Данил Коган

Воля и Сталь. Ночной хозяин

Предисловие

Благодарности

Огромная благодарность моей супруге Татьяне Коган, за моральную поддержку и интересные сюжетные идеи.

Нине Колташовой, которая бесплатно перелопатила мои пятьсот тыщ знаков, правя запятые и кое-где даже орфографию.

Георгию Федорову — единственному другу, высказавшему мне ценные критические замечания, которые сильно помогли в работе над текстом.

Саше Фишер за моральную поддержку и первую рецензию.

Моим первым читателям с сайта https://author.today/work/65034 которые писали комментарии, ставили лайки и добавляли книгу в библиотеку.

Обложка взята с сайта javasea.ru

Предисловие автора

Я довольно давно думал о том, чтобы попробовать себя на литературном поприще, но все время было или лень, или некогда, или страшновато. Главное — читая книги очень хороших писателей, я с сожалением понимал, что написать лучше или на уровне не смогу, пожалуй, никогда. Стоит ли стараться?

С другой стороны для самиздата не нужно быть Ремарком или Вонегутом.

Приняв решение я начал писать роман-антиутопию, но, написав пару глав, осознал, что для задуманной книги мне сильно не хватает навыков. Поэтому я решил взять планку пониже и отложил свой «Город без Дверей» в сторону. Ночной Хозяин — роман по сути тренировочный.

Во-первых, я решил использовать более легкий жанр — фэнтези.

А во-вторых, написать мир и героев практически с нуля.

У меня была заготовка — сюжет для небольшой игры-кабинетки, придуманный лет пять назад, но весьма контурно. Отталкиваясь от него, я написал первую часть этой книги.

В процессе написания первой части Оттавио зажил своей собственной жизнью: я вдруг увидел его молодость, историю семьи, все это, частично, превратилось во вторую часть книги. Очень многое, кстати, осталось за кадром. А потом супруга помогла мне придумать основную сюжетную фишку третьей части. В результате получилась моя первая книга.

Вот несколько предупреждений о том что, вы встретите и чего не встретите в этой книге, и нет, это не спойлеры:

1. Профессиональной корректуры не было, но мой добровольный корректор суперквалифицирована, так что с запятыми и орфографией все должно быть в порядке. Если вы заметили ошибку, не поленитесь, скажите, я ее исправлю.

2. В книге не будет решения героями мировых проблем с помощью волшебных девайсов или пуска ракеты в шахту Звезды Смерти. Вообще не будет решения мировых проблем.

3. Не будет картонных героев с волевым профилем, которые «прокачивают ситуацию», могут в четырнадцать лет избить взрослых военных, постоянно ведут бессмысленные беседы между собой или на халяву получают уникальную волшебную силу.

4. Магия здесь — всего лишь инструмент, дающий дополнительные возможности, а не всепобеждающая пушка.

5. Герои — обычные, в общем-то, люди, со своими проблемами и тараканами в голове.

6. Жанр — фэнтези, детектив, приключения. Саша Фишер придумал хороший термин: фэнтези для взрослых. Тема — интриги, религиозные войны. Время — шпаги, пороховые пистолеты, граница между шестнадцатым и семнадцатым веком. Мир — альтернативный нашему.

7. Постараюсь, чтобы все сюжетные ружья выстрелили. Некоторые выстрелят в следующих книгах, если мне не надоест писать.

Надеюсь, что вы не заскучаете, и книга вам понравится. Если так, не забудьте поставить лайк и подписаться на меня.

Часть 1. Хранители рода

Глава 1. Ex officio

Находясь на службе, помни две истины:

«Только беспристрастность излучает свет мудрости.

Только бескорыстие рождает авторитет».

Хун Цзычен

Глава 1. Ex officio[1]

1

Оттавио ар Стрегон приближался к месту своего назначения. Жирная грязь под конскими копытами чавкала. Проклятая скотина, как назло, постоянно спотыкалась. Сапоги всадника окатила очередная волна черной липкой жижи. Оттавио глухо выругался, помянув Владык, духов, их нематериальных прародителей в пятом колене, и сдал на обочину.

Грунтовка, по-осеннему грязная и раскисшая, петляла по редколесью графства Вальде, повторяя изгибы местности, обходя овраги и кружа вдоль подножия невысоких холмов, которыми изобиловала эта унылая местность.

Солнце едва перевалило за полдень.

До замка Фертсайтхайт оставалось не более двух часов пути, если верить тому невразумительному пояснению, которое дали Оттавио местные бауэры[2]. По сухой дороге он рысью добрался бы вдвое быстрее. Но осенняя распутица просто невыносима, особенно для человека его возраста, она ворует здоровье и время.

Оттавио в очередной раз выругался, когда новый фонтан грязи, выбитый из колеи мощными копытами его коня, стек по плащу. Каурый, которого он арендовал в городке Херне, еле плелся, опустив голову и спотыкаясь, постоянно норовил остановиться и начать объедать ближайшие кусты. Заводная кобыла, серая в яблоках, флегматично следовала за ведущим и особых хлопот, слава Владыкам, не доставляла. Оттавио слишком давно не ездил верхом. Колени и поясницу после двухдневной поездки изрядно ломило. Мерзли пальцы в обрезанных перчатках. Стылый осенний воздух проникал под тяжелый шерстяной плащ, который снизу покрылся коркой жирной грязи, а сверху — промок от влаги, висящей в воздухе, и теперь противно вонял.

Впереди наконец-то показалась развилка — та самая, о которой ему рассказали в деревне. Вправо, вверх по холму, от главного пути отходила широкая натоптанная тропа, а дорога, разбитая тележными колесами, продолжала огибать холм. На развилке, поверх большого валуна, возвышалась деревянная кумирня, над которой висел указатель, сообщающий, что путник вступает на родовые земли Брюнне.

Ар Стрегон сполз с седла на обочину и, прихрамывая, пошел к святилищу, ведя коня в поводу.

Деревянные стенки алтаря изнутри были покрыты сажей и паутиной. На внешних, обращенных к просителю, наличниках были вырезаны славословия и обращения к духам места. На боковой полке стояла глиняная посудина с маслом.

Оттавио налил масло в медную горелку и усилием Воли, соединенным с формулой огня, зажег жертвенник. Насыпал в огонь немного хлеба, после чего достал из седельных вьюков флягу с вином, отвернул тугую пробку и плеснул из фляги на нижнюю часть алтаря.

Легко проводя кончиками пальцев левой руки по резным стенкам, прочел все молитвы по кругу — слева направо по солярной схеме. Пальцы охватил легкий зуд, распространяющийся вверх по руке. Кумирня была «живая».

«Ужасная глушь здесь», — подумал Оттавио. Подобные алтари есть почти в каждой деревне или небольшом селении, но в городах духам местности уже давно не приносят жертв.

Скорее всего, этот алтарь внесен в имперские реестры, поставлен на учет светскими и церковными властями. Но даже если это не так, то ничего страшного. Истинная Церковь Владык занимала по поводу поклонения неканонизированным духам двусмысленную позицию. В целом такое поведение церковью осуждалось, но никаких санкций к «старопоклонникам», тем более, разрушения неканоничных алтарей и жертвенников не производилось. Духи мстительны, а многие из них еще и крайне могущественны. Мало кому хотелось получить родовое проклятие или что похуже от оскорбленного и мстительного духа места. По той же причине крайне редко разрушались и сами церкви, даже во время войн.

Церковь преследовала только секты, регулярно ублажающие духов с помощью человеческих жертв. Такие алтари разрушались, невзирая на последствия, а сектантов вырезали под корень воины Святого Маркуса.

Этот алтарь, насколько Оттавио мог судить, был «чистым». По крайней мере, эманации силы были просто неприятными, а не гнилостно-отвратительными, а именно так он ощущал святилища, запятнанные многочисленными смертями разумных.

Оттавио вознес стандартную просьбу к духам места о защите и покровительстве, представился. Достав кинжал, он уколол подушечку пальца и провел ей по внутренней поверхности алтаря. Кровь мгновенно впиталась — духи благосклонно приняли жертву.

Взгромоздившись обратно в седло, не сдержав при этом мучительный стон, он направил коня на утоптанную тропу. Если бауэры не сбрехнули, так можно было серьезно срезать путь пешему или всаднику.

2

Фертсайтхайт открылся ему сразу после того, как уставший путник перевалил вершину очередного холма.

Внизу, под склоном, блестела полоса неширокой реки. На другом берегу виднелись крыши небольшой, дворов на полтораста, деревни. Прямо перед Оттавио лежал заливной луг, трава на котором была уже скошена и сметана в скирды.

А напротив, на другой стороне луга, возвышался еще один холм, самый высокий в округе, покрытый лесом. Вершину холма опоясывали похожие на зубчатую корону развалины древних стен. Корявым пальцем с обломанным ногтем трогала низкие осенние облака сторожевая башня. Еще один холм — близнец первого, был украшен развалинами второй крепости. Эти руины напоминали уже скорее простую россыпь камней. Между холмами был перекинут деревянный мост. Основная дорога шла через луг и поднималась куда-то к развалинам замка, из-за которых в осеннее небо тянулись дымки дворовых печей.

До цели его путешествия оставалось всего каких-нибудь двести-триста фадденов [3]. Решительно пришпорив полудохлую каурую скотину, Оттавио начал спускаться с холма.

3

На обратной стороне увенчанного руинами древнего замка холма, недалеко от вершины обнаружилось наконец-то человеческое жилье. Крепкий палисад высотой примерно в четверть фаддена окружал большой трехэтажный господский дом и хозяйственные постройки.

Под островерхой деревянной башней, находившейся в центре палисада, в распахнутых воротах стояли двое встречающих. Первый встречающий — местный стражник, широкоплечий бородатый мужик, одетый в кожаную броню и вооруженный кошкодером — шагнул чуть назад, освобождая проезд во двор. Стрегон миновал ворота и наконец-то покинул седло. Бросив поводья второму встречающему, щуплому пацану зим четырнадцати роду, он приказал:

— Отведи лошадей на конюшню. Каурого расседлай. Серой задай корма, но седельные сумки трогать не смей — руки оторвет. Я их сам заберу позже — и, обернувшись уже к стражнику:

— Оттавио ар Стрегон, имперский окружной коронер. Прибыл для расследования смерти владетеля Аделхарда гер Брюнне. Сообщи хозяевам о моем прибытии и попроси всех взрослых родичей покойного собраться для предварительной беседы.

Произнеся все это с максимально высокомерным видом, Оттавио с усилием провел в воздухе правой рукой, четко выговаривая формулу и вкладывая силу. В воздухе вспыхнул символ — круг, в котором умирала изогнутая буквой S змея, пронзенная мечом. Знак имперских охранителей.

Стражник схватился за рукоять кошкодера и отшатнулся от колдуна, прикоснувшись левой рукой к амулету на груди.

При общении с прислугой главное — сразу все расставить по своим местам. Немного страха, замешанного на уважении к громкой должности, не помешает. Иначе потом с местными сервами никакого сладу не будет.

— Если в доме есть большая зала, в которой затоплен камин, отведи меня туда. Я изрядно намерзся по дороге. И попроси всех упомянутых мною лиц явиться туда же.

— Так, это, благородный господин. Может, глинтвейну? Ну, значит, чтоб согреться?

— Как тебя зовут?

— Кнут, господин.

— Кнут, это было бы отлично.

— Так я, это, скажу на кухне.

Кнут проводил имперского следователя на второй этаж, где действительно имелся довольно обширный зал. Сквозь узкие стрельчатые окна, расположенные на внутренней стене, проникали лучи заходящего солнца, слабо освещая комнату. В помещении было жарко натоплено, вместо камина к правой стене была пристроена массивная изразцовая анландская [4] печь. Скорее всего, этот зал использовался семейством владетеля в качестве обеденного, но сейчас здесь было пусто. Прямо возле входа на стене висело ростовое посеребренное зеркало.

Оттавио встал перед ним и всмотрелся в свое отражение. Что ж, в свои сорок три зимы он выглядит не так и плохо. Невысокий, пять с половиной футов, немолодой брюнет. В курчавых волосах уже появились седые пряди. Кряжистая «крестьянская» фигура, намечающееся брюшко, чуть нависающее над ремнем. Черные глаза и смуглая кожа, нос горбинкой, на обветренном, покрытым сеткой морщин, лице выдавали в нем уроженца солнечного юга. Здесь, на севере, он резко выделялся на фоне анландцев, олиманнов и друссов — исключительно блондинов, шатенов, рыжих, как ворон выделялся бы среди стаи голубей.

Морщась от боли, Оттавио стащил митенку с левой руки. Мизинец и безымянный палец торчали из ладони под неестественным углом и почти не сгибались. Ладонь пересекал бледный шрам, начинающийся от покалеченных пальцев и теряющийся под манжетом.

Оттавио провел левой рукой по периметру зеркала — слева направо, проделывая ладонью сужающуюся к центру зеркала спираль.

Зеркало оказалось не зачаровано.

Что было, на взгляд Оттавио, очень странно. Его милость гер Брюнне был весьма сильным одаренным, сложно предположить, что он не озаботился мерами элементарной защиты в своем собственном доме. Следователь поморщился — он не любил таких мелких несоответствий и неясностей. Обычно они сулили большие неприятности. Однако все эти странности придется отложить на потом.

Подойдя поближе к печи, он скинул тяжелый вонючий плащ, отстегнул от пояса скьявону в потертых ножнах и положил ее поверх плаща. Туда же кинул шляпу, и с наслаждением замер возле печи, закрыв глаза и втягивая блаженное тепло всем своим телом.

— Ваш глинтвейн, господин … — этот голос был женским.

Следователь вздрогнул и открыл глаза. Отобранный у печи огонь, изгнавшл ломоту из суставов и боль из старой раны на левой руке и продолжал разливаться по телу. А вот печь, похоже, погасла.

Рядом с ним стояла стройная женщина, одетая в роскошное платье, сшитое по прошлогодней лютецкой моде. Голову ее охватывал серебряный обруч-оберег. Густая вуаль, пристегнутая к обручу, скрывала лицо. Женщина протягивала ему медный кубок. Оттавио обратил внимание на ее руки, явно никогда не знавшие тяжелой работы.

— Оттавио ар Стрегон, — никаких «к вашим услугам». Не тот повод для визита. Он здесь по долгу службы. Официально. — Имперский коронер, окружной суд Вестгаузе.

— Я Аделинда гер Брюнне, невестка владетеля. Коронер окружного суда? Но разве у имперских властей есть какие-то сомнения в причинах смерти моего деверя? Коронер из Херне выдал заключение — естественная смерть! — голос ее повышался в течении всей фразы, и последние слова она почти провизжала.

— Я здесь не для того, чтобы отвечать на вопросы, а для того, чтобы их задавать, — резко оборвал женщину Оттавио. — Я объясню причины своего появления, когда здесь соберутся все заинтересованные лица. Спасибо за глинтвейн, благородная госпожа Аделинда.

Глинтвейн и впрямь был хорош.

Пока Оттавио мелкими глотками пил горячее вино со специями, появились слуги, внесшие шандалы со свечами. Они забрали со стола его вещи и растворились в вечерних тенях, сгустившихся в зале за пределами теплых свечных отсветов.

Постепенно зала стала наполняться людьми.

Первым, после Аделинды, в залу вкатился эдакий колобок, низенький толстячок неопределенного возраста. Он был одет в замызганный старомодный камзол и домашние войлочные туфли, но выглядел при этом весьма воинственно. Оглаживая рукой редкие желтоватые сальные патлы, он пробурчал свое имя: «Дачс гер Брюнне», после чего рухнул в кресло возле печи и начал буравить коронера неприязненным взглядом бледно-голубых глаз.

Следующими явились двое: сухощавый верткий старичок, похожий лицом на сушеную смокву. На голове его красовался огромный парик, из тех что были в моде в прошлом столетии. Он представился поверенным семьи Брюнне мастером Стеханом Дольчиком.

Второй — стройный, пропорционально сложенный молодой человек, красавец-блондин с пронзительно синими глазами, одетый, в отличие от всех остальных присутствующих, по последней моде. Он молча прошел к лавке и уселся. Скорее всего, это был старший сын владетеля, Адлер. На безымянном пальце его левой руки тускло блестело золотое кольцо — символ какого-то студенческого братства.

Войска противника выдвинулись на поле боя. Итоговая диспозиция складывалась так: на правом фланге в кресле окопался толстячок — брат владетеля, и вправду немного напоминающий барсука («Дачс» значит «барсук»). Рядом, опершись о спинку кресла, заняла тыловую позицию его супруга. Левый фланг, сев на лавку возле обеденного стола и непринужденно закинув ногу на ногу, оккупировал Адлер. В центре готовился перейти в наступление господин «Сушеная смоква».

Бросив быстрый взор по сторонам, поверенный отважно выступил вперед, как бы собираясь прикрыть своих клиентов щуплой старческой грудью, и начал рекогносцировку:

— Не будет ли любезен уважаемый господин ар Стрегон пояснить свое присутствие в этом доме. Дела благородных семейств не входят в круг забот императора, да благословят его Владыки… — было очевидно, что господин «Сушеная смоква» мог вещать в таком стиле еще очень долго, но Оттавио не собирался представлять ему такой шанс.

— И тем не менее, я здесь по долгу службы. В мои служебные обязанности входит расследование внезапных смертей среди лиц благородного сословия, если имеются основания полагать, что смерть эта имеет сверхъестественную причину. А учитывая, то, что покойный был электором… — Оттавио позволил многозначительной паузе повиснуть в воздухе. Атака противника захлебнулась, поверенный покраснел и поперхнулся, видимо, непроизнесенные слова встали поперек глотки

— Но позвольте… — это уже высунулся Барсук из кресла, фланговая атака.

— Господа. Я просил собрать здесь всех заинтересованных. Будет слишком утомительно рассказывать все заново каждому члену вашей уважаемой семьи. Пока что все, что я могу сказать: в окружной суд поступила жалоба, в которой истец настаивает на том, что смерть владетеля Брюнне не была естественной и вызвана колдовством. Поскольку жалоба касается подозрений в отношении внезапной гибели имперского электора, окружной судья распорядился начать следствие немедленно. Префект округа Вестгау, в свою очередь, взял это дело под личный контроль.

Они заговорили все разом.

Барсук еще глубже забрался в кресло и шипел оттуда что-то вроде «Позор, как вы смеете!»

Молодой гер Брюнне, наоборот, вскочил, растеряв всю свою напускную невозмутимость и возбужденно выкрикивая какие-то ругательства. Однако надолго его не хватило, он вдруг схватился за горло и зашелся в надсадном кашле, опустившись обратно на скамью.

Тетушка бросилась на помощь племяннику.

Когда в комнате установилась относительная тишина, прерывающаяся лишь глухим кашлем Адлера гер Брюнне, прозвучал новый вопрос Сушеной смоквы.

— Позвольте узнать имя истца, господин коронер?

— Как будто ты не знаешь, Стехан, что эта мелкая дрянь, приблуда, постаралась очернить доброе имя нашей семьи, — прошипела Аделинда.

— Да, это я написала письмо имперским властям!

На поле боя появилось новое действующее лицо.

Хрупкая девушка, совсем молодая, одетая в серое домашнее платье. Она решительно вошла в зал и прошествовала через вражеские порядки, внеся в них сумятицу. Госпожа Аделинда и поверенный шарахнулись от нее, как от зачумленной. Девушка остановилась напротив коронера и требовательно посмотрела ему в глаза.

— Я ЗНАЮ, господин следователь, что его убили. Убили колдовством, ведь у него так страшно почернело лицо! Мой муж был совершенно здоров и… — она судорожно вздохнула-… я верю, что император не оставит это так и убийц накажут! — Ар Стрегон поднял левую руку ладонью наружу. Девушка запнулась и покраснела.

— Госпожа Рената гер Брюнне, вдова Аделхарда гер Брюнне, — заявил он и, дождавшись утвердительного кивка, продолжил. — Все в сборе. Полагаю, что присутствие несовершеннолетних членов семьи необязательно. Вот мое предписание, прошу, — и он протянул свернутый и опечатанный пергамент поверенному. — Я прибыл сюда, дабы провести предварительное расследование причин кончины владетеля Аделхарда гер Брюнне, имперского электора. Результаты расследования будут представлены мной в окружной суд и канцелярию префекта округа Вестгауаузе. Сегодня шестой день со времени скоропостижной смерти владетеля. Надеюсь, он еще не погребен?

— Что вы, — ответил за всех Барсук, — как можно. Тело моего брата…. ммм подготовлено к погребению на восьмой день. Оно в домовой часовне, возле него бдит наш домашний капеллан. В этом доме… эээ чтут древние традиции, знаете ли.

— Покойный оставил завещание? — обратился Стрегон к поверенному, не обращая внимания на язвительно-неуверенный тон Барсука.

— Да, безусловно. Я собирался огласить его сразу после погребения.

— До окончания следствия вам предписывается не оглашать его содержание. Кто душеприказчик?

— Брат его милости, господин Дачс гер Брюнне.

— Дар еще не снизошел на кого-либо из кровных родственников? [5] — это вопрос к Барсуку.

— Мне об этом эээ… неизвестно. Думаю, нет… ммм думаю, нет. Вы наверняка знаете, — в голосе Барсука зазвучали покровительственные нотки, — что снисхождение дара обычно… ммм случается после окончательного, так сказать, упокоения.

— По-разному бывает, — спокойно ответил Оттавио. — Очень по-разному.

Поверенный уже прочел предписание, оценил печати префекта и окружного судьи, описанные в бумаге полномочия коронера, обещанные ослушникам кары, и горел рвением. Теперь он очень хотел помочь следствию. Он даже переместился на нейтральную полосу между враждебными лагерями, как бы показывая, что выходит из боевых действий, но флаг не опускает. Чудный старичок. Впрочем, все эти сельские юристы похожи на кокосовый орех — снаружи твердо, а внутри жидко.

— Я собираюсь осмотреть тело, — это уже Барсуку, — озаботьтесь, чтобы мне предоставили доступ, когда я попрошу. Также мне нужно будет опросить вас, господа, и, возможно, домовых слуг. Прошу, гер Датчс, предоставить мне для этих целей отдельное помещение. Сегодня мы не закончим. Надеюсь, мне найдется место для ночлега в доме?

Барсук глянул на поверенного. Тот развел руками, как бы говоря: «Ничего не могу сделать, этот господин здесь находится по праву». Барсук нахмурился:

— Конечно, вам уже выделены гостевые покои на третьем этаже правого крыла. Я эээ… распорядился. Может, там же и проведете свои ммм… допросы?

Оттавио кивнул.

— Что касается тела, вы действительно уверены, что это ммм… так уж необходимо?

— Абсолютно уверен. Так предписано процедурой дознания. Где обнаружили тело, кстати говоря?

— В этой самой зале, — вступила в беседу вдова покойного. — Я нашла его лежащим на полу… вон там, — Рената вытянула тонкий пальчик в сторону пространства перед дверью в зал.

— Ясно. Тогда я займу залу на некоторое время. Необходимо провести ритуал познания. Есть ли у вас вопросы, господа?

О, конечно, у них были вопросы. Потеряв еще минут двадцать на весьма эмоциональный, но совершенно бессмысленный разговор с присутствующими, Оттавио, наконец, ретировался с поля боя. Напоследок он предупредил всех, что ужинать им придется в другом помещении.

Мысленно поминая зловредных духов и держась за поясницу, давшую о себе знать ноющей болью, он направился в конюшню за седельными сумками. Их предстояло поднять на третий этаж, в гостевые покои, на собственном горбу.

4

Войдя в комнату, Оттавио бросил сумки с колдовскими инструментами на кровать и указал следующему за ним слуге, куда поставить остальной багаж.

Едва слуга удалился, Оттавио с наслаждением стянул с себя покрытые засохшей грязью сапоги и снял свою дорожную одежду.

Четко проговаривая слова формул очищения, он несколько раз провел левой рукой над своей макушкой, а затем сверху вниз вдоль тела. Вокруг ног образовалась россыпь отставшей от тела грязи. Конечно, ритуал очищения не заменит хорошей ванны, но впервые с начала этого долгого дня Оттавио почувствовал себя значительно лучше.

Он распаковал баулы, стоящие в углу, и надел мягкие туфли, новые чулки, темные кюлоты, хлопковую камизу, чистый камзол и, немного подумав, все же накинул сверху темно-синюю форменную аби.

Одевшись, он некоторое время потратил на осмотр комнаты, не обнаружил ничего интересного и приступил к извлечению инструментов.

Произнести формулу, снять ловушку, откинуть клапан.

Извлечь ящик с порошками и прочими ингредиентами.

Достать ящик с инструментами.

Вынуть шкатулку с зельями. И так далее.

Последним из сумки появился пистолет. Данный образчик маготехнического оружия не имел ничего общего со своими примитивными кремневыми собратьями. Ар Стрегон сам придумал конструкцию и чрезвычайно этим гордился.

Бронзовый шестигранный ствол заканчивался недалеко от затыльника пистоля. В образовавшуюся щель Стрегон вставил стальную трубку с уже заряженной в нее пулей и забитым внутрь трубки взрывчатым порошком. Немного утопил трубку в ствол, противоположный конец скользнул под подпружиненный назатыльник. Щелчок, — и трубка жестко фиксируется скользнувшим вокруг нее полукольцом затвора.

Оружие готово к стрельбе.

Порошок поджигается с помощью силы Той стороны и знака огня, выгравированного на трубке с зарядом. Обычный человек, не одаренный, в принципе не смог бы заставить пистоль выстрелить. Кроме того, конструкция трубки была герметичной, и порошок не мог отсыреть.

Перезарядка — откинуть затвор, вынуть трубку, вставить новую, закрыть затвор — занимала всего несколько секунд.

У Оттавио было шесть заряженных пулевых трубок, более чем достаточно в обычных обстоятельствах, а на войну он пока не собирался. Оружие было относительно небольшим и не очень тяжелым, с коротким стволом, плюс ар Стрегон использовал в своих трубках особую взрывчатую смесь, а не стандартный армейский дымогон, так что пистоль для такого примитивного оружия был потрясающе точен и мощен.

Повесив на стул ремень с кобурой, на которую был нашит особый держатель с пятью стрелковыми трубками, одна из которых содержала зачарованную пулю, он положил заряженный пистоль на стол.

Проверив снаряжение, он потратил некоторое время на то, чтобы наложить и активировать на окне и двери комнаты печати отторжения. Теперь никакие нуллумы [6] не смогут попасть в помещение без его разрешения.

После того, как он обезопасил свои вещи от непрошеного любопытства и воровства, Оттавио занялся подготовкой к ритуалу. Открыл коробку с инструментами, вынул оттуда небольшое серебряное кадило, три медные чаши с подставкой-треножником, альбом с плотными картонными листами и пачку цветных мелков. Сумку с ингредиентами взял полностью.

Вот вроде бы и все, пора приступать к работе.

5

Следователь спустился в обеденный зал где обнаружил мастера Стехана Дольчика и Ренату гер Брюнне. Подойдя к обеденному столу, Оттавио начал размещать на нем свой инструментарий.

— Скажите, мастер Дольчик, — обратился он к поверенному, — у вас есть копия заключения местного коронера?

— Да, конечно, господин имперский коронер. Вот, извольте.

— Не сейчас. Я попрошу принести на встречу со мной все бумаги, связанные с семьей покойного, которые есть у вас с собой. Вы окончили Люберг?

— Хм, я… в общем… получил степень бакалавра изящных искусств. Магистерскую ступень я так и не одолел. Но да, в Любергском университете.

— Окажите мне любезность, мастер, будьте свидетелем сканирующей процедуры. Ведь вы же представляете интересы семьи? Вы, госпожа Рената, — обратился он к вдове, — тоже можете присутствовать как истец.

Оба желали присутствовать.

Оттавио выдал им по плотно свернутому рулончику ткани, которую он пропитал жидкостью из хрустального флакона, взятого из шкатулки с зельями.

После чего углубился в расчет ритуала. Три чаши были расставлены в углах неправильной трехлучевой звезды и наполнены смесью порошков. В каждую Оттавио поместил по заговоренному кусочку угля. Потом он насыпал в кадило смесь других порошков. Очертил железными опилками вокруг свидетелей защитный круг. Создал еще один — для себя, в центре комнаты.

— Прошу вас — обратился он к свидетелям, — прижмите ткань ко рту и носу. Опасности нет, но запах будет неприятный. Из круга не выходите — вы нарушите ток силы. И запачкаетесь.

После чего, больше не обращая на них внимания, произнес огненную формулу. Уголь во всех трех чашах вспыхнул, порошок затлел. Из чаш повалил густой дым, постепенно заполнивший помещение.

Заклинатель выждал положенные десять ударов сердца.

Еще одна формула — и дым мгновенно исчез, а на всех поверхностях в зале появился тонкий серый налет. Не было его только внутри защитных кругов.

