошечным щитом, отбивались от нападавших — которые словно обезумели, словно хотели все свои неудачи, все унизительное поражение забыть здесь, уничтожив маленький отряд.

Бермонт метал секиру, сбивая раньяров, из последних сил защищали бойцов маги, а берманы секли охонгов и невидши. Бойцы со сломанными ногами сражались на коленях у границ щита, со сломанными руками — одной рукой. Но в трех сотнях метрах уже виднелись медлительные тха-охонги, а, значит, они скоро будут здесь и продавят щит.

Купол сужался сильнее и сильнее. Галина Лакторева то нараспев читала стихи, то материлась, а щит пульсировал в рифму. Никто не удивлялся — не до того было, да и мало ли какие у магов способы концентрации.

У сада яблоневого,

Полного цветом,

Всадник спешился,

Воды попросил…

— К нам идут на помощь! — заорал кто-то из берманов. — Наши идут!

Демьян не обернулся. Он работал секирой, как проклятый, и стихия отца его теплом и тяжестью наполняла его тело из мешочка с землей Бермонта на груди.

Раньяры бились о щит уже непрерывно — он все проседал и проседал. Скоро придется пригибаться, а потом — и ложиться на землю. И их раздавят.

Щит просел еще. Не размахнешься.

Что принес ты мне, всадник?

Любовь до смерти?

Или просто смерть?

Или просто смерть?

Демьян, зарычав, выпрыгнул из-под щита, сбил секирой одну стрекозу, развернулся — его сбила с ног другая. Он поднялся — на груди топорщился рваный бронежилет — в глазах потемнело от ярости, и он пошел вперед, рвать и убивать голыми руками.

Он и рвал — но и его доставали. Он смутно осознавал, что из плеча торчит арбалетная стрела — но он не ощущал боли, и метал секиру, и дрался оторванными у охонгов лапами-лезвиями, и слышал запах своей крови, и разъярялся еще больше, еще, еще — а происходящее смазывалось во что-то кровавое и бесцветное.

Вот рушится щит под ударом одного тха-охонга — а второго он подрубает секирой и уходит от падающей туши.

Вот вспрыгивает он на второго, рубит, режет, рвет всадников, схлестывается с невидши, добавляющих порезов и ран на его тело, наискосок вспарывающих лицо — и, очистив спину инсектоида, рубит ему шейное сочленение до той поры, пока тот, обезумев от боли, не бросается прочь.

Вот он бежит к третьему — но движения становятся замедленней и тело ватным. И глаза заливает кровью. Но он бежит, потом бредет, вставая перед гигантом, поднявшимся на дыбы — но секира выпадает из рук, и сам Демьян падает на землю.

И видит огненную вспышку, сметающую гиганта прочь.

Он уже не видел, как до них добежал Четери с берманами, а затем — отряд Александра. И через какое-то время — и Ли Сой с Мастерами клинков и с гвардейцами Вея Ши. Как завязалась ожесточенная рубка под стрекот вдруг присоединившегося автомата.

Алекс, чье сердце болело, как проклятое, чтобы не думать, не вспоминать, бил с тяжелой ненавистью, сначала на осколках накопителей, затем — не жалея остатков внутреннего резерва. Рубили врага Мастера и драконы, струились по земле не устающие гвардейцы, чья кожа стала почти нормального цвета и лишь слегка отдавала золотом, хрипло командовал ими Вей Ши, размеренно и уверенно бил Ситников.

И обезглавленный враг дрогнул. Улетел сначала один раньяр, другой… отступили тха-охонги, охонги… развернулись, побежали прочь, и только невидши, получившие приказ убивать, продолжали наскакивать на отряд, пока их всех не перемололи.

Окровавленного, порезанного до неузнаваемости Бермонта нашли на поле боя, когда не осталось рядом ни одного врага. Он был еще жив — тяжело дышал, сжимая в руке мешочек на срезанном чужим ударом ремешке. Жив, но в агонии.

Губы его шевелились, и на выдохе удалось расслышать одно слово.

«Полюшка».

— Ситников, — позвал Алекс. — Нужна ваша помощь. Меня не хватит. И в стазис мы тут его не осилим ввести.

И там, среди смрада и крови два мага — учитель и ученик — возложили на Демьяна Бермонта руки. Алекс брал, а Ситников отдавал — и учился закрывать раны, останавливать кровь, вводить раненого в транс, чтобы он не умер от шока, усиливать кроветворение.

Наконец Свидерский отшатнулся. И Ситников дрожащей рукой вытер мокрый лоб.

— Должен дотянуть? — спросил он, и с детской надеждой прозвучал его голос.

— Не знаю, Матвей, — сипло ответил Алекс. Снова зажмурился. — Должен. Хватит на сегодня смертей.

— Разрешите, я попробую, — прозвучал позади хриплый голос Дармоншира. — Когда-то Бермонт очень помог Дармонширу…

Герцог, чертыхаясь под нос, положил на короля Демьяна руки, прикрыл глаза — и Александр с изумлением ощутил, как рванула от него белая стихия, стихия целительная, мощная. Такая мощная, будто он был по меньшей мере… сколько ж секретов хранят королевские дома Туры?

Под руками Дармоншира разливалось сияние, которое словно выправляло, связывало все то, на что не хватило резерва у магов. И лицо Бермонта розовело. Дыхание становилось ровным… и он погрузился в виталистический сон.

— Это все, — хрипло сказал Дармоншир. Поднялся, пошатнулся — и, сунув руку в карман, вытащил пачку сигарет. Прикурил. Поймал взгляд Ситникова — и протянул сигарету и ему. Студент не стал отказываться, прикурил.

— Это очень много, — сказал герцогу Александр. — Теперь — дотянет.

Дармоншир улыбнулся во весь рот. И вновь затянулся.

— Значит, не зря я сюда пошел, — прохрипел он. — Не зря.

Раненых, которые не могли идти, погрузили на связанные куртки, понесли к порталу — под прикрытием тех, кто еще мог держать оружие. Вдруг враг вернется?

Но врагу было достаточно — и измотанный отряд как мог быстро прошел последние километры и ступил в дымку портала.

* * *

Ренх-сат кружил над равниной, ментально собирая в стаю уцелевших стрекоз, приказывая охонгам и тха-охонгам идти за ним. Он видел, что недалеко от врат идет бой — но он и не думал к нему присоединяться. И не обещание было тому виной. А понимание, что он уже отвоевал.

На одном из витков вокруг равнины он увидел лежащего на брюхе размазанной стрекозы Тмир-вана, к которому, вереща, подкрадывались оставшиеся без всадников охонги. Увидел — и спустился.

Пожилой генерал, сжимающий меч, бледный, открыл глаза. Из пережатой культи его сочилась сукровица.

— А, это ты, — сказал он едва слышно. — Проиграл?

— А ты? — спросил Ренх-сат сухо.

Тмир-ван поморщился. Застонал, когда Ренх-сат подхватил его и потащил к стрекозе.

— Что тебе нужно? — спросил, когда Ренх-сат забросил его на раньяра, тревожно переступавшего, почуявшего кровь.

— Верность и люди, — ответил Ренх-сат. — Нам придется остаться тут, Тмир-ван. Занять Орвису — пусть эта твердыня принадлежит Итхир-Касу, но он мертв, а она находится дальше всех от остальных твердынь и у нас будет достаточно времени, чтобы окрепнуть, прежде чем наши соседи решат попробовать нас на прочность. Надо собрать людей. Проиграют или выиграют наши божественные господа, я хотел бы остаться живым.

Глава 22

Великий Ворон не сразу направился в свои чертоги — он поднялся во дворец возлюбленной жены своей, Воды. Там пульсировало в ледяном кубе его сердце, его горделивое упрямое сердце, полное любви и ревности, звало его, тянуло — воссоединись со мной, стань сильным, стань собой.

Ледяной куб треснул в божественных руках, и Жрец вставил сосредоточение тьмы в грудь. И застонал — потому что часть сути его стала врастать в него, и он вспомнил, каково это — быть целым. И со злым предвкушением ощутил, как сила его плеснула во все стороны, начала вновь встраиваться в тонкие структуры планеты… и потек взаимообмен стихий, как заведено было от Триединого, когда одна перетекала в другую, питала другую, и вместе они были сильнее во много раз.

Грохот от сражения доносился и сюда, в небесные чертоги. Бились внизу его братья и сестра, но как ни стремился он к ним, было еще рано.

«Держитесь, братья и сестра, — сказал он, — прошу вас, дождитесь, пока встану я в силу. Сейчас я слаб и стану легкой добычей. Немного совсем нужно, чтобы сердце вросло в меня, чтобы я стал силой снова равен вам. А пока услышьте меня: богиня другого мира рассказала мне, как биться с врагом. Нерва-паук мощен и непобедим, его сети режут и вытягивают силу, его суть равна твоей сути, Иоанн, и единственный способ победить его — быть быстрее, жечь огнем, сечь сети клинками. Девир-богомол старейший из чужаков, несет смерть, опасен огненным колоколом и плетьми, которыми не дает приблизиться вплотную, он слабее в ближнем бою, чем другие, но для этого нужно потушить его оружие, дать себе время на ближнюю битву. Омир-кузнечик быстр и устойчив, его удары смертельны, сильное и слабое место — ноги, прыгая, он наносит сокрушительные удары, но и ранив его в ноги, можно получить преимущество. Малик-стрекоза — моложе всех, его преимущества — крылья, срежь крыло — он в два раза потеряет в ловкости».

«Мы дождемся», — прозвучало со всех сторон в ответ.

Сердце пульсировало, врастая, и вместе с ним становился он сильнее втрое, впятеро, вдесятеро. Он перенесся в свой дворец, распахнувший ему навстречу двери с радостью. Навстречу ему сомнарисы уже тащили старый, дождавшийся хозяина доспех, и клинки — и он протянул руки, чтобы взять их.

Совсем немного подождать. Только бы продержались.

* * *

Тафия, около 17.00

12.00 по Рудлогу

10.00 по Инляндии

Четери первым вышел из портала в белую пыль — и через пяток шагов замер, оглушенный грохочущими небесами, ослепленный солнцем, ошеломленный видом посеченной разломами Неру и разрушенной, на треть укрытой терновником Тафии: хрустальные заросли таяли, словно дух был без сил. Дрожала земля, в небесах гудел ураган, то нагоняя тучи, то открывая яркое солнце и сметая с холма мраморную вуаль.

Побежала по телу родная сила, снимая тяжелую усталость, кольнул прохладой Ключ, запел знакомый ветер — пел он сейчас сердито, грозно, — и ощутил Четери и воды глубоко под Тафией, и грозовые облака, текущие к ней, и воды далекого Белого моря, идущие по Неру вниз.

Родная стихия, водная, ласковая, пульсировала сейчас надтреснуто и горько, словно возмущенное море то наступало, то отступало от берега.

— Что теперь? — услышал он за спиной скрипучий голос Ли Соя. Они со Свидерским прошли мимо. — Я без сил, Александр, не смогу сейчас открыть Зеркало, чтобы проверить, что там с Алмазом и Чернышом. Беспокойно мне что-то.

— Я тоже на нуле, — так же скрипяще ответил ему Свидерский и с тревогой несколько раз тронул одну из светящихся нитей на старческом запястье. Все старшие маги сильно постарели.

Четери отступил в сторону — мимо него пронесли Бермонта, который, как он видел издалека, дрался как одержимый. Деревянно, нетехнично, неизящно — но с какой мощью! Четери умел понимать другой стиль боя и уважать его.

Короля-медведя уложили на сохранившемся склоне холма с частью дороги, там, где чернела земля с остатками травы. Над ним сразу же склонились драконы-виталисты.

Там же устало опустилась на траву морщинистая и трясущаяся Галина Лакторева. Одна из дракониц протянула ей флаконы с виталистическими настойками.

— А коньяку у вас нет, девушка? — с надеждой спросила волшебница. Обернулась, увидев ковыляющих к ней двух стариков, по ауре — истощенных магов, похлопала по траве рядом с собой. — Таис, Гуго, сюда! Откроем тут филиал дома престарелых!

Старик засмеялся, фигуристая пожилая леди, которую он поддерживал под локоток, грустно улыбнулась. Четери тоже усмехнулся. Он любил жизнестойких людей.

Он успел еще в Нижнем мире на пути к порталу обняться с учениками — Юнеди, Киноли и Ити, — одобрительно кивнуть Вею Ши, хлопнуть по плечу Ситникова — а на ходу узнав от него, что происходило в Тафии и что Света родила и сейчас находится в старом доме под Тафией, радостно постучать кулаком о бедро и громко, на всю равнину, не меньше, пообещать всем вина в честь рождения сына.

Он очень устал, но сейчас усталость растворялась в воздухе Туры. И ему хотелось уже поскорее добраться до Светы, подержать в руках сына, поспать с ней рядом.

— Марк, надо же, — пробормотал он, подслеповато щурясь: солнце вновь вышло из-за туч и засияло прямо в глаза. — Вот и замкнулся круг, да?

Каждому воину нужно гнездо, куда можно возвращаться, лечить крылья, греться в тепле жены, любить ее плотью и сердцем, носить ее на руках, наслаждаясь мирным временем. И не забывать тренироваться, помня, что война всегда может вновь прийти на твой порог.

За ним продолжали выходить люди, драконы, берманы — и он проморгался и пошел вперед, чтобы не мешать. На холме царила деловитая, разумная суета — все двигались быстро, все знали, что делать.

Фиса холодила ладонь. Мастер думал, что она останется в своем мире — а нет, ушла с ним, и сейчас плотно обнимала руку. Прислушался — почует ли Макса? И покачал головой — потому что никогда такого не было, чтобы ученик одновременно и не ощущался, и ощущался со всех сторон. Ни живым он был и не мертвым, и не было той нити, за которую мог бы Чет потянуть, чтобы призвать его к себе.

Он моргнул, приходя в себя, и увидел, как Вей Ши с синяком на поллица, берегущий руку, вспоротую-таки одним из последних невидши, обходит своих гвардейцев. А следом за ним тяжело шагает потомок Лаураса, склоняется к лежачим, залечивая их раны. Затем он что-то негромко сказал Ши и тот, обернувшись, неохотно позволил ему закрыть и свою рану.

Четери усмехнулся. Как так распорядилась судьба, что именно эти двое разделили клинки? Такого никогда не бывало в истории… или бывало? Да, было. Вспомнил. Братья по оружию, связанные общей судьбой, ставшие роднее, чем родные братья, хотя один был из Тидусса, а второй — из Песков. Какая же общая судьба ждет и этих двоих, раз сплела их еще до получения клинков — когда они вдвоем, как и полагается ученикам Мастера, защищали его жену от врага?

А затем в стороне он увидел лежащего Нории с пульсирующей от истощения аурой, рядом с которым сидел раненый Энтери. Вокруг них хлопотали драконы, а коротко, клочками стриженая Ангелина Рудлог уже отдавала приказы управляющему Эри, и даже со спины было видно, как она измождена. Рядом горел костерок, к которому она то и дело протягивала руки — к нему же подходили драконы, поднимавшиеся по холму, и бросали в пламя ломаные сучья.

Нории увидел Чета и слабо улыбнулся. Почуяла это Ангелина, обернулась тоже — и глаза ее наполнились теплотой, столь несвойственной ей.

— Как я рада тебе, — сказала она издалека. — Как же я рада, Четери! — Она бросила взгляд за его спину, побледнела. — Бермонт?

— Спит, сильно ранен, — успокоил ее Мастер, повысив голос. — Выживет. Твоя сестра и ее муж вышли, Ангелина.

— Александр говорил. Я почувствовала, что сестра очнулась, — благодарно улыбнулась она.

Растекалось за его спиной человеческое озеро, распределялось по вершине холма, пачкая одежду и обувь в мраморной пыли. Он, направившись к Ангелине, с сожалением склонил голову перед двумя хрустальными саркофагами, узнав в мертвом седовласом старике веселого друга Макса, поклонился терновнику — тот благосклонно затрепетал лозой. Четери подошел к Ангелине, обнял. Присел у Нории, провел над ним руками, сразу и излечивая, и питая.

— Оставь себе хоть что-то, — наконец, проговорил друг, поднимаясь. Слабый, но хотя бы способный стоять на ногах. Тоже обнял Чета. — Хорошо, что ты вернулся, Мастер.

— Я тоже думаю, что это хорошо, — согласился Четери охотно. — Что с нашей стихией, Нории? Отчего так неустойчива она и отдает горечью?

— Талия погибла, — тихо сказал Владыка Владык. — Недавно тут бушевал ее посмертный шторм, Четери-эн.

На эти слова болью и тяжестью отозвалось сердце, и Чет склонил голову. Царица, прекрасная царица, зачем же миру потребовалась твоя жертва? Не поэтому ли смог выйти Жрец, что ты открыла ему дверь своей смертью?

Порыв ветра бросил ему в лицо белую пыль, и Мастер, чихнув, оглянулся, качая головой, и призвал ветер-поземку.

Стихия откликнулась во много раз тяжелее, чем обычно, но откликнулась, — и ветер, чуть не разметав костер, смел в портал и на склон холма всю пыль, оставив верхушку чуть припорошенной. С каким наслаждением Четери чувствовал свою стихию под руками! Воистину без части своей сути ощущаешь себя слепым и глухим. Мастер присел, прикладывая руку к земле — холм загудел, и из-под ладони вырвался фонтан воды метров двадцать высотой, накрывший всех, кто был на холме, дождем, и затушивший костер. Терновник с жадностью стал впитывать в себя воду.

— Великий дух помогал защищать портал и совсем иссяк, — тихо проговорил Нории, наблюдая за лозой. — Все города в Песках были укрыты им, но теперь не знаю я, сколько из поселений остались без защиты.

— Спасибо тебе, великий, — вновь поклонился Четери терновнику. И поглядел в небеса. — Мир грохочет, Нории. Значит ли это, что божественный бой еще не закончен?