Оттавио, не торопясь, поджег кадило, вышел из круга и, постоянно бормоча под нос формулу заклятия, стал обходить залу слева направо по кругу. Там, где дым из кадила касался серого порошка, начали проступать разноцветные узоры, полосы, зигзаги и пятна. Когда Оттавио закончил ритуал, он изрядно устал. Ритуал познания всегда требовал от него слишком много сил. Зал теперь выглядел как произведение безумного маляра, разлившего внутри несколько ведер разноцветной краски. Несколько мест, в том числе зеркало, остались серыми, инертными.

— Мастер, госпожа, вы можете покинуть круг, — сказал он, оглядывая результаты своей работы.

— Очень красиво… — Сделала неожиданный вывод, выглядящая очарованной Рената. — Можете рассказать что это?

— Не сейчас, благородная госпожа гер Брюнне.

— Рената. Вы можете обращаться ко мне по имени, мне так привычнее, — она робко улыбнулась.

— Как пожелаете, — он сдержанно поклонился. Рената была единственным человеком в поместье, кто не вызывал в нем чувства смутного раздражения при общении. Она была похожа на мелкого воробья, случайно залетевшего в стаю ворон.

Оттавио достал альбом с картонными листами, цветные мелки, портновский метр и приступил ко второму этапу — по возможности точному копированию результата сканирующего заклятья. Сперва он измерил комнату и занес на схему расположение и расстояние до наиболее значительных цветовых пятен. Затем с помощью мелков и линейки изобразил пол, каждую стену и потолок и узор на них. Эта работа заняла у него два часа, в течение которых никто в комнате не произвел и звука.

— Мастер, засвидетельствуйте, что схема выполнена верно, — он повернулся к своим свидетелям и увидел, что оба они находятся в объятиях Морфея. Старик привалился к остывшей печи. Его голова задралась, обнажив плохо выбритый подбородок, старомодный парик свалился с лысой головы. Рената уснула в кресле, свернувшись, как котенок, и обхватив руками живот.

Ар Стрегон щелкнул пальцами, добавив в жест немного силы. Щелчок прозвучал в комнате резко, как пистолетный выстрел. Спящие «свидетели» встрепенулись, мастер Стехан, бормоча, начал отряхивать свой парик. Рената, сладко потягиваясь и зевая, подошла к столу.

— Господин императорский коронер, — сказала она, — если вы тут закончили, я бы хотела, чтобы вы, ну, — сказали что думаете. Вы что-то нашли? — Она подошла к угольно-черному с радужными разводами пятну на полу, находящемуся напротив двери. — Вот здесь он и лежал, — она судорожно сглотнула и вытерла рукавом внезапно показавшиеся в глазах слезы.

— Императорские есть павлины, — пряча усмешку, сообщил опешившей девчонке Оттавио. — Мы, коронеры, — имперские. — И продолжил более официально: — Прошу меня простить, госпожа Рената, но боюсь, на расшифровку схемы у меня уйдет остаток ночи. Пока ничего определенного я сказать не могу. Мне нужно еще осмотреть тело владетеля.

После того, как поверенный и истец подписали инфосхемы, Стрегон очередной простой формулой очистил стены, пол и потолок от цветных пятен.

— Скажите, — спросил он у Ренаты, не сильно надеясь на ответ, — почему такое большое зеркало у вас не защищено чарами?

— Что вы, господин ар Стрегон. Конечно, оно было заклято, как положено, мой муж каждую неделю на него чаровал!

— Вот как…

Оттавио подошел к зеркалу и снял его со стены. На обратной стороне, на деревянной основе, действительно обнаружились все положенные защитные контуры и охраняющие знаки. Только в них не было ни капли силы.

Глава 2. De dolo malo

Никогда не верьте тому, что кажется; верьте только доказательствам.

Нет лучше правила в жизни.

Чарльз Диккенс. «Большие надежды»

Глава 2. De dolo malo [7]

1

Проснулся Оттавио в рассветном часу. За окном мерзко и жизнерадостно орали какие-то птицы. Что-то брякало, скрипело, потрескивало, кто-то куда-то шел, были слышны разговоры слуг и мычание коров. Воняло кухонным дымом.

В городе Оттавио никогда не вставал раньше второго часа [8] Вчера он лег спать в четвертую ночную стражу и теперь чувствовал себя отвратительно.

Несмотря на не желающие разлепляться веки и сонную одурь в голове, уснуть снова он так и не смог.

Какой-то stronzo [9] во дворе принялся колоть дрова, и каждый удар по полену — и предшествующее ему залихватское «Иииэх» резонировали под черепом следователя, порождая концентрические волны боли, разбегающиеся от макушки до кончиков пальцев на ногах.

В комнате было холодно настолько, что изо рта при дыхании вырывался пар, а вода в кувшине для умывания покрылась хрусткой корочкой льда.

Встав, он нашел свою шкатулку с зельями, ощупал руны на пробках и достал эликсир бодрости. Оттавио терпеть не мог стимулирующую алхимию, но прекрасно знал, что иначе он весь день будет как вареный, а ему предстояло довольно много работы. Все тело ломило после вчерашней поездки, левую руку дергало, шрам на ладони пекло. Суставы хрустели и щелкали при малейшем движении.

Оттавио зажал нос, отпил ровно один глоток и заткнул флакон пробкой. Несколько секунд он стоял, пытаясь удержать равновесие и не расстаться со вчерашним ужином. Зелье ухнуло в пищевод, ожгло злыми выплесками силы, вонзило требовательные иглы в легкие, печень, сердце.

Сердце отозвалось, застучало быстрее, на лбу выступила испарина. По жилам пробежал жидкий огонь, и похмельная сонная хмарь под черепом рассеялась. Временно Оттавио чувствовал себя помолодевшим и полным сил. Прекрасное ощущение, жаль, что плата за него довольно велика. К вечеру он будет лежать пластом и призывать добрых духов себе в помощь.

Дрожа от холода, Оттавио скинул ночную рубашку, провел ритуал очищения и облачился во вчерашний наряд.

Аккуратно поцеловал висящий на цепочке на груди осколок камня, опутанный без видимого порядка медными проволоками, и бережно убрал его под одежду. Он никогда не снимал этот талисман и не носил его напоказ.

За дверью он обнаружил свои вычищенные сапоги и еще влажную дорожную одежду.

Следователь покосился на разбросанные по столу цветные инфограммы, над которыми просидел почти всю ночь. Пора подвести предварительные итоги:

In primo: [10] Осмотр места смерти практически ничего не дал. В обеденном зале были проведены обряды очищения и защиты от зла, которые смазали всю картинку предыдущих событий. За исключением посмертного пятна. Владетель умер в мучениях. Настолько сильных, что посмертный след не стерся даже после двух обрядов. Это все.

Deinde: Сканирование тела тоже ничего не дало. Слепок показал, что над телом неоднократно проводились умиротворяющие обряды и обряды посмертного покаяния. Лицо покойника почернело и было ужасно искажено, что подтвердило вывод о предсмертных страданиях, но конкретная причина смерти осталась неясна. Если и были следы колдовства, они уничтожены старательным капелланом поместья. Тест на отравление дал отрицательный результат. Ран и прочих следов насилия не обнаружено. Руководствуясь предписаниями регламента осмотра, Оттавио срезал у покойника прядь волос, ноготь и взял немного застывшей крови из вены.

Ad tertium: Он просканировал зеркало. И вот тут появились первые результаты. Все охранительные контуры были взломаны, сметены, уничтожены. Когда он начал всматриваться в мутную серебристую поверхность, та полыхнула багрянцем, а затем налилась ночной чернотой.

Оттавио, не успев даже моргнуть, упал в эту беспросветную тьму, рухнул и беспомощно завис посреди великого ничто.

Органы чувств отключились, лишь беспредельный холод Той Стороны пронзал, казалось, все его естество.

Несколько мгновений — или тысячелетий — длилась эта непроглядная темнота и обжигающий душу мороз.

А потом над ним зажглись мириады огней.

Нечто разглядывало его глазами-звездами, лучи которых пронизывали его душу и разум насквозь.

Холодные равнодушные пальцы копались в его страхах и чаяниях, листали воспоминания, перебирали эмоции и чувства.

Бездна взирала на него — холодно, равнодушно, как смотрит луна на муравья, ползущего по своим делам.

Он был взвешен, оценен и вышвырнут обратно в свое тело.

Зеркало снова стало зеркалом — совершенно инертным.

In quarto: Когда коронер пришел в себя, он очистил тело владетеля от разноцветных заклинательных шлаков и еще раз внимательно его осмотрел. И кое-что нашел — ведьмину метку на шее владетеля в складках старческой кожи. Небольшая отметина, размером с коппер [11]. Левая рука немела, когда он прикасался к пятну, и, рассмотрев его через сильное увеличительное стекло, он увидел черное солнце с семью кривыми лучами, загнутыми противосолонь. Максимальное количество лучей на ведьминой метке, видимой Оттавио ранее, было три!

Также он еще раз внимательно осмотрел одно из пятен на груди, которое при первичном осмотре принял за язву от разложения. Но более тщательное исследование показало, что это, скорее всего, ожог.

In summa: Что-то прошло через зеркало: какая-то сущность, могущественная настолько, что, не заметив, смела защиту, наложенную неплохим, судя по всему, заклинателем.

Сожгло защитный амулет — тот самый ожог на груди.

Убило владетеля.

Возможно, похитило или уничтожило его душу — искаженное лицо.

А затем вернулось обратно, на Ту Сторону, скрыв свое появление от вполне надежного поискового заклинания.

Более того, эта сущность только что чуть не затянула на Ту Сторону его самого, но душа ар Стрегона не заинтересовала ЭТО, и сущность просто захлопнула за собой узкую щель между мирами. Он, не самый слабый одаренный, вот уже десять лет как Dominus habentis maleficа [12], даже понять ничего не успел, не то что среагировать.

В принципе, работа сделана. Материала для доклада судье достаточно. Если бы он расследовал смерть простого провинциального дворянина, Оттавио бы уже седлал коня, чтобы навсегда распрощаться с этим унылым местом и его неприятными обитателями.

Но. Но.

Покойный владетель гер Брюнне был электором. Одним из тридцати шести владетелей, которые имели право выбора нового Императора. Лишь глав этих родов, обладающих семейным даром, признавали коронационные алтари в Гросс-Экберт [13]. Он приходился родственником и графу Вальде, и герцогу Ландерконинг, да на самом деле почти всем значительным семьям империи он был как минимум седьмая вода на киселе. Префект округа Вестгау взял жалобу под свой особый контроль. Всем этим влиятельным господам будет совершенно недостаточно простой констатации факта «morte, ex supernaturali gratia» [14].

Неважно, что гер Брюнне потеряли все свои земельные владения, кроме майоратных.

Не имеет значения, что этот род больше не влияет на большую политику в качестве игрока.

Они владетели. И этим все сказано.

Древняя кровь.

Старые Семьи — Старые Договоры.

Огромная куча потустороннего дерьма, упавшая прямо на голову господина имперского коронера.

На секунду он представил себе, что спускает дело на тормозах. Стоит перед окружным судьей Конрадом гер Хейном, и говорит:

— «Ничего не нашел, Ваша честь! Признаков злокозненного влияния Той Стороны не обнаружено, Ваша честь. Смерть по естественным причинам, Ваша честь!».

Солгать под присягой… Одаренный может солгать под присягой также, как любой человек может попробовать искупаться в кипятке.

Скорее всего, лишь один раз.

Изгнав глупые мысли, он решил, что пора заняться делом. Ему придётся установить факт злого умысла или же опровергнуть его. Придется и дальше общаться с семейкой гер Брюнне, как бы ни было неприятно.

2

До завтрака он успел составить краткий предварительный отчет, подытожив его тем самым «morte, ex supernaturali gratia». С помощью заклинания упаковал бумагу в небольшую медную трубочку толщиной в мизинец. После чего вызвал звонком слугу и потребовал отвести его к управляющему.

Управляющий имением был крепкий мужчина лет тридцати — темноволосый и черноглазый, как и сам Оттавио. Звали его Ерс. Судя по изученным Оттавио перед поездкой бумагам — бастард владетеля.

Ерс выслушал его просьбу и провел ар Стрегона во двор.

Владетели Фертсайтхайта использовали в качестве помощников серых ворон. Сильная и умная птица — отличный выбор. Их использовали как разведчиков и как посыльных. Вороны уже сотню лет жили в развалинах замка, и вполне возможно, их далекие предки гнездились на этом холме задолго до того, как сюда пришли предки рода Брюнне и поставили тут свой деревянный форт.

Стоило Ерсу поднять руку и особенным образом защелкать языком, как одна из сидящих на крыше птиц спланировала к нему. Оттавио передал Ерсу трубку, которую крепко примотали к лапе птицы. Оттавио зачаровал пернатого посланника, чтобы тот отнес его доклад в канцелярию суда.

После того, как с делами было покончено, управляющий сообщил, что хозяева усадьбы зовут его присоединиться к ним за завтраком.

3

Все члены семейства Брюнне, кроме юной вдовы владетеля, уже были в сборе. За завтраком, помимо членов семьи, с которыми Оттавио имел «удовольствие» познакомиться вчера, присутствовали две несовершеннолетних дочери и младший сын владетеля и, конечно, поверенный Дольчик. Юных фрайне звали Ивон и Лора, младшего гер Брюнне — Вулф.

Ар Стрегон знал, из отчетов префектуры, с которыми ознакомился в дороге, что двое старших сыновей владетеля, которым сейчас могло бы быть примерно столько же лет, сколько было Ерсу, погибли несколько лет назад, во время священного похода против еретиков — обновленцев.

Предыдущая жена Аделхарда умерла восемь лет назад, родами, ребенок тогда тоже родился мертвым.

Рената, дочь простого найта [15], появилась в семье Брюнне всего полгода назад. Сам владетель погиб в весьма преклонном возрасте семидесяти шести зим, хотя, судя по состоянию тела, был еще крепок и отличался завидным здоровьем. Впрочем, для одаренных, особенно из Старых Семей, подобное являлось нормой.

Ерс, приведя Оттавио в столовую, сел со всеми за общий стол. С остальными гер Брюнне он держал себя скорее как член семьи, а не как слуга.

Стоило Оттавио появиться в столовой, как все замолчали, а лица всех присутствующих обратились к нему. Ему дали усесться и взять себе еду, но тишина длилась недолго.

— Ну что, господин коронер, — несколько развязно начал Адлер, — нашли следы злокозненного колдовства?

— Если вкратце, то да, — невозмутимо ответил следователь, тщательно смазывая свежую булку медом.

В то же время он внимательно наблюдал за присутствующими. Его интересовала их реакция. Ну что ж все ожидаемо:

Барсук громко завопил «Какая чушь!».

Адлер закашлялся, Аделинда сперва взвизгнула «Наглая ложь!», а потом бросилась помогать племяннику.

Поверенный всплеснул руками и начал говорить что-то вроде «Но позвольте, вы совершенно…»,

Дети краснели и сидели с открытыми ртами.

Оттавио заинтересовала реакция Ерса. Бастард стиснул немаленькие кулаки, прикрыл глаза и пробормотал под нос что — то вроде: «Вот как…», — дальнейшее следователь не расслышал.

— Объяснитесь, господин коронер! — потребовал поверенный. Остальные слегка притихли.

— Владетель был убит мистической сущностью высокого ранга. Являлось ли действие сущности результатом злого умысла человека, или же его породили другие причины, — пока не ясно.

— Вы… ммм так уверены в своих выводах? — требовательно вопросил Барсук

— В том, что касается причины смерти, — несомненно, господин Датчс. Уверен. На горле владетеля имеется ведьмина метка.

— Да это попросту невозможно! — сквозь кашель прошипел Адлер. — Этот дом защищен семейными духами, домашним алтарем, мой отец лично наводил защитные чары. Ни одно сверхъестественное существо не могло проникнуть в эти стены или нанести вред члену моей семьи! По крайней мере, сделать это бесследно!

— Сущность проникла в дом через зеркало в столовой. И так же ушла. Это, к сожалению, тоже не подлежит сомнению. Кстати, я бы хотел осмотреть защитный амулет владетеля, где он?

Все замолчали, вопрос сбил их с толку.

— Ммм я не уверен, дорогая? — Датчс повернулся к жене. — Ты эээ не помнишь, куда дели амулет?

— При чем здесь амулет! — яростно прохрипел Адлер. Он вскочил, с искаженным от ярости лицом, волосы в беспорядке, щеки и лоб покрыты лихорадочными пятнами, кулаки судорожно сжаты, — вы что, не видите, что этого… этого прислали сюда враги нашей семьи, чтобы опорочить нас. Безродный выскочка сидит за моим столом, несет какую-то чушь… — гневную речь прервал новый, еще более сильный приступ кашля.

— Мои предки, господин гер Брюнне, пришли в предгорья Мон [16] вместе с уннами восемьсот лет назад и воздвигли там племенные алтари, вокруг которых, впоследствии, построили родовой замок. С другой стороны я имею среди предков лацийских патрициев, имена которых известны еще по записям старого райха, от которых и происходит моя фамилия. Вы действительно хотите повторить свои слова о безродном выскочке?

Оттавио вдруг обнаружил, что стоит, пытаясь нащупать правой рукой рукоять отсутствующего на поясе меча. Кровь прилила к лицу, в виски били маленькие — настойчивые молоточки. Стоило кому-либо затронуть происхождение Оттавио или его семью, как гнев начинал туманить его рассудок. Он никому и никогда не прощал подобных нападок. И сейчас, когда волна ярости смысла бастионы благоразумия, он был готов придушить гаденыша голыми руками.

Однако Адлера скрутил очередной приступ кашля, казалось, оппонента сейчас вывернет наизнанку. Оттавио сделал глубокий вдох… и взял себя в руки.

— эээ господин ар Стрегон, — первым из присутствующих опомнился Барсук, — примите извинения, мой племянник… эээ молод и горяч, (в это время упомянутого племянника, который начал уже всерьез задыхаться спешно выводили из залы Ерс и супруга Датчса). Но почему вы представляетесь имперским титулом? [17].

— Я — восьмой ребенок в семье, о чем недвусмысленно говорит мое имя, — Оттавио уже совершенно пришел в себя. — Мой отец был таким же оригиналом как ваш брат (имена сыновей владетеля это названия животных, дочерей — деревьев), мою сестру, родившуюся передо мной звали Септима, а моего старшего брата Секондино. Имперский титул я получил вместе со званием Dominus habentis maleficа, после поступления на службу, и горжусь этим.

Говорить присутствующим, что его семья утратила свое владение, а дед, ввязавшись в глупый заговор, утратил право герба, он не стал. В вопросах рода и крови это не имело значения. По крайней мере, в пределах двух поколений.

— Я слышал вашу фамилию, господин… ммм ар Стрегон. От Руперта, нашего командира стражи. Он в юности вместе с братом воевал в Лации на стороне Фиделинов против… эээ Верито [18]. И вроде бы встречался с кем-то из ваших родичей, который командовал крупным наемным отрядом… ммм подробностей, увы, я не помню

— Скорее всего, это был мой отец. И его кондотта «Красные дьяволы». — Оттавио снова сел за стол, он не собирался отказываться от еды, особенно после принятия зелья, иначе организм мог начать поедать сам себя. — Я бы хотел все же осмотреть амулет, а также кабинет и лабораторию владетеля, — Вернулся он к официальному тону. — Также я бы хотел уже сегодня поговорить со всеми членами вашей семьи, завтра у вас будут совершенно иные заботы, а мне не хотелось бы надолго обременять вас своим присутствием. Начну я с мастера Стехана, затем управляющий, мастер Ерс, потом остальные совершеннолетние члены семьи в любом удобном для вас порядке. Если у вас нет возражений…?

— Не вижу эээ никаких препятствий, господин ар Стрегон, — Барсук глядел на него почти доброжелательно. — Нам бы тоже… ммм… не хотелось бы затягивать это прискорбное недоразумение. — Этими словами господин Датчс, видимо, называл факт следствия по вопросу нападения потусторонней сущности, проводимого по указанию имперского судьи. — Впрочем, к вам лично нет никаких претензий, я полагаю, вы… эээ…, делаете свою работу.

— Кстати, а где командир стражи? Тот самый, о котором вы упомянули?

— Он эээ находится в Херне. С отрядом. Отправил наши послания в соответствующие инстанции, а также родичам и знакомым брата. И ждет там…. ммм в Херне, чтобы сопроводить в имение тех из родственников или иных… эээ гостей, кто пожелает лично высказать соболезнования и участвовать в поминальной седмице. И привезет письма от остальных… ммм, тех, кто не явится, я полагаю.

— Что же, завершим завтрак и приступим к опросу свидетелей. Я надеюсь закончить к обеду.

4

Оттавио сидел во дворе усадьбы на чурбаке для колки дров. Несколько часов, проведенных им в душном помещении за просмотром бумаг и разговорами с не самыми приятными ему людьми, требовали компенсации в виде глотка свежего воздуха.

Ему требовалось привести мысли в порядок, выстроить факты по ранжиру, как алландцы выстраивают пехотинцев в строю по росту. Оттавио казалось, что он нащупал что-то важное в мутном потоке словоблудия, в котором его пытались утопить большинство собеседников. Следовало хорошенько все обдумать.

Итак, in primo — потустороннее существо высокого ранга не могло напасть на владетеля просто так, по своей инициативе. Это аксиома. Духи — «Те, кто рядом», как их называли бауэры, просто не интересовались людьми.

Значит, либо имела место сделка, произведенная неизвестным пока лицом с целью убийства, либо владетель сам нарушил условия сделки с могущественным обитателем Той Стороны, либо серьезно ему досадил. Чем и дал ему возможность для нападения.

Либо же смерть владетеля и была платой за совершенную им сделку — такой вариант маловероятен, но совсем исключить его нельзя. К той же категории относились и кровные сделки, которые могли быть заключены еще предками владетеля Аделхарда. Духи не имеют понятия о возрасте и для них неважно, сколько прошло времени с установления условий. Однако в пользу этого варианта не говорило ничего:

Кабинет владетеля не содержал записей о проводимых экспериментах.

Заклинательной звездой — гексаграммой [19] — в лаборатории не пользовались уже с десяток, а то и более, лет.

Семейные легенды и хроники, по словам членов семьи, не содержали никаких намеков на особые контакты с потусторонним после обретения семьей Брюнне покровителя и заключения Старого Договора.

Итого, причина нападения духа неизвестна.

Защитный амулет владетеля, кстати, так и не нашли. И это была одна из так нелюбимых Оттавио мелких несообразностей. Личный амулет использовать или продать было нельзя. Красть его не было никакого смысла. Потерять такой предмет почти невозможно, все же это не деревянная ложка с черной кухни. И, однако, амулет исчез, и никто не знал, куда он делся, хотя в момент нападения он явно был на шее владетеля!

Размышляя об этом, Оттавио крутил в руках растоптанный женский башмак, внутрь которого он уложил деревянный гребень с приставшими к нему волосами. Этот трофей он обнаружил в комнате служанки госпожи Аделинды — Инги.

Deinde: Можно допустить, что, духа высокого ранга заставили совершить нападение с целью убийства. Такое можно проделать только одним способом. Духу требовалось принести серьезную жертву.

Когда ар Стрегон принялся выяснять, не пропадали ли последнее время люди из усадьбы или деревни, управляющий сразу вспомнил про якобы сбежавшую служанку.

Инга пропала из усадьбы на следующий день после смерти владетеля.

С одной стороны, ничего не сходилось. Чтобы заинтересовать существо, что оставляет семилучевые отметки на тех, к кому прикоснулось, недобровольных жертв простецов нужно около сотни, а сильных одаренных не меньше двух-трех человек. Лучше пять.

Инга же не была одаренной, а один нулулм — это не жертва, а насмешка над могущественным духом.

Нельзя сказать, что духам было какое-то дело до человеческих сословных предрассудков, но жертвы благородной крови они ценили гораздо больше, чем души крестьян или слуг. По простой причине — душа жертвы, которую поглощал дух, была напрямую связана с судьбой и жизненным опытом человека. А в этом отношении люди благородного сословия имели явное преимущество перед простолюдинами.

Также жертвы не обязательно приносить массово и сразу все.

Но никаких подозрительных исчезновений в окрестностях Фертсайтхайта вроде не происходило. Был еще один вариант — добровольная жертва. Такие ценились на Той Стороне гораздо выше не добровольных, но, опять же, слишком уж неравноценный получался обмен.

Невыгодная сделка.

Что такого ценного могла дать простая служанка существу вроде того, что вчера препарировало Стрегона? Скорее всего, ничего. Разве что она была беременна от владетеля и принесла в жертву себя вместе с плодом, но осторожные расспросы супруги на эту тему дали неожиданный результат.

Выяснилось, что владетель страдал старческим бессилием. Об этом, краснея и запинаясь, Рената косноязычно, но весьма уверенно поведала коронеру. Не то чтобы он совсем ничего не мог. Он не испускал семени и сдавался в процессе или даже в самом начале coitus.

Ситуацию с пропажей служанки Оттавио следовало прояснить.

Ad tertium: Поиск мотива преступления ничего не дал. Безвременно ушедшего на Ту Сторону владетеля, как оказалось, никто не любил. Практически все его родичи имели к нему претензии. Кроме его молодой жены и его бастарда. Со слугами он был жЕсток, если не жестОк, но слуг в качестве подозреваемых Оттавио рассматривал в последнюю очередь.

С другой стороны, и сильной ненависти, которая могла привести к такому опасному для убийцы способу убийства, к Аделхарду гер Брюнне никто вроде бы и не испытывал.

Вот, например, что поведал Оттавио поверенный Стехан Дольчик.

— Мы с вами, господин коронер, будем говорить исключительно под запись или, возможно, общение неофициальное?

— Мы говорим официально, мастер Стехан, но я уберу из окончательного варианта записей то, что может навредить вам, если вы, конечно, не причастны к расследуемому мной случаю, напрямую или как соучастник, — самобеглое служебное перо, остановленное жестом Оттавио в начале этой фразы, повинуясь новому жесту, вновь заскрипело по серой казенной бумаге, записывая разговор.

— Владетель Аделхард был очень сложным человеком, господин ар Стрегон. Милостью Владык и семейных духов он пережил много битв и многих своих врагов. Характер его, с молодости бывший порывистым и жестким, не улучшился и в его преклонные годы. Прошу меня понять, я далек от того, чтобы осуждать поступки лица, стоящего настолько выше меня по положению, но со своими родными мой доверитель был излишне жесток. Он заточил их в этом поместье вместе с собой. Возможно, после гибели в бою своих старших сыновей, он не хотел более никого потерять и таким образом защищал своих родичей. Но своей чрезмерной опекой он их душил. Подумайте, что в таком месте, как Фертсайтхайт, делать молодому дворянину вроде Адлера? Ведь он учился в Гедельбергском университете. Вращался в подобающем ему обществе. Ах, что я вам говорю, вы наверняка с такой же нежностью вспоминаете свою alma mater и проведенные там годы, как и я, — на глазах господина «Сушеная смоква» сверкнула и тут же пропала слеза умиления. — А что здесь может привлечь молодого, полного сил дворянина вроде него? Дворовые девки?

— Полного сил? — в свой вопрос Оттавио постарался вложить максимально возможное при официальной беседе количество скепсиса.

— Не более, чем осенняя простуда, я полагаю, — отмахнулся от следовательского скепсиса поверенный. — Отвары пить, ноги в тепле держать, — и молодой господин поправится. А господин Датчс гер Брюнне? Вы видели картины, которые он пишет?

— Нет, мы еще как следует не беседовали.

— Обязательно поинтересуйтесь. Вам, как человеку благородному, тонких чувств, будет небезынтересно взглянуть на них. На мой непросвещенный взгляд — это шедевры. У господина гер Брюнне младшего большой талант. Может быть, даже он гений. Но брат запретил ему выставлять свои работы. Запретил даже говорить о них. Мол, невместно брату владетеля быть маляром, мазилой, вроде латийских хлыщей-нищебродов, которых так полюбили в последнее время привечать наши местные владетели и городские нобли. Только несколько картин господина Датчса покинули усадьбу, отданные в подарок важным господам, как творения якобы «придворного художника». А ведь таланту так нужно признание. Будучи младшим братом, господин гер Брюнне не мог достичь ничего значительного в политике, а, из-за родовой травмы, и в военном деле. У него очень слабые ноги, он не может долго ходить или ездить верхом. И то поприще, на котором он мог бы многого достичь, было закрыто от него старшим братом…

Ну и так далее, и все в таком же роде.

Поверенный разливался соловьем, причем пел он явно с чужих слов, пересказывая жалобы благородных господ или даже сплетни, ходившие среди слуг, но делал это в высшей степени ловко, и некоторые пассажи выходили у него весьма поэтичными. В результате этого разговора могло создаться впечатление, что такой трагической кончины владетелю, конечно, никто не желал, но покойный был изрядным поганцем, испортившим жизнь многим достойным людям и, в принципе, не то чтобы заслужил то, что с ним произошло, но скучать по нему точно никто не будет.

Оттавио хотелось задать мастеру Дольчику вопрос, например, а что мешало господину Датчсу съехать из семейного имения на вольные хлеба, прихватив свою «красавицу-супругу», и создавать свои шедевры, живя суровой, но творческой жизнью вольного художника? Или же поступить на имперскую службу и со всей возможной страстью отдаться политике? Однако он знал, что поверенный просто не поймет, как такое вообще возможно.

Не тот человек.

Ар Стрегон хорошо знал и весьма не любил людей вроде мастера Дольчика. Они, как рыбы прилипалы, жили вблизи опасных хищников — благородных владетелей и титулованных дворян, бороздящих глубины океана, именуемого «высшее общество», — и питались объедками с их стола. В некотором смысле, жеманой речью, манерой одеваться они пытались подражать своим патронам, но всегда признавали их первенство и право повелевать. Они мало чем отличались от ресторанных халдеев, то же «чего изволите», только не как работа, а как жизненная позиция. Некритичное отношение к любым аспектам жизни своих покровителей и, при всей кажущейся лояльности, полная ненадежность.

Вне службы Оттавио с господами «Дольчиками» общаться брезговал, но вот по служебной необходимости видел их и имел с ними дело слишком часто. После беседы с поверенным ему долго хотелось очень тщательно вымыть руки. С пемзой.

…

Совсем другой разговор состоялся у Оттавио с мастером Ерсом. Бастард владетеля был человеком такого типа, который Оттавио скорее нравился. С некоторого возраста, он стал предпочитать иметь таких людей в своих друзьях, нежели чем во врагах.

Ерс производил впечатление человека простого и бесхитростного, но это была не простота тупого бауэра, а особый вид честности, основанный на уверенности в себе и в том, что ты занимаешь в этом мире свое законное место. Ерс умел и читать, и писать, и считать, что для управляющего было простой необходимостью, но при этом не забивал себе голову лишними мыслями или ложными умствованиями, а просто жил так, как считал нужным, и делал то, что считал правильным.

История Ерса была проста, как и он сам.

Его мать — иберийская дворянка — бежала из родных мест от преследований Ордена Чистых [20]. Изрядно поскитавшись по империи, она была принята владетелем гер Брюнне как гостья его дома. Владетель был очарован знойной южной красавицей и устроил длительную осаду этой крепости, которая завершилась успехом владетеля, рождением Ерса и смертью Изольды эль Гальярдо во время родов.

Владетель взял бастарда на воспитание, лично выучил того ездить верхом, биться с мечом и баклером, дал ему место за своим столом, предоставил ему учителей словесности, изящных искусств и этикета и, в конце концов, назначил на должность управляющего поместьем. После того, как супруга владетеля отошла к Престолу Владык, восемь лет назад, Ерс также стал заниматься хозяйственными делами всего владения Брюнне.

Он быстро, кратко и уверенно отвечал на вопросы ар Стрегона. Мастер Ерс старался излагать только факты, не добавляя к ним никаких собственных суждений. Именно от него первого Оттавио узнал о пропаже Инги — служанки госпожи Аделинды.

Ерс также с уверенностью заявил, что частых или многочисленных пропаж людей во владении Брюнне точно не было.

По поводу амулета он также сказал, что видел его на покойном сразу после того, как пронзительный крик молодой госпожи разбудил весь дом, а вот после, когда тело отнесли к капеллану и раздели для омовения, амулета на нем уже не было. Ерс подумал, что его взяла молодая госпожа, и он лежит где-то в кабинете, но ошибся. В кабинете амулет отсутствовал, и Рената утверждала, что к нему не прикасалась.

О своем отношении к покойному Ерс сказал следующее:

— Владетель, — Ерс ни разу, за время разговора, не назвал Аделхарда отцом, — был суровым, мужественным и сильным человеком. Могущественный одаренный, истинный воин и прирожденный правитель. Большая честь служить такому господину, как он. Большая честь.

— А вам не горько от того, что являясь природным дворянином, вы были произволом владетеля лишены этого статуса, — задал «коварный» вопрос Оттавио, — ведь он мог вас признать, и вы имели бы титул. А сейчас вы хоть и уважаемый человек и имеете завидное положение, но вы лишь простолюдин.

— Мне на свою судьбу жаловаться грех. Я мог подохнуть в канаве, выброшенный вон, как ненужная вещь. Многие благородные так и поступают со своими незаконными отпрысками. Максимум дают родившей ненужного бастарда девке горстку серебра на «первые годы». Владетель не мог признать меня, этим он оскорбил бы свою законную супругу и ее род — род герцогов Ландерконинг. И в случае признания меня могли бы отравить или пырнуть кинжалом законные дети владетеля, с которыми я бы конкурировал за получение дара. Или еще хуже: нож в спину мне бы воткнул кто-нибудь из их прихлебателей, которому бы просто показалось, что убить ублюдка — значит оказать отличную услугу их патрону. Владетель всякого человека видел насквозь. И меня он поставил именно на то место и в том качестве, в котором я мог принести роду Брюнне максимальную пользу. И я приношу ее. И буду приносить. А дворянин из меня был бы, простите уж господин Оттавио, как из рыбы плотник. У меня не тот характер, не та масть. Я человек приказа, а не человек приказывающий.

После того, как Оттавио изложил Ерсу жалобы поверенного на нелегкую судьбу остальных обитателей Фертсайтхайт, Ерс пожевав губами и сказал:

— Владетель себя никогда не жалел. Ни в бою, ни в обычной жизни. Но и других он не жалел. Жалость унижает. Из жалости начинают делать подачки. Подачки же, господин ар Стрегон, делают человека слабым. И неблагодарным. Человек начинает считать, что подачки — это что-то такое, что он заслужил, якобы он имеет это по праву. По праву только того факта, что он живет на белом свете, под взором Владык. А это не так. Есть люди, которые считают, что их дело — жить припеваючи, на всем готовом, ничего не давая взамен. Они хотят получать привилегии, не имея обязанностей. И вот такие люди всегда ноют, когда им кажется, что ущемили их привилегии, или если им напоминают об их обязанностях, — тут Ерс прервался, и обстоятельно, как и все что он делал, отхлебнул добрый глоток эля из большой деревянной кружки, которую во время разговора периодически наполнял. Вытер черную бороду. — Что же касается отношений владетеля гер Брюнне с его кровными родичами, об этом спросить лучше у них. Обсуждать такие вещи, даже с судейским официалом, мне не по чину.

…

Адлер гер Брюнне категорически отказался говорить с коронером.

Его дядя согласился, но из этого разговора Оттавио вынес еще меньше, чем из цветистой болтовни поверенного.

Где амулет, Датчс не знал, пропадали ли люди, не знал.

Даже про служанку жены «вспомнил» только после прямого вопроса ар Стрегона. Мол, да, крутилась такая вокруг супруги, потом перестала.

Куда делась?

А кого это может… ммм заинтересовать…

Такое ощущение, что Барсук жил в своей норе на третьем этаже и ничем вокруг не интересовался, даже собственной женой, с которой имел, как оказалось, полностью раздельные покои. И нора Барсука выглядела как типичное холостяцкое жилище.

Валяющиеся везде испачканные тряпки, наваленные друг на друга доски для растирания красок, тарелки с остатками пищи, вазы с засохшими цветами, слегка подгнившие фрукты на позолоченном блюде, бутыли с кислотой и медные пластины….

И картины. Картины были повсюду.

Датчс расписал все стены и потолки своих покоев. Более сотни полотен висели, стояли стопками, лежали на полу, стояли на подставках.

Как бы ни был поверенный противен Оттавио, тот вынужден был признать его правоту, Датчс обладал несомненным и весьма ярким талантом живописца. Причем, если ранние полотна поражали живостью красок, и сложностью сюжетов, то более поздние стали гораздо проще, в них в основном использовались темные, холодные цвета, а последние офорты были, и вовсе, черно-белыми.

Оттавио вспомнил пейзаж, явно изображавший старый Фертсайтхайт, серое небо, косые крапинки дождя, обвисшие ветви деревьев вокруг и маленькую безликую фигурка человека на фоне изломанной башни. Эта картина висела в кабинете окружного судьи гер Хейна и, как сейчас выяснилось, принадлежала кисти Датчса гер Брюнне. Оттавио эта картина всегда, при посещении им кабинета префекта, как-то по-особенному царапала сердце.

Посреди рабочего беспорядка, в окружении сухих кистей и несмешанных еще красок стоял мольберт с занавешенным холстиной полотном. Видимо, новая работа Барсука.

Оглядывая картины, Оттавио с оттенком легкого сожаления в голосе сказал:

— Жаль, что я несколько стеснен в средствах, я бы с удовольствием приобрел у вас что-нибудь из ваших работ.

— Я что, похож на торговца? — окрысился Барсук — забирайте любую, что мне в них. Хоть десяток выносите.

Оттавио выбрал небольшой офорт. По склону горы изможденный человек катил к вершине огромный камень. Искаженное лицо обрамляли прилипшие ко лбу курчавые волосы, мышцы вздувшиеся на руках и ногах, оскаленные зубы… Это была совершенная аллегория вызова высшим силам, сверхусилия, направленного на то, чтобы свершить невозможное. Оттавио смутно помнил какую-то легенду о наказании дерзкого смертного Владыками, которые обещали простить его, если он закатит в гору огромный камень, а камень всякий раз скатывался вниз, и так много раз. Но человек на офорте не выглядел ни наказанным, ни смирившимся.

Оттавио хотелось верить, что в этот раз герой поднимет свой груз на вершину.

…

Проговорив с братом владетеля полчаса, практически ни о чем, Оттавио направился к госпоже Аделинде, фамилия которой в девичестве была Вальде.

Сперва та начала петь те же песни, что и поверенный, про загубленную юность и отравленную жизнь, а также про невыносимость бытия в этой глуши для истинных дворян и творческих личностей.

Но едва Оттавио посмел задать вопрос о том, почему госпожа не снимает вуаль и зачем вообще ее носит, его немедленно вышвырнули вон.

Визгливые крики «красавицы-жены» господина Датчса преследовали Оттавио в его позорном бегстве аж до первого этажа.

…

Завершила опрос родичей погибшего беседа с его юной вдовой.

Девочка, как оказалось, всего пятнадцати зим от роду, была фактически продана отцом владетелю, который являлся его сюзереном. Основным критерием выбора новой жены послужила плодовитость ее матери, которая родила найту Землеру пятнадцать детей и была как раз беременна шестнадцатым. Как видно, старик был недоволен своими наследниками и намеревался, используя чрево Ренаты, наплодить новых, которые были бы лучше прежних. Однако возраст или недуг помешали этим амбициозным планам.

Ну а потом крест на всех планах Аделхарда поставил сам Владыка-Криос.

Рената помогла Стрегону получить новые факты, но они, увы, только добавляли новые вопросы.

Девочка была наблюдательной, и у нее был острый ум, который компенсировал откровенно деревенское воспитание и отсутствие у нее образования.

Например, Рената позволила точно установить промежуток времени, в который пропал амулет владетеля. И получается, что взять его могли только Датчс, Адлер, Ерс или сама Рената. Слуги просто не имели такой возможности. Похоже, кто-то из них снял перегоревший амулет с покойника и солгал ар Стрегону.

Зачем?

Зачем вообще кому-то мог понадобиться сгоревший защитный амулет и зачем лгать о его местонахождении?

Второй факт: вуаль госпожа Аделинда стала носить после того как обожгла кипящим супом половину лица.

— Страсть такая, господин ар Стрегон, — от волнения Рената сбилась на привычный простонародный говор, — у ней кожа слезла, мясо и зубы видно, и глаз, кажется, вытек. Ору было… Мы думали, она вообще не оправится, но на пятый день как, мой муж помер, она встала, и сейчас орет так же громко, как раньше. Выздоровела, стерва. Но амулет владетеля она точно взять не могла, она тогда еще пластом лежала, и вообще, кажись, без сознания была. А правду говорят, господин имперский коронер, что такое лечат? Только деньги давай?

— Человек с сильным даром целителя может даже оторванные конечности восстановить, не то что обожженное лицо. Нужно лишь время и довольно редкие компоненты. Вот если с глазом вы не ошиблись, то — беда. На восстановление органов зрения способны, насколько мне известно, только два человека в райхе, и один из них придворный лейб-медик, а второй патриарх Гросс-Экберт. Об услугах одного нужно просить императора Максимилиана третьего, нашего сюзерена, а второй не берет пациентов уже лет десять.

— Ничего. Как говнюк этот, Адлер — войдет в наследство, меня отсюда вышвырнут назад к папочкиному ремню, он для своей «кунички» тогда расстарается, съездит в Гросс-Экберт к императору. Тот ведь для Брюнне родня, хоть и дальняя.

Так, случайно, ар Стрегон узнал третий факт. Аделинда и Адлер были любовниками. Ну и что это дает Оттавио, в контексте проводимого расследования? Да ничего.

5

Все то время, что он заново прокручивал в голове важные детали состоявшихся бесед, Оттавио плел вокруг ботинка Инги сложную паутину из бечевы и цветных ниток, включая туда извлеченные из кармана пуговицы, валяющиеся вокруг вороньи перья, щепки, и в конце вплел в конструкцию, принесенное слугой по его просьбе сырое гусиное яйцо. Он прислушался к себе — получилось хорошо.

Ему следовало попытаться отыскать Ингу.

Оттавио вздохнул и поднялся с колоды, держа получившуюся конструкцию тремя здоровыми пальцами левой руки. Надо было размять ноги, а то, несмотря на обманчивое осеннее тепло, тело уже начало морозить. Да и задуманное колдовство лучше сотворить за забором и поближе к вершине холма.

Не глядя по сторонам, он вышел за ворота усадьбы и неспешно двинулся вверх по утрамбованной за долгие годы тропе, выложенной кое-где деревянными плашками. На особо крутых участках тропы располагались деревянные лестницы с перилами, а последние десять фадденов до ворот старой крепости земляную тропу сменили каменные ступени.

На вершине было ветренно.

Лес, который никто уже давно не вырубал, подступивший к самому подножию разрушенных стен, шумел и трещал ветками, как будто возмущался пришествию наглого чужака.

Кончики пальцев левой руки охватило знакомое покалывание, быстро распространившееся на все тело. Казалось, что воздух стал холоднее. Сила Той стороны разлилась в этом месте небольшим озерцом.

Оттавио ступил на двор, проделал еще десяток шагов и остановился.

От всей крепости осталось только полукруглое, мощеное камнем пространство, огражденное с трех сторон остатками стен, имевшее в диаметре около пяти фадденов. В центре двора возвышались развалины башни, в проломах которой виднелись груды камней. Еще одна башня, бывшая угловая, встроенная в стену, находилась слева от коронера.

Эту крепость, как и соседнюю, с которой они были когда-то одним целым, насколько Оттавио знал, разрушили лет сто двадцать назад войска императора Максимилиана первого, прадеда нынешнего правителя. Произошло это в ходе «Войны за коронацию». Будущий император убеждал тогда некоторых непокорных электоров, что он гораздо более достоин короны и власти, чем его двоюродный брат Оттон, чью руку держали в те времена в том числе и тогдашние владетели Брюнне. Войну выиграли солдаты Максимилиана, и он был коронован в Гросс-Экберт, получив благословение большинства коронационных алтарей. А проигравшим противостояние строптивым электорам в назидание было запрещено восстанавливать разрушенные замки и возводить новые крепости с каменными стенами in aeternum [21].

На стены с двух сторон вели неплохо сохранившиеся каменные лестницы, а вдоль стен были выстроены деревянные помосты, которые скорее всего и использовали наблюдатели.

Оттавио поднялся по правой лестнице на вершину угловой башни.

Ему нравилось это место.

Он оглядел окрестности и, сосредоточившись на пойманном в колдовскую сеть башмаке, начал речитатив поискового заклятия. Повторив положенные формулы несколько раз, он закрыл глаза и начал ждать. Заклятие сработало через пятнадцать ударов сердца. И узнал об этом Оттавио по запаху. Гусиное яйцо, заключенное в паутину цветных нитей, начало источать жуткую, тяжелую, серную вонь. Судя по реакции заклятия, Инга определенно была мертва. Ботинок своим носком указывал в центр крепости, прямо на вторую башню.

«Как-то быстро все происходит», — отметил про себя Оттавио и, стараясь держать своего пахучего проводника подальше от одежды, спустился с башни, пересек двор и пролез в самый широкий башенный пролом. Его путеводный клубочек привел его к каменной лестнице, ведущей вниз, под башню. Лестница, на удивление, не была завалена, внизу виднелась решетка, закрывавшая вход в подвал. Оттавио отложил ботинок в сторону и, осторожно ступая по ступеням, усыпанным мелкими камнями, спустился вниз. Решетка оказалась ничем не закреплена, петли давно проржавели и отвалились. Отставив фальшивую преграду в сторону, ар Стрегон вступил во тьму подземелья.

Некоторое время он потратил, чтобы обмотать найденную по дороге ветку своим носовым платком. Зажег огненной формулой получившийся импровизированный факел и быстро осмотрелся.

Помещение под башней, очевидно, бывший замковый подвал, оказалось совсем небольшим. Дальняя часть подвала осыпалась, и и перемешанные с землей валуны образовали непроходимый завал. В центре помещения на старательно кем-то расчищенном полу виднелись затертые линии и пятна, видимо, следы ритуала. А чуть дальше — рядом с осыпью — лежал раздувшийся труп.

Оттавио подошел ближе и пробормотал:

— Инга, вот и встретились. — Пробормотал следователь.

Нагнулся пониже, морщась от трупного запаха, и внимательно осмотрел тело. Вздувшееся посиневшее лицо, глаза, похожие на вареные яйца, вывалившийся язык, блестящая полоса поперек шеи. Инга удостоилась почти королевских почестей: ее задушили золотой цепью [22] пропавшего амулета владетеля. Убийство было совершено, скорее всего, несколько дней назад. Холод в подвале стоял нетипичный даже для подземного помещения, труп был покрыт изморозью, изо рта следователя вырывались облачка пара.

Кап. Кап. На труп несчастной девицы упало несколько капель крови, почти сразу превратившихся в тонкий прерывистый ручеек. Оттавио почувствовал головокружение, ноги его подкосились. Он закинул голову назад и попытался рукавом аби перекрыть хлынувшую из носа кровь, пошатываясь, направился к выходу из подземелья.

По каменной лестнице он поднялся на четвереньках, густо пятная ее юшкой, которая и не думала останавливаться. Камешки, усеявшие ступени, больно впивались в ладони, царапали колени. Он выполз наверх и, привалившись к стене башни, часто задышал, пытаясь прийти в себя.

Он нашел даже больше, чем рассчитывал — и служанку, и, одновременно, место ритуала.

Правда, его повышенная чувствительность к сверхъестественным воздействиям сегодня сыграла с ним злую шутку. Оттавио чуть не потерял сознание там, в подвале.

Нечего и думать использовать внизу чары познания. Хотя круг из железных опилок и должен был снизить давление Той Стороны, но из круга нельзя использовать кадило.

Находка подвала практически завершила его расследование. Теперь он видел всю картину преступления целиком, не хватало только нескольких деталей, которые он собирался уточнить завтра. В то время как хозяева поместья отправятся к семейному склепу и алтарю испрашивать благословения духов предков и духа-покровителя рода Брюнне, Оттавио проверит кое-какие свои догадки.

Одно стало несомненно: преступление совершено de dolo malo — по злому умыслу.

Говоря по чести, он пока не понимал, что ему делать с этим фактом и как распорядиться найденными уликами.

Глава 3. Pro et contra

По отношению к виновным нужно быть суровым без жестокости или снисходительным без попустительства.

Шарль Пино Дюкло

Глава 3. Pro et contra [23]

1

Actum [24]

Мертвец ползет по дороге, широко раскрывая безгубый рот. Он передвигается рывками, подтягивая свое тело, пользуясь одной только правой рукой, и отталкивается от неровностей почвы левой ногой.

Оттавио, сыпля всеми известными ему на родном языке ругательствами и бросая частые взгляды в сторону ожившей падали, вспарывает кинжалом промокшую от крови штанину. Взгляду открывается неприятная рваная рана на бедре, сочащаяся кровью. Крупные сосуды, жилы и кость не задеты, повезло, слава Владыке-Кроносу.

Торопливо вскрыв извлеченный из кармашка на портупее бумажный, пропитанный воском пакетик, ар Стрегон высыпает его содержимое прямо в открытую рану. Бросает еще один взгляд в сторону ползущего мертвеца, которому осталось проползти не больше фаддена, пальцами втирает серый порошок поглубже, стараясь не потерять сознания от боли.

Произносит формулу заговора ран. Пронзительная, пульсирующая боль в бедре начинает стихать, притаившись до времени, кровь в ране запекается.

Покинувшему свою могилу бауэру остается проползти до вожделенного мяса в лице Оттавио не более трех шагов.

Ар Стрегон торопливо ковыляет в сторону, пытаясь оторваться от настойчивого покойника. На ходу, продолжая заковыристо поминать родичей мертвяка до девятого колена и их нездоровые сексуальные пристрастия, он торопливо перезаряжает пистоль. В бронзовый ствол уходит серебряная пуля. Щелкает затворное кольцо.

— «Темные духи! Двести двадцать гран серебра. Это полтора эйзингских талера. Разорение! Грабеж средь бела дня! Может, вернуться за скьявоной?» — думает коронер. Он оставил свой клинок в башке твари, которая вырвала клок мяса из его бедра.

— «Нет, не с такой ногой. Дорога узкая, обочины заросли густыми кустами, а мертвяк, несмотря на отсутствие пары конечностей, слишком шустрый. Dio cane!»[25]

Оттавио разворачивается, дожидается, пока мертвяк совершит очередной рывок, и активирует знак воспламенения на стальной трубке заряда.

Выстрел!

Труп дергается в последний раз и затихает.

Actum est

— Полтора талера. Полтора талера. Роскошные повторные похороны. Этот вонючий трупак наверняка при жизни столько не стоил вместе со всем его имуществом! Faccia di merdа, tua madre troia [26], выдохнул сквозь зубы Оттавио.

Эти незапланированные расходы просто выводили его из себя. Помимо дорогой серебряной пули, он должен будет расстаться с разорванным тварями плащом и кюлотами. Скорее всего, загаженные кровью чулки тоже придется выкинуть.

Даже рана на бедре волновала его не так сильно. Шрамом больше, шрамом меньше — за свои сорок три зимы он приобрел их более чем достаточно. На одаренных все зарастает, как на собаке, да и зараза к ним почти не липнет. А тут что? Прибавим к балансу потраченные им вчера зелья, запас которых он пополнял исключительно за свой счет. Смело можно накинуть к потерям еще половину талера серебром.

Прихрамывая, он побрел к лежащим на дороге телам, в одном из которых, молчаливым укором его мастерству фехтовальщика, торчала скьявона. Наступив на череп плотоядной дохлятины здоровой ногой, он покрепче ухватил рукоять и вырвал из неожиданно прочных костей застрявший клинок. Серебряная полоска в долах стерлась на треть длины лезвия. Он мрачно покачал головой. Новые расходы! А ведь казалось, этот поганый день начался весьма удачно. Да и вчерашний вечер не предвещал никаких сюрпризов.

2

Еще вчера вечером Оттавио, оправившись от посещения зловещего подвала, разглядывал пятна крови на рукаве форменного аби и размышлял о том, что — хочешь не хочешь — придется к исследованию подвала привлечь местного капеллана и стражу поместья. Это было нежелательно, но других вариантов он не находил. Самому ему, чтобы работать внизу, в той концентрации потустороннего, которая скопилась на месте ритуала, нужны были специальные амулеты-демпферы, которых у него с собой не было.

День клонился к вечеру. Пора было двигаться в поместье, пока его не свалил откат от действия принятого утром зелья.

По неровной зубчатой верхушке стены двигалась невысокая щуплая фигура. Оттавио узнал младшего сына владетеля — Вулфа. Тот ловко перепрыгивал с камня на камень, с палкой в отставленной для равновесия руке, казалось, не замечая ничего вокруг. Оттавио дождался, когда мальчик достигнет угловой башни, и негромко сказал:

— Смотрю, ты не боишься высоты, Вулф.

— Я привычный, господин ар Стрегон, — ответил парень. — Руперт говорит, что победить страх — это половина успеха. Остальное: просто тренировка. — Он присел на краю стены, свесив ноги во двор и глядя на Оттавио с высоты, как настороженная белка.

— Руперт — это ваш командир стражи? — уточнил Оттавио.

— Ага. Он тренирует меня и остальных членов дома, кто должен владеть клинком. — парень замялся, было видно, что он хочет еще что-то сказать.

— Что такое, Вулф?

— Это правда? Отца забрал Он?… — Вулф на секунду замолчал. — Ночной Хозяин?

— Почему ты так думаешь? и что за хозяин такой?

— Да так, — Вулф опустил голову, — просто суеверия местных бауэров. Так капеллан Леней говорит.

— Твоего отца, Вулф, убил человек. Да, он получил помощь с Той Стороны. Но желание убить было конкретного человека. А твой ночной хозяин, или кто он там, не более чем кинжал в руке убийцы. Понимаешь?

Парень молча кивнул. Оттавио постоял еще несколько ударов сердца и, на прощание, прикоснувшись двумя пальцами к шляпе, направился к поместью. Ночной Хозяин, говорите? Он вспомнил леденящий холод, безликую вязкую черноту и безразличные глаза-звезды и поежился. Не было бауэру забот, купил бауэр порося. К списку завтрашних дел он мысленно добавил еще одно.

Вернувшись в поместье, он оповестил управляющего, что в подвале старого замка обнаружено тело «сбежавшей служанки», и потребовал от Ерса выставить у подвала караул до завтра, а тело Инги перенести в поместье и как можно быстрее провести погребение. Не забыл об амулете, приказал Ерсу лично его прибрать. И, чувствуя ломоту в висках и накатывающую слабость, отправился к себе.

Добравшись, наконец, до своей комнаты, Оттавио обновил печати отторжения. Открыл коробку с зельями, выбрал флакон и накапал из него снотворного в стакан с водой. Проглотил залпом, морщась от приторно-вяжущего вкуса. Затем завернулся в одеяло и быстро провалился в глубокий сон без сновидений.

3

Сегодня Отавио встал затемно. Селена еще не покинула небосклон и огромным призрачно-белесым шаром висела над едва различимой в полутьме полоской леса.

Оттавио стоял у приоткрытого окна, стараясь, чтобы выдыхаемый им пар оставался в комнате.

Внизу, во дворе поместья, топтались Барсук, Адлер гер Брюнне, Ерс, Рената, Аделинда и несколько стражников. Там же находились погребальные носилки, на которых, укрытый шелковым родовым флагом, лежал Аделхард гер Брюнне — бывший владетель, бывший муж, бывший отец. Бывший. Датчс и Адлер были одеты в родовые накидки, на поясе у обоих имелось по бронзовому церемониальному мечу. Вулфа нигде не было видно, и это было странно.

Наконец, к компании присоединился человек в тяжелом, шитом золотом и серебром ритуальном одеянии, очевидно, капеллан Леней. Леней прозвонил в погребальный серебряный колокольчик. Датчс и Адлер подняли носилки, остальные выстроились согласно рангу. Под непрерывное позвякивание ритуального серебра похоронная процессия направилась к последнему месту упокоения владетелей Брюнне. Семейный склеп находился в руинах второй крепости, довольно далеко от нынешнего поместья.

Наступило время исполнить задуманное.

Оттавио прикрыл окно, аккуратно, чтобы не повредить линии, вступил в начертанную на полу гексаграмму и зажег приготовленную заранее свечу белого воска. Он повторял заклинательные формулы до тех пор, пока воздух за пределами гексаграммы не потек едва уловимым маревом, как бывает при сильной жаре. В окончание ритуала — резко задул свечу и сжал ее в кулаке, так что воск проступил в промежутках между пальцами.

Заклятие незаметности, которое он применил, не давало невидимости, как это делали описанные в легендах шапки и плащи героев. Оно имело кучу ограничений, требовало длительного ритуала, и, в принципе, в данном конкретном случае можно было бы обойтись без него. Но Оттавио привык все делать обстоятельно. Не полагаясь на волю Фортуны, самой беспутной из детей Владык.

Двигаясь плавно и неторопливо, он перешел из правого гостевого крыла в левое — хозяйское. Прижавшись к стене, втиснулся в дверную нишу и пропустил мимо себя позевывающего слугу, который гасил масляные светильники, развешанные в коридоре. Слуга прошел мимо Оттавио, скользнув взглядом по двери кабинета владетеля, погасил висящую рядом лампу и проследовал дальше. Для него коридор был пуст.

«Не двигаться, если до человека менее двух шагов.

Не шуметь.

Не делать заметных действий, например, не ронять предметов.

Не смотреть прямо на людей.

Не выпускать из левой руки потушенную свечу.