— Боюсь, ничего еще не закончено. Я чую, что Матушка бьется с врагом, и Отец наш тоже, — ответил Владыка. В волосах его под струями воды формировался Ключ. Нории повернул голову, прикрыл глаза, с благодарностью подняв лицо к небу.

Люди умывались, не обращая внимания на мокрую одежду и волосы, люди тоже поднимали лица к небу, а вода смывала с холма остатки мраморного крошева, делая холм вокруг белым. Через несколько минут фонтан превратился в родник, струящийся вниз по склону в хрустальном ложе из терновника.

Отряд продолжал выходить из портала, выносить раненых. Одним из последних вышел герцог Дармоншир, чуть прихрамывая. Сощурился на солнце, закурил, увидел промокших Ангелину с Нории, приветственно махнул рукой. С тревогой, как и все вокруг, уставился на мелькнувших на горизонте богов. Отмер, когда они исчезли, подошел, криво и тревожно улыбаясь.

— Ты здесь, ты пришел за мной, значит, ты выиграл, брат? — обняв его, проговорил Нории.

— Теперь я могу сказать и так, — с нервным смешком ответил герцог. — Без тебя эта победа отдавала пеплом, Нории. Слава богам, что тебе удалось выбраться. И твоей жене, конечно, — и он с нарочито смиренным почтением поклонился Ангелине.

Четери наблюдал за ним с интересом — дерзкий младший ветер, который вырос до мощи старшего, но остался нахальным, как все дети Инлия.

Владычица величественно поманила Дармоншира ладонью к себе. Долговязому герцогу пришлось склониться, чтобы она его обняла.

— К твоим достоинствам добавилась еще и верность друзьям, Лукас, — сказала она тепло.

— Не перехвали меня, а то мне хочется сделать что-то скандальное, — хмыкнул он. Ангелина с улыбкой отпустила его. И в этот момент герцог заметил саркофаги, залитые дождем. У одного из них, откинув голову на хрусталь, молча, закрыв глаза, сидел сильно постаревший Александр Свидерский, который погрузился в себя и не видел никого и ничего. Дармоншир шагнул в их сторону — Ангелина двинулась за ним. И он замер, чертыхнувшись.

— Фон Съедентент? Леди Виктория?

— Она жива. В стазисе.

— А он?

Ангелина покачала головой.

— Он противостоял богу, Лукас. Держал щит над порталом. Выдержал три удара. Если бы не он, вы бы не вышли, а мы все были бы уже мертвы.

— Черт, — тяжело проговорил Дармоншир. — Черт.

— Не говори пока Марине. Ты же знаешь ее, — попросила Ани.

Он кивнул… и покачал головой.

— Она меня убьет, если я скрою. Ей будет хуже, если скрою.

Ангелина промолчала. И это тоже было удивительно.

— Как она, ты не знаешь? — спросил Люк. — За ней обещали присмотреть, но, может, была от нее весточка?

— До моего спуска в портал была жива и здорова. Могу послать ей письмо, хочешь?

Он мотнул головой.

— Ты и так едва на ногах стоишь. Я сейчас… докурю, быстро пройдусь по тем, кому нужна помощь виталиста и полечу к ней.

— Куда? — Ангелина подняла глаза к небу, и все окружающие тоже посмотрели на несущиеся грозовые облака. Земля продолжала подрагивать, ветер то успокаивался, то бил стеной. — Пусть Тура стала поспокойнее, но тебя снесет ураганом или боем.

Он поморщился.

— С такой же вероятностью боги могут наступить на этот холм. По-хорошему, вам бы всем переместиться в подвалы дворца, Ангелина.

— Сейчас этим и займемся, — откликнулась она, — как только стабилизируют состояние всех раненых.

Она отошла отдавать указания Эри, с которым разговаривал Нории, затем направилась к спящему Бермонту — узнать, насколько он сильно ранен, спросить, не нужна ли помощь. Четери слышал, как со спокойным достоинством благодарит она берманов, как отдает должное королю Демьяну — и суровые, мокрые, покрытые слизью и кровью медведи, на фоне которых она что веточка, слушали ее с величайшим почтением.

Впрочем, когда было иначе с Ангелиной Рудлог?

Для нее уже снова разжигали костер на мокрой земле, и она, вернувшись, вновь протянула в огонь руки. Дармоншир некоторое время постоял у саркофагов. Докурил, выбросил окурок на склон, едва не попав в магов, к которым присоединился и Ли Сой. Те обернулись.

— Извините, — покаялся он хрипло. — Тяжелый день.

— Понимаю, — откликнулся старик. — Не поделитесь сигаретами, молодой человек?

Герцог отдал им половину пачки. Дал зажигалку прикурить. И пошел вокруг портала — склоняясь над ранеными, проверяя их, спрашивая, кому нужна срочная помощь.

Вокруг продолжала царить суета, деловитая, пронизанная облегчением и радостью.

Четери наблюдал за этим, расслабляясь, с наслаждением впитывая в себя звуки, свет, цвет своего мира. Это было как вернуться в дом детства, как попасть в материнские объятья. И пусть дом его сейчас подвергался нападению врага. Мастер Фери всегда говорил: «Хочешь радоваться — радуйся даже в пыточной яме».

И Четери радовался.

К нему подошел Вей Ши, склонил уважительно голову.

— Мастер, — сказал он, — нужен ли я тебе сейчас? Если нет, то я хотел бы пойти к дому феби Амфата, проверить, ушел ли он из Тафии, не забыли ли его.

Четери смотрел на ученика — который прощался с ним мальчишкою, а стоял сейчас перед ним мужчиной. И любовался, как любуется мастер-кузнец закаленным клинком, заточившимся в битве.

— Иди, Вей Ши, — сказал он. — А затем приходи во дворец, я прикажу твоим людям тоже укрыться там.

Вей Ши ушел в сопровождении четверки гвардейцев. За ним улетел Дармоншир, попрощавшись со всеми, — его в небе мотало как мотылька на ветру, но он упорно набирал скорость — и поднимался высоко-высоко.

Ангелина Рудлог посмотрела ему вслед, покачала головой. Черкнула себя отросшим когтем по руке, протянула ладонь к огню, прошептала что-то — и оттуда вылетела птица, клюнула крови. Владычица оглянулась — управляющий Эри достал из поясной сумки ручку и бумагу, и она, набросав несколько строк, сунула крошечное письмо во флакон из-под виталистического настоя и отдала птахе.

— Отнеси это моей сестре Марине, — приказала она, и огнедух нырнул в огонь. Снова проговорила что-то в огонь, и вынырнула оттуда вторая птица, напоенная кровью. И ей тоже досталось письмо.

— Это для Полины, — объяснила Владычица. — Она должна знать, что ее муж вернулся и жив.

— И для Алины с Василиной, — добавила она еще минутой спустя, отправив в воздух третью и четвертую птицы.

— Побереги себя, — гулко попросил ее Нории, взяв руку и с усилием залечивая ее. Поцеловал маленькую ладонь так нежно, что Чет умилился и еще больше захотел к Свете. Но пока нельзя — он тут единственный Владыка в силах, нужно подождать, не понадобится ли кому-то из раненых его срочная помощь. — Ты и так отдала сегодня очень много, моя Ани.

— Да, надо, — отозвалась она. — Но представь, что он сейчас заявится к Марине… дай боги, долетит живой и невредимый. Надо было предупредить, а то не скинула бы она от неожиданности.

Совсем немного времени прошло с выхода из портала, а уже начали распределять раненых по драконам, чтобы отнести ко дворцу, и уже взмыл в воздух первый, полетел низко, осторожничая из-за сильного ветра, перелетая с крыши на крышу. Кто мог идти сам, пошли по земле следом за проводниками. Ситников, наконец-то уставший тоже, сел рядом с Александром.

— Я попытался открыть сейчас Зеркало к Алмазу Григорьевичу, — сказал он гулко. — Сейчас это невозможно, Александр Данилович. Не получается Зеркало открыть. Даже на три метра в сторону. И переговорное тоже.

Свидерский, не открывая глаз, кивнул. И Четери задохнулся, услышал, как выдыхает неподалеку Нории — они оба ощутили, как от мага медленно покатились волны боли, неприятия, ярости и усталой обреченности. Словно Матвей выдернул его из кокона, в который удалось спрятаться.

Четери прикрыл глаза и едва заметно, тихо-тихо стал притушать боль, накрывая все вокруг спокойствием. А затем, когда за спиной загрохотало, развернулся. И пошел вперед, на другой край холма, чтобы лучше видеть происходящее.

Далеко-далеко, где-то в сторону Эмиратов проскользил Красный воин, отбивающийся сразу от двоих врагов. Нерва-паук бил круглыми клинками, метал сети, вырастающие из его лап — и Красный разрезал их, — бог-стрекоза нападал со спины, рушился с воздуха на крыльях — но Красный ухитрялся успевать отбивать и его удары.

Четери как завороженный следил за боем, пока божественные противники были видны. Руки его начали подрагивать, мышцы напрягаться — он мысленно предугадывал удары, мысленно уворачивался, восхищенно выдыхал, когда Красный оказывался быстрее и непредсказуемее, сжимал кулаки, когда высочайшим искусством боя поражал Нерва. Он заметил, что Красный ступает назад осторожно, что он иногда уходит в невыгодную позицию — и Четери уже видел такое в своих снах про бой старых и новых богов Лортаха, когда старые боги берегли свои земли, свои города, и это стало их слабостью. И когда противники почти уже скрылись из виду, до находящихся на холме донесся свистящий визг-рев — то Нерва, увернувшись от удара Красного, указал своему соратнику куда-то в сторону Милокардер.

Бог-стрекоза — Макс называл его Малик, — взмыл в воздух и с невиданной скоростью полетел к горам.

— Он летит туда, куда направился сейчас Дармоншир, — с усилием проговорил подошедший Нории.

Чет кивнул.

— Будем уповать на удачу детей Инлия, Нори-эн. Тебе и мне она помогла… пусть поможет и этому безрассудному ветру.

И он вновь посмотрел туда, где скрылись за горизонтом противники — посмотрел, хмурясь. Потому что он видел рисунок боя. И видел то, что было наверняка понятно и Красному Воину, величайшему из бойцов.

Нерва был сильнее, Нерва был опытнее, Нерва был выносливее. Но он придерживал удары. Он вел Красного туда, где нужно было следить не только за боем — за тем, чтобы не наступить на поселения.

А Красный, как бы неистов он ни был, берег людей Туры, и Чет мог по его движению сказать, в какой момент он замедляется, чтобы уйти от поселения в сторону.

Враг его, конечно, заметил эту слабость, и выжидал, пока противник начнет выдыхаться — чтобы потом начать бить в полную силу и в несколько ударов сокрушить его.

* * *

Люк пожалел о том, что все-таки решил лететь, сразу после того, как поднялся в воздух. Ураган наверху, дикий, безумный, швырял его из стороны в сторону, и только максимально набранная скорость позволила ему двигаться вперед, лавируя между потоками ветра, ныряя под рукава всетуринского шторма. Вокруг грохотало, и непонятно было, что это — гром или звуковая волна от далекого столкновения оружия богов. От каждой такой волны закладывало уши и хотелось нырнуть вниз, вжаться в землю — или, наоборот, подняться наверх, в пустоту.

Не катились больше над Турой перламутровые реки белой стихии — рваные, скрученные, обезумевшие, они ошметками пульсировали то тут, то там во всей атмосфере. И не видел он больше огромных стихийных духов, и не ощущал их — неужели развеялись? Неужели не осталось больше у них сил?

Он пролетал над разломами, заполненными водой или лавой, он пролетал над тяжелыми грозовыми тучами, чернющими, бьющими молниями вниз и спрайтами вверх — там, где не получалось облететь их, он ускорялся еще быстрее, и лапы поджимались, и змеиный живот холодило от мысли, что сейчас его прошьет разрядом толщиной в десять змеев, от которого даже щит не спасет.

Люк долетел до Милокардер за полчаса и полетел вдоль них, расщепленных трещинами, ужасаясь тому, что видел. От дрожи земли сходили тысячелетние ледники и скалы размером с Вейн, а над пиками гуляли такие убойные ветра, что он не решился через них перелетать — и теперь рвался к морю, чтобы обойти горы и прямиком направиться к Дармонширу.

Только бы с Мариной и родными было все в порядке. Если змеи обещали, должно же быть так?

Но вновь и вновь швырял его ураган, то позволяя пролететь вперед, то опасно кидая к каменным склонам гор, то отдавливая назад — а он вилял, нырял в воздушном шторме, хитрил, трусил и паниковал, клекотал от ужаса и шипел от злости — и все равно летел вперед.

Позади осталась половина Милокардер, когда грохот стал сильнее, а его сбило воздушной волной — и впечатало в содрогающийся склон горы. Если бы не щит, лопнувший от удара, не было бы больше герцога Дармоншира.

Люк распластался на крутом склоне, прижавшись спиной к дрожащему камню, и с ужасом увидел, как приближаются к нему трое.

Инлий Белый, крутящийся вихрем, прекрасный, улыбающийся и грозный, с волосами-лезвиями, с быстрыми как ветер мечами, разящий и ими, и хвостом. И два — два! — противника. Бог-кузнечик в шипастых доспехах, с копьем о шести остриях, которое уже оставило множество вмятин на доспехах Инлия. И со спины — бог-стрекоза, орудующий двумя полукруглыми клинками как лопастями у мельницы.

Проявились над Инлием тысячи пастей, тысячи воздушных змей впились клювами в бога-стрекозу, задерживая его, позволяя Белому нанести удар второму противнику — и Люк сильнее вжался в склон, потому что стрекоза вибрирующе рассек воздух клинком, и сотни голов были отсечены, растворяясь туманом, а небесный тысячеголовый змей дернулся обратно. И вновь, из последних сил, напал.

* * *

Почти всех раненых с храмового холма Города-на-реке уже погрузили на драконов. Терновник, напитавшийся воды, медленно окутывал портал небольшим хрустальным щитом — чтобы уж точно никто оттуда не вышел. Тафию полностью снова скрыть под собой он не смог.

Собирались улетать Ангелина и Нории, драконы увели магов, чтобы позволить им отдохнуть во дворце, улетел Энтери, отправили ко дворцу гвардейцев, с берманами унесли спящего Демьяна Бермонта, и только Свидерский с Ситниковым продолжали сидеть у саркофагов. Александра никто не трогал. Ученики Чета тоже оставались здесь — они помогали последним раненым с посадкой.

Четери вновь услышал, а затем и увидел божественных противников, которые на этот раз вынырнули из-за горизонта со стороны Йеллоувиня. Над оплетенной терновником Тафией в это время гремела гроза — но небо за тучей было чистым, и два огромных силуэта занимали все видимое пространство от земли до неба.

Были они оба изумительно быстры, мощны, и не уступали друг другу ни в чем. Нерва бил клинками, бил и лапами-лезвиями, а паучий торс его то и дело поднимался на задние лапы, позволяя стать чуть ли не в полтора раза выше Вечного Воина. И Красный Иоанн ускорялся так, что становился похож на столб пламени, а мечи его оставляли огненный след, разрезая сети, отбивая удары круглых клинков, и звон от столкновения оружия доносился сюда гулко, грозно, заставляя землю дрожать еще больше.

Нерва ступал в одну сторону, другую, уверенный, терпеливый, двигался назад, вперед, назад, вперед, вперед, и они постепенно приближались… и Чет вдруг увидел всю картину, и тело его напряглось, и ладони зазудели, готовые взять оружие.

Бог-паук давил противника в сторону Тафии. Большой Тафии, Города-рассеченного-рекой, Города-не-защищенного-больше, и Красный, увлеченный боем, идущий сюда спиной, заметит его слишком поздно. И оступится на секунду. Которой хватит для одного удара.

Застучало в груди сердце, и Четери глянул в небеса. Снова на противников. С каждым шагом сюда, с каждым ударом, он убеждался в том, что правильно все увидел, и восхищался, и ужасался выверенной неторопливости и в то же время скорости бога-паука, и понимал, что осталось совсем немного, какие-то минуты — и произойдет непоправимое!

* * *

Проскользила рядом скала в тысячу раз больше самого Люка. Он, извернувшись, прыгнул на соседний склон — ну как прыгнул, наполовину, вторую половину пути его протащило ураганом и швырнуло на растрескавшийся ледник.

Надо было улетать — потому что противники были уже почти над ним, чуть-чуть в стороне, ступая по пикам как по пенькам в болоте, — но куда он сейчас улетит? Под меч богу или под ногу ему же? И он, оглушенный грохотом, почти размазанный звуковыми и ударными волнами, цеплялся когтями в хрупкий лед, выворачивая шею, чтобы видеть, что происходит. Жмурился от ужаса и снова смотрел. И молился непонятно кому — то ли Триединому, то ли судьбе, и просил подсказать, что же делать, и не мог сделать ничего, ничего!

Потому что Инлий Белый проигрывал. Он был искусен и быстр — но его били с двух сторон. Вот он развернулся, уйдя от удара копья прыгнувшего бога-кузнечика — и получил клинком в грудь, пробившим доспех. Заклубилась рана белым туманом.

Грозно выл ветер, выл яростно, нервно.

Вот он ударил хвостом, сбивая бога-стрекозу с ног — на того накинулся тысячеглавый дух воздуха, а Инлий прыгнул на бога-кузнечика, целясь ему в горло — и почти попал, взрезав темную то ли кожу, то ли хитин. Какого-то мгновения не хватило, чтобы отрубить голову — противник оказался быстрее, отшатнулся почти неуловимым движением, пропуская Белого мимо себя. Вновь прыгнул кузнечик, размахнулся копьем, пронзая тысячеглавого духа, и принял на темное древко следущий удар хвостом от Инлия. Пошел в наступление, с невероятной скоростью работая шестиконечным острогом — в грудь, в хвост, в пах, в подмышечную впадину, в горло. Инлий уклонялся, уклонялся быстро, умело… развернулся, взмахнув волосами и выпуская в противника миллионы лезвий-волос, с чудовищной силой ударил его, изрезанного, в грудь хвостом, тоже пробивая доспех, подсек под колени… и в этот момент освобожденный от тысячеглавого противника бог-стрекоза рухнул за его спиной, ударив клинками наискосок. Инлий, ощутив что-то, в последний момент скользнул вбок и вперед, чуть не раздавив Люка, и клинки, должные рассечь его от плеча до пояса, взрезали ему спину… на последнем движении Малик крутанул лапой, и клинок пронзил Инлию грудь.

Застонал ветер, заплакал, закричал.

Целитель пошатнулся. Ударил хвостом назад так сокрушительно, что бог-стрекоза улетел далеко в сторону Рудлога. Ударил… и получил в грудь древком копья от второго противника, и стал заваливаться на спину. Удержался, метнул клинок — но кузнечик отбил его, и от удара этого разошлись кругом облака, а Люк почти задохнулся — так вдавило его в лед.

Инлий из последних сил сдернул хвостом вершину горы, бросил в противника — но ответный удар швырнул его на землю. Копье-острог пробило хвост, пришпилив его к горе. В огромных лапах кузнечика появилось второе — и попытавшемуся встать Белому пробили живот — взвился белый туман, и копье, пройдя сквозь божественную плоть, вонзилось во вторую гору.

Ветер тяжело, пульсирующе дышал. Ветер бился в агонии о горы.

Возникло в лапах бога-кузнечика третье копье. И Люк, верещащий от ужаса, понимающий, что никто больше не может врага остановить, что нет рядом никого, кто мог бы даже попытаться помочь отцу, кроме него, Люка, прыгнул на поток урагана и стрелой полетел вверх. Он летел быстро, быстрее, чем когда-либо в жизни, и не думал ни о чем — ни зачем он летит, ни что он может сделать. Он летел так быстро, так спешил — а огромный, чудовищный бог поднимал копье — и затем начал опускать его. Белый дергался, пытаясь освободиться, вытащить прибившее его к камню оружие — но не выходило у него ничего. И помощи не было.

Люк, взлетев высоко, высоко-высоко, глядя на бой, на гигантскую башку кузнечика с антеннами, на распластавшегося внизу Инлия, который рвал из себя копье, когда третье опускалось уже ему в грудь, выдохнул и понесся к огромному богу. И на всем лету врезался крошечной мошкой в гигантский фасеточный глаз — а затем, когда бог отшатнулся, рванул выше и вцепился пастью в усик-антенну, сжав клюв изо всех сил и, кажется, перекусив стиснутое.

Раздался рев. Рука с копьем дернулась выше, стряхивая Люка с антенны, и он, оглушенный, смятый ударом, полетел вниз, на ледяные склоны. И успел увидеть, как вновь понеслись шесть острий вниз, к груди Инлия.

* * *

Четери глядел на бой Вечного воина и его великого и ужасающего противника, и скалился под косым ливнем, и рвался туда — в сражение, в битву! Дать бы извечному Наставнику передышку, чтобы он отдохнул с другим противником и посмотрел на Нерву со стороны, помочь бы ему!

Он, маленький, жалкий, бессильный, стоял на краю склона, не видя уже больше ничего — и он же находился мысленно рядом с Красным, который уже был почти у границ Тафии. Еще два, три шага — и ступит Воин на город, и отвлечется, и даст Нерве мгновение до удара!

Но кому молиться? Кого просить о помощи? О такой помощи? Когда боги и так все в бою — отвлекать их? И какую плату за это предложить?

Красный ступил на дома Тафии и едва заметно напрягся, дрогнул, отвлекся. И тут же на него обрушился страшный удар сразу двух клинков, заставляя шагнуть еще назад — отбил его Воин-огонь, попытался уйти в сторону — и не смог, потому что Нерва, бросив сдерживаться, вновь начал давить его к городу.

Бог-паук ускорялся, а Красному приходилось замедляться, Нерва наносил удар за ударом, заставляющими землю содрогаться — а Красный защищался и крутился на месте. И вот пропустил он один удар, второй, и от третьего уклонился еле-еле, и рев ярости раздался над Песками — ярости от того, что подставился, что не просчитал.

Четери не выдержал, потому что он видел уже следующие пропущенные удары, и то, что будет дальше — так очевидно, будто это уже произошло. И Четери, Мастер клинков, поднял лицо к небу и закричал:

— Матушка-Вода, Отец-Воздух! Прошу, если есть у вас хоть капля сил, дайте мне эту силу! Позвольте помочь вам, позвольте встать рядом с вами! Дайте мне силу, отец мой, матушка! Я согласен на любую плату! Нужна моя жизнь — возьмите мою жизнь!

Крик его разнесся во все стороны. Сильней зарыдал дождь — от бессилия помочь.

А далеко-далеко от него Инлий Белый, чью грудь уже пробивало третье копье, усмехнулся в морду врага кривой усмешкой, знакомой всем, кто когда-либо общался с Инландерами хитрыми, Инландерами удачливыми. Давно уж он накопил вмешательства в дела людей и крохотной капли не хватало, чтобы уйти проживать жизнь в человеческом теле.

Усмехнулся Инлий Белый и исполнил желание своего сына. И растекся во все стороны туманом, скрутился спиралью, уходя в тело новорожденного далеко в Тидуссе и оставляя врага визжать от бессилия.

Опустились в пустоту клинки Малика, должные отрубить голову богу-змею, и Омир, уже готовый вырвать сердце врага и слиться с ним, в ярости начал крушить горы вокруг. Но сделать он не мог ничего. Потому что против правила Триединого никто не властен.

Визг прозвучал и затих — и двое богов-захватчиков разлетелись в разные стороны. Один — туда, где Девир бился с богиней-водой. Второй — на помощь Нерве.

Чет, раскинувший руки в мольбе, ощутил, будто он летит — но нет, то поднимался он ввысь, рос выше и выше, пронзая плечами, макушкой грозовую тучу, вырастая над ней, чувствуя, как щекочут кожу молнии. Он не стал тратить время на изумление — некогда было — и, как только закончился рост, прыгнул в сторону двух бьющихся противников. Пролетел над Тафией, вытягивая из ладоней клинки, опустился за спиной Нервы, и ударил.

Бог-паук предсказуемо развернулся и принял удар. Ощерился страшной мордой-лицом, с удовольствием ощерился. И пошел на нового врага.

Красный поднял меч, отсалютовав Четери, — он все понял без слов, понял и принял.

— Продержись! — прогрохотал он, и пламенной горой, обогнув Тафию, рванул в сторону гор, откуда уже летел силуэт бога-кузнечика.

* * *

Далеко-далеко, на невообразимом расстоянии от Туры до Триединого долетели молитвы одного из сотворенных им миров. И укол от разрушения храма долетел.

На миг замерла рука, извечно сеющая миры. Пространство вокруг было заполнено мольбами и криками со всех сторон необъятного мироздания, но Творец редко оборачивался — дети должны взрослеть сами. Однако исход нынешней катастрофы был ему интересен.

И пусть он знал все, что происходит во всех мирах, сейчас он хотел видеть.

И стал оборачиваться.

Глава 23

С вершины храмового холма смотрели, замерев, на такого знакомого — но гигантского Мастера, двигающегося в танце с противником, Ангелина и Нории. Смотрели и ученики-Мастера, и Александр с Матвеем Ситниковым, и уцелевшие жители Тафии, и остатки иномирянских отрядов, сумевших сбежать в леса вокруг города, и туринцы, которые бились прежде в Нижнем мире, а ныне находились во дворце или шли во дворец. Смотрел Вей Ши, не дойдя до дома старика Амхата, оцепенев от восторга и красоты происходящего. Замерли все — изумленные, ошеломленные, не способные сдвинуться с места.

— Это выходит за пределы моего понимания, — шепотом сказала Ангелина Рудлог мужу, крепко сжимая его ладонь. — Как это возможно, Нории?

— В последние дни мира возможно все, моя Ани, — ответил он тихо. — Это время легенд. Да и кому как не Мастеру биться с врагом? Жаль только, что дух-терновник уже не может помочь ему.

Иномирянские рубаха и штаны Чета остались на нем призрачной дымкой, а сквозь нее просвечивали зеленым и красным узоры орнамента, словно выступающие над телом странным витым доспехом. Смех Мастера доносился раскатами грома, и как же быстро он двигался — как порыв ветра, как солнечный луч на поверхности воды! Если противник его был смертью, то он — самой жизнью!

Смотрела на мужа и Света, смотрела издалека, прижимая к себе ребенка и прислонившись к стене дома у озера. В подвале все они прятались, пока до нее не донесся раскатами такой знакомый смех — она слышала его, когда муж увлекался боем с Троттом, когда впадал в свое боевое безумие, и никогда бы не перепутала ни с чем другим.

Тело болело после родов, было слабым и горячечным. Она еле спустилась в подвал — но наверх под уговоры матери и просьбы отца поднялась не помня себя, цепляясь одной рукой, прижимая к себе сына. И сейчас в окружении родных, готовых при первой опасности утянуть ее обратно в подвал, смотрела на далекий-далекий бой.

Покряхтывал на руках маленький Марк, и она баюкала его, и то и дело прикладывала к наливающейся, тяжелой груди. Баюкала и смотрела на окутанного дымкой далекого мужа, который горой двигался за Тафией, сражаясь с темным чудовищем — и клинки его были быстры, и он резал сети, отбивал удары, нападал сам. Улыбка не сходила с его лица, глаза издалека светились багровым, а в моменты, когда чудовище, казалось, вот-вот пронзит его, он становился еще быстрее — и смеялся тем самым безумным смехом.

Глаза ее были сухи, а в голове звучала только одна молитва.

Только победи. Только вернись к нам.

* * *

Первые секунды боя Четери привыкал к своему размеру — и выдержал страшные атаки врага только на рефлексах выкованного тысячами тренировок организма: когда в голове — пустота и тишина, но тело двигается как надо, и дыхание твое звучит ветром, и звон клинков — громом.

Нерва наступал, широкий и темный, как грозовая туча, и стонала под ним Тура: несмотря на размеры, скользил он быстрее мысли, был гибок и жесток, бил круглыми клинками и лапами-лезвиями, а паучье тело лишь помогало двигаться во все стороны, то разворачиваясь, то синхронно перебирая лапами влево-вправо, то вставая на задние и нанося сокрушительные удары сразу шестью конечностями, то приседая. Четери словно оказался один против каменного обвала: каждый удар — как летящая скала, каждый шаг — как шаг к смерти.

Как же быстр был Нерва! Как тяжелы, смертоносны были его удары! Как широко раскрывались сияющие сети, занимающие полнеба — режь ее, секи ее, чтобы не коснулась — и не забывай отбиваться от горы, которая уже пытается подрубить тебе ноги. Как легко менялись клинки в его руках на вихри-плети, исполинские, обжигающие, норовящие выдернуть из ладони меч, как неуловимо быстро метал он круглые клинки с двух рук и бил следом лапами-лезвиями!

Пятьдесят шагов в схватке — и две раны уже были на теле Мастера, на груди и на плече, и сладко-яростно пахло кровью, заставляя скалиться, а жжение было как учительский хлыст, как наказ:

«Нет предела твоей скорости, нет преград для твоего тела»!

Прошли первые секунды, и Четери увидел рисунок боя, и просчитал его такт — и тут же начал двигаться вне его, чтобы не дать опытному противнику возможности просчитать уже его. Раскаты грома и грохот от дальних боев, эхо от столкновения их с Нервой клинков звучали как ученические барабаны в их школе, остро пахло зеленью — а от противника каленой плотью.

«Помни о ритме, — говорил Мастер Фери, — потому что придет время, и придется встать над ритмом».

Ложились под ноги холмы и поля, реки и овраги, бывшие когда-то песчаными дюнами, и Четери ступал как танцор, почти не касаясь земли. Он взлетал в небо коршуном, он стелился по земле змеей, ни мгновения не оставаясь на месте, колеблясь, как пламя свечи — чтобы не дать врагу время для прямого удара и выгадать момент для своего. И понимал, что не будь рисунка маленькой Каролины Рудлог, подсказавшей ему, как готовиться к этому бою — он бы был уже повержен, потому как совсем иная техника была у Нервы и чудовищная мощь.

И вот Мастер развернулся, пригибаясь, уходя от брошенной сети, разрубая ее, поднырнул под клинок и кончиком острия задел доспех бога. И едва сам ушел от удара, отрезавшего ему часть волос. Засмеялся — и противник оскалился-усмехнулся в ответ. В темных глазах его мелькнуло и пропало удивление. И он, невероятно быстрый, ускорился еще. Так, что у Чета начало жечь в жилах — но он тоже двигался быстрее и быстрее, и клинки были продолжением его рук, и орнамент на теле светился, окутывая тело персональным щитом. Он не защитит от прямого удара — но поможет при скользящем, даст мгновение уйти от смертельного.

Нерва наступал, и все его удары были смертельны — если бы Чет не ухитрялся быть чуть быстрее. Атакуй, атакуй, великий воин, покажи свою удаль — покажи все, что можешь! Пока ты наступаешь, я смотрю на тебя — и спрашиваю себя: «Что же ты за боец, бог-паук? Где твои слабые места?»

«Нет их, — говорили ему круглые клинки противника, — нет, — повторяли лапы-лезвия, бьющие от плеч как молоты, — нет! — подтверждал доспех, лишь чуть оцарапанный клинком Четери. — Нет слабых мест!»

За спиной Нервы сверкала покрытая хрусталем Тафия. Мастер уводил противника от своего города в сторону Белого моря, и холмы под ногами ощущались, что кочки, озера — как лужи, пышущие жаром разломы — как выбоины в мостовой, а леса — как низкие травы.

Четери под свист ударов, почти не отбивая их, ступал назад раз, два, три, обманчиво расслабленно уклоняясь, приседая и проседая, скользил вправо — быстрее порыва ветра, — затем влево. Где же слабая сторона твоя, враг, где ты медленнее, чем обычно?

Круглые клинки работали как крылья мельницы, и взгляд бойца-напротив был жуток и серьезен, темнее самой тьмы. Он бил так быстро, что будь Чет менее ловок — и его бы уже сотню раз рассекли пополам, Нерва бил так мощно, что мог бы гору расколоть одним ударом.

Страшная пасть то раскрывалась в ухмылке, когда Четери удачно атаковал, то поджималась — и тогда от скорости боя дрожала Тура, а грозовые тучи расходились стенами, и на теле Мастера появлялись новые резаные раны. И все же и Нерва не был неуязвим.

Уйдя от удара, упал Четери на колено, дотянулся до паучьего тела — и выпустил клинки фисы, а, пробив хитин, тут же отпрыгнув назад. Заклубилась в пробоинах дымная тьма — но бог-паук словно не обратил на это внимания. Ударил бичом — удар прошел по касательной по спине, но Чета все равно развернуло и швырнуло на землю. Тело горело от невыносимой боли — но он покатился, уходя от ударов, по холмам и лесам, метнул клинок к ногам прыгнувшего к нему паука и отсек одну — враг пошатнулся лишь на мгновение, и тут же выровнял баланс, и затанцевал в бою на семи лапах, как будто их по-прежнему было восемь.

Но этого мгновения хватило Чету, чтобы увернуться от удара бича и подняться прыжком — и все же чуть медленнее стал Нерва, чуть осторожнее. Он был ранен — но и Четери был покрыт ранами. Он стал внимательнее — но и Мастер успел изучить его.

Мир сузился до врага напротив. И слабое место стало понятно — ноги, как у тха-охонгов.

Продолжался бой. Чет отступал, отступал быстро, прыжками. Вновь достал бич плечо Чета — и тяжелее стало поднимать левую руку. Вспорол клинок Четери хитин на боку Нервы, резанул тонкое место у шеи, прежде чем быть отброшенным. Задела Мастера одна из сетей — ослабела правая половина тела, обожженая, и нога правая стала подводить, раненная круглым клинком.

Но все это была ерунда. Они оба это понимали.

«Что угодно может стать твоим преимуществом, — говорил Мастер Фери, — все что угодно, что есть у тебя, но нет у врага».

Единственное, что было сейчас у Мастера помимо искусства боя — знание любимой своей страны, Песков. В разворотах он видел, как приближается далекая гладь Белого моря, окруженного цветочными террасами. И шел он туда, и вел врага туда.

Сколько времени прошло, когда они в бою обошли огромное море-озеро и Чет начал подниматься по терассам, получив преимущество удара сверху и уязвимость в ногах и животе? Но он не дал врагу воспользоваться этим — прыгнул с верхней терассы за спину богу, уходя от взвившегося бича, поднявшего ввысь скалы, опустился ниже — и Нерве не хватило лишь мгновения-двух, чтобы закончить разворот, как Четери двумя взмахами срезал ему сразу три ноги.

Паук осел набок — но отбил следующий удар Мастера. Заорал-зарычал в ярости, метнул с двух рук сразу четыре сети — и пока Четери со скоростью крест-накрест резал них, прыгнул далеко назад.

И паучье тело потекло темным дымом — и встал враг на две человеческие ноги грозным гигантом. Шагнул вперед, пошатнувшись, привыкая к новому балансу — и рванулся в атаку.

Все, что было до этого, показалось Четери легкой разминкой. Нерва вновь гнал его к Тафии с понятной целью — и никак не удавалось Мастеру отвлечь его, увести в сторону, ибо он словно был окружен жалящими молниями со всех сторон, — и сам бил, и сам ранил врага, и хохотал в оскаленную морду противника, и двигался так, будто была это его последняя пляска. Они несколько раз перепрыгивали через Неру, то приближались к горам, то отдалялись от них. Раны на телах обоих превратились в сплошной узор, а там, где противники касались земли после прыжков, образовывались провалы и трещины.

«В бою не отвлекайся ни на что, — говорил Мастер Фери, — даже если ступаешь по телу своей матери».