Не пересекаться с одаренными, для них заклятие незаметности все равно, что костер в ночи.»

Ограничения, запреты, неудобства. Вальтер гер Шелленберг — Magister habentis maleficа [27], проректор Вышеградского Университета, любимый преподаватель ар Стрегона, часто повторял:

«— Чары, заклятия, ритуалы имеют множество ограничений. Само по себе овладение основами их сотворения не даст вам никаких ощутимых преимуществ перед нуллумами [28]. Более того, не вовремя или неправильно примененное заклятие может погубить вас самих. Чары лишь инструмент, инструмент, молодые люди, а не всесильное оружие, врученное избранным славными предками, как это представляется в легендах.

Главный компонент в использовании заклятий, без которого сами по себе они абсолютно бесполезны, — это правильно выбранные время и способ их применения.

Тактика, господа школяры, — способ и время.

Заклятие надо применять вовремя и в подходящих для этого обстоятельствах.»

«Да, магистр,» — думал Оттавио, подходя к комнате Барсука. «Время и способ».

Огляделся.

В коридоре царил полумрак, слуга уже скрылся из виду. Оттавио открыл дверь и прошел прямо к закрытому холстиной мольберту.

Сдернул ткань.

Несколько мгновений он разглядывал едва видимое в темноте очередное творение Датча гер Брюнне. Затем аккуратно укрыл картину, вышел в коридор, еще раз осмотрелся и закрыл за собой дверь.

Вернувшись к себе, он бросил свечу на стол и очистил кисть от налипшего воска.

Подошел к занавешенному и заклятому заново зеркалу, которое раньше висело в обеденном зале.

Уколов палец специально извлеченной из инструментов золотой иглой, он капнул несколько капель крови в керамическую ступку. Высыпал туда же немного серой пыли. Методично работая пестиком, растер смесь в равномерную кашицу. Взял кисточку из хвоста белки и четкими равномерными движениями нанес получившуюся смесь из чашки на лицевую поверхность зеркала. Произнес сначала формулу подобия, а потом формулу разделения.

На серебристой глади, прямо по центру, проступили две руны. Руна Ночь и руна Господин. Имя духа. Кто-то своей кровью начертал на зеркале эти руны, проделав брешь в колдовской защите поместья.

Теперь пора было собираться в небольшую поездку, которую он задумал вчера после разговора с Вулфом.

Ар Стрегон надел особую походную портупею с большим количеством нашитых на нее кармашков и привязанных к ней амулетов.

Пробежал пальцами по ячейкам пояса и грудного ремня, проверяя комплектность фокусов [29].

Вложил в кобуру заряженный пистолет, проверил расположение запасных зарядных трубок — три обычных, одна с зачарованной пулей, и еще одну обычную он заменил на серебряную.

Ощупал Волей заклятие на лезвии меча — обновления пока не требовалось.

Повесил скьявону на пояс.

Спустился в конюшню и потребовал от сонного конюха оседлать серую кобылу. Ей он доверял гораздо больше, чем полумертвому каурому.

Выехал из поместья он в серой предрассветной мгле. Ему навстречу попались возвращающиеся от старого замка участники процессии. Капеллан, Датчс и Адлер, ожидаемо, остались в бдении у погребального алтаря.

Оттавио пропустил идущих, вежливо приподняв шляпу, поздоровался с дамами, и направил кобылу вниз, к реке.

4

Заречная деревня встретила Оттавио мычанием выгоняемых на стерну коров, запахами свежеиспеченного хлеба и плывущим по улицам дымом домашних очагов. К чести владетелей Брюнне, селение выглядело вполне зажиточно и солидно. Некоторые крыши наиболее богатых домов были даже крыты черепицей, а не соломой. По центральной улице были проложены деревянные мостки для пешеходов. Деревенский храм возносил к небу стеллу, оканчивающуюся черной шестилучевой звездой, на высоту фаддена.

В деревне была также и вполне прилично выглядящая бирштубе — пивная.

Оттавио привязал кобылу за железное кольцо к имевшейся у сельского колодца каменной поилке и, сняв шляпу, перешагнул порог пивной, из которой невыносимо притягательно пахло жареными сосисками. Хозяин, тощий мелкий мужик с испещренным оспинами бородатым лицом, повернулся навстречу неожиданному гостю.

— Чего изволит благородный господин? — в тоне хозяина слышалась некоторая неуверенность, однако не было ни капли подобострастия и лживого радушия, свойственного речам почти всех владельцев городских трактиров.

— Поджарь мне пяток яиц с беконом. Пива темного большую кружку. Сосиски давай. — Оттавио бросил мужику монету достоинством в три коппера, — и пошли кого-нибудь за вашим шуляйтером [30], у меня к нему разговор есть.

— Сейчас все будет, господин, — заскорузлые пальцы хозяина пивной привычно ощупывали края монеты, необрезанный трешник ему был явно в диковинку.

Оттавио расположился возле очага и привычно потянул в себя его благословенное тепло, но вовремя опомнился, пока не погасил огонь окончательно. Хмурая немолодая женщина принесла ему чугунную сковордку, на которой шкворчали пожаренные яйца и два солидных ломтя бекона. Во второй заход поставила перед Оттавио деревянную кружку пива, больше напоминающую малый бочонок, и тарелку, с горкой наполненную исходящими горячим жиром колбасками. Справа на постеленное почти чистое полотенце выложила ломоть свежего ячменного хлеба. Оттавио счастливо вздохнул запах горячей пищи и неторопливо принялся за еду.

Шуляйтер явился к концу завтрака. Он явно готовился к разговору с благородным, одел чистую рубаху и праздничный кафтан. На грудь он повесил оловянную бляху с оттиснутой на ней оленьей головой — бытовое тавро Брюнне, которое они ставили на принадлежащие им вещи.

Оттавио кивнул бауэру, приглашая его за стол. Несмотря на разницу в статусах, заставлять степенного, в годах, мужика стоять было невежливо. Ар Стрегон тщательно подчистил куском хлеба остатки яичницы со сковороды — дурацкая привычка оставшаяся со времен походной жизни.

— Пива, шуляйтер?

— Можно, ваша милость. Благодарствуем.

— Как твое имя?

— Ганс, ваша милость.

— Обращайся ко мне «господин». Я райхснайт, а не владетель.

— Хорошо, господин…

— Отто.

— Господин Отто.

— Дай шуляйтеру пива и оставь нас. И жена твоя пусть не заходит, у нас разговор на двоих, — обратился Оттавио к хозяину пивной. Тот молча кивнул, принес еще одну кружку и вышел через заднюю дверь.

— О чем хочет поговорить господин? — так же, как и хозяин питейной, без всякого подобострастия спросил Ганс.

Оттавио изобразил неуверенность, вильнув взглядом в сторону и якобы нервно облизав губы.

— Я гость замка Фертсайтхайт. И вот там, когда мне расседлывали коней, конюшие болтали, — он прервался, как будто вновь испытал прилив нерешительности, — ну, болтали, что в деревне, что за рекой есть Старая Женщина. Мол, много чего может и умеет — настоящая, мол.

Шуляйтер помолчал, внимательно глядя на гостя. Неторопливо отпил пива. Огладил густую спутанную бороду. Потрогал свой оловянный символ власти. Вздохнул.

— У господина есть нужда, в которой не могут помочь городские колдуны?

— Верно, есть. Все ты правильно понял, Ганс. Есть нужда. Нужда есть, а проблем от меня не будет. Слово даю.

Ганс перевел взгляд на очаг. Хмыкнул. Снова погладил бороду и прикоснулся к оловянному кругляшу. Отпил пива. Оттавио ждал. Бауэры здесь, на севере, все были такие. Спокойные, обстоятельные, неторопливые. Давить на них или пытаться ускорить разговор было себе дороже. Заработаешь репутацию не солидного человека — подозрительного торопыги. А кто будет с таким о серьезных делах говорить? Разве что деревенский дурачок.

— Есть у нас такая в селе, — наконец разродился шуляйтер. — Бабушка Ханна. Вы верно, господин Отто, мыслите, не всякую напасть можно мужским даром решить. Иногда беду отшептать-отвести лишь Старая Женщина может. Из правильных. Есть такая. Могу проводить вас, господин Отто.

— Не надо, почтенный. Скажи дорогу, я сам дойду до Бабушки. И про разговор наш, — Оттавио тоже солидно отхлебнул из кружки, — знать никому не требуется.

— Оно конечно, господин, — степенно кивнул бауэр, — мое дело маленькое. Рот на замок.

Ганс обьяснил заезжему гостю, как добраться до деревенской колдуньи, и, обсудив напоследок осеннюю погоду и виды на следующий урожай, высокие договаривающиеся стороны разошлись довольные друг другом. Оттавио даже положил на стол еще один коппер для хозяина пивной, но потом подавил ненужный порыв щедрости и забрал обратно. Разбрасываться деньгами — дурная привычка.

Едва Оттавио вышел на деревенскую улицу, со скамейки, врытой возле входа, навстречу ему поднялась незнакомая девица. Стройная, со слишком правильным для крестьянки абрисом скуластого лица, светлые волосы, заплетенные в толстую тяжелую косу, свешиваются до земли. Пронзительно зеленые глаза, цвета свежей травы. Одета она была в какой-то нелепый серый балахон с приметанными к нему черными рукавами. Она смотрела Оттавио прямо в глаза, что тоже было немыслимо для крестьянки, но он почему-то в этот момент на думал о таких мелочах.

— Пойдем, я проведу тебя к Ханне. Это недалеко. — Она повернулась к Оттавио спиной и пошла вниз по главной улице.

— Ты откуда знаешь…

— Я помогаю Ханне колдовать. Иногда.

— Понятно.

Двигаясь словно во сне, Оттавио миновал деревню, накинул на плетень указанного не представившейся красавицей дома повод… когда он успел отвязать и взять с собой кобылу, он не помнил. Вошел в дом бабушки Ханны.

Изба Старой Женщины изнутри была просторной и светлой. Выкрашенные известью стены из досок, пучки пахучих трав, висящие под потолочной балкой, большая кирпичная печь в центре. Когда ар Стрегон вошел внутрь, он словно очнулся. Камень в медной оплетке на груди превратился в осколок льда, однако Оттавио не видел никакой непосредственной опасности. Машинально прижав к груди ледяной кусочек Той Стороны, он вгляделся в сидевшую напротив входа женщину.

Бабушка Ханна действительно была старой. Она неопрятной, кажущейся чужой в этой комнате кучей сидела на табурете над деревянной бадьей и чистила брюкву. Сморщенная обвисшая кожа, редкие седые волосы, завязанные в узел на затылке, заплывшие жиром тусклые глаза, редкая щетина на подбородке и под крючковатым носом. Старая Женщина один в один походила на ведьму из сказок-страшилок, которые мать Оттавио рассказывала ему в детстве. Злобно зыркнув на коронера и не дав ему даже раскрыть рта, она пролаяла:

— Чужак пришел. Незваный, не предсказанный. Не нашего рода, под покровительством чужих духов. Силой светишь. Чужак. Уходи. Бабушка Ханна тебя не звала.

— эээ… — на мгновение Оттавио даже опешил от такого «теплого приема», настолько, что начал объясняться в стиле Барсука, — меня провела сюда… ммм ваша ученица….

— Марта, — рявкнула старуха басом, — сука драная, кого ты мне притащила, прошмандовка?

Из закутка, находящегося за перегородкой возле печи, появилась дебелая зим сорока от роду крестьянка, одетая в мятое домашнее платье. Оттавио и Ханна уставились на нее: он — в крайней степени удивления, она — с нескрываемой злобой.

— Бабушка, — неожиданно высоким голосом проныла Марта, — я все время здесь была, не ходила я никуда, чего вы лаетесь?

— Дддевушка, красивая, коса у нее такая… и глаза зеленые. Платье серое с ччерными рукавами… — от явного безумия этой сцены Оттавио даже заикаться начал.

После этих слов Оттавио, Бабушка Ханна и Марта замерли, глядя друг на друга. Оттавио тоже стоял, борясь с желанием развернуться и выскочить за порог, и молчал. Первой очнулась Старая Женщина.

— Марта, дура жирная, поди вон на улицу, — эти слова были сказаны уже без угрозы и надрыва, вполне спокойным тоном. — Ты, чужак, говори, чего надо.

— Хмммм. — Оттавио откашлялся, возвращая себе душевное равновесие и невольно провожая взглядом Марту, покидающую избу. — Вчера. Да, вчера я услышал два слова. Ночной Хозяин. — Бабушка Ханна насупилась и грозно засопела, но ничего не сказала, и он продолжил, — я хочу знать кто он и что он. Кто, как не вы, знаете все о здешних духах.

— Знать он хочет. Ну раз не сам ты пришел, а привели тебя, то слушай. Владетели Брюнне пришли в наши края одиннадцать или двенадцать сотен зим назад. А Ночной Хозяин был здесь всегда. Владетели Брюнне правят этими землями под взглядом Геллоса [31], Ночной Хозяин правит холмами милостью Селены. Ему кланялись и клали требы еще старые люди, древние люди, те, что делали оружие и утварь из кости и жили в пещерах, как дикие звери. Он тьма и свет звезд. Он возмездие и ненависть. Он азарт и рев хищника в ночи. Он ужас и паника в крови жертвы. Он тот, кто крадет детей, похищает мертвых и заставляет скот доиться кровью. Он темная суть нашей древней земли. Вот кто такой Ночной Хозяин. — старуха перевела дыхание, облизнула губы толстым обложеным языком, — а теперь у… уууу…

Она вдруг дернулась, напряглась, выпрямилась, задревенела. В уголках губ Ханны появились клочки пены. Мутные глаза заблестели зеленью свежей листвы.

— Слушай, и не говори, что не слышал, — голос старухи изменился. Молодой и звонкий, он теперь походил на журчание ручья в летнюю пору:

Ты тот, на ком гадают и от кого получают ответы.

Ты человек дня.

Ты посторонний.

Тебе дано решать, сегодня, тебе дано.

Трижды Керы [32] будут рядом, придут дань собрать. Первый раз слепые посланцы мимо пройдут. Хоть и близко будут, а не почуют. Второй раз, кому суждено, их рук не миновать. Но не тебе. Третий раз — в твоих руках. В твоих руках.

Ты посторонний, тебе решать, кому жить, кого Керам отдать.

Я сказала, и слово мое твердо. Я говорю — так тому и быть!

Старуха захрипела, задергалась, и рухнула наземь с табурета, изгибаясь в трясучке. Оттавио рванулся к ней, наклонился и встретился с мутным взглядом старческих глаз:

— У… Ухх… Уххходи. Уходи…

В низкую дверь заскочила Марта и начала хлопотать над упавшей.

Оттавио вышел из избы, схватил меланхолично жующую плющ кобылу под уздцы и двинулся прочь из деревни, злобно бормоча:

— Как я и говорил, куча потустороннего дерьма. Огромная смрадная куча. Прямо на мою ни в чем не повинную голову.

Серая ворона, сидящая на плетне, окружающем дом местной ведьмы, насмешливо каркнула, после чего снялась и полетела следом за ним.

5

Оттавио брел по дороге, ведя лошадь в поводу и крепко задумавшись. Он не часто видел предсказательный транс и сейчас, перебирая слова той сущности, что говорила устами Старой Женщины, он пытался отыскать в них хоть какой-то смысл.

Получалось слабо. Вообще не получалось.

Краем глаза он увидел, что на дорогу впереди него из кустов выкатился какой-то мужик в ночной рубашке, упал в осеннюю грязь и сейчас пьяно барахтался в ней, пытаясь подняться на ноги. Оттавио отвернулся.

Внезапно мир мигнул. На один удар сердца Оттавио показалось, что он, беспомощный и безгласый, вновь висит под черным небом, пробитым дырами-звездами, и задыхается от лютой стужи Той Стороны.

Он плотно зажмурил веки и надавил на глазные яблоки пальцами.

Отпустило.

Цвета вновь стали четкими, в ноздри ворвались запахи осеннего редколесья, уши ловили шумы окружающего мира. В кустах, густо росших вдоль дороги, раздавался сильный треск, кто-то ломился сквозь заросли, и звук приближался.

Заполошное карканье привлекло его внимание. Серая ворона, хрипло голося, носилась кругами над поднимающимся на ноги мужиком.

Actum

Оттавио внезапно осознает, что на мужике вовсе не ночная рубашка, а саван, и сам мужик, казавшийся загулявшим местным пьяницей, давно мертв.

Анимированный труп выпрямляется и бодро трусит в сторону Оттавио.

Тот, рванув из кобуры левой рукой пистоль и отпустив повод лошади, пятится назад. Щелчок затвора, обычную пулю долой.

Какую пулю выбрать для выстрела? Чары на лично заколдованной им пуле могли ослабеть настолько, что не принесли бы противнику ощутимого вреда, с другой стороны, — стрелять серебром было очень дорого. Да и шум в кустах усиливается, непонятно, кто там ломится в гости.

Зачарованную.

Щелчок затвора.

Правая рука тянет из ножен скьявону, хотя она и не самое подходящее оружие для драки с мертвецами. Но на долы нанесена полоска серебра, а на клинок наложено сильное шокирующее заклятие.

Должно помочь.

До упыря фадден.

Пора.

Выстрел.

Зачарованная пуля не подводит, труп падает на дорогу, но тут же следом, словно выстрел послужил для него сигналом, из кустов выламывается следующая образина.

Оттавио левой рукой срывает с пояса три металлические пластинки. Пришла пора применять самые убойные средства из его колдовского арсенала. Этих тварей нельзя подпускать близко.

Удар сердца.

Левая рука холодеет, и Оттавио шагает на грань между Той Стороной и этой. Формула «Лезвий судьбы», взмах левой рукой, — и к мертвяку со свистом устремляются три серповидно заточенных клинка, разрастающиеся по мере приближения к цели.

Воздух вокруг Оттавио холодеет, изо рта вырывается пар.

В то же мгновение треск в кустах достигает апогея, и еще три ходячих мертвеца появляются на дороге прямо возле Оттавио.

Краем глаза он видит, что два лезвия отсекли дальнему упырю руку и ногу, а третье опрокинуло его на дорогу, с хрустом вонзившись в грудь.

Ближайший враг получает практически идеальный косой удар мечом через весь корпус. Чары срываются с клинка, вонзаются в мертвую плоть, и мертвец падает на землю отдельными кусками гнилого мяса.

И на этом запасенные козыри кончились.

Один из двух оставшихся упырей, по-кошачьи горбясь, падает на четвереньки и, отталкивая другого, длинным прыжком кидается на Оттавио. Свистнувший клинок срезает у твари клок кожи со спины, а мертвец, проскользнув под мечом, вцепляется ар Стрегону зубами в бедро.

— Va fa'n'fica, stronzo [33], — скьявона обрушивается сверху вниз и пробивает череп твари насквозь.

Последний оставшийся упырь перепрыгивает через тело пробитого клинком и вцепляется руками в плечи Оттавио, разрывая прочными когтями его дорожный плащ. Ар Стрегон вскидывает левую руку и умудряется блокировать голову твари, упершись ей локтем в шею. Зубы упыря щелкают у самого лица ар Стрегона, трупная вонь оглушает.

Рывок, еще один, — и Оттавио остается без меча в правой руке. Упырь, пытаясь откусить ему хоть что-нибудь, толкает и тянет его назад по дороге. Пистолет бесполезно болтается в кожаной петле на левой руке, сосредоточиться на формулах невозможно, а кинжалом кромсать упыря бессмысленно.

«— Вы спрашиваете меня, господа студиозусы, зачем я заставляю вас часами двигать камушки, пытаться зажечь свечу или пробить насквозь лист пергамента, без использования чар, одной лишь волей и концентрацией силы Той Стороны? — Вальтер гер Шелленберг, тяжело опираясь на кафедру, перегибается через нее и внимательно оглядывает аудиторию. — Зачем, если в вашем распоряжении будут заклятия, которые позволяют сделать гораздо более серьезные вещи? Вот вы, именно вы, как вас там…

— Мольба Гавранек, Магистр!

— Да, вот вы, Гавранек. Что вы думаете по этому поводу?

— Думаю, заклятия эффективнее, Магистр!

— А я думаю, что вы болван, Гавранек. Сколько раз я вам, остолопам, говорил — время и место! — учитель переводит дух, он раскраснелся и реально зол, он не любит глупых ответов и глупых людей. — Вас схватил за руки мужчина, который выше и сильнее вас. Вы не можете дотянуться до оружия или сделать ритуальный жест, либо произнести формулу, потому что он вас трясет, а еще вы почти впали в панику. Что же вам делать? Гавранек, очевидно, в этой ситуации бесславно сдохнет, пополнив, таким образом, число никому не интересных неудачников, чьи трупы мусорщики вывозят по утрам из темных переулков славного Вышеграда. А что сделаете… — магистр шарит глазами по аудитории в поисках очередной жертвы, — вы…. кажется, Стрегон?»

Ар Стрегон зачерпывает силу Той Стороны, через искалеченную ладонь втягивая в себя как можно больше.

Еще больше.

Еще…

Колючий холод вокруг. Лужа под ногами стремительно замерзает. Оттавио наполняет своей Волей и силой Той Стороны кулак правой руки. Перчатка мгновенно покрывается слоем льда.

Удар!

Кулак с легкостью крушит грудную клетку упыря, концентрированная воля пробивает тварь насквозь.

Кончено.

А нет, вон одноногий и однорукий обрубок недобитой гадины переползает через трупы своих соседей по кладбищу и настойчиво тянется в сторону ар Стрегона. Ну, ползи сюда, гаденыш…

Actum est

Вытерев лезвие скьявоны остатками своего плаща, Оттавио бросил разорванный в лоскуты предмет одежды на мерзко воняющие трупы. После чего, действуя только левой, покалеченной рукой, поскольку правая была страшно обморожена и практически бесполезна, перезарядил пистоль обычной пулей.

Огляделся.

Кобыла умчалась куда-то в самом начале схватки. Сам он неизвестно где, и вообще, судя по всему, вышел из деревни не в направлении поместья, а в другую сторону. Нога подгибается, рука не действует. Где-то он это уже видел.

Оттавио посмотрел на валяющиеся по всей дороге трупы.

«Чудом выжил. По краю прошел.» — его пробила нервная дрожь.

Одаренному главное — уползти с места схватки живым. И с полным комплектом конечностей. Заживает на них все с большой скоростью, даже раны, которые нуллума бы убили на месте.

Он неловко припадая на правую ногу похромал в сторону деревни.

Шагов через сто он увидел свою кобылу, которая как-то умудрилась намотать поводья на придорожные кусты. На луке седла, ничуть не боясь приближающегося Оттавио, сидела та самая ворона, — он был в этом уверен — которая предупредила его об атаке мертвецов. Ворона, склонив голову, смотрела на него, и вдруг в голове Оттавио сами собой всплыли недавно сказанные слова:

«Первый раз слепые посланцы мимо пройдут. Хоть и близко будут, а не почуют.»

Ворона вспорхнула с седла, сделала круг над головой Оттавио и направилась в сторону Фертсайтхайт. В ее прощальном карканьи Оттавио почудилось «Благодаррю!».

— Спасибо в карман не положишь. — Серое перышко приземлилось на плечо. Сразу утихла боль от полученных в бою травм, и криоожог правой руки стал выглядеть так, будто зажил неделю назад.

Ясно. Дух места платит по счетам. Заблукала, завела. Стерва зеленоглазая.

Теперь сделка завершена, оплата состоялась.

6

В поместье ар Стрегон вернулся уже ближе к вечеру.

Полдня ушло на то, чтобы организовать бауэров на переноску тел упырей, в которых шуляйтеру и прочим столпам местного общества удалось опознать похороненных не так давно односельчан. Пришлось подготовить деревню к обороне от возможных гостей с местного кладбища. Хотя Оттавио и подозревал, что он выкосил всех восставших, оказав таким образом всему владению не предусмотренную его обязанностями немалую услугу.

Восставшие мертвецы того типа, что встретились Оттавио, обычно крайне опасны. Убивая людей и употребляя их в пищу, они начинают изменяться. Становятся быстрее, сильнее. Растут в размерах. У них начинают прорезываться малые дары Криоса.

Эти пятеро вполне могли вырезать все близлежащее селение. И чтобы справиться с теми монстрами, которые могли вылупиться в результате такого пиршества, во владение пришлось бы посылать серьезный воинский контингент.

Во дворе, казалось, собралось практически все население поместья.

Слуги и охрана столпились возле конюшен, почти пятнадцать человек. Над ними плыл негромкий гул голосов.

Члены семьи стояли отдельно, возле парадного крыльца дома.

Оттавио передал кобылу в заботливые руки местных конюхов и подошел к стайке гер Брюнне.

Аделинда демонстративно пребывала чуть в стороне от остальных. Дети — Ивон, Лора и Вулф — явно уже замерзли и устали, но стоически терпели ожидание вместе со всеми. Ерс стоял возле Ренаты, которая оперлась спиной на стену поместья и засунула руки в меховую муфту. Ерс что-то тихо говорил, Рената кивала, и лицо у Ерса при этом было… выражение смеси глуповатого счастья и вины, вот каким было выражение его лица. Слишком близко они стояли друг к другу…

Оттавио тряхнул головой: это все его совершенно не касается. Правильно его сегодня назвала Старая Женщина. Он посторонний. Его дальнейшие действия зависят только от того, к кому из двух старших гер Брюнне перешел дар владетеля на семейном алтаре. Завтра Оттавио уедет отсюда и, скорее всего, никогда больше не встретит никого из этих людей.

Хотя одну деталь он еще может прояснить. Он подошел к Ерсу и Ренате и задал вопрос куда-то в пространство между ними:

— Прошу простить, что прерываю вашу беседу… — Ерс торопливо выставил перед собой руки, как бы говоря «ничего страшного», Рената просто кивнула и улыбнулась ар Стрегону, — скажите, почему Вулф не участвует в погребении отца и ритуале обретения дара? Мне это кажется странным.

— Вулфа еще летом его милость Аделхард отвез в обитель святого Тертолия, что в Вальде. Там он прошел обряд посвящения владыке Криосу. Со следующего года он должен направиться в монастырь, чтобы отдать свою жизнь служению Владыкам. Но семейный дар он уже не получит. У него иная судьба, — неторопливо ответил Ерс.

— Благодарю, я мог бы и сам додуматься до чего-то подобного, — Оттавио потер мерзнущие руки. Владетель Аделхард строил далеко идущие планы и распоряжался судьбами членов своей семьи по своему усмотрению. Все на пользу роду. Обычная практика для благородного сословия.

— Идут, идут, — собравшиеся зашевелились.

Рената оторвалась от стены и двинулась к воротам, две девахи, наверное, ее служанки, пристроились сзади. Ерс положил руки на плечи сестер и пошел вместе с ними чуть позади Ренаты. Оттавио отступил к толпе прислуги. Он посторонний. В стороне от всех. С краю.

На тропе появились трое, быстро приближающиеся к открытым воротам.

Впереди широкими шагами шел Адлер гер Брюнне, и лицо его было мрачнее осенней тучи. Сзади него почти бежал, переваливаясь на больных ногах, его дядя — Барсук. Последним, смешно семеня, двигался домашний капеллан, который для скорости был вынужден подобрать свою парадную мантию.

Когда процессия появилась в воротах, Оттавио на миг примерещилась в толпе слуг давешняя знакомая, зеленоглазая красотка с толстой русой косой. Он моргнул, видение расточилось.

И тут события рванули вперед со стремительностью вылетевшего с ложа арбалетного болта.

Едва Адлер ворвался во двор поместья, Рената вскрикнула, схватилась за живот и рухнула на руки стоявшим сзади нее дворовым девкам. Ее выгибало дугой, она хрипела, глаза ее закатились. Вся ее одежда быстро покрывалась толстым слоем изморози.

Оттавио, действуя машинально, грубо оттолкнул со своего пути Аделинду и подбежал к бьющейся на земле (девок уже словно ветром сдуло) Ренате. Все остальные остолбенело взирали на происходящее.

— Быстрее! — закричал ар Стрегон в сторону слуг, — несите жаровни, все что есть. Те, что не горят, зажигайте! Несите одеяла, меха! Скорее, не то может быть поздно!

— А ну, живо выполнять! — это очнулся Ерс, который быстро присел рядом с Ренатой, схватил ее за руку и тут же попытался согреть ледяную ладонь своим дыханием. Очень трогательно, но бесполезно.

— Убери руки, Ерс, если хочешь их сохранить! — рявкнул на бастарда ар Стрегон.

Рената содрогалась как будто в каком-то нелепом танце, и с каждой судорогой от ее тела во все стороны расходились волны холода.

— Аспект, посвященный! — крикнул Оттавио капеллану, — он же у вас с собой?

— Ддда… — произнес явно потрясенный зрелищем Ленней, но крик Оттавио вывел его из ступора, и он подскочил к троице, торопливо доставая из сумки аспект, часть главного алтаря, имеющую с ним непрерывную связь.