Он отвлекся на секунду — потому что блеснула в глаза водная гладь и крыша дома, которую он клал своими руками. Там сейчас должна быть Света и его сын.

И сбил шаг в ту сторону, уходя к горам, — а круглый клинок врезался ребром в его лезвие с такой силой, что оно треснуло и раскололось, оставляя в руках Мастера срезанный меч. Им Четери на скорости потянулся навстречу Нерве, который зашел так, чтобы врагу солнце било в лицо. Дракон полоснул его по груди обрубком, пригибаясь, уходя под руку с клинком — но бог неуловимо быстро развернулся — и Четери, вгоняя целый клинок в бок врагу, увидел, как летит к его ногам паучья сеть, а следом, к лицу — круглый меч.

Огрызок клинка не достал паутину, и та спеленала Чету ноги. Четери успел отклониться от круглого клинка, отвернув голову, но спутанные ноги и раненное тело не дали ему достаточно гибкости, и диск режущей кромкой черкнул ему по глазам, перерезая переносицу и погружая его в кровавую темноту.

Тьма. Страх. Боль.

Дыхательное горло тут же забила кровь, а Чет, на слух увернувшись от удара бичом, успел метнуть огрызок клинка — и почувствовал, как окутывает его плечи вторая обжигающая сеть, и услышал грохот тела врага, прежде чем упасть самому.

Он рухнул — и тело тут же ощутило и все раны, и измотанность, и надорванность мышц.

Рухнул — и тут же руки и ноги стали слабыми. Хлестала из раны на лице кровь, заливая и волосы, и тело, собираясь в озеро, смешиваясь с водой, и пусть рану залечивала кровь Белого, он почти не мог дышать. И видеть.

Противник оставил его без глаз.

* * *

Боги Туры почувствовали, что Белый ушел на перерождение — а значит, два противника остались свободны, значит, некому их сдерживать. Закрутилась водяным смертоносным вихрем Синяя, понимая, что нужно уничтожить Девира до того, как к нему придут на помощь — а Черный, глядя вниз, уже одетый в доспех, едва сдерживал себя, чтобы не сорваться в бой. Совсем чуть-чуть нужно было подождать, пока затянется дыра вокруг сердца. Видел он и летящего к богине Малика, и поднявшегося равным богам воина, своего спутника, сына Серены и Инлия, и Красного, который сшибся с Омиром-кузнечиком.

* * *

Воин-Огонь, налетев на Омира, отбросил его обратно к Милокардерам. Красный спешил, потому что пусть даже Мастер, оставшийся сдерживать Нерву, велик, не бывало еще такого, чтобы смертный справился с богом. Красный спешил — и заставлял себя не спешить, потому что сам, обучая первого Мастера, твердил ему: «Спешка — путь к поражению!»

Омир-кузнечик был менее тяжеловесен, чем Нерва, правый глаз его был мутноват — значит, нужно заходить справа, — и антенна-рожок сломана. На теле его виднелись раны, нанесенные Инлием, хитрецом-Инлием, ускользнувшим от смерти. И пусть уход в смертное тело для всех них был способом отсрочить смерть, но уйди еще один так же — и остальных просто убьют, а если все успеют уйти — рано или поздно враги догадаются, как искать противников, найдут в беззащитных человеческих телах и так и сожрут, впитав их суть.

Омир-кузнечик орудовал копьем очень быстро, и лапы его прыгучие позволяли ему то и дело оказываться у Красного за спиной. Он был ранен — как и Вечный Воин, он был измотан — как и Вечный Воин. Но по сравнению с Нервой бой с ним был таким легким, что Иоанн-Огонь то и дело напоминал себе не расслабляться, не отвлекаться, не слушать то, что творится на другом конце Туры с Сереной, где сейчас Черный и что происходит за его спиной в Песках.

Он, разворачиваясь, видел издалека бой Мастера и Нервы, и так его радовало это зрелище, что больше всего он хотел бы сейчас остановиться и просто посмотреть. И поплатился за это — получил удар копьем в грудь, затем — в плечо, и рука его обвисла, и он взревел от досады. И наконец-то удалил все лишние мысли из головы и пошел вперед.

Воин может ошибиться, воин не может не признать ошибку.

Слишком недооценил противника, слишком о многом думал.

И он, перехватив меч второй рукой, сосредоточился на бое. Закружил вокруг врага с невозмутимой узкой мордой и нечитаемыми оранжевыми фасеточными глазами.

Удар копья — мимо. Еще удар — мимо. Копье длинное, шестирогое, и острия то сужаются в стрелу, то раскрываются разящим цветком, способным рассечь на части. И не подойти с мечом близко — чуть подберешься, и кузнечик прыгает высоко, чуть ли не к луне, и рушится сверху с чудовищной мощью.

В один из прыжков Вечный Воин уклонился от копья, упав на землю и прокатившись к горам за спину врагу, и уже лежа полоснул по ногам врага.

Омир взревел-зашипел, пошатнувшись и разворачиваясь. Чудовищное копье вдарило Вечного воина в бедро, прогибая доспех и едва не оторвав ногу — но Красный успел взвиться пламенем, собираясь в огненный ураган. Здесь не было поселений и не было риска сжечь тысячи людей своей сутью, как там, где он бился с Нервой — и он полоснул из сердца урагана по груди врагу, срезав занесенное копье у основания. А пока враг доставал из воздуха и собственной силы еще одно, рванул огнем ему под ноги, испепеляя все, что ниже коленей.

Омир рухнул на культи, и с яростью проигрывающего стал крутиться на месте, так быстро орудуя копьем, что воздух гудел тысячей колоколов и извергал молнии. Никак не подойти было к нему — и тогда Красный, ударив мечом в землю, расплавил породу под ногами бога-кузнечика, заставив его опуститься в лаву чуть ли не по пояс. Вцепился снизу во врага великий огнедух, терзая его, погружая глубже. А затем, когда Омир зашипел-заорал от бессилия, Красный ногой выбил у него из рук копье, и вспорол ему грудь, проворачивая меч, уничтожая сердцевину, суть, средоточие силы врага. Распахал тело пополам и оторвал клинком башку.

Когда жизнь во враге затихла, Воин-огонь, схватив останки, погрузился вместе с ними в самый центр планеты, туда, куда мог из всех богов проникнуть он один. Красный погрузил тело уже мертвого противника в ядро, и там, под действием чудовищной силы тяжести и температуры, оно распалось на фракции, на составляющие, на атомы и волны, из которых состоит все во вселенной, и стало постепенно встраиваться в Туру.

* * *

Мастер лежал, слепой, обессилевший, умирающий — и слышал, как тяжело, шатаясь, пытается подняться его противник. Еще пара мгновений — и метнет он вновь диск или ударит хлыстом, выбивая из Четери жизнь.

— Чет! — закричала вдалеке женщина голосом Светланы. — Четери!

Заплакал-замяукал ребенок, так тихо, будто привиделось ему. Пошел дождь — словно Матушка издалека хоть как-то пыталась помочь своему сыну.

«Ты еще можешь биться, — сказал у него в голове голос Мастера Фери. — Ты еще не мертв».

И вспомнилось, как под таким же дождем давно-давно, в другой жизни, сдавал он урок Мастеру Фери и с закрытыми глазами уклонялся от сотен стрел, пущенных товарищами. Но тогда он был цел и самоуверен — что он может теперь, поверженный и слепой?

Раздался свист круглого клинка — и рука с фисой сама дернулась, распарывая сковавшую Мастера сеть, закрывая горло. Клинок Нервы застрял в перчатке Веты-Океана. Раздался свист второго клинка — и агонизирующее тело все равно отреагировало: Четери перевернулся на спину, лезвие срезало кожу с живота и улетело дальше.

Забулькала в носоглотке кровь от разрезанного носа. Звуки становились яркими, объемными.

«Дерись! — услышал он слова, которые орал Тротту, которые ему самому орал Мастер Фери. — Даже с потрохами наружу дерись!»

Раздались тяжелые шаги — враг подволакивал ногу, шагал вперед медленно, сотрясая землю. Четери, пытаясь выиграть время, пополз прочь, корчась от боли, прочь от настигающих шагов. Попробовал вызвать клинки — не вышло, не было сил. В пахнущей кровью темноте подтянул ноги, пылающие от огня второй сети, вспорол ее фисой.

Враг ударил по спине хлыстом, и Чета выгнуло. Застучало сердце безумно, зло. Сложились в общую картину все звуки, запахи, вибрация и шелест. Следующий удар бича он не пропустил — перекатился вбок, уходя от него. Сердце гудело боевым барабаном, пробиваясь сквозь боль и бессилие. Он прислушался и выдохнул. И отступили грохот далекой битвы и все мешающие шумы. И мир вокруг обрел плотность и вязкость.

«Ты еще не мертв!» — грохотал в его голове голос Мастера. И тысячеголосое эхо откликалось ему.

Четери вскочил на ноги. По хрусту деревьев и скал, по движению воздуха ощутил он бросок Нервы — и встретил его лезвиями фисы, и тут же пошел вперед, сжимая в одной руке круглый клинок противника. Услышал шелест сетей — и располосовал их фисой, ощутил гудение бича — и срезал его оружием врага, упав на колено от силы удара, впечатавшись рукой в озеро, где вода смешалась с его кровью.

Там крутилась водоворотом его вита, смешанная с силой Белого и Синей, и Четери позвал — и вытащил оттуда прохладный клинок из своей собственной жизненной силы. И, отбив очередной удар, бросился вперед.

Ему почти невозможно было дышать — и на грани жизни и смерти танцевал он с невидимым врагом, который тоже боролся сейчас за жизнь. Мастер Четери слышал бой учебных барабанов и свист клинков, и понимал, что он не один — вместе с ним шли вперед тысячи Мастеров, шли как один Мастер, растущий от учителя к ученику, шли их опыт и умения, воплощенные в нем: как будто все они, все готовились к этому последнему бою — и сам Чет, как последнее звено этой тысячелетней цепи, бился сутью своей, танцуя на кончиках пальцев, кожей ощущая, куда ударить, как уклониться, куда ступить.

Против него била тьма многорукая, многоопытная — но Нерва был сильно ранен, и двигался он медленнее.

Тело горело, и Четери понимал, что нужно решать исход боя сейчас, иначе в любой момент может он рухнуть уже навсегда. И потому он, решившись, прыгнул ввысь, разворачиваясь на лету, и, уводя клинок из воды и крови от шеи Нервы, отвлекая его, обманным движением метнул круглый. Тот врезался в плечо врага, перерубая ему руку — а Четери, опустившись почти вплотную к богу-пауку, позволил ему пробить себе грудь — прошло основание круглого клинка лишь чуть в стороне от сердца, наполнив кровью легкое — а сам вскрыл грудину противника лезвиями фисы, провернул ее с усилием, оставляя внутри, и подсек Нерву под ноги, роняя его на землю. И услышал, как фиса Веты-Океана взорвалась внутри старого противника тысячами осколков поверженного мира.

Четери с улыбкой слушал, как выгибается в агонии его враг. Склонил голову в знак уважения, и пригвоздил его к земле клинком из своей крови и воды. А сам ступил два шага в сторону и тоже упал под пронзительный женский крик. И съежился, уменьшаясь на глазах, уходя в красное озеро, уходя на глубину.

Там, на глубине, обняли-оплели его хрустальные побеги терновника, погружая в хрустальный саркофаг, и бережно подняли на поверхность.

* * *

Красный долетел к агонизирующему Нерве тогда, когда терновник уже принял Мастера в свои объятья. Бог войны поклонился в сторону саркофага и подошел к поверженному врагу.

Бог-паук, почти вернувший человеческие черты, смотрел на него молча. Из развороченной груди его тек темный туман, и дыра увеличивалась, словно осыпаясь внутрь. Текла тьма и из ноздрей, и из ушей его. И инсектоидные глаза мутнели.

Нерва открыл рот и впервые за многие тысячи лет произнес слова на чужом языке.

— Как зовут того, кто поверг меня? — проскрежетал он.

— Четери, — ответил ему Красный. И Нерва сложил руку в странный жест — сжав пальцы, прижав их к груди. Словно отдавал должное врагу.

— Ты черен, как зло, — сказал ему Красный, — и я слышу крики миллиардов живых существ, что ты погубил. Но ты великий боец, и я окажу тебе последнюю честь, прежде чем убить тебя. Отдай мне свое искусство, воин, и я обещаю, что бойцы этого мира будут прославлять его.

В руках Нервы из тьмы соткался круглый клинок. И пасть его, уже почти похожая на рот, приоткрылась. Но он не ударил.

— Отдай, — прошипело-проскрежетало это существо, — ему, если выживет.

Красный протянул руку, и круглый клинок оказался в его руке. Он повесил его на пояс.

— Как зовут тебя? — спросил он, обнажая меч.

— Меня звали Нерва, — проскрежетало существо, — когда-то давно я был богом степей и воинов-кочевников, направлявшим их стрелы и мечи.

— Я запомню, — пообещал красный. Склонился, схватил Нерву за горло, заглядывая ему в глаза — а тот положил руку ему на грудь, и Красный увидел все, что было с начала жизни степного бога, босоногого и смуглого, увитого цветами, окутанного редкими дождями, танцующего с девушками и направляющего руку воинов. Увидел он и впитал и формулы боя, и нездешний рисунок его, и звуки иноземных барабанов, и свист иноземных свирелей.

А затем он отрубил богу-пауку голову и призвал огонь. Огнем этим он поднял врага над Турой, сминая его тело, превращая его в гигантский раскаленный шар, и сам светясь будто раскаленный добела. Не было времени тащить его к ядру — и он поставил его на Милокардеры, сияющего, как второе солнце, а сам понесся на другую сторону планеты.

* * *

Великая Мать вновь увела Девира от Маль-Серены к пылающему континенту Туна — а он увел ее на сушу, туда, где море не могло уже помочь ей и Ив-Таласиос не дотягивался своими щупальцами. Но она сама была морем — и гигантской волной, туша вулканы на потрескавшейся земле, катилась под ноги Девиру, пытаясь свалить его с ног — но он всегда прыгал раньше, чем она настигала его. Она сама имела щупальца — и сбивала ими огонь из его черепов, который, долетая до нее, жег, прожигал до нутра. Не раз и не два Девир обращал огненные потоки в короткие разящие копья и в долгие узкие клинки — казалось, он из огня мог создать любое оружие.

Клинки ее разили как крылья тяжелой птицы, а богиня то и дело вставала на крыло, когда нужно было ударить сверху, и с диким чаячим криком рушилась на врага. Но бог-богомол держался уверенно и основательно, и изматывал ее, то и дело посылая волны удушливого страха, незримые приказы покориться, пасть, сложить оружие.

Но она уже потеряла своих детей — а что может быть страшнее для матери?

Ревел океан — или то она ревела, наступая на врага? Грохотали звуки от столкновений их оружия — и лишь раз она дотянулась до огненного черепа в лапе врага, сбила его в воду, затушила, утащила сразу на глубину — было их на поясе ровно семь помимо двух в руках, шесть оставалось теперь.

Благо, здесь, на Туне, ей не нужно было как ее братьям, смотреть себе под ноги, чтобы не навредить людям. И так им сегодня досталось по полной.

Враг, хитрый, мощный и осторожный, позволял ей атаковать, оборонялся, ждал просвета в ее защите — и бил. Тело ее было покрыто ожогами, но и враг был ранен многократно.

Она скорее почувствовала, чем увидела, как приближается к ней сзади второй враг. Развернулась, уходя от удара огненного бича, чувствуя злой жар на губах, и скользнула под кривые клинки-хопеши волной. А затем встала за спиной бога-стрекозы — и ударила сразу в двоих волосами-щупальцами, волосами-плетьми. Дотянулась до Девира — всего семь теперь осталось у него черепов, — выбила кривой клинок из рук Малика.

И стала отступать, отчаянно обороняясь, потому что оба врага встали плечом к плечу и пошли на нее. Девир бил снизу — а сверху не давал ей взлететь и ударить Малик, перехватывая в прыжке, и жгли ее огненные копья, от которых она уворачивалась еле-еле, и волосы ее срезались клинками.

Но и она сражалась, впав в такой раж, что взрезала наискосок грудь Малику, а Девир ударом ее меча лишился сразу двух черепов с пояса — они упали на почву, и были смыты волной, уходя сразу на глубину и поднимая тучи пара. Сбил и ее с ног огненный бич, заставив зло кричать от боли, и два клинка пробили ее крылья, а очередной череп превратился в короткое копье красного огня.

Она распалась волной, понимая, что не успевает уйти — но Девира вместе с копьем снес поток ледяной тьмы, и она захлебнулась от облегчения. Поднялась волной, швырнула Малика оземь — и вынырнула уже перед Черным, пошедшим в бой. Закрыла его, потому что понимала, что не вошел он до конца в свою силу, и не выстоит против Девира.

— Меняемся! — крикнула она, и ударила по врагу-богомолу своими истерзанными крыльями.

* * *

Жрец всегда был не менее сокрушительным, чем Воин — недаром бились они на равных так долго и никто не смог одержать победу. Но сейчас чувствовал он, что слабее, чем должен быть, и потому осторожничал — и вспоминал, как при попадании на Лортах попал под удар сразу четверых богов, и продержался против них совсем недолго, прежде чем смог закрыться щитом, который они не смогли вскрыть.

Малик бился с той тяжеловесной порывистостью, что выдавало в нем недостаток терпения, и Жрец, помня наставления Хиды, метил клинками в его крылья. Он был еще слаб — но постепенно наливались силой руки, и стихия вспоминала упоение боя, и наступала на врага, чтобы отвлечь его от богини, которая воспряла и с яростью продолжила бой с Девиром.

Верные сомнарисы вились у плеч Жреца, помогая ему, атакуя глаза бога-стрекозы. И вот вновь взвился Малик ввысь — и рухнул на Вечного Ворона. Но тот растекся тьмой и встал за спиной у бога-стрекозы, и двумя ударами отрубил ему крылья.

А затем пошел вперед, загоняя его в море в сторону Йеллоувиня. Жрец помнил, что впереди должна быть подземная гряда высотой километров шесть под водой и разлом.

Малик шел спиной вперед, отбиваясь клинками, щелкал челюстями, но постепенно в глазах его самоуверенность превращалась в растерянность. И когда он ожидаемо дрогнул, уткнувшись в горную гряду, Черный выбросил руку вперед, превращая свои пальцы в кривые лезвия, вспорол ему грудь и отпустил свою стихию — стихию смерти.

Великий Хаос, как и первородный огонь — существовал всегда, поглощая и превращая в прах все, во что проникнет. И бог-Малик за мгновения превратился в столп темного праха, поднимающийся от воды до стратосферы.

Сзади пахнуло жаром. Черный обернулся, страшась увидеть павшую богиню и Девира, но то встал во всем великолепии Красный брат. Тяжело улыбнулся, хлопнул мощной рукой по плечу — и воспламенил прах, заставляя его плавиться и собираться в огромный ком, оставшийся на вершине горной гряды.

— Рад, что ты вернулся, Корвин, — повторил Красный уже сказанное. И Черный сжал ему предплечье в знак того, что должно быть сказано и что будет еще сказано. А затем они одновременно развернулись на помощь своей сестре.

* * *

Все черепа уже сбила Серена, и крутились они с врагом по континенту водяным и огненным вихрем, а многострадальная Туна стонала, переживая вторую битву богов. Никто не мог победить — пока богиня как величайшая из сенсуалисток, прижавшись вплотную ко врагу, не отразила тот страх, что излучал он, не поднялась от его ног водой, затушая его огонь внутренний и внешний. А затем заглянула ему в глаза — и он дрогнул, потому что увидел там то, что не ощущал уже очень давно — любовь.

Захватчиков боялись, их ненавидели, их прославляли и восхваляли — но любили их давным-давно, на той далекой несчастной планете, богами которой они были.

И великий Девир, страшный Девир, в сути которого не было никаких чувств, потянулся к этому теплу, как в объятья родного мира, что любил его. Он потянулся, желая поглотить эту любовь, вернуть себе утраченное — и богиня впустила его суть в себя.

Черный и Красный смотрели и видели, как два потока, два вихря, черный и прозрачно-водяной, скручиваются, перемешиваются двумя витыми столпами, поглощая один другого. И не могли стихии уже ударить, потому что не понимали, где их жена, а где враг. Да и не нужно уже было бить.

Нет ничего обильнее, чем материнская любовь. Нет ничего сильнее, чем любовь, к кому бы она ни была.

Суть Великого Девира растворялась в полноводной сути своей противницы, а Синяя поглощала его — и видела всех их. Планету, на которой суши и воды было поровну, и суша была в равнинах и холмах, и меж ними царили ветра и озера. Звали эту планету Эгра. Видела она, что были там сонмы богов — несколько сотен, а то и тысяч, а люди развились до того, что уже возводили жилища, приручали ездовых животных и строили города, и поклонялись богу живого огня Девиру, который являлся им в виде бородатого старика с факелом в руках, и богине урожая Малике, полнотелой, улыбчивой и молодой, и богу степей Нерве, и богине речных вод Омире. Видела она, как небесный гость величиной с четверть планеты уничтожает Эгру, и от катастрофы открываются окна в другой мир — и из всех тысяч богов удается уйти только обожженной четверке.

А там их уже встретил местный пантеон и попытался убить. Очень юной была планета, боги только зарождались, были полудикими — поэтому удалось победить их. Но даже без таких богов планета стала хиреть и поэтому было принято решение идти дальше. На том долгом пути приобрели они многие знания и силы, но потеряли себя.

Узрев все это, Серена вонзила в грудь поглощенного ею Девира клинки, а когда он рухнул наземь — отрубила ему голову. Память его и опыт покоились в ней, а телесные останки последнего из богов-захватчиков тоже были превращены в раскаленный шар Красным.

* * *

Планета успокаивалась, планета приходила в себя. Обнимались боги, стоя на истерзанном континенте. Поднимались к ним Хозяин Лесов и Великий Ши.

Великие Стихии собрали вместе три шара, оставшихся от богов-захватчиков, и запустили безжизненный черный сгусток материи на орбиту, где он расширился и полетел вокруг Туры. Так у планеты появился второй спутник. Всегда он будет сиять над головами, напоминая о том, что нужно быть вместе, и так как богов никогда нельзя убить до конца — поможет уберечься от очередной междоусобицы. Иначе ослабни мир — и кто знает, не притянет ли он вновь богов-захватчиков, не зародится ли внутри небесного тела новый разум, жаждущий мести?

А людей и богов вдруг накрыло сиянием и благоговением. И по всей планете стали проявляться анхель — чистая благодать Триединого. Под их золотым светом исцелялись раны и людей, и самой Туры, погребенные под завалами переносились в безопасность. А богов словно огладило отеческой ладонью.

Триединый улыбался.

Когда-нибудь люди полетят на другие планеты, бывшие до этого необитаемыми. Освоят их. И принесут туда своих богов — а, значит, богам Туры придется существовать на разных планетах в виде аватаров самих себя.

И опыт богов-захватчиков, опыт скатывания во зло, полученный и переработанный ими, не позволит им свернуть на этот путь даже частью себя.

Милосердие и любовь в конечном счете всегда побеждают зло.

Глава 24

Когда великан-Четери скрылся с пауком-противником в сторону истока великой Неру, Вей Ши еще долго взглядывался вдаль — но слишком далеко они ушли, и только грохот от боя доносился сюда.

И тогда он продолжил свой путь.

Он нашел деда Амфата у его дома. Старик невидяще глядел в небо, сжимая в руках тяжеленный двуручный меч. Лицо было перекошено в боевой ярости, никогда не виданной у него Веем. А из тела торчало около десятка стрел.

Последняя — в сердце — и добила его.

Вокруг — и слева, и справа, и на крышах домов, кое-где еще увитых терновником, валялись трупы иномирян, раньяров и охонгов. И сам Амфат был окружен поверженными врагами.

Вей замечал в телах иномирян метательные ножи, он видел рассеченные туши охонгов, он видел стрелы с железными остриями, торчащие из глазниц раньяров — и огромный лук лежал тут же, рядом с телом, с порванной тетивой. Он и не знал, что он есть у деда.

Но как? Как он смог?

Вей закрыл старику глаза и встал, с силой прижав руку к груди. Там защемило, заболело — и боль эта потекла горячими слезами по щекам на испачканные пылью и кровью чужого мира одежды. Гвардейцы его молчали, склонив головы. Он плакал, потому что не успел и не смог спасти, плакал по смешному, доброму, такому светлому старику, научившему его понимать и принимать простых людей, — и вновь плакал по своему деду Хань Ши, потому что очень рядом были эти две смерти, и очень похожи.

Сзади скрипнула дверь. Он обернулся — то выглядывал из соседнего дома сосед Амфата, старик Балгу́р.

— Здравствуй, феби, что здесь случилось? — спросил Вей Ши, когда тот опасливо подошел, опираясь на палку. В белых домах то и дело открывались двери, выглядывали такие же старички и старушки. — Почему вы не ушли?

— Здравствуй, эфенби, — проговорил старик тоненько. — Тут пол-улицы осталось, мальчик. Таких как мы с Амфатом, немощных. Мы так рассудили — зачем будем здоровых и сильных задерживать? Все отправили свои семьи за реку. Без нас-то они быстро ушли, а с нами бы погибли.

— И дети вас оставили? — тяжело осведомился Вей Ши, все глядя на Амфата, который выглядел, как любой воин, павший в бою. И сейчас он был вовсе не смешон и не нелеп.

— Как же не оставить, эфенби? — удивился старик Балгур. — Слово старшего — закон. Мы-то надеялись, что нас трогать не будут. Зачем мы кому нужны? Заперлись и сидели тихо, как совы днем. И терновник нас прикрывал, — он отвесил слабый поклон в сторону лозы. — Я в окно подглядывал — но они ж как по улице пошли, дома стали поджигать, ставни выбивали тварями своими и горящие факелы туда бросали. Соседи орут, на улицы выбегают, а эти нелюди их охонгами давить… Я думал, уж конец нам. А тут гляжу — Амфат выходит, лук за спиной, колчан на поясе, весь оружием увешан, меч едва волочет. Я чуть с удивления не рухнул… нет, он богатырем был, но ведь и ходил-то не каждый день, куда полез? Шатается стоит, стрелу прилаживает… Те, как его увидели, — со смеху покатились, стрелять стали. А он крикнул: «Отец воинов, я столько лет прославлял тебя, отдай мне долг, дай мне один последний бой!», — лук натянул — и сбил стрекозу-то первую. Тут смех и прекратился. Расстрелял лук, сам уже стрелами утыканный, начал ножи метать. А затем уже и с мечом пошел вперед. Там уже драконы дым заметили, прилетели — но не успели. С мечом так и пал он, эфенби. Считай, не он, так всех бы нас пожечь успели.

— Спасибо, — сказал Вей Ши после паузы. Наклонился, поднял тело деда Амфата и понес его в дом. — Спасибо, — повторил он уже тише, склонившись к падшему воину. — Помогли мне твои ножи, феби Амфат.

— Куда ты его, мальчик? — окликнул его в спину Балгур.

— Не знаешь ли ты, — обернулся Вей, — где похоронена его семья?

— Ой далеко, — покачал головой старик. — Жил он в оазисе Ви́на, что у красных скал, в трех днях отсюда на закат.

Невозможно было сейчас развести погребальный костер — так силен был ветер. Вей как в саван завернул тело в пестрое лоскутное одеяло, на котором было вышито нежное «Мужу Амфату, свету моего сердца», и отнес павшего воина туда, где еще светился, едва покрытый темной пленкой, лавовый провал, перегорождающий улицу у храмового холма. Гвардейцы несли оружие старика, следовали за принцем старички и старушки, склоняясь под порывами ветра. Они шли хоронить соседа Амфата, любившего раскурить кальян, поесть лепешек с медом и поболтать — и они шли хоронить великого богатыря Амфата, который защитил их, получив от Красного право на последний бой.

У провала Вей опустил тело в лаву — и туда же отправилось оружие старика. Только меч оставил Вей Ши — чтобы отнести к могиле жены Амфата, его любимой Камили, чтобы хоть так соединились они после смерти. Запели соседи погребальную песнь на языке Песков.

И уже когда стихия Красного приняла тело своего великого воина, Вей увидел, как возвращаются к городу Четери и его чудовищный враг, лишившийся паучьего тела и вставший на две ноги.

* * *

Когда рухнул Четери-великан, Четери-сразивший-бога, а затем исчез с виду, ахнули, закричали, заплакали все, кто наблюдал за боем. Осела у стены дома Светлана, глядя на кровавое озеро, посреди которого рассыпа́л солнечные искры хрусталь, рванулись со всех сторон драконы — но удары ветра заставляли их приземляться, уходить вниз. Лишь Нории сумел подняться в воздух, унося на спине Ангелину и оставляя у двух хрустальных саркофагов Александра Свидерского и Матвея Ситникова. Вскинулся Вей Ши, который вместе с стариками следил за боем от лавового провала, но увидел улетающего Владыку и остался на месте. Километров сорок было до места, где пал Мастер, и пока Вей добежит, Владыка успеет и долететь, и вернуться с Мастером — живым или мертвым.

* * *

Далеко от Вея, в родном его городе Пьентане, под разросшимися кронами деревьев, ставшими для дворцовой территории щитом, на мягкой траве открыла глаза Каролина Рудлог. С небес шло золотое сияние, а вокруг один за другим приходили в себя царедворцы и члены императорской семьи Ши.

Цэй Ши, наследник престола и отец Вея, первым после появления чужих богов на Туре вышел в простой одежде на полянку перед семейным павильоном, опустился на траву, скрестив ноги, и закрыл глаза, погружаясь в медитацию. Выходили за ним следом жены и дети, родные и близкие, придворные и слуги — и все опускались на землю, повторяя за императором слова молитвы Желтому первопредку. Не все из них могли ощущать стихийные потоки и гармонизировать их, но читать молитвы могли все.

Цэй Ши с помощью духа Колодца закрыл от разрушения Пьентан. И пусть он был некоронован и не вступил в полную силу — два стихийных духа, пьентанский и менисейский, смогли так уравновесить землю Йеллоувиня, что трещин по ней прошло куда меньше, чем в других странах.

Каролина Рудлог, к которой со Святославом Федоровичем приставили охрану, сначала ощутила мягкие, как прекрасная музыка, невидимые волны, и завороженно пошагала в сторону императорского павильона под встревоженные оклики отца и Сениной. Те последовали за ней, посмотрели, как она опускается недалеко от принцессы Юнлинь, и сами сели в стороне.

Каролина закрыла глаза, присоединившись к молитве Желтому — а когда молитва затихла, младшую Рудлог мягко вытолкнуло в какие-то иные сферы, неподвластные и непонятные ей. И там она с благоговением и восторгом наблюдала за битвой богов. Казалось ей, что она где-то уже видела это сражение, но силуэтами — но не могла Каролина вспомнить, где и как. Теперь силуэты обрели плоть и цвет и превратились в гигантов, ужасающих и прекрасных.

Видела она и то, как стал Четери равным богам, и бой его наблюдала, — и с болью ждала, когда ее рисунок станет реальностью.

Наверное, момент, когда Четери сумел поразить прекрасного в своей жестокости, пропитанного злом, умелого противника, и стал моментом, когда она приняла свой дар. Потому что поняла, как он может изменить судьбу целой планеты.

* * *

Светлана в окружении родных обессиленно сидела у стены дома и смотрела на красное озеро — туда, где от сотрясания земли гуляли кровавые волны, а посреди них, ловя редкие солнечные лучи, рассыпало блики что-то похожее на кусок хрусталя. Никак нельзя было разглядеть, что это — так велико было озеро, сейчас полное крови ее мужа.

Далеко за озером, на едва-едва заметных пиках гор слева сияла маленькая звезда — то, во что превратил Красный останки бога-паука, и Света все отвлекалась на нее, потому что мозг отказывался принимать, что, скорее всего, Четери мертв. Утонул в этом страшном озере, так резко пахнущем его кровью.

Мама что-то говорила, и папа принес сюда из дома странный круглый стул, похожий на барабан, чтобы дочка села, и нашел воды в доме — а Света оставалась оглушенной и безразличной.

Она почти весь бой Чета со страшным темным богом видела, оставаясь у стен построенного мужем дома. И ранение его страшное видела — даже лежащий километрах в десяти от них, он был огромен — и кричала от ужаса и сочувствия, — и то, как Четери уходил от ударов противника, плеть которого чуть не задела дом, и как сумел он встать и победить врага. И Красного Воина, которого она сразу же узнала, видела.

Неужели он не мог помочь Чету, тому, кто так помог ему самому?

Но Воин ушел. Сияла далеко на горах звезда, переливался на солнце клубок терновника на красных водах, которые были неспокойны — и неслись по небу грозовые облака, и слышался далекий грохот битвы.

Некому помочь. Никого тут нет кроме нее самой, родных и слуг. Все такие же люди, как она сама.

На руках сладко дышал Марк, золотистый и маленький. Света поцеловала его в лоб и передала маме. И тяжело, опираясь на поданную папой руку, встала.

Было внизу горячо и мокро — и лежать бы ей сейчас, приходя в себя, а не думать, как достать из воды тело мужа… он же сын Воды и Ветра, мог ли он выжить?

Она подошла к озеру, с трудом склонилась над ним — без живота было непривычно, а наклоняться было больно, — и опустила в кровавую накатившую воду руку. И тихонько позвала:

— Эй? Есть тут кто-нибудь? Можете принести ко мне моего мужа, Владыку Четери?

По гуляющим волнам пошла рябь. Ткнулись ей в руки водяные духи-рыбки, один, другой, третий. Вода стала стремительно, пятнами, светлеть, словно кто-то там на глубине впитывал кровь. Выпорхнули в воздух из воды сотни воздушных духов, похожих на светящихся змеек, разлетелись во все стороны.

И вдруг на поверхности показался большой водяной осьминог размером с дом Чета — Света, щурясь, отступила: она вспомнила похожее существо, которое удерживало ее в другом озере, что было в тысячи раз больше этого.

Мама ахнула, потянула дочь за рукав назад.

— Где мой муж? — прошептала Света сорванным голосом. Потому что накричалась в родах и не могла сейчас кричать.

Осьминог, загудев, внезапно подхватил щупальцами кусок хрусталя с середины озера и потянул к Светлане. И она, и ее родные непонимающе, с опаской смотрели, как он приближается.

Уже метрах в пятнадцати от берега стало понятно, что он тащит хрустальный саркофаг. Дух мягко вынес его на берег, — за хрусталем волочились несколько стеблей терновника, — подтолкнул к Свете. Нырнул обратно в посветлевшее почти до нормы озеро. И она, выдохнув, шагнула вперед.

Под толстым хрусталем лежал страшно израненный Чет. Таким он упал после боя, таким его Света уже видела издалека — но вблизи это оказалось невозможно страшно. На нем живого места не осталось — орнамент его ауры покрывал орнамент из ран, в груди была дыра, лицо, залитое кровью, напоминало маску, и там, где были глаза, зиял порез так, что видна была кость и плоть. Это было так страшно, что Свете стало дурно, и она, покачнувшись, легла на саркофаг.

Неужели умер? Грудь его не двигалась и не запотевало изнутри стекло от дыхания.

Она шепотом просила терновник раскрыться, дать посмотреть, что с ним — но дух не реагировал. И она лежала, обняв хрусталь, прижавшись к нему щекой, пока не раздался шорох больших крыльев.

На нее вдруг опустилось спокойствие. Встали рядом Владыка Нории и его жена Ангелина, глядя на саркофаг. Владыка протянул руки к хрусталю — и сказал:

— Он жив, Светлана.