— Дайте ей в правую руку, быстрее! — капеллан вложил в ладонь Ренаты небольшой каменный резной жезл.

Едва жезл коснулся ладони девушки, как ладонь сжалась вокруг резной рукояти, а судороги стихли, и Рената начала с хрипом втягивать в себя стылый вечерний воздух.

— Что здесь происходит? — Адлер стоял в паре шагов от них, и в его глазах бушевала пламя гнева.

Оттавио выпрямился, отряхнул руки, отступил на пару шагов. «Я посторонний. Это не мое дело. Не мое».

— Госпожа Рената беременна. Вы только что наблюдали снисхождение крайне сильного дара на наследника рода Брюнне, — ответил он, обращаясь не к Адлеру, а к Датчсу, стоящему чуть позади племянника с недоуменным выражением на лице.

— Ссукааа! Падаль! Воровка! Тварь! — на Адлера было страшно смотреть. Он брызгал скопившейся в уголках рта слюной, глаза, налившись кровью, выкатились из орбит, кожа пошла красными пятнами, похожими на лишаи. Продолжая выкрикивать оскорбления, он шагнул вперед, весьма ловко выхватывая из-за пояса церемониальный меч.

Кто-то заслонил схватившемуся за пистолет Оттавио обзор. Ерс бросился вперед, закрыл собой только начавшую приходить в себя Ренату. Вздрогнул. Колени его подломились. На спине бастарда вспух красный бугорок, стремительно превращающийся в часть церемониального клинка, высунувшегося из Ерса на добрую треть. Бронзовое жало показалось, наружу — и снова юркнуло назад, на свободу.

Дико на одной ноте завыла Рената.

«Второй раз, кому суждено, их рук не миновать. Но не тебе.»

Вороны тучей взвились с крыш дома, конюшни, сараев, рванули, негодующе крича, в сапфировое вечернее небо.

Мир задрожал и мигнул. Небо мгновенно налилось тьмой, загустело лужей замерзших чернил, дохнуло стужей, всмотрелось в фигурки людей под собой глазами из звёздных лучей.

Actum

Вот медленно, словно все происходит под водой, падает, прижимая руки к животу и заливая кровью одежду Ренаты, смертельно раненный Ерс.

Вот с шипением рассекает воздух бронзовый церемониальный клинок в руке Адлера, и тянутся вслед за ним дымящиеся черные капли. Злое лезвие хочет еще крови и рвётся прямо к открытой шее проклятой воровки.

Достать, впиться, прервать биение двух сердец, срубить голову, вернуть украденное.

Вот Оттавио тянет из-за спины свой пистоль, но медленно, как же медленно. Он думал выстрелить Адлеру в плечо, но видно, понятно, ясно начертано на черном холсте равнодушного неба: ему не успеть. И надо ли ему успевать?

Он может не делать.

Не двигаться.

Не поднимать руку.

Приговор Судьбы уже почти свершился.

Он ПОСТОРОННИЙ! Он тут НИ ПРИ ЧЕМ! ЭТО НЕ ЕГО ДЕЛО!

Но почему глупая голова требует от непослушного тела порвать жилы и растянуть мускулы, но сделать невозможное.

Успеть!

Камень на медной цепочке толкается в грудь, и хорошо знакомый Оттавио голос, так похожий на его собственный, шепчет:

— Я помогу. Ничего не решено. Весы колеблются, мы еще можем вмешаться. Ты знаешь плату. Плати или смирись.

«Третий раз — в твоих руках. В твоих руках. Ты посторонний, тебе решать — кому жить, кого Керам отдать».

— Нет, — думает Оттавио, — я не хочу. Это не мое дело. Мое дело сторона.

Непослушные губы, между тем, с усилием произносят:

— Tuus dabit tibi [34]. Твое отдаю тебе.

Мир мигнул. Чернота скованного лютой стужей неба рвется, расползается, плывет темно-синими вечерними прорехами, в которые вонзаются, разрывая звездное покрывало на клочки, злобные вопли серо-черных птиц.

Рука Оттавио, вылетев из-за спины, вскидывает ствол по плавной дуге.

Вспышка!

Разочарованно звенит по камням двора прервавший свой хищный полет бронзовый меч.

Адлер гер Брюнне заваливается назад с дырой посреди лба.

Ар Стрегон медленно, посреди наступившей после выстрела тишины, подходит к телу старшего сына владетеля. Опускается на колени и окунает кончики пальцев в кровь, текущую из простреленной головы. Достает опутанный медью камень, трогает его окровавленными пальцами:

— Tuus dabit tibi.

Actum est

7

Ерс отошел к престолу владык во вторую ночную стражу. Оттавио сидел с ним все время после того, как бастарда перенесли в его комнаты. В изножье смертного ложа Оттавио чудилась смутная фигура сгорбленного слепца, завернутого в кожистые крылья, терпеливо ждущего, чтобы получить свое. Но это, конечно, была лишь игра воображения.

Заговор ран, кровоостанавливающий порошок — ничего не помогло. Ерс был нуллумом, и рана, нанесенная ему, — смертельной. Ерс, страшно бледный, метался по кровати, страдал от боли, бредил. Несколько раз он приходил в себя и начинал каяться.

— Владетель, — шептали бескровные губы, — владетель Аделхард приказал… грех… она такая… Рената… а я… ничтожество… долг, понимаешь, в долге нет греха… я бы никогда сам… а грех был…

— Какой грех? — спросил Оттавио, наклоняясь к мечущемуся в бреду бастарду, чтобы лучше расслышать шепот умирающего.

— Любовь… любовь — это грех. — С этими словами Ерс бессильно опал на кровати, голова свесилась на сторону. Струйка крови вытекла изо рта.

Оттавио вышел из комнаты Ерса и поднялся на третий этаж. Он видел, что дверь в комнату Барсука распахнута, и изнутри в коридор падал свет. Он попытался сказать себе, что все его дела здесь уже закончены. Но не смог. Оттавио пошел к Барсуку. Датчс гер Брюнне сидел в кресле, окруженный своими шедеврами, и тупо смотрел перед собой. В руке он держал кубок, наполненный вином. Рубиновые капли стекали по руке, промочив рукав халата и ковер. Оттавио встал напротив мольберта с незаконченной работой Датчса и задумчиво произнес:

— Ерс умер. Я думаю, вы хотели знать. — Датчс вздрогнул, вино снова плеснуло из кубка на руку.

— Вы убили владетеля Аделхарда. Все трое. Адлер, Аделинда и вы. Впустили в дом через зеркало могущественного темного духа. Вы решили, что плата, которую возьмут с каждого из троих, будет меньше той, что взяли бы с одного. Не так ли?

— Вы… ничего эээ не докажете. — Голос Датчса скрипел, как дверная петля в заброшенном доме. Губы прыгали и плохо его слушались.

— Инга была Свидетелем Сделки. И вы, после того, как дух выполнил свою часть, ее устранили. Это было большой ошибкой, знаете ли.

— Не я. Адлер. Бешеный говнюк. У него всегда было одно дерьмо в голове. Теперь у него в голове ваша пуля, Отто… — Датчс неожиданно тонко хихикнул, икнул и снова ушел в себя.

— Ваша супруга заплатила своей красотой. Племянник — здоровьем. А вы, — Оттавио сдернул с холста закрывающую его ткань. На беленом полотне были видны разноцветные бесформенные пятна и ломаные пересекающиеся линии, похожие на те, что иногда чертят углем на стене дома дети-трехлетки, — вы заплатили своим талантом. Плохая сделка.

— Нам, знаете ли, Отто, не давали выбирать, чем отдавать долг.

Некоторое время двое находящихся в комнате мужчин молчали.

— Вы правы, господин Датчс. Доказательств нет. Одни косвенные улики, которые Каролина [35] называет полуулики. Вы и ваша жена из благородного сословия, выяснить правду под пыткой, в силу ваших привилегий, не удастся. На основании полуулик вас не осудить. Думаю, окружной судья закроет дело по иску вашей невестки за недостатком доказательств. Но знаете, что? Мне почему-то кажется, что правосудие уже свершилось.

Эпилог

Долги похожи на всякую другую западню: попасть в них весьма легко, но выбраться довольно трудно

Б. Шоу

1

Оттавио, нагруженный седельными сумками и сопровождаемый несущим остальную поклажу слугой, спустился в конюшню Фертсайтхайта.

Оседланная серая потянулась к нему, требуя взятку, и он отдал лошадке взятую специально для нее на кухне морковь. Каурый, выбранный на этот раз в качестве заводного коня, стоял опустив голову, как обычно изображая, что он находится при смерти.

— Господин коронер! — Рената явно поджидала его. — Могу я быть уверенной, что убийцы моего мужа понесут заслуженную кару? Я имею в виду брата владетеля и его супругу. Если я правильно поняла ваш ночной разговор, с этим… старым говноедом, вы не собираетесь ничего предпринимать по этому поводу! Я желаю, чтобы имперское правосудие опустило меч на их шеи! Они виновны!

Оттавио смотрел на Ренату, пытаясь разглядеть вчерашнюю неуверенную девочку, простую дочь захолустного найта. И не мог ее отыскать. Та девочка умерла вместе с Ерсом, замерзла и раскололась на части во время обретения ее сыном дара.

Перед ар Стрегоном стояла владетельница Брюнне, будущая мать наследника и нынешний регент владения.

— Я ничего и не могу предпринять, ваша милость гер Брюнне. Я изложу судье все известные мне факты на предварительном слушании. Судья найдет их недостаточными для возбуждения дела против конкретных персон и назначит основное следствие с целью установить виновных в преступлении. Пройдет положенный год, и дело сдадут в архив недорасследованным. Таково мое мнение.

— Это если на этапе предварительного следствия не найдутся свидетели, которые видели, как преступники входили на место проведения темного ритуала и выходили оттуда. Или даже подсмотревшие некоторые подробности. Такие свидетели найдутся, господин ар Стрегон. Непременно.

— Слуги? Не смешно. Впрочем, это ваше право, как истца, приводить во время основного дознания любые свидетельства и доказательства в пользу своей позиции. Моя же роль в этом деле уже исчерпана.

— Дольчик сказал, что вы слишком тщательно провели предварительное следствие и любые свидетельства, возникшие позже, будут выглядеть неубедительно. Вы должны, Оттавио, получить эти доказательства здесь и сейчас. Пойдемте.

Оттавио молчал, молчала Рената, требовательно глядя ему в глаза.

— Мое расследование здесь завершено. Я не вижу необходимости более задерживаться в Фертсайтхайт. Мои лошади оседланы, и мне пора в путь. — Что самое забавное, Рената даже не предложила Оттавио взятку. Видимо, считала, что он должен действовать из соображений общей-вселенской справедливости и разделять ее оскорбленные чувства. Но Оттавио ни в какую справедливость не верил, а Рената была ему абсолютно чужим человеком.

«Интересно, что бы ты ответил, если бы она предложила солидную сумму», — прошелестел в голове ар Стрегона призрачный голос.

«Не знаю» — мысленно ответил он невидимому собеседнику, — «А ты вообще заткнись, что-то разговорился в последнее время.»

— Это ваше твердое решение? — голос Ренаты дрогнул, но не от сдерживаемых слез, а от едва прикрытой ярости.

— Да, ваша милость.

— Убирайтесь! К темным духам убирайтесь! И помните: во владениях Брюнне вам больше не рады!

Вот и благодарность за спасение жизни. Оттавио, удерживая на лице маску безразличия, взгромоздился на серую кобылу и выехал из поместья. Ему осталось совершить здесь одно, последнее дело.

В семейный склеп, находившийся под второй крепостью, Оттавио проник, использовав ключ, который он вчера позаимствовал у капеллана. Открыв хорошо смазанную тяжелую дверь, он прошел в правый придел, в расположение родового алтаря.

Рассыпал по алтарю четыре вида злаков — ячмень, пшено, просо и овес.

Налил в специальное углубление вино.

Зажег молитвенные лампады от живого огня.

Произнес положенные славословия.

В алтарную комнату влетела огромная седая ворона и, усевшись на алтарь начала клевать рассыпанную по нему смесь семян.

— Мне не кажется, что Сделка завершена, о Славная, — сказал Оттавио, обращаясь к птице. — Убийство пяти упырей стоит больше, чем исцеление моих ран после боя с ними.

— Чего ты хочешь, смертный? — ответила, конечно, не ворона, голос молодой и певучий доносится сзади.

Оттавио обернулся. Существо, явившееся ему, ничем не похоже на привлекательную молодую женщину, в образе которой оно представало ему вчера. Перед ним стоял обгорелый труп, с которого клочьями слезало мясо. Вместо милого лица — безгубый череп, облепленный остатками плоти, в глазницах которого сиял изумрудный огонь. Между ребер из груди торчал бронзовый церемониальный меч, точная копия тех, которыми вчера были вооружены мужчины гер Брюнне.

— Я прошу ответов на вопросы, о Могущественная.

— Спрашивай!

— Кто вы были, о Блистательная? Это мой первый вопрос.

— Я Ольга. Младшая жена конинга Рольфа Рваное Ухо. Когда его племя пришло сюда, меня вместе с лучшим конем конинга положили на алтарь рода. От семени Рольфа пошли Брюнне. Я дух-хранитель рода.

— Как тебе, о Могущественная, удалось заставить меня сначала прийти к Ханне, а потом потерять дорогу? Ведь мне помогает мой собственный дух-хранитель, и на груди у меня находится его Аспект! Я не давал согласия на сделку. Это мой второй вопрос! — под черепом ар Стрегона перекатывается потусторонний смешок.

— Твой дух-хранитель. Он был мне должен. Еще с очень давних времен. И дал использовать своего человека. Теперь с ним мы квиты. И с тобой тоже. Сделка совершена. Ступай.

«— Духи не испытывают чувств, они не бывают ни злыми, ни добрыми в нашем с вами понимании, — вновь дребезжащим старческим голосом влезает, прерывая собственные мысли Оттавио, его внутренний Вальтер гер Шелленберг. — Они могут притворяться, делать вид, но все, что для духа существенно, — это Сделка, услуга за услугу. Баш на баш. Запомните это крепко!»

— Сука ты, — зло говорит своему духу-хранителю Оттавио. — И мать твоя была шлюха!

Часть вторая. Одержимые

Глава первая. Ab asinos ad equis

Чины и должности — так уж повелось — даются человеку чаще по счастливой случайности, чем по заслугам…

М. Монтень

На служебную лестницу легче всего забраться с фамильного древа.

Вилберт Иоган Франц гер Хагенцолерн

Глава первая. Ab asinos ad equis [36]

Блеск клинков в свете Силены

Бесшумных засад не бывает. Цеховые и городские стражники выдают себя скрипом кожаных доспехов и громким пердежом, дворянские слуги — шумным чесночным дыханием и позвякиванием кольчуг, городская голытьба — ищущая случая ощипать загулявшего жирного «гуся» — ожесточенно чешет покусанные вшами задницы и шуршит лохмотьями. Каждая засада не только шумит, но и пахнет своим особым запахом. Запахом раскаленного железа потайных фонарей, смрадом немытых тел, острым селитряным ароматом дымящихся, скрытых под плащами фитилей.

Все россказни о «бесшумных тенях, молчаливо растворяющихся во тьме», которые так любили вплетать в свои поэтические истории романтизирующие подонков общества писатели, вроде анонимного автора романтической поэмы Theuerdank, — враки — не знающих жизни борзописцев.

Вот и сейчас Оттавио, идущий узким темным проулком, который соединял Аптекарские ряды и Альфонсштрассе, сперва почуял стелящийся по воздуху невидимый дымок тлеющих фитилей, а затем услышал впереди себя какую-то подозрительную возню.

Оттавио попятился к выходу из переулка, но пути отступления ему уже перекрыли. Сзади раздавались торопливые, чавкающие уличной грязью шаги нескольких человек.

Нападения, или провокации дуэли, Оттавио ожидал уже некоторое время. Но почему потасовка начинается именно тогда, когда он возвращается от алхимика с только что приобретенными зельями и эликсирами? Риторический вопрос растворился в равнодушном молчании вселенной.

Оттавио поставил деревянную коробку с хрупким содержимым на землю, поближе к стене, и отступил в противоположную сторону, прижавшись спиной к каменной кладке.

Вот диспозиция: позади, не особо скрываясь, топали двое-трое загонщиков, которые должны, по идее, заставить его ускорить шаг и влететь под клинки тех, кто прячется впереди в темноте переулка. Ну и ударить в спину при первой возможности.

Фланги у Оттавио были прикрыты глухими и довольно высокими каменными стенами. К сожалению, они же не позволяли ему совершить маневр отступления, а по-простому — взять ноги в руки.

Впереди находилось неизвестное количество убийц, вряд ли больше трех, но, как минимум у одного — огнестрельное оружие.

Оттавио извлек из кобуры пистолет и нащупал большим пальцем левой руки руну воспламенения на стальной зарядной трубке.

— «Пора начинать танцы.»

Actum

Впустить в себя холод Той Стороны, правой вытянуть из кармашка на портупее щепоть жгучего тайренского перца. Метнуть перец в сторону смутных силуэтов загонщиков, выделяющихся на фоне входа в переулок, сопроводив подарочек формулой и порцией силы.

«Два крейцера [37] псу под хвост.»

И сразу, без перерыва, два шага вперед, скьявона издает легкий шелест, покидая ножны. Сзади раздаются крики ярости и боли и надсадный кашель. Удачно накрыл заклятием уродов, на время тыл безопасен.

— Прекрасно, господин ар Стрегон, — одну из находящихся впереди теней прорезает узкий отблеск Силены [38], играющий на обнаженном клинке. Ждали все же именно его, это не просто случайная охота Ночного Двора. — Скрестим клинки, как подобает благородным людям, мне доставит удовольствие убить вас лично.

Оттавио не отвечает на похвальбу, просто делает еще два плавных скользящих шага вперед, а его визави, в том же ритме, движется навстречу. Клинки сталкиваются во тьме, и тут же шокирующее заклятие срывается с меча Оттавио и поражает стоящего напротив мужчину.

Жертву чар скорчивает, он начинает падать на колени, и Оттавио хладнокровно наносит ему колющий удар сверху вниз в верхнюю правую часть корпуса, погружая острие скьявоны примерно на четыре пальца.

Верхушка легкого пробита, почти наверняка. Парень больше не боец, а вот поговорить с ним, пока он не захлебнется кровью, будет можно.

«Доставит ему удовольствие лично убить. Ишь ты. Baciami il culo, вastardo!» [39]

Шаг вправо, вплотную к стене, пистолет смотрит в темноту прохода.

Рукоять теплеет, есть контакт.

Выстрел!

Глаза закрыты, но вспышка все равно прорывается сквозь веки.

В ушах звенит, эхо выстрела мечется по переулку в поисках выхода. Сквозь вату в ушах, пока Оттавио падает на землю, пробивается чей-то визг на одной ноте — похоже выстрел не пропал зря.

Из темноты проступают двое, один вооружен мечом, а вот у второго — здорового амбала — в руках алебарда.

Выпустить пистолет, потянуться к Той Стороне.

Левой рукой нащупать два кремня, висящих на поясе. Щелчок, искры, толчок холода — и переулок снова озаряется вспышкой. На этот раз это не тусклый сноп красного пламени, вырвавшийся из ствола пистоля, а ослепительный сполох солнечного света, выжигающий сетчатку.

Открыв плотно зажмуренные глаза, Оттавио неловко вскакивает — похоже, он случайно попал в стрелка, и падение на землю было лишним, — отводит в сторону слепо тычущее лезвие алебарды, с шагом вперед всаживает скьявону под грудину здоровяку.

Не останавливаться.

Если остановишься в бою против нескольких противников — умираешь.

Последний участник передовой засады яростно пластает воздух перед собой солдатским кошкодером. Оттавио, обогнув алебардиста справа, оказывается у мечника за спиной и бьет мечом под лопатку. Мужик издает звук, нечто среднее между поскуливанием и ноющий хрипом, тело падает головой вперед.

Засадный полк, судя по только что прекратившимся мерзким чавкающим звукам, которые доносились с их стороны некоторое время назад, тоже бесславно пал.

Оттавио, слегка пригнувшись, всматривается в темноту переулка, пытаясь рассмотреть едва различимый силуэт. Тот вскидывает руку, и Оттавио слышит:

— Здесь Лоренцо, монсеньор! Все в порядке, эти вastardos мертвы.

В этот момент аспект, висящий на груди ар Стрегона, наливается тяжестью, Оттавио невольно дергается вперед и вниз, с его головы исчезает шляпа, а переулок заполняет грохот нового выстрела и вонь сгоревшего черного пороха.

Оттавио оборачивается на вспышку, делает пару диких прыжков к противнику и наносит вертикальный удар лежащему на земле стрелку, буквально пригвождая его к земле.

Этот pezzo di merda только что чуть не убил его:

«Mille cazzi nel tuo culo!» [40]

Actum est

Тишина.

Вот теперь точно кончено.

Оттавио прислонился к стене и начал жадно глотать стылый осенний воздух. Легкие горели огнем, голова кружилась. Такие танцы уже явно не для его возраста. Похоже, он растянул мышцы на лодыжке во время своих прыжков. По шее текла теплая струйка крови, кажется, пуля, выпущенная стрелком, содрала кожу с головы.

— Лоренцо, засвети фонарь! И свяжи вон того, который еще булькает, хочу с ним поговорить.

Лоренцо, ругаясь вполголоса, зажег фонарь и наклонился сперва над двумя телами, лежащими ближе ко входу в переулок. Оценив качественно проломленные головы, шагнул к раненому дворянину.

— Эээ, монсеньор, этот тоже, кажись, кончается, совсем плохой уже.

Оттавио двинулся к слуге, по пути проверяя своих противников. Все мертвее дверных ручек. Нормально поработал.

Подойдя к кругу света, исходящего от светильника в руках слуги, он увидел последнего оставшегося в живых участника засады.

Молодой, лет двадцати, парень, у которого только начала расти нормальная борода. Лицо искажено, пальцы скребут землю. Изо рта свисают липкие нити зеленой слюны. Вот он судорожно дернулся, вытянулся и затих.

Оттавио наклонился к лицу bravo [41] и втянул ноздрями воздух. Изо рта убийцы пахло нечищенными зубами. И совсем немного горьким миндалем. Оттавио почесал в затылке — что-то слишком круто для обычной засады. Яд был явно не из дешевых, да и попытка отравиться, вместо того чтобы сдаться в плен, никак не сочеталась с обычным образом действий уличного наемного убийцы.

— Посвети на остальных, — потребовал он от Лоренцо. Тот немедленно отошел к двоим уложенным собственноручно злодеям, держа фонарь повыше.

Обычная городская рвань, за коппер готовая зарезать родную мать, а органы продать некромантам еще за один коппер. Оружие — дубинки, такие же, как у Лоренцо. Добротная дубовая палка, обмотанная на конце несколькими слоями кожи. Впрочем, на дубине Лоренцо поверх кожи еще приклепана железная цепь и круглая металлическая пластина для прикрытия кисти.

Трое вояк, сопровождающих убийцу, были интереснее. Ландскнехты. Из какой именно компании, было неясно, сигны на их одежде отсутствовали. Оттавио повезло, что никто из них не экипировал на дело кирасу. И не повезло, что молодой bravo решил воспользоваться услугами ландскнехтов. Теперь придется постоянно оглядываться, наемники всегда старались отомстить за гибель своих товарищей. К тому же, по мирному времени, они сидели на половинном жаловании и были не очень-то этим довольны, и часто ввязывались в потасовки или даже поножовщину, даже без всякого повода.

— Обыщи тела, — приказал Оттавио своему сопровождающему, — может, у них хоть деньги с собой есть. Забери пистолет вон того stronzo и заряды к нему. Ну, в общем, чего тебя учить, сам все знаешь. Я схожу за стражей.

— Может, ну ее, стражу эту. Соберем рыжье, да свалим отсюдова. Охота была вам, монсеньор, со свиньями [42] связываться…

Оттавио только головой покачал на эти речи. Лоренцо неисправим. Перед уходом он проверил коробку с зельями: она совершенно не пострадала. Повеселевший Оттавио, насвистывая новомодный мотивчик услышанной недавно в кабаке песенки, отправился обратно в Аптекарский ряд, искать патруль.

Тайная вечеря

Месяц назад, проведя в пути неделю, Оттавио на перекладных вернулся из владения Брюнне в имперский город [43] Эвинг, административный центр округа Вестгау. Оттавио проводил в Эвинге вот уже девятую зиму подряд. Сюда он перебрался из Вышеграда, едва получив звание Dominus habentis maleficа.

Сразу же по прибытии он представил имперскому фогту [44] обстоятельный доклад о событиях, сопровождающих смерть и упокоение Аделхарда гер Брюнне. Его вердикт гласил:

«Смерть владетеля наступила вследствие нападения враждебного потустороннего существа, бывшего инструментом в руках неустановленных лиц».

Судья согласился принять этот вердикт и назначил дознание, которое должно было установить личность убийц.

Оставался незакрытым вопрос с убийством Адлера гер Брюнне, жалобы в суд на Оттавио пока не поступило. Но это пока. Это происшествие висело над головой Оттавио дамокловым мечом: срок давности подачи жалобы по делам такого рода составлял три года и три дня. Учитывая то, кем был убитый и кто есть Оттавио, если бы родственники Адлера захотели подать жалобу как на обычное убийство, исход дела мог быть любым, вплоть до банна [45].

С фогтом, председателем окружной судейской коллегии Конрадом гер Хеймом, Оттавио связывали чисто служебные отношения. Они, хоть и принадлежали формально к одному сословию, на деле жили они в разных мирах.

Оттавио проводил свободное время в низкопробных кабаках, в кампании найтов, райхснайтов, нищих поэтов, художников, младших и побочных детей прелатов и мелких дворян. Все эти люди были беднее монастырских мышей, жили с клинка или оказывая услуги вышестоящим дворянам. Были они грубы, необузданны и горды, как иберийские гранды. Некоторым из них повезло, как, например, Оттавио, получить службу за регулярное жалование, но это были единицы.

Конрад гер Хейн принадлежал так называемому высшему обществу, был вхож в Серебряный Замок [46] в Гросс-Экберт, водил знакомство с главами родов, графами, герцогами, прелатами и высшими имперскими чиновниками. За те восемь лет, что Оттавио занимал должность имперского коронера при окружном суде, он едва перемолвился с фогтом вне службы двумя словами.

Тем удивительнее было, когда через две недели после окончания предварительного следствия Оттавио был приглашен в дом судьи Хейна:

«Обсудить некоторые подробности недавнего дела в частном порядке».

Надев свой самый лучший костюм, Оттавио явился в назначенное время в жилище судьи и был препровожден раздувшимся от важности лакеем, снаряженным в золоченую ливрею, к месту беседы. По правде говоря, лакей фогта был одет много богаче, чем сам ар Стрегон.

Здание, которое судья в своем письменном приглашении поименовал «моим скромных жилищем», хорошо, что не хижиной, оказалось двухэтажным дворцом, стоящим в глубине небольшого дикого парка.

Оттавио никогда раньше не был внутри, хотя неоднократно, конечно, проходил мимо этого места. Теперь он с любопытством оглядывался, следуя за широкой золоченой спиной вышагивающего по гравийной дорожке служителя. Ливрея слуги была украшена черной волчьей головой — семейным тавром Хейнов. Голова укоризненно смотрела на Оттавио алыми глазами, будто спрашивая:

— «И за какие такие грехи меня отрубили от семейного герба и перевели с боевого баннера на спину этого ничтожества?»

— «Терпи, брат, — мысленно отвечал коронер, — жизнь несправедлива».

Лакей свернул в сторону от дворца и привел ар Стрегона к дверям небольшого паркового павильона, у которого из трубы над крышей валил черный угольный дым.

Оттавио настолько незначительная персона, что его даже в дом пригласить не удосужились? Против воли он начал злиться. Оттавио был горд и с трудом переносил мелкие унижения, которые часто доставались человеку его положения от вышестоящих особ. Большинство крупных неприятностей, случавшихся с ним, происходило от его же несдержанности. Он знал об этом, пытался обуздать свой характер, но ничего не мог с собой поделать. Вот и сейчас на него накатила волна злости, так что внутрь павильона он зашел набычившись и плотно сжав кулаки.

Однако картина, которую он увидел внутри, сразу охладила его пыл.

В жарко натопленном деревянном зале находилось четверо человек, из которых ар Стрегон знал лишь троих, но эти трое были верхушкой округа Вестгау.

За длинным, уставленным разнообразными блюдами столом, лицом к вошедшему Оттавио сидели: Окружной судья, его честь Конрад гер Хейн, префект округа Вестгау, его светлость Геркхард гер Шлоссен маркиз Вестенброк и понтифик округа, его преосвященство Ромуальд.

Не хватало только его милости окружного маршала Асфельда гер Грау, третьего сына герцога Ландерконинг.