Она, ослабевшая в эти минуты больше, чем за часы родов, подняла голову, чтобы заглянуть в глаза Нории, чтобы убедиться, что это так, что ей не кажется — и в этот момент на мир легла тишина.

Толчки земли успокоились, как и не было их, и стало утихать волнение на озере. Исчезла звезда с гор. Ветер стал глуше, мягче — а на горизонте слева, там, где далеко-далеко за Истаилом было море, вдруг поднялась вторая, черная луна, словно сплавленная из трех чуть различающихся цветом кусков.

А затем с небес полилось золотистое, мягкое, заставляющее утихать боль физическую и душевную сияние.

Светлана увидела, как перед саркофагом из сияния этого соткался солнечный шар с четырьмя золотыми крыльями, расположенными как лопасти у мельницы. Такое тепло шло от него, такое умиротворение и тихая радость, что Света наконец-то заплакала.

— Анхель, — выдохнул Нории, склоняясь в поклоне. — Чистая благодать Триединого!

Он словно подзаряжался этим светом, и его орнамент засветился в ответ. А лицо Владычицы Ангелины стало мягким и теплым, помолодевшим — будто отпускало ее страшное напряжение от пережитого. Сияние окутало Свету — и она почувствовала, как отпускает живот, как уходит послеродовая боль, — оно коснулось маленького Марка, и он закряхтел довольно. Лица родителей и слуг становились расслабленными, тихими.

Оно текло и на Чета — и его орнамент засиял тоже, и раны его стали закрываться. Вскоре он весь окутан был золотом — а когда свет иссяк, раны исчезли. Лишь поперек лица на закрытых веках остался белый шрам.

Терновник раскрылся, оставляя Четери на хрустальном ложе, и Света увидела, как размеренно движется его грудь. Волосы у него наполовину поседели, стали серебристыми, даже больше, чем у Владыки Нории.

Она склонилась и осторожно, боясь разбудить, коснулась губами теплого лба Чета, его глаз — по очереди. Пусть, пусть поспит, пусть отдохнет, мало кто так потрудился за прошлый день, как он…

— Спасибо, — сказала она анхель, глотая светлые слезы.

Шар таял, и с ним таяло тепло, нега, ощущение, которое бывает лишь у бабушки летом в мягкой постели солнечным утром, когда телу разморенно, поют птицы, шелестит листьями ветер и пахнет блинами на весь дом. Любовью пахнет.

— Спасибо, — повторила Света уже в пустоту.

* * *

Алина Рудлог сидела в кресле, безучастная и погасшая, держа в руках стакан с тепленьким бульоном. Матушке Ксении и отцу Олегу удалось все же через полчаса после ее возвращения накрыть ее пологом спокойствия — а затем врач для надежности вколол успокоительное, и она, обмякнув, позволила себя пересадить с пола, осмотреть, помочь переодеться, и даже стала вяло отвечать на вопросы о самочувствии.

Ей уже сказали, что она находится в подземном бункере в сорока километрах от Иоаннесбурга, что сейчас вторая половина дня, но мир все равно казался зыбким и ненастоящим. На руке ее тянул холодком черный браслет с золотыми искрами, и она то и дело смотрела на него. Но это ничего не значило. Браслеты, данные богами, оставались и после смерти одного из супругов.

То и дело по щекам ее начинали течь слезы, которые она ощущала только когда подносила руку к лицу. Она была здесь — но перед глазами вставали воспоминания о Лортахе. Вот Макс нашел ее и надевает на нее свою рубаху. Вот смотрит на нее нечитаемым взглядом — какой же глупой она была, как долго не понимала этих взглядов! Бьется за нее, греет ночами, учит летать… и тащит вперед на пределе сил, только чтобы она жила.

«Потому что люблю вас больше жизни», — прозвучал в голове его голос, и она затрясла головой, зажмурилась.

Она словно зависла в двух мирах, в двух временах — нынешнем и том, в котором Макс был еще жив. Она слышала, как докладывают за дверью кому-то из начальства о ее самочувствии, слышала, как содрогается земля и трещат стены. И ей было все равно. Она пила бульон — и не чувствовала вкуса, у нее брали кровь — она не чувствовала боли. В открытых дверях в соседнюю палату, оборудованную под часовню, было видно, как отец Олег зажигает толстенькие свечи — она втягивала носом воздух и не ощущала запаха. Будто лишилась способности ощущать.

И только когда разгорелись свечи, а пламя над ними вдруг соткалось в огненную птицу, которая метнулась к ней, Алина дернулась от неожиданности и вынырнула из тяжелой дремы. Птица, держащая в лапах небольшой кувшинчик, закружила вокруг, что-то сердито клекоча, и Алина непонимающе смотрела на нее. Как и все окружающие — замершие врачи и священники.

Видимо, отчаявшись, огнедух сбросил кувшинчик ей на колени — принцесса не успела подхватить его слабой рукой, и он упал на пол, разбившись. Внутри оказался сложенный несколько раз лист бумаги.

Матушка Ксения наклонилась, подала принцессе — и Алина раскрыла его. Выдохнула: выпал оттуда с письмом рисунок, очень схематичный — где она с длинными спутанными волосами, в больничной рубашке, укутанная в плед, сидела в кресле и читала письмо.

Алина потрясла головой, глядя на рисунок. Еще раз потрясла. Заторможенно взяла письмо и стала читать.

«Я только что нарисовала тебя в кресле и с крыльями и поняла, что чувствовала твое возвращение с полчаса назад, — писала Каролина, старательно выводя слова и делая их изящными . — Без тебя мир был не полон, Алинка. Слушай, ты мне снилась ночью, и ты мне говорила: „Я не сдамся без боя“, представь? И еще я видела тебя в светлом капюшоне, как у монашки, с серой лентой!»

Алина все заторможенно смотрела то на рисунок, то на письмо, когда вновь полыхнули свечи: отец Олег понятливо и быстро стал выставлять в песчаный подсвечник еще и еще, — и вновь вылетел оттуда огнедух с письмом.

Теперь оно было от Васи.

«Алиночка, сестренка, как я счастлива, что ты вернулась! — писала сестра, и Алина ощущала сквозь строки и ее тепло, и ее любовь. Вновь навернулись слезы. — Тебе успели объяснить, где ты? Если нет — ты в бункере в сорока километрах от столицы, связи сейчас нет, снаружи бьются боги, и мы все ждем исхода битвы и молимся за то, чтобы она закончилась благополучно для Туры. Я распоряжусь забрать тебя, как только будет такая возможность, или сама прилечу к тебе, а пока побудь там, прошу, отдыхай, набирайся сил. Дай боги, мир выстоит, и я смогу обнять тебя, родная. Если захочешь написать ответ — передай его с этой же птицей, либо порежь руку, протяни руку к пламени и скажи: „Отзовись, стихия от стихии моей!“ На пламя появится огнедух, который, выпив твоей крови, сможет отнести мне письмо…».

Не успела Алина дочитать письмо от Василины, как рядом с ней закружились сразу две птицы. И она уже без страха, едва подняв слабую ладонь, взяла маленькую округлую бутылку, еще пахнущую молоком, из лап одной из них.

Письмо от Поли. Лицо ее тронула недоверчивая улыбка.

«Привет, младшая! — Алина словно услышала бодро-жизнерадостный голос Пол . — Я страшно завидую, что самое потрясающее приключение в нашей семье досталось тебе, а не мне. А я сейчас — скучная замужняя дама. И пишу какие-то глупости вместо того, чтобы попробовать передать тебе, как я тут старалась не визжать, когда поняла, что ты очнулась! Алиша, я так хочу тебя увидеть! Надеюсь, это случится скоро — если нас всех не прикончит конец света. Но теперь я еще больше верю, что его не будет, не можешь же ты вернуться только для того, чтобы нас тут всех накрыло, правда?»

Следующее письмо. В медицинской склянке.

«Здравствуй, ребенок, — иронично и с любовью писала Марина, — ну ты нас всех и напугала. Говорят, ты там замуж ухитрилась выйти? Не поверишь, я тоже. Поздравляю с вступлением в семейный топ самых странных свадеб, Алиш. И обнимаю тебя крепко — нас сейчас немного трясет, я периодически наблюдаю на экране бой богов и представляю, что ты бы зуб отдала, чтобы тоже это увидеть. Намекаю — у тебя в бункере тоже должны быть внешние камеры и наверняка кто-то из тех, кто сейчас топчет Туру огромными ногами, попал в объектив. Жду не дождусь, когда смогу обнять тебя по-настоящему».

С каждым письмом в душе Алины что-то оттаивало. Она ощущала, что сестры невидимыми стоят рядом, обнимая ее. И последней в этот незримый круг ступила Ангелина.

«Все это время у меня болело сердце за тебя, — писала она, — даже представить боюсь, через какие испытания тебе пришлось пройти. Но главное — ты вернулась. Главное — ты жива, милая. Если бы ты знала, как мы все любим тебя и как счастливы, что ты здесь. Закончится война и мы сможем обняться. Люблю тебя, с возвращением домой, родная».

Алина откинулась на кресле — вокруг нее кружили огнептицы, по щекам ее текли тихие слезы. Боль ее не ушла, но словно стала чуть терпимее — потому что тут, на Туре, были еще люди, которые любили ее и которых любила она.

И она попросила бумагу и ручку и старательно, вновь вспоминая, как писать, начала выводить ответы сестрам. Она писала долго, очень долго — пока не сообразила, что землю перестало трясти, а со всех сторон льется золотое сияние. Оно коснулось и Алины, обняло ее, укутало, подняло над горем — и она вдруг вспомнила, как совсем маленькая тихо-тихо сидела на руках у мамы, и как тепло и безопасно было тогда прижиматься к кому-то большому, теплому, любящему.

Рука ее дрогнула, тело расслабилось — оказывается, мышцы были напряжены до боли и зубы стиснуты.

— Бой кончился, — тихо сказал отец Олег. — Захватчики пали.

Затягивались раны у бойцов, восстанавливались выгоревшие маги. Засиял мягким светом шар с белоснежными крыльями и над спящей в больничной палате Люджиной Дробжек. Она не проснулась, но проснулся Игорь Стрелковский, который всю ночь помогал Вершинину, а затем сидел рядом с ней до тех пор, пока его не начало клонить в сон — и тогда он примостился спать рядом на полу, держа ее за руку.

Сейчас он сквозь ресницы смотрел на шар, истекающий сиянием на Люджину — и на него самого, и по щекам его катились слезы, и он шептал благодарственную молитву Триединому.

* * *

В это же время на растерзанном холме в центре Тафии с изумлением и благоговением наблюдали за анхель Ситников и Свидерский.

По всему Городу-на-реке словно зажглись тысячи маленьких солнц. От теплого крошечного шара с крыльями, зависшего и над холмом, лилась благодать Триединого, и Александр смотрел вверх, подставляя лицо свету, чувствуя, как всепроникающая сила восстанавливает тело. Ситников расслабленно дышал рядом с ним.

До восстановления внешнего резерва было еще далеко, но внутренний наполнился до края, запустил процессы регенерации, возвращая молодое тело. За сутки обновятся клетки, подчиняясь вшитому заклинанию, и вновь будет телу тридцать пять, а не восемьдесят, как сейчас.

Раскрылся один из саркофагов и тяжело зашевелилась в нем Виктория. Александр поднялся: она, старенькая и седовласая, еще лежала с закрытыми глазами, — и он сел рядом с ней, взяв ее за руку.

Вики очнулась, когда анхель уже почти истаял. Некоторое время она молча смотрела вверх, на истекающего золотой благодатью духа, который понемногу тускнел, и на лице ее появилась слабая, болезненная улыбка. Затем перевела взгляд на Сашу, на их сплетенные морщинистые руки. И затем уже со скрытой надеждой повернула голову ко второму саркофагу.

Но сияние не трогало его. Некого там было излечивать.

Взгляд ее потух и губы вновь горестно опустились. Она повернулась набок, лицом к Мартину, закрыв второй рукой лицо, и застыла.

Растворился в воздухе анхель, унося с собой покой. Саша так и сидел рядом с Викой, удерживая ее горячую руку. Ситников неловко отошел, пробормотав, что наберет для них воды во флягу.

— А что с Максом? — спросила она сипло, не отнимая руку от глаз. Такой голос бывает у людей, которые беззвучно плачут.

— Не понимаю, — ответил Александр скрипяще. — Сигналка на месте, — он поднял вторую руку, на которой переливалось несколько нитей, в том числе и настроенная на Макса, — но она никак не реагирует. Может, он без сознания? Я пока, — он выставил ладонь вперед, просканировал пространство, — точно не смогу открыть к нему Зеркало. Даже переговорное.

И он почти ожесточенно дернул три раза сигналку. И Вики, отняв руку от мокрого лица, сделала то же самое.

* * *

Излечили анхель и раны богов — и великая пятерка, приняв человеческий облик, умиротворенно стояла рядом, спинами друг к другу, опираясь друг на друга, глядя, как начинает утихать истерзанная земля Туны. И пусть не было с ними рядом шестого брата, хитроумного Инлия, стихия его пронизывала все вокруг, усиливаясь, как и остальные.

Тут же, на земле, на которой когда-то все началось, над которой до сих пор тонко звенело эхо давних запретов и клятв, и повернулись вновь друг к другу Красный Воин и Черный Жрец. Повернулись и застыли в молчании.

Но недолго оно продлилось — Черный Корвин первым поклонился брату и проговорил:

— Многое я понял, пока умирал внизу, брат. Я неправ был, Иоанн. Прости меня и пусть сегодняшний день станет началом мира между нами. Никогда больше не посягну я на твою силу, на твою землю, на твоих детей. Спасибо, что отпустил ко мне нашу общую дочь. И ты прости меня, жена моя, сестра возлюбленная, — он склонился и перед богиней, которая смотрела на всех с мягкой материнской улыбкой. — Никогда больше я не сделаю тебе ничего против твоей воли. Спасибо тебе, что упорно плела узлы судеб, что давала мне силы, что звала меня и что вытащила, наконец. Спасибо всем вам.

Зазвенели небеса, принимая новую клятву в структуру мира. Красный ступил вперед. И тоже поклонился брату.

— И ты прости меня, Корвин, — прогрохотал он. — Слишком хотел я старшинства, да и останавливаться, когда ярюсь, не умел и вряд ли уже научусь. Но клянусь, что и я никогда не посягну на твою силу и твою землю, и твоих детей. Ты виноват, да я виноват не меньше — ты сделал лишь то, что я неоднократно делал с братьями, умыкая Воду не в свой сезон. Клянусь, что не будет дальше ничего, кроме мира между нами. Мы с тобой две стихии противоборствующие, однако понял я, что без тебя и меня нет, а без меня — тебя. И тебе, сестра моя, тоже даю клятву. Никогда и ничего не сделаю тебе против твоей воли, клянусь, — и он тоже склонил голову перед Синей.

И вновь зазвенело в небесах, подтверждая крепость и вечность данного слова. Вдруг словно лопнула струна — то схлопнулся старый запрет Красного и обет Богини, как исполненные уже. Синяя улыбнулась, и они все почувствовали, как обнимает их ее стихия — в которой появились и грозные нотки, и жесткие, но не могущие перебить ее суть. И два брата, извечных противника, шагнули в круг и обнялись.

— Справишься ли ты с наследием чужих богов, сестра? — все же спросил Желтый, который всегда был самым чутким к ней. — Их сила — большое искушение.

— Я разделю его с вами в ваши сезоны, — ответила она задумчиво, глядя в себя, — все их знания и мысли, все переходы из мира в мир, весь опыт, все зло и все, что их к нему привело. Разделю, уже переработав — не искушение они для меня. Да, они — семя зла. Но в каждом из нас есть семя зла, которое растет, когда не поливаешь семя добра. Мне их жаль, а жалость — плохая основа для жажды власти. Мне жаль миры, богов и людей, что они погубили — и я теперь понимаю, что наказание Триединого для нас стало его милостью, ведь мы могли пойти по тому же пути. И так как любой страшный путь, закончившийся в безвестности, может быть повторен, я расскажу их историю своим детям, и она пойдет по миру страшной сказкой о том, что бывает, когда ступаешь на путь зла.

Они посмотрели на небо, туда, где зависла такая близкая черная луна, которая расположилась вдвое ближе к планете, чем голубая, выглядя впятеро ее меньше. А затем вновь обратили взоры на Туру. Она была тиха — и в души первоэлементов ее опускался покой.

— Как же хорошо, — прорычал Хозяин Лесов, раскинув руки-лапы и подняв лицо к солнцу.

— Хорошо, — согласился Желтый. — Но, брат, — он обратился к Черному, — сестра вспомнила о правиле Отца, и не могу я не задать два вопроса, ответы на которые мы все хотели бы получить, — он сделал тонкую паузу. — Почему ты в человеческом облике так выглядишь? И почему ты не ушел на перерождения сразу после того, как вышел на Туру?

— Мы все боялись этого, — проговорил Красный, и голос его был как урчание умиротворенного пламени, — и готовились биться без тебя.

Жрец удивленно махнул рукой — встало перед ним черное обсидиановое зеркало, и он покачал головой: потому что смотрел на него оттуда его сын, пронесший его через Лортах в своем сердце. Только с рыжими волосами и бородой.

— Две тысячи лет назад, не успели отгреметь мои слова запрета, не успели отгреметь слова обета Серены, как только закрылся последний портал в мир, в который ты ушел, я рухнул в перерождения. И сбился со счету, сколько раз правило Отца отправляло меня в прошлое, проживать жизни людей, которых мы погубили, — пророкотал Красный, пока брат разглядывал свой новый облик.

Жрец задумчиво убрал зеркало.

— Мы знаем, что Триединый строг, но справедлив, братья и сестры. Видимо, моя суть так сильно сплелась, смешалась при переходе с сутью сына моего, что невозможно отправить меня на перерождение, не отправив и его. Я готов принять наказание, но он этого не заслужил.