Впрочем, его род — Грау — был в ссоре с родом маркиза Вестенброка — Шлоссенами, и маршал с префектом редко появлялись вместе, только на официальных мероприятиях.

Четвертый из присутствующих, сухощавый пожилой человек, одетый показательно скромно, сидел наособицу от остальных, за торцом стола, боком к дверям павильона. Скромность одежды, впрочем, была весьма относительная. Только кружева, выглядывающие из-под рукавов темно-серого аби, стоили, наверное, больше, чем весь гардероб ар Стрегона. Не надетый на него сейчас а вообще весь. На одежде старика не было гербов, отсутствовали родовые цвета. Не было видно никаких инсигний и регалий, которые могли бы позволить определить его статус.

И еще от него, несмотря на царившую в павильоне удушливую жару, отчетливо тянуло на Оттавио холодком Той Стороны.

Итак, это не очередное унижение, а негласная встреча высокопоставленных особ, на которую Оттавио пригласили то ли как эксперта, то ли в качестве козла отпущения.

— Оттавио ар Стрегон, коронер на службе его императорского величества, округ Вестгау, — оттарабанил он, представляясь собравшемуся изысканному обществу.

— Добрый вечер, Отто, — тон гер Хейна был благодушным, хотя это могло объясняться обилием и качеством стоящей перед ним на столе пищи.

Присутствующие уже изрядно опустошили тарелки, но не съели даже трети из расположенных на столе яств. Более чем половине блюд Оттавио даже названия подобрать не мог.

— Прошу вас, изложите обстоятельства недавнего расследования, проведенного по жалобе Ренаты гер Брюнне.

— Надо ли, ваша честь, излагать подробности проведенных мной колдовских процедур и ритуалов?

— Нет, нет. Мы с вами не в судебном заседании, друг мой. Нам, — быстрый взгляд на сидящего в стороне старика, — достаточно будет кратко обозначить результаты. Facta loquuntur [47]. Можете говорить, так сказать, extra formam [48].

За стол его, конечно, не пригласили.

Стоя навытяжку, Оттавио начал говорить. За восемь лет судебных прений и устных докладов он поднаторел в ораторском искусстве, а имея от природы острый, склонный к систематизации, ум, умел выстраивать речь, выделяя главное и не теряя связности повествования.

Присутствующие реагировали на его доклад по-разному.

Понтифик так и не прекратил поглощать обильно уставившую стол жирную пищу. Он, казалось, совершенно не слушал Оттавио и полностью сосредоточился на еде.

Гер Хейн, откинувшись на высокую спинку кресла, задумчиво прихлебывал рубиново-красное вино из хрустального бокала — один такой, наверное, стоил больше годового жалования Оттавио. Судья казался рассеянным, хотя и кивал в определенных местах, но он был знаком с этим делом досконально и не мог сейчас услышать для себя ничего нового.

Префект, телосложением напоминающий огромную гору жира, слушал Оттавио внимательно, глядя прямо на него, не моргая и практически не двигаясь. Он напоминал Оттавио исполинскую жабу, которая сидит на листе кувшинки и ждет неосторожного движения жертвы, чтобы обхватить ее липким языком и потащить в пасть.

Пожилой господин, от которого все острее сквозил холодок Той Стороны, сидел слегка сгорбясь над столом. Лоб его прорезали глубокие морщины, и он беспрестанно барабанил по столешнице своими сухими пальцами, отбивая какой-то затейливый ритм, похожий на военный марш.

Оттавио уложился с изложением событий в половину часа.

— Неприятная история, — сразу после того, как коронер замолк, влез со своим ценным мнением понтифик. — Вам бы следовало тщательнее подбирать себе людей, гер Хейн. Этот ваш ар Стрегон наворотил дел. Сейчас мы вместо того, чтобы иметь полноценного владетеля, который обучен обращению с даром и подготовлен к правлению, имеем в качестве регента никому не известную бабу низкого происхождения и ребенка, который то ли родится, то ли нет. Господин Датчс ни на что не способен, как всем нам прекрасно известно. Мало того, что этот, — он ткнул измазанным в жире большим пальцем в сторону ар Стрегона, — застрелил правильного наследника владения, так он, я так понял, еще и с матерью будущего наследника умудрился рассориться. У меня лежит письмо от нее, в котором она подвергает сомнению сделанную ар Стрегоном экспертизу и просит поручить «выяснить правду» моим авгурам.

Оттавио стоял неестественно выпрямившись, уперев зрачки куда-то в пространство перед собой, и изо всех сил сдерживал клокочущую внутри ярость. При этом где-то внутри него некий другой Оттавио, благоразумный и спокойный, отметил:

«Ну все, допрыгался. Все же ты тут не эксперт, а козел отпущения».

Остальные пока молчали, не торопясь высказаться поперек пожилого господина, ради которого, собственно, и было, затеяно это собрание.

— Не мое, конечно, дело давать вам, гер Хейн, советы… — продолжил было понтифик

— Вот и не давайте, — неожиданно резко перебил его судья.

— Что вы сказали? — изумился Ромуальд.

— Я сказал, — гер Хейн четко выговаривал слова, словно декламировал официальный документ, Оттавио знал: это означает, что судья очень зол, — что поскольку давать мне советы в сфере моей компетенции не ваше дело, вам и не следует их давать. А также вы, в силу ограниченности ваших познаний в судебных процедурах и регламентах, не должны оценивать деятельность сотрудников окружного суда!

Наступила напряженная тишина, которую люди деликатные предпочитают именовать «неловкой». Префект широко ухмылялся, наблюдая за этой сценой, а судья и понтифик смотрели друг на друга, напыжившись, как мартовские коты перед дракой.

Оттавио слегка отпустило: его непосредственный покровитель не собирался его сдавать, по крайней мере не сейчас и не так дешево.

— Кхм-кхм. — откашлялся пожилой дворянин. Взоры всех присутствующих немедленно обратились к нему, напряжение заметно спало. Он вынул из-за обшлага рукава аби белоснежный носовой платок и промокнул бескровные губы. Положил левую руку на стол. Выбил пальцами барабанную дробь.

— Да ваша… ваше сиятельство? — спросил его гер Хейн. Никакой подобострастности или чего-то подобного в тоне судьи и в помине не было, только легкая предупредительность.

«Да кто же он такой, этот све… или сия…?» — удивился Оттавио.

— Зовите меня — граф Шпандау, — приказал старик, обратившись непосредственно к Оттавио. — Я здесь, хм, неофициально, — новая барабанная дробь.

«Граф Шпандау?» — подумалось ар Стрегону. — «Меня тогда зовите архиерееем Колинским».

Шпандау было графством только формально. Оно находилось в Остмарк и входило в состав земли Раденбург, одного из самых крупных и богатых владений в империи.

Теперь Оттавио прекрасно понимал, кто именно заскочил на дружеский, неофициальный междусобойчик к Конраду гер Хейну. Перед ним сидел один из самых могущественных людей в империи. Резиденцию судьи почтил своим неофициальным визитом сам Вилберт — и еще куча имен — гер Хагенцолерн владетель Раденбург, тесть императора Максимилиана III Хасбурга, имперский электор, председатель имперского райхстага, почетный магистр трех университетов, кавалер ордена золотого орла и прочая, и прочая.

Среди этого «прочая и прочая» наверняка скромно затесался и титул графа Шпандау. Следовало учитывать и тот факт, что, хм, граф считался одним из трех сильнейших одаренных в империи, и род Хагенцолерн обладал, помимо родового дара, очень могущественным Наследием.

Оттавио молча ждал, что еще скажет «граф Шпандау», а тот, впервые за весь разговор развернувшись к Оттавио лицом, откровенно его разглядывал. Неизвестно, что такого углядел в коронере могущественный старик, но, выбив из столешницы очередной бравурный мотив, он продолжил:

— Давайте поговорим без утайки и оглядки на чины и звания. Меня, господин ар Стрегон, интересуют теперь не только факты, но и ваши предположения. Кто именно виновен в смерти Аделхарда? Я, исходя из вашего доклада, уже составил себе некоторое представление о личности убийцы, но я хотел бы услышать ваше мнение.

«Вот так. Аделхард. Без всех этих милостей, титулов и прочего. Без оглядки на чины и звания.»

Хотя граф вполне мог водить с владетелем Аделхардом дружбу, тогда становился понятен его «неофициальный» интерес. Официальный был понятен и так. Оттавио коротко высказал свои подозрения и сразу, не дожидаясь очередных вопросов, привел аргументы в пользу своей позиции. Понятные одаренному аргументы.

— Вполне стройная версия, — заявил префект. — Уверен, так все и было. Хорошая работа, господин ар Стрегон.

— Верно, верно, маркиз, — барабанная дробь. — Я вот что думаю. Представляется несомненным, что злодейский умысел по умерщвлению электора гер Брюнне принадлежал его старшему сыну Адлеру. Как и исполнение замысла. Увидев, что его старания пошли прахом из-за благосклонности семейных духов к нерожденному еще ребенку вдовы владетеля, Адлер попытался совершить новое преступление. Он напал на особу владетеля, составляющую одно тело с его матерью в присутствии многочисленных свидетелей. Насколько я понимаю, покушение на преступление карается также, как и его совершение? Благородный господин ар Стрегон, находясь при исполнении служебных обязанностей, был вынужден остановить преступника имеющимися у него в тот момент средствами, — граф повернулся к гер Хейну. — Полагаю, судебный вердикт должен быть примерно таким. В своем письме нашему господину императору Максимилиану я собираюсь описать именно этот вариант событий. Когда вы собираетесь вынести окончательное решение по данному делу, гер Хейн?

— Выездная сессия окружного суда в Вальде, по расписанию, состоится в течение ближайших двух недель. До духова праздника думаю управиться, ваше сиятельство.

— Вот и хорошо, гер Хейн, вот и хорошо. Вот что, гер Шлоссен, — обратился он к префекту, — вы мне, помнится, жаловались давеча, что умных расторопных и преданных людей днем с огнем не сыскать?

— Было дело, ваше сиятельство. — Маркиз ухмылялся, поглядывая в сторону Оттавио, как будто понимал, о чем именно сейчас пойдет речь.

— Также помню эту трагическую историю о гибели вашего конфидента. Гер Рюйтер, кажется? Дуэль, защита чести, — там дарадам там там, выбили сухие старческие пальцы. — Мда… Вы говорили мне, что остались без надежного помощника. Он же занимал какую-то должность в канцелярии префектуры?

Эту историю знал весь славный город Эвинг.

Рюйтера, довольно сильного одаренного и многолетнее доверенное лицо маркиза Вестенброка, убил на дуэли какой-то залетный соотечественник ар Стрегона по имени Гвальтерио Малатеста. Проткнул тяжелой шпагой сердце и повернул ее, вытаскивая клинок. Рюйтер жил после этого еще полчаса, но такое ранение залечить в Эвинге не мог никто.

Все знали, что это убийство было очередным ударом, который старый герцог Ландерконинг нанес маркизу Вестенброку в их нескончаемой родовой вражде. Покушаться на самого врага в таких конфликтах было не принято, не кровная месть все же, а вот наносить ему удары через его слуг и его ближний круг — это нормальная практика.

— Маркиз. Вот перед вами стоит человек, обладающий всеми необходимыми качествами, но прозябающий в скромной должности коронера. Должности, которая явно не соответствует его хм… талантам. Кстати, господин ар Стрегон, ваш старший брат, кажется, служит у Вальдштайна?

— Капитан компании [49], ваше сиятельство. Четыре сотни жандармов.

— Капитан? Ну-ну. Будет вам сюрприз, значит.

— А мне где одаренного на эту должность прикажете брать? — вмешался в диалог гер Хейн.

— Я могу порекомендовать вам господина Вальтера ар Моссе, — решил брать быка за рога Оттавио. — Он бакалавр права и очень хорош в ритуалистике. Уверен, нужные в нашей службе ритуалы он освоит быстро. — Оттавио знал Вальтера достаточно давно, как и то, что в последнее время тот пребывал в большой нужде. Супруга Вальтера беспрерывно рожала, а содержание, выделяемое семье родителями Моссе, было мизерным. Жалование коронера, хоть и небольшое, могло бы помочь ему поправить дела. Кроме того, Моссе был отважный дворянин и достойный, честный человек.

— Хм, ну вот видите, как все удачно складывается, — вновь заговорил «граф Шпандау». — По этому делу мы обо всем договорились. Господин ар Стрегон, мы вас больше не задерживаем.

Взвешен, оценен, куплен и продан.

Из павильона Оттавио вышел ошеломленный перспективами перемен в своей судьбе и очень голодный. Лицезрение накрытого стола в течение почти двух часов вызвало незапланированное выделение желудочного сока.

На следующий день — умопомрачительная скорость для имперской бюрократической машины! — Оттавио получил в канцелярии окружного суда увольнительный лист и предписание явиться к новому месту службы. С новым покровителем он получал и новых врагов, но, следует признать, на прежнем месте он и впрямь засиделся.

Новая должность — новые лица

К новому месту службы, серому трехэтажному особняку, находившемуся на Алфонсштрассе, на окраине наиболее благопристойного района Эвинга, Оттавио прибыл на следующий день после получения предписания.

Вернее, формально место его службы — канцелярия префектуры — находилось совершенно в другом месте, в здании эвингского райхстага — Зеленого Дома (дворца, переданного в свое время фамилией Грау под нужды имперских окружных властей).

Этот же массивный, сложенный из серого гранита особняк, известный среди горожан под именем Стеклянный Дом, принадлежал лично маркизу Вестенброк. Стена третьего этажа особняка состояла практически целиком из огромных, в пол, окон, застекленных листами мутного стекла.

Оттавио позвонил в дверной колокольчик. Через три десятка ударов сердца в центре входной двери приоткрылось окошко.

— Что вам угодно, сударь? — спросил невидимый собеседник.

— Оттавио ар Стрегон. Явился согласно предписанию.

— Момент, мсье ар Стрегон, — за дверью послышалось громыхание засова и звон дверной цепочки. Затем она распахнулась. — Проходите.

Открывший слуга, выглядящий чуть старше среднего возраста — франк, а может, бургунд, духи их разберут — был облачен в поварской передник поверх обычной рубахи и штанов, а руки его были слегка испачканы мукой. Сам он имел приятный внешний вид: усы щеточкой и блеклые волосы были аккуратно подстрижены, щеки и подбородок чисто выбриты, прямая спина выдавала военную выправку.

— Прошу, мсье, вас ждут.

Слуга проводил Оттавио через скромно, но со вкусом обставленную приемную комнату в довольно просторный зал, главным предметом меблировки которого были большой, персон на двенадцать, обеденный стол и массивное золоченое кресло, обитое красным бархатом, похожее на трон какого-нибудь варварского царька, стоящее во главе стола. Стены столовой были задрапированы гобеленами, в основном охотничьей тематики. В промежутках между гобеленами со стены воинственно топорщились различные образцы боевого и охотничьего оружия, некоторые из которых выглядели весьма экзотично.

В кресле разместил свою китовую тушу Геркхард гер Шлоссен маркиз Вестенброк, префект округа Вестгау.

За столом, слева от маркиза, сидели трое господ и одна молодая женщина.

Слуга поклонился собравшимся и рысью умчался в сторону кухни.

— Хочу представить вам, господа, моего нового помощника, аудитора префектуры, благородного господина Оттавио ар Стрегона, — начал маркиз с места в карьер. — Здесь у нас присутствуют мои наиболее значимые подчиненные: господин Джеймс ар Морисон, субпрефект, мой бесценный заместитель, который занимается всеми делами, пока я «предаюсь праздности и пожиранию деликатесов». - последнее высказывание явно было цитатой. Субпрефект было привстал с протестующим видом, собираясь что-то сказать, но маркиз негромко хлопнул по столу массивной жирной ладонью, чем пресек душевный порыв своего заместителя на корню. — Далее, лейтенант Ганс гер Кройцберг — заместитель начальника имперской стражи, вы, безусловно, знакомы, — Оттавио кивнул белобрысому крепышу, с которым и впрямь был неплохо знаком по прошлой службе. — Эрих Гимпель — начальник над моими шпионами, — поименованный Гимпель сморщился при этой фразе высокого начальства, будто откусил лимон. — И Элиза гер Альштайн, эээ начальник архива канцелярии префектуры, моя племянница. Должна была родиться мужчиной, но что-то пошло не так, — госпожа Элиза фыркнула на это замечание маркиза и благосклонно кивнула Оттавио.

— Вашим непосредственным начальником в префектуре является ар Морисон. Всеми текущими делами в канцелярии заправляет он. Если понадобится помощь добрых клинков, обратитесь к Гансу. В случае расследования дел, связанных с насилием, — это обязательно. Мои люди выезжают по таким делам только с вооруженным сопровождением. Гимпель — бесценный кладезь информации об окружных благородных семействах, их склоках, грязных тайнах, внебрачных связях, бастардах и законных детях, интригах, скандалах и скелетах в шкафу. Если мастер Гимпель чего-то не знает, этого либо не существует, либо это не заслуживающий внимания эпизод. Элиза — королева местных архивов и знаток истории. Мне весьма жаль, что она не родилась мужчиной, иначе я давно удовлетворил бы ее просьбу и послал учиться в Вышеград или Люберг. Но женщина-ученый — это нонсенс, согласитесь. Тем не менее, она знает и умеет поболее некоторых бакалавров. Если вам нужны архивные сведения или историческая справка по местным землям, обращайтесь к ней. Оставьте оружие на подставке и присоединяйтесь к нам, господин ар Стрегон.

Оттавио отстегнул от пояса ножны и вложил скьявону в специальное отверстие в деревянной подставке, стоящей около двери, в которой уже торчали офицерский кошкодер лейтенанта, корд, скорее всего, оставленный здесь субперфектом, толстая трость черного дерева с массивным костяным набалдашником и большой черный складной зонт.

Присел справа от маркиза, на указанное место.

— Хочу вам сказать, — продолжил маркиз, — что в этом доме существуют некоторые правила. Например, мы никогда не говорим о делах за едой.

Практически сразу после этой фразы явился слуга, который начал сервировать стол.

Обед прошел для Оттавио в полном молчании, маркиз с племянницей обсуждали какого-то скоттского романиста, недавно переведенного на язык империи, который изобразил противостояние благородного рыцаря, ушедшего в разбойники, собственно предводителя лесных разбойников, тоже человека благородного происхождения, и представителя королевской власти — шерифа.

Причем маркиз считал, что книгу эту необходимо немедленно изъять из библиотек и предать огню, желательно вместе с автором: «Вовсе не потому, что она показывает отвратительный пример разрешения спорных вопросов с короной для верных подданных и почти открыто подбивает неумных читателей к бунту, а только лишь потому, что она написана слащаво напыщенным языком, сюжет ее груб и примитивен, к тому же автор не в ладах с грамматикой», — конец цитаты. Судя по всему, маркиз читал книгу на языке автора.

Элиза же, наоборот, восхищалась сюжетом и стилем изложения, а также благородством и трагической судьбой героев книги. Остальные молчали, как и Оттавио, поскольку больших любителей литературы среди них не нашлось.

По так и не высказанному вслух мнению Оттавио, этого самого шерифа стоило бы уволить за некомпетентность, а остальных главных персонажей, прочесав лес с помощью полка имперской стражи, изловить и вздернуть на ближайшем суку, невзирая на происхождение, в назидание другим бунтовщикам.

После обеда все служащие префектуры отбыли по делам, а Оттавио, по просьбе маркиза, задержался. Они перешли из столовой в кабинет маркиза, в котором в глаза бросалось еще одно монструозное кресло, стоящее за массивным письменным столом, в которое маркиз и опустил свою необъятную тушу.

— Садитесь, господин ар Стрегон, — он указал на расставленные по кабинету стулья. — Не люблю при беседе задирать голову. Скажите, насколько уместно, если я стану называть вас по имени?

— Ваше право, ваша светлость, — маркиз забавно наморщил свой немаленький нос.

— Оттавио, обращение ко мне по моему «пустому» имперскому титулу или по должности нежелательно. Называйте меня — ворст [50]. Давайте разберемся с деталями вашей службы. Вы определены в префектуру в должности аудитора, и вам положено из казны жалование равное содержанию имперского капитана, то есть четыреста восемьдесят талеров годового оклада, плюс «драбантская» компенсация [51] — еще сто девяносто два талера. В случае необходимости выезда из города вам также будут назначены проездные, столовые, квартирные, et cetera… Плюс вы одаренный, и вам положена еще одна выплата «на порошки», за счет казны округа, это еще триста талеров, но за них нужно будет давать отчет.

Сердце ар Стрегона при этих словах ворста забилось сильнее, темные духи, да он богат! Его базовое жалованье, по сравнению с содержанием коронера, увеличилось в шесть раз!

А компенсации? Оттавио даже на мгновение перестал слушать префекта, увлекшись составлением списка покупок, на которые он потратит будущие сумасшедшие деньги, правда, он быстро пришел в себя. И на этом хорошие новости не закончились.

— Все это вы будете получать в любом случае, исполняя обязанности аудитора. В свою очередь, я, если мы с вами сможем ужиться, предлагаю вам занять место покойного гер Рюйтера. Оклад от себя положу равный имперскому жалованию — четыреста восемьдесят талеров годовых. Но вам придется жить в моем доме и исполнять мои прихоти.

— В чем будут заключаться мои обязанности при вашей особе, ворст гер Шлоссен?

— Мне нужен телохранитель, камердинер, секретарь, сопровождающий, собеседник за столом, личный порученец. Человек, которому можно доверить не только мою жизнь, но и конфиденциальные дела. Конечно, нам с вами нужно будет время, чтобы понять, насколько мы друг другу подходим, но ваша репутация меня устраивает полностью.

— Собеседник из меня, прямо скажем, неважный, — Оттавио осторожно, стараясь не спугнуть удачу, начал рыть траншеи для возможной ретирады. — Да и боец я более чем посредственный, как фехтовальщик я не стою практически ничего. Однако роль телохранителя я вполне потяну. По крайней мере, обезопасить ваш дом от тайного проникновения нуллумов мне по силам.

— Отлично. Жить будете у меня, на втором этаже есть пустые комнаты. Что касается ваших бойцовских качеств, известные мне некоторые детали ваших вышеградских похождений заставляют меня думать, что вы скромничаете.

Оттавио проигнорировал упоминание о Вышеграде, отметив, что маркиз солидно подготовился к этому разговору. Даже слишком солидно. Про вышеградскую часть биографии Оттавио здесь в Эвинге не мог знать никто. Даже его бывший соученик ар Моссе.

Чтобы хоть что-то выяснить, гер Шлоссену следовало отправить в Вышеград доверенного человека или письма в официальные или неофициальные инстанции. А это не меньше двух-трех месяцев от посылки письма до получения ответа! То есть непонятная ар Стрегону комбинация, в которой ему отводилась роль пешки, начала разыгрываться руководством округа не менее полугода назад.

Никак это все не прокомментировав, он просто сказал:

— У меня есть личный слуга — Лоренцо. Он очень ко мне привязан.

— Займет одну из комнат для слуг на третьем этаже, это не проблема. У меня мало прислуги, и пустующих комнат в особняке хватает. Все слуги питаются с той же кухни, что и я. Но иное его содержание и ответственность за его поведение — на вас.

Вспомнив умопомрачительный обед, состоявший из четырех перемен блюд, приготовленных мастером своего дела, Оттавио непроизвольно сглотнул.

— Что скажете, Оттавио?

— Честно, ворст? Мне кажется, я попал в Элизиум. — Оттавио криво усмехнулся.

— Зря. Я весьма требовательный работодатель. И обладаю тяжелым характером. Я веду размеренную, спокойную жизнь только за счет того, что все мои клиенты и служащие вертятся как мельничное колесо в ветреный день. До Рюйтера у меня сменилось пять личных помощников. Рюйтера убили, а рисковал жизнью он у меня на службе постоянно. Кто пьет вино, тому и осадок! Так что, по рукам?

— По рукам, ворст гер Шлоссен.

Глава вторая. Amicos quod paterna

Все сочувствуют несчастьям своих друзей, и лишь немногие — радуются их успехам.

Оскар Уайльд

Глава вторая. Amicos quod paterna [52]

Старые друзья

1

— А я говорю вам, господа, — твердый кулак впечатался в столешницу, — Одноногий [53] скоро задаст литтским панам хорошую трепку. Им повезет, если они сохранят Гнезно [54]. Еще снег не ляжет, как Сейм запросит мира. И что тогда? Как вы думаете, куда Одноногий двинется на следующий год, а?

— Ерунда это все, господин Де Бержак. У этих литтов есть крылатые гусары. А у Карла седьмого, как и в остальном старом свете, нормальной конницы не осталось. Гусары дадут его крашеным [55] крестьянам такого пендаля, что те будут лететь к себе на север до самого Сведборга [56]!

Оттавио зашел в белую залу «Серого гуся», чтобы отметить свой переход на новое место службы.

Вся компания, которая обычно собиралась за «их» столом, была на месте.

Невысокий, жилистый, смуглый франконец Сьер де Бержак, который одинаково хорошо владел шпагой и языком. Именно он был полон скепсиса по поводу боеспособности литтской армии.

Его оппонент — выделенный [57] сержант городского ополчения, Удо ар Беккер, — стриженный кружком белобрысый здоровяк, облаченный в форменный серый [58] мундир, как раз разъяснял преимущества панской кавалерии над пехотинцами Карла VII, опасно дирижируя кружкой со светлым пивом.

И третий частый участник этих вечерних посиделок, Вальтер ар Моссе, пока молчал, поглядывая на приятелей сквозь круглые линзы очков, которые он, компенсируя слабость зрения, носил постоянно.

— О! А вот и наш дружок Оттавио пожаловал! Сейчас мы спросим мнение настоящего эксперта! — завопил де Бержак на всю таверну.

— Что вы имеете в виду, господин де Бержак, — ар Беккер покраснел и схватился за рукоять палаша. — Вы хотели оскорбить меня?

— Господа, — с тоской в голосе произнес ар Моссе. — Перестаньте ссориться, умоляю. В конце концов, мы все друг друга знаем уже далеко не первый день, чтобы так истово цепляться к словам. Прошу вас, Сьер…

Узнав, что Оттавио все юность и часть взрослой жизни провел в кондотте своего отца, отслужив в линейной баталии почти двенадцать лет, Сьер де Бержак начал часто щелкать по носу этим фактом выделенному сержанту. Напоказ предпочитая мнение Оттавио в военных вопросах мнению Удо, Сьер доводил здоровяка до белого каления. Периодически у де Бержака с ар Беккером дело почти доходило до драки. Но это было лучше прошлых шуточек де Бержака о происхождении Удо. Де Бержак раньше постоянно попрекал Удо тем, что его отец был булочником, о чем недвусмысленно говорила фамилия сержанта.

Тем не менее, Оттавио знал, что свой офицерский патент Удо честно выслужил, а не купил, и считал, что свою приставку ар к фамилии Удо заработал. Впрочем, до драки у приятелей еще ни разу не дошло, а если бы и дошло, то Оттавио на здоровяка Удо не поставил бы ни коппера. Де Бержак владел шпагой в совершенстве, его явно индивидуально учил кто-то из мастеров южной школы. Ар Беккер же, как и сам ар Стрегон, был неплохим строевым рубакой, но не более того.

— Конечно, Вальтер, вы правы, — сразу сдал назад франк. Прошу меня простить, лейтенант, у меня и в мыслях не было вас оскорбить.

Удо протянул к франку свою лапищу и похлопал того по плечу, отчего мелкого де Бержака слегка качнуло.

— Сегодня я угощаю, — начал с хороших новостей Оттавио.

— Ого, — тут же сориентировался де Бержак, — если вы, ар Стрегон, при деньгах, не ссудите ли мне два крейцера?

— В честь чего угощение? — одновременно с франком спросил Удо.

— Я перешел на новое место службы, — поведал знакомцам Оттавио свою новость дня, одновременно выуживая из кошеля две мелкие серебряные монетки, — аудитора префектуры и доверенного лица маркиза Вестенброк. Жалование выше в шесть раз, а кормежка такая, что некоторые герцоги бы удавились от зависти.

Он протянул де Бержаку монеты, сопроводив их словами:

— Отдавать не надо, Сьер.

— Но я настаиваю, Оттавио…

— Это на удачу. Не надо отдавать.

— Хорошо, согласен. — что такое приметы, де Бержак прекрасно понимал. Монеты исчезли за поясом франка.

— Так вот, — вернулся к прерванному разговору де Бержак, — я все же полагаю, что следующей весной мы увидим колонны крашеных под стенами Шверинга, а летом, вполне вероятно, сможем рассмотреть баннеры Одноногого со стен Эвинга. С Великой Литтой будет покончено в течение пары недель, помяните мое слово.

Оттавио был согласен с неугомонным франком: раньше ли позже, свейский король продолжит пробовать полночные рубежи Второго Райха [59] на прочность.

2

Священная империя — Второй Райх — была велика, самое большое по площади и количеству населения государство Старого Света. Империя была богата, но порядка в ней не было.

Внутреннее нестроение, распри между владетелями, религиозный раскол, крестьянские восстания и бунты горожан вот уже больше столетия трепали империю в жесточайшей из политических лихорадок.

Власть императора, по сути, ограничивалась его собственным доменом — Астурией. Конечно, у Максимилиана III имелись союзники, из вассалов, вроде «графа Шпандау», имелись имперские институты, — те же окружные власти, — имелись его ландскнехты и имперские города. Но всего этого не хватало, чтобы накинуть на самовольных дворян империи железную узду власти. Каждый удельный владетель творил на своих землях, что хотел. А хотели они бесконтрольно править своими доменами и, при возможности прихватить домен соседа.

Монастыри и прелаты церкви, имевшие огромные земельные наделы (им принадлежала седьмая часть всех земель в империи), были, по сути, теми же феодалами и имели собственное правосудие и собственные армии. Большинство из них приносили присягу лично императору, но некоторые присягали Истинному Престолу в Лациуме, и это не изменилось со времен войны за инвеституру [60].

Райх был велик, и со всех сторон окружен врагами.

На восходе находились: Ютланд, островное государство, претендующее на гегемонию в полночном море, не враг и не друг, но противник.

На материке граничил с округом Весгау еретический Союз Провинций, объединяющий населенные аландцами земли. Союз был готов поддержать любую интервенцию в Райх или, как минимум, предоставить для нее плацдарм. Именно так империя потеряла область Хальден. Аландцы выставили пятнадцатитысячную армию, которая стояла на самой границе, и пока ландмаршал гер Грау неуверенно топтался напротив них со своими двенадцатью тысячами ландскнехтов, разрываясь между решениями: отступление или решительное сражение, Харальд II, датлундский повелитель, оттяпал у империи три крупных города и прилегающие земли и занял все имперские крепости в устье Эльбе.

С полдня империю подпирала Франкония, полное сил королевство, имеющее к империи территориальные претензии размером в несколько владений.

Королевство Бургундия, союзник империи, недавно потерпело от франков несколько серьезных поражений. Если следующим летом император не пришлет им помощь, королевство, вполне возможно, прекратит свое существование.

Хищные лацийские торговые республики, с негласного благословения Истинного Престола Владык, рвали подбрюшье империи постоянными рейдами и набегами, полностью заблокировав ее полуденную морскую торговлю. С Закатного Полдня напирали язычники-огнепоклонники, смуглые дети степей и жарких пустынь.

А на полночь, в результате слияния трех малосильных, никому ранее не интересных королевств, у Райха появился новый грозный враг. Под знаменем лебедя, посредством династических браков, объединились медведь и дракон [61]. Союз трех полночных королевств уже отобрал у империи землю Передний Грайфсвальд и несколько хальденских [62] городов. Хуже всего — это завоевание происходило под знаменем религиозной войны, все северяне были, как один, еретики — обновленцы [63].

В самой империи тоже хватало земель и владений, хозяева которых открыто переходили в новую веру, потому что обновленцами в этих землях уже являлось большинство населения. Да что там говорить, в самом Весгау таких властителей было четверо, а еретиками стала примерно пятая часть населения округа.

Император держал в готовности до ста тысяч наемных мечей, но эти, кажущиеся крупными, силы были размазаны по всей территории Райха по городским и крепостным гарнизонам. Собрать в один кулак на поле боя император мог не более двадцати тысяч ландскнехтов при трех-четырех тысячах рейтар.

Конечно, дворянская ландмилиция и ополчение городов могли одновременно выставить гораздо большие силы. Только вот на чьей они были бы стороне? Да и выглядели эти «войска», осколки феодальной вольницы прошлого столетия, по сравнению со спаянными баталиями наемников откровенно смешно. Они лишь смазка для меча.

Кабацкие знатоки стратегии говорили, что у иберийского короля Феллипе I, родственника и союзника Максимилиана III Хасбурга, только в Старом Свете под львиным знаменем ходило более двухсот тысяч солдат. Фелиппе бросал свои прославленные терции в атаки по всему побережью Полуденного моря, нигде не добиваясь значительного успеха. Он действовал, как боец бьющий растопыренными пальцами, теряющий при этом силу удара сомкнутого кулака. Но у него тоже было слишком много врагов и территорий, находящихся в отрыве от метрополии, требующих надзора. А еще у Феллиппе I были колонии в Новом Свете, разграбление которых и позволяло ему содержать такую чудовищно-огромную действующую армию.

У Второго Райха не было колоний, и чтобы обеспечить доходы казны, Максимилиану III приходилось грабить собственных подданных.

Сейчас, наверное, самой обсуждаемой темой, волнующей обитателей как задымленных кабацких залов, так и замков владетелей и дворцов ноблей, была литтская военная кампания. Взгляды всех, кто интересовался в Вестгау политикой и событиями в Старом Свете, были прикованы к закату. От того, чем закончится летняя кампания Карла VII, зависел расклад сил и планы противоборствующих сторон на следующее лето.

3

Оттавио небрежно бросил перед подошедшим принять его заказ хозяином три крейцера, не забыв сказать, что он платит за весь стол. Осведомился у ар Моссе, получил ли тот приглашение из окружного суда, оказалось, получил.

— Это благодаря тебе, Отто, я так тебе признателен….

— Прекрати, Валь. Я помню, чем тебе обязан. За мной все еще огромный долг. И не будем больше об этом.

Оттавио прислушался к разговору своих приятелей, распустил портупею. С наслаждением расслабился. Сегодня он собирался напиться, как трубочист.

Ночной визит

Оттавио сбежал из «Серого Гуся» в самом начале намечающейся массовой потасовки, оставив развлекаться де Бержака и ар Беккера.

Ар Моссе ушел еще раньше, ему следовало сообщить радостную новость о новом назначении своему семейству.

Оттавио же, покинув кабак, направился в пансион, где снимал комнату. Он собирался отоспаться там напоследок. Приходить в дом патрона пьяным в первый же день службы было не сomme il faut, как говорят франки.

Однако планы Оттавио были нарушены самым неожиданным образом.

Он без приключений добрался до здания пансиона, в котором фру Ева Брок — хозяйка апартаментов, вдова купца — сдавала комнаты постояльцам из «чистой публики» за два крейцера в неделю.

Оттавио отпер переднюю дверь ключом. Слегка покачиваясь и задевая плечами стены, он взобрался на второй этаж, где в конце длинного коридора, в угловом помещении располагались его апартаменты.

Он добрел до двери в свою комнату.

Что-то было не так.

Свет. Из-под его двери пробивалась полоска света. Кроме того, в коридоре сильно пахло крепким табаком, а никто из его соседей не курил.

Оттавио некоторое время стоял, слегка покачиваясь, и тупо глядел на светлую щель, протянувшуюся над полом, пытаясь собрать разбегающиеся мысли. Затем тяжело вздохнул и обратился к Той Стороне. Втянув в себя немного силы, от чего похолодели ступни, он выговорил формулу изгнания яда. Запах табака в коридоре смешался с тяжелым ароматом сивушных масел и винных паров.

Оттавио, совершенно трезвый и очень злой, извлек из ножен кинжал и пинком ноги распахнул дверь…

— Non sei in tempo per il Secondino [64], — сказал он своему старшему брату, который обнаружился посреди комнаты. — Нарисовался на ночь глядя, без предупреждения. Накурил. Выпивку ты принес? У меня ничего нет!

Секондино ар Стрегон, стоявший около открытого окна, выходившего во двор, обернулся на шум распахнувшейся двери, бросив руку на витой эфес висящего на поясе рейтарского меча, но тут же расслабился при виде Оттавио. Он положил на подоконник курительную трубку с широкой чашей и шагнул навстречу брату, раскрывая объятия.

— Ты почти не постарел, Тави, — была первая фраза Секондино, после того, как братья вдоволь нахлопались друг другу по спине. — Только волосы поседели, а так выглядишь отлично, как и одиннадцать лет назад.

— Я одаренный, Дино, — в тон ему ответил Оттавио. — Мы медленно стареем и вообще лучше сохраняемся, чем вы, нуллумы.

— Куда ты дел Лоренцо? Неужели старый сержант покинул земную юдоль?

— Лоренцо сегодня перевозил мои вещи на новое место. Там и заночевал.

Он жадно разглядывал своего брата, с которым они не виделись уже одиннадцать лет.

Коренастый, как и Оттавио, смуглый широкоплечий мужчина. В этом году Секондино ар Стрегону исполнилось пятьдесят зим. Остриженные в кружок когда-то черные как смоль кудри прихвачены инеем седины. Жесткое волевое лицо изборождено глубокими морщинами.

На брате был синий камзол с красным воротником, манжетами и прорезями для пуговиц. На правом рукаве, под имперским двуглавым орлом, нашивка — три толстых параллельных золотых шеврона. На левом, под неизвестным Оттавио гербом — синим львом на золотом поле — изображена конская морда со скрещенными под ней аркебузами. Под камзолом надета бригантина. На ногах сапоги со шпорами, красные шоссы. Портупея, к которой крепился меч и четыре колесцовых пистоля, завершала облик старого солдата.

В отличие от Оттавио, который после смерти отца получил дар и, поступив в Вышеградский университет, оставил военную службу, Секондино служил в армии всю свою сознательную жизнь.

— Вот что имел в виду «граф Шпандау», — присвистнул Оттавио при виде трех золотых шевронов, — Дино у нас теперь полковник! Поздравляю, брат. Четыреста талеров в месяц, насколько я знаю. Что за дурацкая эмблема у тебя на левом рукаве? Этот посиневший, очевидно от непрерывного пьянства, хищник — родовая сигна Вальдштайна? А конь с ружьями — личный знак, признак нелепости твоего существования?

— Не свисти, Тави, деньги высвистишь, — ответил ему Дино. — И хватит тараторить, я у тебя все равно останусь на ночь. Наговоримся еще. Итого, отвечаю на первый вопрос: выпивку я принес.

— Надолго ты в Эвинг? — спохватился Оттавио. — И ты один или со своими жандармами?

— С драгунами. Да, я прибыл сюда вместе с полком. Мы пробудем здесь три-четыре недели, пополним припасы, починим амуницию, дождемся нашу пехоту. Обновим конный парк. И двинем дальше на полночь. Как раз и дороги подморозит. Сейчас мой полк стоит в пригороде Шарнхорст.

— Что за драгуны такие? И куда делись штаны и рукава фонарями? Они мне нравились. Скидывай, кстати, свою сбрую сюда — на сундук.

— Да не части ты, — полковник снял камзол, расстегнул портупею, бросил все это на указанный Оттавио сундук, — помоги бригу снять. Драгуны — идея Вальдштайна, — продолжил он, разоблачаясь с помощью брата до хлопковой камизы. — Идея простая, более того, в принципе не новая. Посадить пехотных стрелков на коней. В свое время, помнится, скотты так возили лучников в столетнюю войну.

— Тю, так есть же рейтары.

— Рейтары — дерьмо. Изначально мертвый род войск. На какое расстояние прицельно бьет пистоль? Шагов на десять? Это при том, что прицельная стрельба с коня вообще невозможна. Ты слышал за последние лет двадцать, чтобы рейтары решили где-то исход сражения? Сплошные имитации атак. Драгуны доезжают до противника на выстрел аркебузы, спешиваются, ведут огонь, как обычные стрелки. Могут быть переброшены в любое место поля битвы, куда конь пройдет. На марше двигаются быстрее пехоты. Если делать их из пехотинцев, как делали лягушатники, у которых Вальдштайн и подсмотрел эту идею, то это все, что они могут. А если из жандармов, как в моем случае, то они вполне способны пойти в массированную конную атаку, при необходимости. В общем, поверь мне, брат, идея отличная. И это ты еще нашу новую пехотную баталию не видел. Там Вальдштайн тоже многое поменял, используя опыт терций и совсем новые наработки. Впрочем, я к тебе пришел не тактику применения конницы и пехоты в современных сражениях обсуждать.

— Да уж, понятно. Наливай.

Они проговорили до утра. Обоим было что рассказать друг другу. То, что не поместилось в редкие письма, то, что случилось в паузах между ними за одиннадцать лет разлуки.

Ночь.

Табачный дым, извергаемый чудовищной трубкой Дина.

Тепло небольшой чугунной печи, которую Оттавио затопил в начале разговора.

Свет восковых свечей, прилепленных к подоконнику.

Вино, сыр и вяленое мясо

Разговор о жизни — ни о чем и обо всем. Как в молодости

Под утро Оттавио снова захмелел, но чувствовал он себя отлично. Брат был совсем не похож на него, спокойный, педантичный, расчетливый. Но Оттавио любил его, как любил всех, кто принадлежал к его роду. Ведь в жизни не на кого положиться и никому нельзя доверять. Кроме семьи.

— Есть еще разговор, — Секондино выдул изо рта очередной клуб дыма. — Наш великий план, — в его голосе слышался неприкрытый сарказм, — похоже, он терпит крах. Мне пятьдесят. И я всего лишь полковник. Выше, как ты понимаешь, только маршалы. Но у маршалов есть свои дети. Правда, я служу у Вальдштайна, а тот последнее время изрядно поднялся. Но мое время уходит. И всегда остается возможность, что меня убьют в следующем бою. Ты застрял здесь, ну да ты больше не судейский крючок. Но твоя служба у префекта в общем-то тоже тупик. Наш дорогой Квинт [65] кое-чего добился, выбран таки капитаном на последнем сборе его компании. У него под началом две баталии, серьезная сила. Но он по-прежнему торчит в Лации, на контракте. И он единственный из нас троих обзавелся семьей и строгает детей как заведенный. Пока три девочки. У нас со всех сторон тупик. Когда мы давали клятву, шестнадцать лет назад, предстоящая дорога казалась легче. А теперь… Я разуверился, брат. На меня, как на потенциального главу нового рода, скорее всего, уже можно не рассчитывать. Возраст, риск… Отсутствие знатного покровителя…

— Хватит ныть, Дино. Я ведь уже неоднократно предлагал тебе. И еще раз повторю. Стань одержимым [66]. Скажи да, и я завтра отправлюсь в Обитель Святого Духа. Я лично найду подходящего духа-симбионта, договорюсь с ним. Выбью разрешение на обряд. Позову себе в помощь хорошего церковного каноника. Рассчитаю ритуал. Я лучший ритуалист в этой дыре. Ну почти. Клянусь Владыками, вероятность успеха будет наибольшей! Ты сам говоришь, что можешь погибнуть в любое время! Чего ты боишься? Одержимость — это твой дополнительный шанс на выживание на войне! Раны — ерунда. Главное — конечности не терять! Долой старость. Долой болячки! Темные духи, да этот вариант всем хорош!

— Я не боюсь умереть. Но я очень боюсь потерять душу или сойти с ума. — Дино нахмурился, покусывая чубук погасшей трубки.

— Я гарантирую, что душа твоя останется в целости, а если ты рехнешься, я лично тебя пристрелю.

— Спасибо, брат, — очень серьезно сказал полковник. — Я ожидаю от тебя этой услуги, если что-то пойдет не так. Сколько времени может занять все это… безобразие?

— Ну, на поиск подходящего духа, разрешение получить, с церковниками сговориться… неделя-две, — забормотал Оттавио, прикидывая варианты. — Еще несколько дней на подготовку самого ритуала. Ну и после ты можешь проваляться пластом от суток до недели. Стой. Так ты что, согласен?

— Да. Действуй.

Глава третья. Flagrante delicto

Преступников убивает не закон, их убивают люди.

Джордж Бернард Шоу

Глава третья. Flagrante delicto [67]

Романы и реальность

1

— Скажите, Оттавио, — внезапно прервав монолог о достоинствах и недостатках «рыцарской поэзии» тринадцатого и четырнадцатого веков, обратился к лацийцу его начальник, — у вас есть мечта?

Дело происходило за обедом. Обед у маркиза больше напоминал священнодействие и длился не меньше часа, следуя заранее заведенному ритуалу.

Во время приема пищи маркиз категорически запрещал присутствующим за столом говорить о делах. При этом поглощать пищу молча гер Шлоссен был, видимо, органически не способен, поэтому, в перерывах между тщательным пережевыванием еды и в паузах для перемены блюд, которых было четыре, он говорил.

Судя по тому, что за последние два дня службы успел понять Оттавио, его патрону не требовался собеседник, ему вполне хватало внимательного слушателя. Поэтому вопрос застал Оттавио врасплох.

— Мечта, ворст? — он на секунду задумался, — Я хочу вернуть для своего семейства наследуемый титул и герб. Добиться этого сейчас для моего поколения, чтобы передать семейный дар наследнику рода в полном объеме. Вот такая у меня мечта.

— Это не мечта, — ворчливо отозвался гер Шлоссен, устраивая свою тушу поудобнее в глубинах кресла. — Это вполне исполнимая жизненная цель. Да-да, не стоит вам с таким скепсисом поджимать губы. Вы думаете, вам просто повезло попасть ко мне? Нет. Сюда вас привели ваша репутация, ваше трудолюбие и упорство — ваши дела. Вас заметили, Оттавио, причем уже на самом верху, — для верности маркиз резко ткнул похожим на сардельку указательным пальцем в потолок. Оттавио только надеялся, что этот жест означал «графа Шпандау», а не то, что его заметил кто-то из слуг, проживающих на третьем этаже. — Сейчас Райх в кризисе, наступили смутные времена. А в смутные времена люди вроде вас или ваших братьев ценятся на вес золота. Но вернемся к мечтам. Мечта, мой практичный друг, это особое состояние ума и души. Это хрустальный замок, хрупкий и невозможный. Недостижимый идеал, к которому все же стоит стремиться, почти без надежды. Почти. Без надежды, — Последние слова маркиз подчеркнул резким жестом, ткнув в сторону Оттавио зажатым в правой руке массивным столовым ножом. — Наличие цели делает тебя человеком действия, способным успешно решать рутинные жизненные задачи. Наличие мечты делает нас подобными Владыкам и способными на великие дела. На великие дела, — нож снова свистнул, видимо, рассекая воображаемую куропатку. Настоящих должны были вот-вот доставить к столу.

— Вы когда-нибудь любили? — резко сменил тему гер Шлоссен. — По-настоящему, взахлеб, до самозабвения. Как в великих рыцарских балладах?

— Да, гер Шлоссен. Мне кажется, что да. Но я не готов это обсуждать. Эта история закончилась… банально. Не как в балладах.

Оттавио вновь почувствовал застарелую душевную боль.

Столько лет прошло, шестнадцать?

Он никогда бы не подумал, что спустя столько лет все еще будет ощущать хоть что-то. Та история оставила в его душе давно закрывшийся рубец. Старые телесные раны зарастают, но болеть не перестают. Это было ему отлично известно.

Его мертвые пальцы напоминали о себе каждый день. Видимо, раны душевные обладают похожими свойствами.

2

Ее звали Божена Ронович. Да, из тех самых Роновичей, богатых и знатных моравских магнатов.

Годы спустя Оттавио не мог восстановить в памяти ее настоящий облик.

Конечно, она была прекрасна. Как же иначе. Но дело было не в телесной красоте.

С первого мгновения, как Оттавио увидел Божену, он ясно и остро понял — вот его женщина. Владыками предназначенная ему судьба.

То, как она наклоняла голову, как прикрывала свои глаза, как смотрела, как разговаривала, — все это вызывало в нем какой невероятный трепет нежности.

Оттавио влекло к Божене с неумолимой силой, и он полностью отдался этому влечению.

Кажется, они познакомились на официальном празднике, это был зимний перелом, время, в которое Владыка Гиперион начинает отвоевывать скованную стужей землю у своей дочери Силены.

Божена, хохоча, бросала в подружек снежки, и Оттавио ловил каждое ее движение, поражаясь ее грациозности и изяществу.

Через месяц тайных ухаживаний, мимолетных улыбок, случайных прикосновений они сошлись.

Все, что Оттавио помнил из того времени, — это беспредельное счастье, заполнившее его жизнь до краев.

А во время летнего перелома Божена заявила Оттавио, что они расстаются. Семья выдавала ее замуж за какого-то пана из Перштейна, и она не собиралась перечить воле родителей.

Стрегона постигло какое-то временное помешательство. Он заходился в припадках ярости и ревности, обещал убить ее, убить себя, убить ее жениха. Он устроил шумный скандал, пытаясь прорваться в резиденцию Роновичей за «своей» женщиной, и слуги рода избили его палками. Оттавио получил несколько переломов и, если бы не дар, точно отдал бы душу Криосу.

Он провалялся в постели несколько недель, а когда он снова смог самостоятельно ходить, выяснил, что Божена покинула Вышеград, уехав с мужем в этот самый Перштейн.

Его накрыло пеленой безразличия.

Оттавио много пил, почти ничего не ел, с кем-то дрался по пьяни на ножах и за неделю довел себя до такого состояния, что снова угодил на смертное ложе. Спас его, вытащив из пасти подступающего безумия, Вальтер Моссе, с которым они начали приятельствовать еще на первом году обучения.

Вальтер просто поселился у Оттавио в вонючей маленькой чердачной комнатушке, которую тот снимал неподалеку от малостранского рынка. Он менял ему покрытые гноем повязки, выливал ночной горшок, не давал захлебнуться рвотой. Он разбил все кувшины с дешевым пойлом, которые заказывал Оттавио, и связал его на двое суток. В ответ на брань и мольбу лацийца заявил, что даст ему свободу, когда тот «одумается». Вальтер действовал занудно, методично, бездушно. Избавиться от него не было никакой возможности. Он заменил лацийцу няньку, жилетку, в которую можно было поплакаться, духовного наставника.

К новому зимнему перелому Оттавио вновь стал напоминать себя прежнего.

Вальтер был слабым одаренным, он смог получить лишь степень бакалавра, проучившись в Вышеграде четыре года. Потом он вынужден был вернуться в Эвинг — у семьи не было денег на его обучение. И он был единственным человеком, которого Оттавио с тех самых пор считал своим другом. Конечно, обсуждать все это с гер Шлоссеном у Оттавио не было никакого желания.

3

— Любовь… — продолжил было витийствовать маркиз, но был самым бессовестным образом прерван.

В углу столовой зазвонил колокольчик, сообщающий, что у двери находится незваный гость. Гер Шлоссен свирепо уставился на этот невинный предмет, будто тот не просто прервал его вдохновенную речь, но возвестил начало нового Судного Дня и Снисхождения Владык.

Оттавио выдернул из под воротника салфетку, промокнул губы, бросил ее на стол, встал и пошел к прихожую.

За дверью обнаружился дождь — и мокрый Ганс гер Кройцберг в плаще, с которого ручьем стекала холодная осенняя вода. Лейтенанта сопровождали два вооруженных стражника.

— Что случилось, гер Кройцберг? — лейтенант выглядел встревоженным.

— Убийство случилось, ар Стрегон. Групповое убийство городских служащих с применением колдовства. Ратман Ризенталь лично прибежал в Зеленый Дом с выпученными глазами и просил субпрефекта, о всемерном содействии. Так что собирайтесь, без вас там не обойтись.

— Зайдете в дом?

— Нет, я вам только весь пол залью, мы будем вон там, — и лейтенант указал на противоположный дом, вход в который имел козырек, под которым три человека вполне могли укрыться от дождя.

Оттавио вернулся в столовую, где недовольный гер Шлоссен ковырял вилкой крыло какой-то запеченной птахи.

— Я вынужден покинуть вас, ворст. Убили городских служащих, вроде бы с применением колдовства. Ратуша запросила нашего содействия.

— Это действительно не может подождать до конца обеда? — Раздраженно бросил маркиз.

— Ганс гер Кройцберг ждет меня на улице в сопровождении двух солдат.

Гер Шлоссен окинул взглядом стол, видимо, посчитал, может ли он без ущерба для собственной порции пригласить за стол еще одного человека, после чего, испустив могучий вздох, который заставил колебаться огоньки свечей на другом конце стола, недовольно проворчал:

— Не забудьте зонт, Оттавио. Жду от вас подробный доклад, как закончите с осмотром места преступления.

Бойня

1

Собрав необходимый минимум ритуальных принадлежностей, Оттавио вышел на улицу под низкое, истекающее серыми струями воды небо. Зонт он оставил в стойке.

— Вы там, что, — спросил стучащий зубами Кройцберг, — суфле доедали?

— Колдовские инструменты собирал. Скажите, гер Кройцберг…

— Не надо так официально, мы уже давно знакомы, а сейчас служим одному господину. Для вас я Ганс, а я буду обращаться к вам Оттавио, идет?

— Идет. Ганс, что вообще известно? И далеко ли идти?

— Идти через полгорода. Хреновое дело. Какой-то бюргер сильно задолжал городским ноблям. Они предъявили долги к оплате в городской суд. Сегодня пристав пришел к нему, чтобы описать дом и имущество. Тот заперся, кричал, что сожжет себя вместе с домом. Пристав отправился за стражей… — лейтенант невольно хлебнул стекающей со шляпы воды и заковыристо выругался. — В общем, когда соседи заглянули в дом через час после того, как стихли крики и шум, то обнаружили вместо пристава и стражников фарш. Кровищи, говорят, натекло целое озеро. Соседи сообщили в Ратушу. Ратманы решили свалить дело на нас. И вот мы с вами, преисполнившись благородного гнева и желания разыскать и покарать злодея, идем в направлении места, где совершилось кровавое преступление.

— Лично я, Ганс, практически плыву. Преисполнившись. К месту кровавого злодеяния.

2

В доме на Беккерштрассе 221b, который был предметом судебного спора, стоял тяжелый удушающий запах скотобойни. В небольшой передней, прямо у входа, один из почтенных бюргеров, который сегодня исполнял обязанности городского стражника, был приколот эспонтоном к стене. Тяжелый листовидный наконечник пробил насквозь железную, доставшуюся бюргеру, видимо, еще от деда, кирасу и глубоко вошел в деревянную стенную панель. Перекладина эспонтона проделала в кирасе довольно глубокую вмятину.

— Этого хоть опознать можно, — проворчал лейтенант, который только что безуспешно попытался вырвать из стены застрявшее копье. — Остальных не понять даже сколько было-то.

— Пятеро. Пристав — Дитрих Вальк. И четверо стражников: Ганс — сапожник, Франц — подмастерье мастера Рейга…

Не став дожидаться, пока старшина городской стражи перечислит всех погибших, Оттавио прошел в гостиную.

Запах свежей убоины и дерьма сразу усилился.

Выглядело все еще хуже, чем пахло. Будто недобрый запредельно могущественный чародей взял фрагмент поля боя после крупного сражения и зачем-то перенес его в благопристойную бюргерскую гостиную.

Стены щедро залиты кровью.

Повсюду валяются обрубки конечностей и другие части человеческих тел.

Кучами лежат расползшиеся во все стороны сизые кишки.

Тут же по полу разлилась лужа рвоты — у кого-то из тех, кто побывал на месте происшествия раньше аудитора, оказался нежный желудок.

Оттавио достал из саквояжа с инструментами пузырек освежителя, налил жидкость в носовой платок и прижал его к лицу.

— Помогает? — спросил его явственно побледневший гер Кройцберг, который сунулся было в гостиную следом за Оттавио, и, судя по всему, уже об этом сильно пожалел.

Вместо ответа Оттавио протянул ему пузырек, и накапал содержимое в подставленный лейтенантом форменный шарф. После чего, аккуратно ступая по промокшему от крови и прочих выделений ковру, он обошел комнату, по привычке — слева направо.

Лейтенант продолжал торчать у порога, с интересом наблюдая за действиями Оттавио.

Остановившись почти напротив входной двери, Оттавио произнес несколько примитивных поисковых формул, наполняя их тонкой струйкой силы Той Стороны.

Хмыкнул.

Вышел из гостиной в соседнюю дверь, как оказалось, на кухню. Бегло осмотрел небогатый кухонный набор посуды. Произнес еще одну формулу.

На пороге кухни показался гер Кройцберг, который глухо сквозь шарф пробунил:

— Ну и что мы ищем?

— Я ищу следы применения чар, — ответил ему Оттавио. — И, что характерно, не нахожу.

После чего он протиснулся мимо лейтенанта обратно в гостиную и поднялся по винтовой лестнице на второй этаж.

На втором этаже он быстро осмотрел три помещения: хозяйскую спальню, детскую комнату с двухъярусной кроватью и небольшой рабочий кабинет.

В кабинете на столе лежало множество бумаг. Вдоль стены расположился стеллаж, из которого торчали ряды кожаных и бумажных корешков. Оттавио вынул один том — бухгалтерский отчет колледжа святого Игнация. Остальные книги, очевидно, тоже не были художественной литературой. Самые старые бумаги на стеллаже были почти вековой давности.

Из тома, раскрытого Оттавио, на пол выскользнула тонкая брошюра, напечатанная на плохой серой бумаге. Название — «De servo arbitio» [68].

— «Так, тут у нас еретические писания.»