Он вдруг нахмурился, и посмотрел на запястье, где наливались сиянием две тонкие нити.

— Удивительно, — с любопытством ученого заметил Желтый. — Ваша суть так сплелась, что и долги, и обеты стали общими?

— Я сейчас вернусь, — пообещал Черный, обернулся в крупного черного ворона с зелеными глазами и темной молнией рванул туда, куда звали его две сигнальные нити.

* * *

Виктория сидела на хрустальном ложе и смотрела сквозь хрусталь на Мартина. В душе было пусто, так пусто, что она пыталась найти, ради чего ей теперь жить — и не могла.

Ситников принес ей воду и теперь неловко топтался неподалеку, Александр пытался наладить переговорное окно с Алмазом — у него не получалось, а она все смотрела на своего мужа. Обезболивание души, оставленное анхель, стало отходить, и ей казалось, что от боли ее сейчас вывернет ребрами наружу.

Это ее не хватило, чтобы даже накинуть на него стазис. Это она не справилась, хотя он еще жил, жил, и у нее было время!

Снова покатились по щекам слезы, а в голове словно кто-то отстраненно шептал: «Мартин, Мартин, Мартин, Мартин, Мартин…».

Она сначала ощутила, как плеснула темная стихия, а затем во все стороны полыхнуло ледяной тьмой и прямо из воздуха шагнул на срезанный край холма Макс, почему-то с темными глазами и в темном доспехе. За спиной его таяли черные крылья, и он остановился в двух шагах от саркофага, разглядывая присутствующих.

— Профессор? — недоверчиво пробасил Ситников.

— Макс? — озадаченно шагнул вперед Александр, но Виктория успела поймать его за руку.

— Это не Макс, — тускло сказала она. — Посмотри. Это не он.

Александр всмотрелся в магическом спектре — и заморгал, отвернулся, так заслезились глаза. Отступил на несколько шагов, за второй саркофаг, туда, где уже стоял Ситников, неверяще глядя на гостя.

Незнакомец в теле Макса сделал несколько шагов вперед. Остановился перед саркофагом с Мартином.

— Кто это? — спросил он, и такая сила была в его голосе, совсем непохожем на голос Тротта, что окончательно стало понятно, что это не он. — Почему вы звали меня сюда?

Виктория встала. Вся ее боль, вся ее горечь вдруг обрели направление для удара.

— Это мой муж, — сказала она резко. — Это друг того, в чьем обличье ты явился, Великий Ворон. Он держал щит над порталом, защищая его от ударов чужого бога, чтобы ты мог вернуться. И погиб от этого!

Последнее она выкрикнула почти обвиняюще — но Жрец кивнул сочувственно, тяжело, и это было так неожиданно, что злость отступила, оставив ее снова опустошенной и слабой. Он подошел вплотную к саркофагу, но Вики отступила лишь на полшага, к изголовью, хотя находиться рядом с ледяной тьмой было невыносимо.

— А я ведь помню его, — сказал Вечный Ворон с удивлением. Голос его звучал так, будто раздавался в холодной глубокой пещере. — Слабый сын Белого, который напоил меня подношением в самом сердце моей земли. Тот, кто послал мне молитву из часовни, алтарь в коей я закладывал своими руками, и дал мне несколько капель силы, благодаря которым я смог продержаться до прихода моего сына.

Он повел ладонью — и терновник охотно потек в стороны, раскрывая саркофаг. Вики посмотрела на Мартина — волосы его начал шевелить ветер — и вновь ощутила, как плывет все перед глазами. Она покачнулась.

Холодная ладонь легла ей на лоб, холодные руки придержали, помогая сесть на ложе рядом с мертвым мужем. Вики затрясло от прикосновения тьмы — и вдруг по телу побежали мурашки, и судорогой на секунду сжало тело. А когда отпустило — душевная боль притихла, сменившись печалью.

К ней подошел Александр, встал рядом, положив теплую ладонь на плечо Вике. Он был напряжен, как сама Виктория. Ситников в нескольких шагах позади, похоже, забыл, как дышать. Жрец тем временем задумчиво смотрел на Мартина.

— Наказывают меня, если я иду против случившегося, но на мне и так долг в сотни тысяч жизней, — проговорил Ворон задумчиво. — И кого другого я бы не смог… но его время еще не пришло. Не время ему было отправляться на перерождение.

Виктория, казалось, забыла, как дышать. Она вцепилась Саше в руку так, что он перестал ее чувствовать.

— Значит, я в долгу у него дважды. Что третье ты готова дать мне за жизнь своего мужа? — спросил Черный, поднимая взгляд на волшебницу.

— Все, что угодно, — ответила она поспешно. И повторила, торопясь: — Все, великий.

— За жизнь отдаритесь жизнью вшестеро, — сказал он. — Принимаешь обет?

— Принимаю, — крикнула она. — Принимаю!

Если бы он сейчас сказал вытащить из груди сердце и отдать ему — она бы и это сделала. Но лишь повеяло по ногам стылым холодом и завязалась на сердце ледяная нить — а от Ворона полыхнуло тьмой, оставляя только засвеченный контур, в который было больно и страшно глядеть — и тьма эта окутала Мартина.

— Прежде чем возвращать душу, надо исцелить тело, — объяснил Ворон голосом, потрескивающим, как лед в горах, словно был хирургом перед студентами-практикантами. Шагнул к ручейку, набрал в горсть воды, шепнул что-то ей — и окропил ею Мартина. И вены на седых висках стали меньше, и разгладилось лицо павшего. — А теперь, — он снова склонился к ручейку, — добавим воды живой.

Жрец шепнул воде что-то гортанно и нежно, раскрыл горсть над блакорийцем и позвал:

— Возвращайся, отважный сын моего брата. Твоя жизнь оплачена обетом, а я беру на себя жертву за это возвращение.

Прозвенело тонко в небесах — и седовласый Мартин сделал судорожный вдох. Выдохнул. Еще раз вдохнул — и задышал уже тише, спокойнее, так буднично, будто просто спал до этого. Виктория, чувствуя, как у нее затряслись руки, схватила мужа за ладонь. За запястье.

От напряжения у нее застучали зубы.

— Есть пульс, — еле выговорила она. — Есть, Сашенька, есть! Ох, Мартин, Март! — и она прижала его руку к губам, к щеке, размазывая слезы.

Алекс тоже, бледный, трясущейся рукой пощупал Марту пульс на шее. Отступил, пошатнувшись, поклонился богу.

— Ты не брал с меня обет, Великий, — сказал он скрипуче, — но я твой должник с этой минуты. Если что понадобится — исполню.

— Тебе еще дочь мою хранить и ее дочерей, — благосклонно повел рукой Жрец. — Но я запомню это, волшебник.

Вики все гладила Марта по седым волосам, по лицу, и тихо выплакивала пережитую боль, страх, пустоту, эхо которой еще находилось в ней. Она несколько раз пыталась что-то сказать еще — но от шока не могла выдавить ни слова, а нужно, нужно было поблагодарить!

Жрец понимающе глядел на нее темными глазами, за которыми клубилась смерть. Она навсегда запомнит, как она может быть близка.

— Он проспит еще сутки, — предупредил Черный. И сделал шаг назад.

— Постой, великий, — обратился к нему Александр. — Прежде чем уйдешь, ответь: что с нашим другом, с Максом, в чьем облике ты пришел к нам? Он сможет вернуться к нам?

— Нет, — ответил Жрец, исчезая. — Тело и душа его не выдержали моей стихии, волшебник.

Глава 25

Корвину Черному следовало бы направиться в небесные чертоги — о многом еще нужно было переговорить с братьями и сестрой. Но было бы малодушием не прийти к своей дочери, рядом с которой он провел столько времени и к которой привязался как отец к ребенку.

Она так и сидела в той палате, откуда ушел он набирать свою силу — но уже в кресле, которое стояло в углу, одетая в обычную одежду. И что-то неловко, медленно писала на листах бумаги, сложенных на крошечном столике.

Увидев его, Алина Рудлог чуть приподнялась в кресле — но тут же осела обратно. Два служителя Триединого, мужчина и женщина, отступили к стенам, склонив головы.

— Бой закончен, — сказал он, — чужие боги повержены, маленькая пташка. Вы все сделали вовремя.

Она смотрела на него угрюмо и мрачно, исподлобья, и видел он, как борется она с желанием умолять и желанием обвинять, и дивился, как же одновременно может в ней сочетаться и яростность брата, и темная вдумчивость. Она боялась услышать ответ, но не могла не задать вопрос:

— Что с Максом, отец?

— Его суть так переплетена с моей, как соль растворена в океане, — печально ответил Жрец. — Он не осознает себя, не помнит и не существует. Поэтому вернуться он не может. И я не могу его вернуть.

Она все-таки встала, слабая, но прямая. Огонь ее ауры взвился ввысь.

— Н-но как? — спросила она шипяще и яростно. — Как⁈ — голос ее усиливался. — Разве ты не бог, великий⁈ Разве не шел с нами все это время и не стал нам родным?!! — она все повышала голос и повышала, словно не осознавая на кого кричит. — Как ты, бог смерти, можешь не знать, что делать?!! Я его жена душой и телом и требую его вернуть!

Голос ее на крике сорвался, глаза потухли. Она опустила голову. И горько ему было от ее боли.

— Прости меня, птенчик, — попросил он. — Ты и он через многое прошли, чтобы спасти меня и спасти мир. Я твой должник, но я не могу помочь тебе. Клянусь, если бы я слышал хотя бы какой-то отклик на свой зов, если бы я ощущал хоть малейшее движение его души, я бы попытался вытащить его к тебе.

Алина вдруг подняла голову — и в глазах ее загорелось угрюмое упрямство, которое он не раз видел в глазах у брата.

— Но ведь получается… — медленно сказала она, — что он не мертв? Он не ушел на перерождение?

— Его просто не существует как единицы сознания, — объяснил Жрец терпеливо.

— То есть, — так же медленно и недоверчиво проговорила она, — дело лишь в способе помочь ему себя вспомнить?

Он, несмотря на тяжесть момента, усмехнулся этому упрямству почти с гордостью.

— Отделить всю соль из океана, — все же напомнил он. — Даже я не знаю, как это сделать.

Она вытерла ладонью щеки.

— Это просто задача, — упрямо сказала она. — Над ней можно работать.

Вечный Ворон не стал ее разубеждать. Он шагнул к ней и погладил ее по голове.

— Я твой должник, — напомнил он. — Возвращайся в мир, дочь моя, врастай в него снова. А если тебе будет что-то нужно — позови меня, и я отвечу.

— Я позову, — сказала она жестко, когда он стал уже рассыпаться черно-сверкающей пылью. — Не сомневайся, отец.

Уровнем ниже Катерина Симонова, тоже мягкая и разнеженная после явления анхель, поглаживая уснувших от сияния дочерей, подняла голову, ощутив чудовищно мощное сосредоточение темной стихии. Ей было хорошо и тепло. Сияние анхель что-то сделало с ней, как-то подправило внутри, что она ощущала внизу живота легкость и правильность — а ведь до этого она даже не осознавала напряжение там.

— И у тебя все будет хорошо, дочь моя, — прозвучал холодный, пробирающий льдом голос со всех сторон, и она улыбнулась недоверчиво, слушая и ощущая его.

* * *

К остающимся на холме Ситникову, Александру и Виктории спустился дракон — и помог им перенести спящего Мартина во дворец Владыки Четери.

Туда уже принесли и самого Мастера, который тоже спал, там было шумно и весело.

Виктория оставалась с мужем, Ситников нашел своих родных и пропал из поля зрения Александра. А сам Свидерский сначала нашел Ли Соя, а затем — Владыку Нории, который пока задержался в Тафии, и спросил у него — не найдется ли во дворце накопителей?

С выданным ему сапфиром невиданного размера они с Ли Соем открыли Зеркало к Алмазу Григорьевичу. И вышли в вечер Йеллоувиня к золотому вьюнку, под которым рядом с телом, укрытым какой-то одеждой, сидел обнаженный по пояс чудовищно постаревший Черныш, безучастно глядя в небо.

Ли Сой коснулся вьюнка перстнем, и он раскрылся. Алекс шагнул внутрь, уже понимая, кто недвижимо лежит там.

Черныш увидел остановившегося перед Алмазом Алекса, но даже не пошевелился.

— Последней его просьбой было помочь вам, — сказал он, глядя на сияющий в темноте вьюнок. — А я не смог. Портал закрылся раньше. И помочь ему не смог. Не хватило меня.

Алекс выдохнул — и откинул ткань, чтобы посмотреть на высохшего, совершенно не похожего на себя учителя. Очевидное истощение резерва почти в ноль.

— Почему вы не ушли, Данзан Оюнович? — спросил он сипло. Глаза снова жгло, и он потер их ладонью.

— Вьюнок не выпустил, — ответил тот так же безучастно. — Я подумал… хорошо, этот портал закрылся, но я же могу пройти на помощь к вам через тафийский. Просил у духа сил, чтобы пополнить резерв, просил, чтобы выпустил. Но нет… нет. А этот дурень так любил вас, что все до капли отдал, чтобы Тротт смог выйти. Сказал, что вы ему как дети. Себя не поберег… старый дурак. Старый дурак.

Алекс вновь с усилием потер глаза.

— Я должен арестовать вас и проводить в камеру до суда, Данзан Оюнович, — напомнил он. — И потом вас передадут Бермонту.

Черныш поднялся — на шее его брякнули пустые амулеты. Напрягся Ли Сой, готовый ловить одного из сильнейших магов, и Алекс тоже выставил щит.

Но Черныш просто протянул вперед руки и позволил себя сковать Путами. И беспрекословно шагнул в Зеркало, открытое в подвал Зеленого крыла.

* * *

Под звон гонгов и колоколов, которыми священники извещали о конце войны, выходили на свет из подвалов в Бермонте. Выглянула во внутренний двор королева Полина, сжимая в руках письма от сестер — включая короткую записку от Алины. Улыбнулась солнцу. Посмотрела, как Тайкахе прошел мимо, смирно сел у озерца и тут же начал играть с маленькими посвистывающими пташками.

В темноте и неизвестности подземелья ее спасла только переписка с Мариной и редкие письма от остальных сестер. Между докладами наблюдателей о том, что творится снаружи, между молитвами и решениями, которые то и дело приходилось принимать о размещении людей, об их довольствии и оборудовании спальных мест к Полине то и дело порхала огнептица. Поля читала письмо от Марины, беззвучно смеялась и писала ей в ответ.

«Как ты, вдвойне беременная? — писала она Марине. — Мы сидим в подземной часовне, скучно неимоверно. Только что получила письмо от Ани, что мой муж жив, но, как всегда, ранен до бессознательного состояния. Как ты думаешь, это повод, чтобы превратиться в стерву и держать его впредь у юбки?»

Марина отвечала, что Ани писала и ей по поводу ее мужа, и что держать у юбки вряд ли получится, потому что Пол не носит юбок. Они обменивались радостью по поводу возвращения Алины, гадали, что происходит в Иоаннесбурге, поддерживали друг друга. Они общались так, будто мир обязательно выстоит. Хотя обе понимали, что им может и не повезти.

Но им повезло.

Алина вернулась. Демьян жив. Сестры тоже. Планета спасена. Что еще нужно для счастья?

Разве что вспомнить, что в отсутствие короля именно она — королева.

Она оглянулась и осмотрела своих фрейлин и гвардейцев. И, вздохнув, начала отдавать приказы. Собрать кабинет министров через два часа — и к этому времени должна быть хотя бы первичная информация о разрушениях в стране. Послать патрули по городу, пока не развернулись спасательные работы — проверить, кому нужна помощь. Организовать горячее питание для пострадавших…

Она говорила и говорила — а думала о том, что, когда Демьян вернется, ему не будет за нее стыдно. Так же как ей не стыдно за такого мужа.

* * *

Анхель появились и в столице Рудлога Иоаннесбурге. Они не делали различия между иномирянами и туринцами — лечили всех детей Триединого. И только невидши, противоестественные существа, созданные из мертвой плоти несчастных жертв богов, падали замертво — потому что мертвому не должно быть живо, а души должны получить покой.

Заработала наконец связь, и перемалываемые армией тха-норы, знающие языки Туры, услышали на улицах столицы женский голос, который твердо и жестко говорил:

— Воины Лортаха! К вам обращается королева Рудлога! Ваши боги мертвы! Сдавайтесь, и мы оставим вам жизнь. Ваши боги мертвы!

Вслед за ней звучала речь на лорташском, в которой говорящий тяжело и неохотно повторял слова королевы: так, чтобы даже простые нейры все поняли.

Разобщенные, напуганные явлением огненной птицы, уничтожившей всех раньяров, согретые теплом от анхель — и неспособные понять, что это за сила, которая милосерднее и мощнее их богов, никогда не исцеляющих, а только уничтожающих, — выбиваемые с улиц и переулков, враги начали складывать оружие. Не все. Кто-то продолжал бессмысленное сопротивление, кто-то пытался сбежать — и все они были уничтожены вместе с тха-охонгами. В плену оказалось около полутора тысяч иномирян.

Столица медленно приходила в себя. Люди выглядывали из подвалов и храмов, поднимались из метро.

Многие из них за этот день потеряли дома. Но сохранили жизнь — потому что под землей защищал их своей мощью Великий Бер.

Мариан Байдек вернулся в покои после того, как проверил, что каждый из его гвардейцев получил медицинскую помощь, а тела погибших опознаны. Гвардейский корпус потерял более двух сотен человек убитыми, почти половина гарнизона была ранена, и Мариан был черным от усталости и горя.

Он так устал, что, тяжело улыбнувшись Василине, впервые за всю жизнь рухнул на кровать, не переодевшись и не сходив в душ, прямо в окровавленной, провонявшей порохом, жженым хитином и муравьиной кислотой форме. Рухнул и заснул.

Василина посидела рядом, тихо гладя его по голове, а затем поднялась и направилась в парк. Туда, где стояла семейная часовня Красного Воина, рядом с которым всегда цвел шиповник и лежала смятая ударом гигантская наковальня.

Она зашла в тихую часовню — в ней горели свечи и порхали огнедухи. Отец Иоанн сидел на постаменте, увитом шиповником, положив молот на колени, и смотрел на свою дочь.

Василина подошла ближе, посмотрела на него. Поклонилась.

— Спасибо, — сказала она тихо.

От статуи отделился призрачный светловолосый мужчина. Протянул руки к королеве, взял ее за плечи и поцеловал в лоб.

— Ты — моя гордость, — сказал он, и слова эти громовым эхом прокатились по маленькой часовне. — Кровь от крови моей, чистая воинская душа. Носи и передай сыну, когда он вступит в силу.

Голова ее закружилась от жара и запаха шиповника, а когда она очнулась, прислонившись виском к холодному изножию статуи, в руках ее лежал огненно-искристый клинок в украшенных золотым шиповником ножнах на поясе.

* * *

Люк Дармоншир тоже пришел в себя от золотистого света, пробившегося сквозь глаза. И от восхитительной легкости и тепла в теле — не болело ничего, а ведь при падении, отброшенный рукой бога, он точно сломал себе все, что мог сломать.

Он открыл глаза — и обнаружил, что лежит голый на склоне горы, на вспаханном снежном покрове, а перед ним сияет золотое солнце. И такое умиротворение накатило на его светлость, такая непривычная расслабленность, что он закинул руки за голову и немедленно захотел закурить.

— Спасибо! — хрипло крикнул он вслед растворившемуся в воздухе солнцу с крыльями — и горы, и так уже местами осыпавшиеся, грозно загудели. Снежно-ледовой покров под Люком дернулся и затрещал — и Дармонршир, чертыхнувшись, взлетел в воздух уже змеем и полетел над горами, высматривая следы битвы и гадая, что же случилось, что так вокруг тихо.

Он успел увидеть, как его первопредок уходит от удара копьем, прежде чем врезаться в землю — но что было потом? Кто победил? И уцелел ли под битвой богов Дармоншир и Вейн?

Он задрал голову, чтобы задать вопрос, и увидел нависающую над планетой черную луну размером с ноготок мизинца. Она не выглядела угрожающей, скорее, непривычно — так, что Люк от удивления чуть не врезался в горную вершину.

А затем решился и поднялся выше, в едва заметно намечающиеся перламутровые реки.

«Великий… Великие! — крикнул он мысленно. — И прекрасссные! Поговорите сссо мной! Пожалуйссста! Вы живы?»

Небеса безмолствовали, и он так орал несколько раз, пока мысленно не плюнул с досады и не понесся к герцогству. А когда повернул голову — рядом с ним молчаливо струился гигантский змеедух.

Дармоншир сразу понял, что это не его помощник — хотя они все выглядели одинаково, он научился его отличать по характерным завиткам ветерков.

«Здравссствуйте! — вежливо прошипел Люк. — Спасибо, что откликнулиссссь! Вы не знаете, Вейн уцелел? Вы все видите — вы не видели мою жену с высссоты?»

«Целссс, и крассная жена твоясс вышшла на воздухссс», — благосклонно ответил дух.

Люк от облегчения вильнул, чуть не врезавшись в старшего собрата.

«Великий, а кто победил?»

«Насссши богиссс», — терпеливо, как ученику, ответил дух воздуха.

Люк несколько раз кувыркнулся в полете. Неужели все? Неужели правда конец войне? И можно будет спокойно жить с горячей Мариной под боком… точнее, неспокойно жить, когда это с Мариной было спокойно? И это прекрасно!

Короновать Тамми и заняться делами герцогства… гоночный трек сделать, как планировал, и конезавод для жены, и дождаться детей — любопытно же, какие они будут! Но не забыть нанять кучу нянек, чтобы у Марины для него всегда было время…

Его молчаливый собеседник смотрел на его пируэты и будто даже слегка ехидно улыбался огромным клювом.

«А чтоссс с нашшшим отцомсс»? — начиная пришипливать от счастья, вопросил Люк.

«Онссс ушшшел, но обязательно вернетсссся через несссколько летссс… или десссятков летссс», — туманно объяснила змеептица. И по ее виду было понятно, что сунул его светлость клюв куда не надо совать.

«Ладносс, — огорченно прошипел Люк. — Великий, поссследний вопроссс. Ты не знаешшшь, что сссс моимссс помощником, вашим братом? Он дейссствительно развеялссся навсссегда?»

«Онссс развеялссся, носс оссстался от негоссс легкийссс ветерокссс, который черезссс паруссс тысссячелетийссс наберетссся ссссил и вновь вернетсся к намссс», — ответил дух. И Люк огорченно заклекотал.

«Мне будетсс не хватать его. Он был мудрым сссобессседником».

«Ты всегдассс можешшшь прийтиссс поигратьсс с нами, — предложил дух. — Ессли появятссся вопросссы. Выиграешшшь — ответимссс».

«Зсса плату? — проворчал Люк. — Просссто так нельзсся?»

Дух усмехнулся и направился в небо. И оттуда уже прозвучали его слова:

«Просссто так неинтересссно, змеенышшш. Но мыcc сccc тобойccc точноccc ещшше увидимссся. Помниccc о долгеccc!»

«Тут забудешшь», — почтительно огрызнулся Люк, и сверху раздался смех — как шум ветра. Он ускорился — впереди уже виднелись последние пики Милокардер, а дальше — море и побережье. И Вейн. И мама с сестрой. И Марина. Вот с таким животом.

Осознав, что никакой живот ему сейчас не помешает, Люк ускорился еще. Ибо что может быть лучше, чем вернуться к своей женщине победителем и героем?

Марина, 12.00–13.00 по Инляндии

Когда вдруг наступила тишина, а затем со всех сторон полилось солнечное сияние — я замерла. Свет шел отовсюду, мягкий и теплый. Я тихонько приоткрыла дверь в свою камеру и медленно, купаясь в нем, пошла по коридору. За мной неслышно следовал Осокин и пара гвардейцев.

С меня словно одну за другой снимали тяжелые одежды страха, тревоги, ожидания, неизвестности. Меня словно обнимали мамины руки, я будто снова взлетала на качелях ввысь, в голубое солнечное небо.

Дети изнутри радостно толкались — и они как воробышки плескались в этом сиянии.

Я шла, положив руку на живот, и видела изумленно поднятые лица людей, просветлевшего и помолодевшего Леймина, тихо плачущую леди Лотту рядом с улыбающимся Берни, и золотые солнышки над ранеными. Жену Энтери Таисию, которая все это время стойко переносила отсутствие мужа и самоотверженно трудилась в госпитале. Риту, вцепившуюся Таммингтону в руку, светящуюся изнутри Лариди, раненых, поднимающихся с постелей, людей, опускающихся на колени. Я слышала благодарственную и торжественную молитву старенького священника — и слова, которые он сказал после того, как целительный свет иссяк.

— Все закончилось. Наш мир устоял.

Вокруг загомонили, засмеялись и заплакали, начали обниматься. Я, улыбаясь, стояла посреди моря ликующих людей и думала о том, что где-то сейчас так же радуются мои сестры, и что по письму Ани Люк уже должен быть на полпути ко мне — и когда он прилетит, я его точно убью за то, что полетел в такую бурю. Или расцелую, потому что полетел ко мне, несмотря ни на что.

Я ведь тоже бы полетела.

Я думала о том, как одиноко сейчас Алине в бункере и надеялась, что мое письмо дошло до нее, — и что от Василины пока нет писем, а, значит, в столице до сих пор неладно, и, значит, Алина еще не скоро окажется рядом с родными. Ее возвращение я почувствовала больше двух часов назад, и это было так, будто тонкая струна, соединяющая меня с сестрой, вдруг напиталась силой, завибрировала. До этого, когда я мысленно искала Алину, я ощущала нашу связь слабой — так бывало и с другими сестрами, когда они спали или болели.

И пусть я не видела девочек, но я четко знала, что все они испытывают то же, что и я — невероятное, невыразимое облегчение и счастье. Оттого, что наша Алина вернулась. Оттого, что все закончилось.

Оставалось дождаться Люка. Он не мог не вернуться. Не мог.

Я подавила плеснувшую изнутри панику, развернулась и пошла на выход — Осокин и гвардейцы прокладывали мне путь, прося освободить дорогу. Не только мне пришла в голову мысль выйти — просидевшие под землей с раннего утра люди устремились к дверям из подвала.

Чего стоило нашим гвардейцам и людям Леймина избежать давки — я не знаю. Меня выпустили в числе первых, и я под присмотром Марии и Осокина вышла на крыльцо, ступила чуть в сторону, чтобы пропустить радостных людей. А затем и вовсе дошла до середины оранжевой от одуванчиков полянки и села на траву, греясь на солнце.

Полуденный мир смотрел на меня свеженький, целый, яркий, умытый грозами, очистившийся испытаниями.

Трещины, в которой плескалось море в пятнадцати метрах от Вейна, больше не существовало — она была доверху заполнена темной породой, горячей, но уже безопасной. Море потихоньку уходило на свое место, волны успокаивались, — побережье изменилось, на месте зарощенных трещин теперь были мысы, уходящие в море.

Я с холма, на котором был расположен Вейн, видела далекую Маль-Серену — за ней, почти сливающийся с морем, погружался в воду гигант, защищавший остров. Небо светлело, ветер мешал запах остывающей лавы с ароматом зелени и моря. Тяжелые, огромные грозовые облака рассеивались на глазах.

Будто кто-то невидимый наводил в нашем общем доме порядок.

Мне было так хорошо на этом солнце, под этим небом, так спокойно, что я решила, что ни за что отсюда не уйду. Мне принесли плед и шляпку, и я села, умиротворенно глядя на солнце. Через несколько минут ко мне присоединилась леди Лотта, затем подошла Рита. И мы молча сидели, прижавшись друг к другу, думая о том, какова будет наша жизнь теперь. Вокруг кипела работа — Берни обходил замок, кто-то из слуг убирал стекла от разбитых окон, а кто-то, уставший от ожидания конца так же, как и мы, обессиленно сидел на траве.

Мы молчали, но знали, кого мы ждем. И боялись спугнуть надежду словом сомнения.

Спустя пару десятков минут мне в руки опустилась огнептица с медицинской склянкой. В ней лежало письмо от Алины.

Сестра была немногословна, и эта краткость сказала мне о многом. Я заморгала и всхлипнула, улыбаясь:

«Я очень хочу вас всех увидеть. Люблю тебя, Марина».

Я бы тоже вряд ли блистала эпистолярной гениальностью после нескольких месяцев путешествия в другом мире.

Было и письмо от Ангелины, которое заставило меня похолодеть, несмотря на жаркое солнце. Похолодеть и представить, как выцветает мир вокруг, если бы не произошло чуда. После строк о том, что с ней и Нории все в порядке, она писала:

«Надеюсь, мое письмо дойдет быстрее, чем Лукас расскажет тебе о случившемся. Я знаю, как близки вы с бароном фон Съедентентом, Марина, и сразу скажу: сейчас с ним все в порядке. Но сегодня он погиб на моих глазах, удерживая щит над порталом против бога, и, если бы у барона не вышло, Алину на Туре мы могли бы не увидеть. Жив он только благодаря милости Черного Жреца, и это случилось уже после того, как Лукас улетел. Очень жду, когда мы все сможем увидеться и узнать то, что происходило с каждой из нас эти дни, а в случае с Алиной — и месяцы…»

Я очнулась только когда свекровь деликатно протянула мне платок — оказывается, я тихо плакала, читая и перечитывая эти строки. Сердце мое сжималось от ужаса, я жалела и себя, и Викторию, представляла, что творилось с ней, я хотела увидеть Мартина, чтобы обнять его и убедиться, что он живой, я думала о том, где же Люк и не случилось ли что с ним по пути, — и меня накрыло такой паникой, что доктор Кастер, присмотревшись, принес мне успокоительных капель.

Через час перед замком опустился мой муж, и я, уже впавшая в нервное оцепенение, выдохнула, прикрывая глаза от солнца, и пошла ему навстречу. Леди Лотта и Рита деликатно отстали на пару десятков шагов.

Он был обнажен — и появившийся неоткуда Ирвинс подал ему свой сюртук, который Люк обвязал вокруг талии. Он был голубоглаз, расслаблен, сильно небрит, и широко, чуть кривовато улыбался, — и сколько же несказанного я видела за этой улыбкой! Замедлившись за несколько шагов, я судорожно вздохнула — так я любила его, бесконечно, всем сердцем любила.

— Ну что? — спросила я, подойдя вплотную и заглядывая в его глаза. — Ты всех победил, Люк?

Щека его под моей ладонью была шершавой, губы, которых я коснулась губами — теплыми. От него пахло ветром и свободой.

— Я сделал это для тебя, детка, — хрипло подтвердил он и склонился, чтобы поцеловать меня снова.

* * *

Далеко-далеко на Лортахе искалеченная, искореженная, почти убитая ударом чужака тень доползла до затопленной Лакшии и нырнула в разрушенный холм, полный сытой старой крови и силы. Там она свернулась в шар и погрузилась в целительный анабиоз, одной частью сознания наблюдая за тем, что происходит вокруг, а другой — глядя вглубь себя.

Так слаба она была, что много лет потребуется ей, чтобы окрепнуть, и много десятков, а то и сотен лет — чтобы вырастить из себя вновь четырех богов.

Кровь могла бы это ускорить — но она пока была слишком слаба, чтобы обращаться к сознанию людей, которые принесли бы ей жертвы. И тихо-тихо было под холмом.

Там, где ее ранили, изо всех сил рвались на волю Хида и двое ее детей, а генерал Ренх-сат, заняв ближайшую к равнине твердыню Орвиса, бывшую ранее ставкой императора, смотрел с балкона на три извергающихся вулкана. Видел он и то, как необычайно ярко светятся луны, вышедшие в ночь над равниной.

Не будь выжившей тени — и, может, хватило бы у богини и ее детей сил на освобождение. Но тень удерживала путы, которыми были сплетены боги, и пусть у богини стало больше силы и больше свободы, ей пока оставалось только ждать того, кто освободит ее.

* * *

А на Туре люди продолжали выходить из подвалов и монастырских подворий, выходить неверяще и радостно, идти к своим домам, радоваться или плакать, если они были разрушены, обнимать соседей, горевать над потерями.

Как ни берегли боги города и поселения Туры, на всех обитаемых материках оказались тысячи жертв. Кто-то попал в трещину или был в море, кого-то раздавило обвалами, кто-то оказался на пути божественного боя. Люди оплакивали своих мертвых и обнимали живых. И победа эта была с привкусом боли и горечи, и от солнца текли слезы.

Много еще нужно было сделать на Туре. Там, где оставались иномиряне — в Блакории, части Инляндии, на Юге Рудлога, — нужно было продолжать бои. Там, где были разорваны коммуникации — восстанавливать их, строить новые дома, кормить людей, защищать их от разбежавшихся инсектоидов. Благо, лазареты опустели после всемирового явления анхель, и врачи, трудившиеся все месяцы войны, как проклятые, смогли наконец-то отдохнуть. Но недолго.

Много еще работы было на Туре. Но кого она пугала — теперь, когда мир прошел по самому краю гибели и выстоял?

Апрель 2023— май 2024 года

* * *

Дорогие друзья, поздравляю нас с окончанием глобальной арки «Королевской крови»! Очень жду ваших эмоций и комментариев. Для меня это большое счастье — что я потянула, смогла, сделала это на максимальном для меня уровне. Надеюсь, вы будете так же улыбаться и плакать при чтении этого тома, как делала это я во время работы над книгой.

Ниже очень важная информация, прочитайте ее до конца, пожалуйста.

Вот и закончилась 12я книга. Она получилась очень большой (35 авторских листов, когда самая большая книга КК, первая — 25 авторских листов). Вторая часть 12 книги — 21 авторский лист, больше размером, чем половина книг серии! Впереди осталась только профессиональная корректура (вычитка тех опечаток и ошибок, которые упустил мой замыленный глаз).

Финально откорректированный файл и первой, и второй части КК12 я перезалью в конце июня, и тогда его можно будет заново скачать. Сейчас в первой части КК12 тоже есть небольшие доработки, не влияющие на сюжет.

Впереди 13я книга, которая будет огромным эпилогом, в котором откроются все старые тайны и почти все арки будут завершены или закрыты так, чтобы было понятно, что дальше. Там не будет адреналина, к которому мы привыкли за последние 4 книги, и нервов, книга будет спокойная. Я не знаю, будет ли 14я книга, не загадываю. Пока 13я планируется финальной, а 14я — сборником рассказов и повестей по миру КК.

Впереди, после окончания КК13 и небольшого отдыха — вбоквелл по КК с условным названием «10 лет спустя» про второстепенных героев + очень серьезно думаю над историей про Ренх-сата после его возвращения на Лортах.

К 13 книге я приступлю в сентябре 2024 года, на лето я всегда делаю перерыв, так как у детей заканчивается садик и школа и у меня нет возможности писать. До этого я хочу успеть доделать с Лерой Паниной книгу про дракона Миль-Авентиса по миру «Беги, а то заколдую!».

В печать и в аудио 12 книга пойдет в двух частях (12.1 и 12.2). Когда она будет в печати и аудио, пока не знаю — не раньше осени точно.

А для финала, если вдруг вы еще не слышали, я хочу представить вам сумасшедшую эпичную песню «Мой Владыка» по «Королевской крови» от одной из старейших фолк-метал групп в России Alkonost https://band.link/moivladyka Если ссылка неактивна — копируйте и вставляйте в адресную строку или ищите по названию «Мой Владыка» на вашем любимом музыкальном сервисе.

Ура! Мы сделали это! Спасибо за вашу поддержку! Мне очень-очень важно ваше мнение о книге!

С любовью, ваша Ирина Котова

Content

Королевская кровь-12. Часть 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25