Оттавио передал книжицу поднявшемуся за ним лейтенанту и, не обнаружив на втором этаже более ничего интересного, спустился вниз.

Проходя через залитую кровью гостинную, он поднял с пола гостиной намокший от крови пергамент, украшенный большой сургучной печатью, и вышел на улицу.

Следом за ним из дома вывалился гер Кройцберг.

Не останавливаясь, Оттавио перешел улицу, миновав столпившуюся под зонтами промокшую кучку городских магистратов, и вошел в дверь пивной, которую заприметил еще по приходу на место происшествия.

В пивной собралась, наверное, половина обитателей Беккерштрассе. Бюргеры живо обсуждали чрезвычайное происшествие.

Оттавио обвел пивную взглядом, широким, показным жестом материализовал в воздухе сигну охранителей — змею, пробитую мечом, — после чего, добавив в голос немного Воли и силы Той стороны, рявкнул:

— Все вон! — и, обращаясь к следующему за ним по пятам лейтенанту, — Ганс, пусть твои парни объяснят самым непонятливым, что им пора домой.

Объяснять не пришлось. Громовой рык аудитора и горящий в воздухе колдовской огонь сигны возымели немедленный эффект. Обыватели, роняя кружки с пивом и переворачивая лавки, волной хлынули к дверям, по пути вынеся обратно на улицу пытающихся зайти в пивную магистратов.

— Ты-то куда? — остановил пытающегося сбежать вслед за посетителями хозяина пивной ар Стрегон. — Принеси пива мне и лейтенанту, ну и перекусить чего-нибудь, живо!

Новоявленный аудитор присел за стол возле железной печки и позволил себе некоторое время просто посидеть, прикрыв глаза и вытягивая из огня тепло.

Стук деревянной кружки по столешнице вернул Оттавио к реальности. Он нехотя открыл глаза и, не обращая внимания на требовательно глядящего на него толстяка в дорогом теплом упелянде и меховой шапке, развернул взятый с собой пергамент и произнес формулу очищения.

Кровь засохшей корочкой опала на стол. Изучив бумагу, он хмыкнул и обратился к присутствующему здесь же старшине стражи:

— Мастер Эверт, этот ваш должник, как его… — он отчеркнул ногтем в пергаменте нужное место, — Гилберт Хирш, он нотариус…?

— Нет, господин ар Стрегон, он был писарь и счетовод. Нотариусами были его дед и отец.

— Я правильно понимаю, что дом принадлежит семье уже три поколения?

— Точно не знаю, господин ар Стрегон, но отец и дед его точно здесь проживали. Может, и больше трех.

— Алтарь семейный зарегистрирован?

— Так точно, господин, алтарь в подвале.

— Он же не один жил, судя по всему? — и, повернувшись к лейтенанту, — Ганс, пусть твои люди проверят подвал. Быстро. Внутрь входить не надо, только посмотреть.

— Я сам гляну, — быстро сказал гер Кройцберг и устремился к двери

— Сам-трое, господин Ар Стрегон. Жена и двое детишек из тех, что выжили.

— И где они?

— Не могу знать, — старшина пожал плечами. — Может, к родственникам отправил, а может, и порешил их. Но в той куче, в гостиной, их вроде нет.

— Ясно, благодарю, мастер. Сейчас вернется господин Кройцберг, и я отдам необходимые распоряжения.

— Не хотите ничего объяснить МНЕ? — наконец, не выдержав, вступил в беседу пожилой толстяк, начавший уже потеть в своем упелянде и меховом головном уборе. Ратан, советник-шульгейтс Гуго Ризенталь, глава большого купеческого семейства — городской нобль. С ним Оттавио раньше пересекался по служебным делам. — Именно я попросил ваше начальство прислать колдуна. Вы, видимо, забыли о ваших обязанностях? — толстяк тщательно избегал обращения к ар Стрегону по имени и званию.

Оттавио знал, что городские нобли, хоть и не имели дворянского достоинства, в грош не ставили таких, как он, — райхснайтов и найтов. При случае могли погнать со двора, спустить собак или натравить слуг с дубинками.

Самые богатые из них могли себе позволить общаться на равных даже с титулованными особами, как они думали.

Он терпеть не мог представителей третьего сословия, считая их накипью на здоровом теле государства. И, при случае, всегда указывал им их надлежащее место.

Оттавио поднял глаза и упер тяжелый давящий взгляд в переносицу жирдяя-советника, слегка, чтобы не переборщить — еще один труп был здесь совершенно ни к чему, — надавил силой и Волей. Толстяк побледнел и отступил на шаг назад.

— Вам запрещено колдовать вне исполнения служебных обязанностей, — взвизгнул он, — я буду жаловаться на вас префекту.

— In primo, Ризенталь, — начал ар Стрегон, нарочно избегая слов «ратман» или «советник», — для колдовства требуется произнесение формулы или произведение ритуальных жестов, а также применение фокуса. Все видели, что ничего подобного я не делал. Deinde, ты, кажется, забыл, что я служу не тебе и даже не твоему вонючему городу, а императору Максимилиану III, нашему сюзерену. Отчет я даю только ему и назначенным им должностным лицам, — каждый раз, закончив фразу, он слегка надавливал Волей ратману на точку, находящуюся чуть выше переносицы. Тот отшатывался назад, пока не уперся жирной задницей в край противоположного стола. — Ad tertium, если ты, жаба мерзкая, еще раз позволишь себе упустить в разговоре со мной мой титул, я сочту это за оскорбление. Городские статуты, насколько я помню, разрешили сословию ноблей ношение оружия и участие в поединках?

На Ризенталя было страшно смотреть, он весь побелел, как сметана, по лицу его градом катился пот. Причиной тому был вовсе не испуг. Ризенталь был человеком отнюдь не робкого десятка. Просто постоянно упирающаяся ему в лоб ледяная игла силы причиняла ему нешуточную боль, правда, абсолютно без каких-либо физических последствий.

Калечить городского судью [69] Оттавио не собирался.

— Я достаточно ясно выразился, советник?

— Да, благородный господин ар Стрегон… достаточно ясно, — потрясение из голоса ратмана быстро уходило, сменяясь злобой.

В этот момент вернулся лейтенант.

— Все трое там были, — сообщил он с порога. — В погребе лютая холодрыга, лед по стенам, алтарь тоже весь во льду, и пар от него идет. Девчонка мелкая насмерть замерзла. Женщина и малец вроде живы, мы их достали, пришлось все же спуститься.

Словно в подтверждение его слов стражники внесли в пивную заиндевевшие тела женщины и паренька зим десяти от роду, у которого уже посинели губы. Несчастных разместили возле печи.

Оттавио встал, прошелся по кабаку, повернулся к притихшим магистратам и, быстрым жестом потерев руки, заговорил:

— Мы имеем дело с неклассическим случаем одержимости. Других объяснений увиденной нами картине я не вижу. Нас, господа, спасает то, что идет дождь. Свежий одержимый терпеть не может текущей воды и он сейчас где-то прячется. Но как только дождь кончится, он выползет на улицу и двинется к своей цели. Мы должны создать условия, при которых бывший счетовод Хирш придет туда, куда надо нам.

— И как же мы этого добьемся…. благородный господин ар Стрегон? — спросил все еще бледный, но уже явно пришедший в себя советник Ризенталь.

— Ваша подпись? — спросил у ратмана Оттавио, протягивая ему пергамент с приговором городского суда. Ризенталь, скривив губы, кивнул, открыл рот, но аудитор прервал его, не дав вымолвить слова. — А эти двое, — он указал на еще две подписи, — ваши шеффены [70]? — новый кивок. — Вы трое плюс истец и есть наиболее вероятные цели одержимого. Итого, in primo, вам, советник, двум вашим подчиненным и истцу следует запереться в ратуше. Deinde, ваши домашние должны закрыть все двери и ставни на первых этажах. Если одержимый начнет ломиться в дом, в него нужно сыпать соль с верхних этажей и громко кричать, что хозяин ушел в ратушу — на суд. Пусть не вздумают стрелять в него или атаковать чем-нибудь, кроме соли. Иначе, вернувшись домой, вы там обнаружите кладбище. Также не стоит его атаковать патрулям стражи. Только если он начнет беспричинно нападать на людей, но шансов у стражников против одержимого нет. — Оттавио перевел дух, и ратману удалось все же вклиниться в его речь.

— Разве нельзя запереться дома и приказать слугам кричать, что, мол, советник в ратуше?

— Дух, взявший верх над нашим бухгалтером, обмануть нуллумам невозможно. Если ваши люди будут в курсе, где вы, он почувствует ложь. Ad tertium. Стражу следует перевооружить. Немедленно. Выдайте им сети, все, сколько соберете. Веревки — к ним надо привязать камни и кидать с расстояния. Цепи. Из оружия — алебарды, протазаны. Бить в ноги и только в ноги, возможно, кому- то повезет нанести хороший удар, и тварь получится лишить подвижности. Добить его будет тогда вопросом техническим. Не колоть, только рубить. Арбалеты, луки и пистоли практически бесполезны. Чтобы попасть в одержимого, нужно быть исключительным стрелком. — Старшина стражи, внимательно слушавший Оттавио, торопливо кивал.

— Итак, summa summarum (в конечном итоге), тащите своих шеффенов в ратушу и запирайтесь там. Лейтенант, перевооружите своих людей и отправьте к ратуше дополнительные силы. Мы с вами пока остаемся здесь, — далее ар Стрегон обратился непосредственно к старшине стражи. — Распорядитесь упаковать и отнести в Стеклянный дом все бумаги одержимого. Вроде бы ничего не забыл.

— Все слышали господина колдуна? — спросил Ризенталь. — Выполняйте. Я в ратушу. Его прихлебатели зашевелились и расползлись из пивной наружу, под дождь.

— А чем займемся мы? — спросил колдуна гер Кройцберг, когда почтенные бюргеры и нобли покинули пивную.

— Будем пить пиво, есть суп из куриных потрошков и ждать, когда кончится дождь. Где-то через час я схожу проверить алтарь, но это быстро. Эй, хозяин! Пива нам с господином лейтенантом!

Под сенью основателя

Оттавио с Гансом торчали на ратушной площади уже почти три часа.

Дождь кончился к ночи. Сейчас ратуша была освещена фонарями, залитые светом ступени главного входа отчетливо просматривались с позиции, занятой служащими префектуры. Они расположились в тени статуи основателю города, которым в Эвинге считался Октавиан Август, предпоследний Лацийский император.

Какое отношение Октавиан действительно имел, если имел, к появлению данного населенного пункта, было не очень ясно, но бронзовую статую, уменьшенную копию той, что сохранилась в Вечном Городе, горожане оплатили из казны и установили на ратушной площади лет десять назад. Обычно возле статуи встречались влюбленные парочки.

Сейчас император служил прикрытием для засады и печально взирал на мерзнущих у его ног людей. Ему, похоже, тоже было холодно.

— Еще бы, постой тут в сандалиях и тунике, — прошептал Оттавио.

— Что?

— Тихо, Ганс. Со статуей разговариваю, — лейтенант округлил глаза и постучал указательным пальцем себя по лбу, мол: «Совсем у тебя, дружок, с головой беда».

На некоторое время в тени статуи вновь воцарилась тишина. А потом Ганс выкрикнул:

— Вот он, падла, — указывая в движущиеся по краям освещенного пространства площади тени.

Из ночной мглы выскользнул человеческий силуэт и на четвереньках понесся в сторону ратуши.

Бывшая до этого пустой и сонной площадь тут же вскипела деятельным движением.

Во-первых, со ступеней ратуши в разные стороны, как тараканы со внезапно освещенной кухни, начали разбегаться стражники. Один даже гизарму оставил прислоненной к стене, так торопился убраться.

Во-вторых, к одержимому с трех сторон кинулись ловцы. От статуи бежали ар Стрегон и гер Кройцберг с двумя вооруженными протазанами воинами, от правого крыла ратуши ко входу устремился основной отряд префектуры, вооруженный ловчими сетями, самодельными боло, алебардами гизармами. Из-за колонн левого крыла выбежали примерно так же вооруженные городские стражники, лично отобранные и ведомые в бой Удо ар Беккером.

И все они не успевали.

Одержимый не стал тупо ломиться в запертые ратушные ворота, он подпрыгнул и, цепляясь за резные элементы стены и статуи бывших правителей города, которыми был уставлен весь фасад ратуши, ловко полез наверх, к незащищенным ставнями окнам.

Оттавио на бегу сорвал с пояса стальные пластины фокуса к «Лезвиям судьбы», остановился и метнул заклятие вслед бегущей по вертикальной стене твари. Одно лезвие отрубило существу ступню, остальные бесполезно увязли в теле, даже кровь из ран не выступила.

Но одержимый прервал свой бег, сорвался и повис на одной руке, вцепившись в голову статуи восемнадцатого правителя города Ханса гер Грау по-прозвищу Железные трусы.

Судьба любит подшутить над теми, кто воображает, что все науки превзошел и все знает наперед. Несмотря на то, что Оттавио предупредил всех о бесполезности стрелков, лейтенант притащил на площадь десяток аркебузиров. И сейчас они выстрелили залпом в висящую на расстоянии фаддена от камней площади тварь. Неподвижно висящую. Один или двое попали. Этого оказалось достаточно, одержимый с визгом рухнул вниз, под ноги почти добежавшим до него загонщикам.

Встать ему уже не дали. Взметнулись сети, алебарды, протазаны. Каждый из доблестных бюргеров считал своим долгом нанести удар, расплачиваясь с одержимым за пятерых убитых членов сословия. Стражу префектуры пришлось использовать, чтобы отогнать разбушевавшихся лавочников и ремесленников от изрубленного на куски тела бывшего счетовода.

Восстановив относительный порядок в своем воинстве, Оттавио некоторое время внимательно оглядывал еще шевелящиеся останки одержимого. Внимание его привлек бронзовый амулет на обрывке цепочки, покрытый серебряными письменами. Амулет был необычно большим, с ладонь размером, и порядок расположения рунной вязи на нем был каким-то нестандартным.

Ар Стрегон было наклонился поближе, чтобы забрать странную находку, как его собственный аспект дернулся, предупреждая об опасности. Оттавио отшатнулся прочь с криком:

— Все назад!

И сразу ощутил явственное присутствие потустороннего. Таинственный амулет вдруг вспыхнул ярким зеленым огнем, от расчлененного трупа накатила волна ледяного воздуха, зло укусила открытое лицо и руки Оттавио.

Лужа крови, которая натекла из одержимого, мгновенно замерзла.

Раздался негромкий хлопок, — и амулет как будто вывернулся наизнанку, потек, меняя очертания.

Два удара сердца.

На земле остался промороженный труп, на котором лежал бесформенный кусок металла. Обитатель Той Стороны вернулся к себе, покинув смертную оболочку.

Когда Оттавио, совершенно обессиленный, вернулся домой, на кухне его ждала записка: «Я, в общих чертах, ознакомлен с произошедшим. Мясо в ларе. Ложитесь спать. Завтра во втором часу жду ваш доклад».

Он дотащился до своей комнаты, сбросил одежду и, рухнув на кровать, мгновенно выключился.

Дурные знамения

1

Спал Оттавио дурно. Ему приснился «Тот самый сон». Каждый раз, когда он во сне возвращался на поле битвы под Гарильяно, в его реальной жизни происходило что-то скверное. Первый раз он видел этот сон за два дня до расставания с Боженой.

Actum:

Он стоит за спиной алебардщика, высматривая промежутки в ровном строе стоящих напротив врагов. Баклер давно разбит, в правой руке зажата верная скьявона.

Все тело болит, бой длится уже три часа.

Их баталия делает шаг вперед!

Трещат длинные пики!

Хей!

Вздымается над квадратом пехоты слитный выдох тысяч глоток.

Пора.

Он, вместе с еще несколькими десятками легких бойцов, выкатывается из своего строя, подныривает под пики стоящих напротив франков. В спину, защищенную стальным наспинником, бьет тяжелое древко, и сделавший это stronzo тут же получет удар скьявоной в бедро. Н-на, козел!

Навстречу Оттавио из вражеского строя, пригнувшись, стремительно выскакивает белобрысый парнишка, ловко бьющий Оттавио мечом в живот.

В этой тесноте парировать удары клинком невозможно, и Оттавио ловит клинок противника левой рукой, одетой в боевую перчатку.

Лезвие вражеского меча, практически не встречая сопротивления, рассекает многослойную, обшитую кольчугой кожу, ладонь и пробивает нагрудник хорошей майланской стали, глубоко вонзившись в тело.

Зачарованная сталь! Bastardo! Оттавио, не в силах сделать в этой тесноте хороший замах, стоя на коленях, просто бьет урода тычком меча в переносицу.

Противник успевает приподнять свой баклер, и прямой удар приходится ему в лоб. Он опрокидывается назад, пропадает в водовороте битвы, а Оттавио откатывается из-под ног вражеских пикинеров, дожидается, пока мимо протопают его солдаты, и отступает к легкораненым, которые пытаются на своих ногах покинуть поле боя.

Он свое на сегодня отвоевал.

Он сидит на трупе рейтарской лошади и, матерясь от боли, плотно бинтует разрезанную зачарованным клинком ладонь. Рана под нагрудником кровоточит, но до нее еще дойдет очередь.

Кондотта Красных Дьяволов несет в этой драке просто чудовищные потери, но день сегодня, похоже, будет за ними.

Иберийские королевские пехотинцы, занимающие левый фланг их построения, уже опрокинули и погнали прочь цоригских наемников.

Их фланг пока просто держится, две измотавшие друг друга баталии топчутся на узкой полоске земли в пятнадцать шагов шириной, таская друг друга по нему туда и обратно. Не повезло раненым, которые не смогли оттуда выползти.

А вот ему — повезло…

В следующий миг Оттавио пронзает запредельный холод. Он выгибается дугой, беззвучно крича в ставшее внезапно близким синее лацийское небо. Изо рта бьет вверх струя пара.

Тело лошади под ним сначала покрывается инеем, а затем шкура начинается лопаться под напором взрывающейся замерзшей крови.

Та Сторона преподносит Оттавио непрошенный, незваный Дар.

Он еще этого не знает, но где-то там, посреди топчущих кости и плоть его боевых товарищей пехотных колонн, в этот самый момент умер его отец, получивший шальную франкскую пулю прямо в сердце.

Actum est:

Оттавио проснулся весь в поту с резко колотящимся сердцем. Плохой сон. Плохой знак. Левую ладонь свело резкой болью, как будто рана была нанесена только что.

Тогда, под Гарильяно, его тело, постоянно испускающее волны стужи, нашел Лоренцо, один из отцовских сержантов. Он вложил в окровавленную левую ладонь Оттавио, в полном соответствии с инструкциями своего капитана, кусочек обыкновенного гранита, оплетенный медной проволокой. Кусочек, который Лоренцо снял с груди своего господина Чезарио Марко Юлия Стрегона. Последний аспект их семейного алтаря.

Лоренцо взялся прислуживать Оттавио, пока тот был ранен. Потом поехал сопровождать его на судьбоносный семейный сбор в Наполи, где в купленном отцом доме проживали мать и сестры Оттавио.

Потом вызвался охранять Оттавио по дороге в Вышеград, да так и остался при нем насовсем.

Постепенно сердцебиение успокоилось, а боль ушла, вернулась в прошлое, на поле под Гарильяно, растворилась в жарком, сухом лете 1589 года от Откровения.

До самого утра Оттавио пролежал с открытыми глазами, разглядывая потолок. Это просто плохой сон. Просто. Плохой. Сон. Морфей больше не желал принимать Оттавио в свои объятья, и лациец решил спуститься вниз, разобраться с бумагами, доставшимися в наследство от почившего счетовода.

2

Маркиз после завтрака слушал доклад Оттавио. Он величественно восседал в кабинете в своем особом кресле, завернутый в необъятный подбитый ватой шлафрок, из которого можно было бы, при желании, сшить офицерскую палатку. Он слушал молча, внимательно глядя на Оттавио, ни разу не перебив рассказчика и ничего не переспрашивая.

Когда Оттавио закончил, маркиз вздохнул и задумчиво отхлебнул из тонкой фарфоровой чашки каву — новомодный напиток, привозимый на рынки закатных провинций анатолийскими купцами. Зерна кавы стоили бешеные, по мнению Оттавио, совершенно не соответствующие горькому вкусу этой гадости деньги. Маркиз брезгливо отставил чашку с остывшим напитком в сторону.

— Я вижу, у вас остались вопросы, Оттавио, — он взглянул на помощника. — Вопросы, которые терзают сомнениями ваш разум. Излагайте. И запомните: меня интересуют не только факты, но и ваши рассуждения.

— Так точно, ворст. Вопросы есть, но они относятся к моей профессиональной сфере, — маркиз красноречиво поднял бровь. — In primo, я не понимаю, как было произведено одержание. Еще за час до бойни этот Хирш был всего лишь слегка неадекватен. Его семейный алтарь цел. То есть дух взялся не оттуда. Одаренного, который мог бы послужить посредником и провести ритуал, рядом не было. Да и ритуал в доме не проводился, я уверен! По всем известным мне правилам одержания произойти не могло. Но оно случилось! Deinde, амулет. Что это за вещица, я понять не смог, но он явно был как-то завязан на духа, завладевшего разумом и телом Хирша. Одержимость — не совсем моя область, но я достаточно разбираюсь в ней, чтобы с уверенностью утверждать — ничего подобного в ритуалах овладения не применяется. Что это и зачем оно? Загадка. Вроде бы одержимый мертв, и можно забыть об этом, но я не люблю неразрешенных вопросов. А в этом деле их получается слишком много!

Маркиз покивал на этот горячий спич Отатвио и глубокомысленно изрек:

— Вы правы, все это очень загадочно и любопытно. Нам остается только ждать.

— Чего ждать? — опешил Оттавио.

— Других случаев. Эта история, как мне представляется, еще не закончена. Нашли что-нибудь в бумагах?

— Пока ничего. Да и что такого ценного там может быть? Так, просто копаюсь в них по привычке все доводить до конца. Но почему вы думаете, что история не закончена, ворст?

— Мне так кажется, Оттавио. Есть причины так думать, но вам их знать не нужно. Дело не в недоверии, — маркиз заметил, как Оттавио напрягся, — просто я не люблю делиться своими умозаключениями, под которыми нет реальных фактов. У меня богатое воображение. Оно на основе ничтожных признаков рисует мне сюжеты фантастических историй, а вы не большой поклонник литературы.

— Ворст. Могу я попросить вас об одолжении?

— В разумных пределах можете.

— Мне нужно получить в окружной священной консистории [71] разрешение на проведение ритуала одержания для моего старшего брата. И один свободный день, чтобы после посетить Обитель Святого Духа.

— Разрешение не проблема. Возьмем в консистории открытый лист [72]. Сейчас напишу Моррисону, он решит вопрос. Свободный день после выдачи разрешения вы получите. А теперь давайте займемся другими делами. Сегодня вас ждет увлекательное путешествие в мир бухгалтерии, — маркиз махнул своей ластообразной ладонью в сторону лежащей на столе и возле него кучи бумаг Хирша. — Зря, кстати, вы поссорились с советником Ризенталем, — внезапно сменил он тему разговора, — он человек влиятельный. Думаю, убийц он нанимать не будет, не тот случай, но прилюдного оскорбления он вам не простит. Попробует отомстить при удобной возможности.

— Уже доложили, — с досадой бросил Оттавио.

— Не просто доложили, — маркиз покопался пальцами-сосисками в лежащих на его столе документах. — Советник Ризенталь еще с вечера подал на высочайшее имя форменную жалобу, — пальцы маркиза брезгливо, за уголок, выудили из пачки внушительно выглядящий пергамент. — У меня эта ябеда ходу, естественно, не получит. Но копию советник направил в священную консисторию. А преосвященный Ромуальд не забыл, как гер Хейн унизил его в присутствии тестя императора из-за вас, Оттавио. Так что ждите разбирательства по поводу применения колдовства против городского нобля. Чем вы его, кстати, так приложили? Судя по отсутствию формальных признаков наложения чар, воля и потусторонняя сила?

— Да, ворст, именно так.

— Чем вам так не угодил сей злосчастный ратман, позвольте поинтересоваться?

— Не люблю торгашей. Сословие ноблей, в отличие от честных трудяг бюргеров, мерзкая плесень, разъедающая империю. Ведь что такое купец? По сути своей — он вор. Он не шьет, не пашет, не кует, не печет хлеб, не варит пиво! Он просто берет товар в одном месте и относит его в другое. А ведь от изменения места, где лежит товар, его естественная стоимость не возрастает! Да что там, — все больше распаляясь, продолжал Оттавио, — взять хоть ту же каву. — Для наглядности он ткнул в сторону инкриминируемого напитка указательным пальцем, — на рынках Анатолии она стоит едва крейцер за мешок в десять фунтов. Пересекая границу империи, фунт кавы начинает стоить от половины талера до полутора. А здесь мы покупаем его за десять талеров, и цена все растет! — Оттавио позавчера начал разбирать счета маркиза и ужаснулся его расходам. В том числе, из этих счетов он узнал стоимость фунта зерен кавы. — Откуда купец взял свою тысячу процентов прибыли, если не украл у нас? А ведь, получая деньги, эти bastardos начинают считать себя равным дворянам! Пытаются обратить серебро и золото во власть и привилегии! Дай им разрешение на роскошные одежды, на поездки на карете, на ношение оружия, на самоуправление городов… Если так пойдет и дальше, вот увидите, монсеньор, они превратят наше сословие в презренную прислугу при своих капиталах!

Маркиз, всю речь Оттавио улыбавшийся, в конце оглушительно расхохотался. Оттавио, совершенно красный, вскочил и процедил сквозь сжатые зубы:

— Не вижу ничего смешного, монсеньор.

— Да Владыки с вами, Оттавио, я смеюсь не над вами. Сядьте. Просто я не думал, что вы такой горячий поклонник трудов Бернардо Никколо.

— Не имею чести знать этого господина, — все еще злясь, ответил Оттавио.

— Один ваш соотечественник, философ и мыслитель, — судя по язвительному тону маркиза, слово мыслитель нужно было заключать в кавычки. — Я состою с ним в переписке, и в недавнем письме он слово в слово изложил ваши мысли. Даже странно, что вы не читали его писанину, у него вышло уже три книги, и он в последнее время весьма популярен. Ладно, на тему экономико-политических основ управления государством мы с вами побеседуем как-нибудь за обедом. Сейчас вам пора работать, а мне наверх, к моим питомцам.

Кладоискатели

1

Маркиз оказался прав. Происшествие с мастером Хиршем имело свое продолжение. К вечеру, когда Оттавио управился с делами, в Стеклянный дом снова явился гер Кройцберг, чтобы сообщить о новом случае одержимости.

В этот раз обошлось почти без жертв. Одержимый серьезно ранил простолюдина, но убить никого не успел, попался в ловушку. В целом, изложенная лейтенантом по дороге история была даже в чем-то забавной.

Босвич гер Шпасфогель, мелкопоместный владетель, наследник древнего рода и довольно сильный одаренный, умирая в возрасте ста пяти зим от роду, подложил своим родичам огромную свинью.

Прямых потомков у него не осталось, семья сгорела в прошлом столетии на огне войн за реформацию и святых походов. Часть детей и вторая жена владетеля остались лежать в чумных ямах. Своих же дальних родственников старик терпеть не мог.

Когда те слетелись, как воронье на поле боя, к смертному ложу старика, то узнали пренеприятнейшее известие. Гер Шпасфогель взял все свои богатства, которых, по слухам, накопил немало, и спрятал их где-то на родовых землях. Кроме того, он обязал семейных духов передать дар тому из родственников, кто найдет спрятанные им сокровища. А до того времени никто не получит ни наследства, ни дара, ни титула.

Произошло это более сорока лет назад.

Родичи пытались оспорить завещание, но у них ничего не вышло. Предусмотрительный старик передал императору все доходы со своего владения, пока не определится наследник, и попросил окружной суд назначить стороннего опекуна. Естественно, фогт отказал родственникам гер Шпасфогеля в дезавуировании завещания, сохранив императору небольшой ежегодный доход.

Сразу после окончания судебных тяжб, из которых родичи Шпасфогеля выползли потрепанными и изрядно обедневшими, их накрыла золотая лихорадка. Фамильный замок был перевернут с ног на голову. Родственники рыли, копали, били в стенах горизонтальные шурфы, в общем, вовсю искали клад. Через некоторое время замок в народе стали называть Кротовым, там нарыли столько ям и пробили в стенах столько отверстий, что он стал совершенно непригоден для проживания. Та же судьба постигла городское имение Шпасфогелей.

После пяти лет поисков родственники решили, что вредный старик просто посмеялся над ними, и оставили бесплодные попытки получить наследство.

Однако периодически золотая лихорадка завладевала новыми поколениями дальних потомков владетеля, и они слетались со всей империи, чтобы обсудить планы по нахождению сокровищ и в очередной раз поделить шкуру неубитого медведя. Именно такой съезд этой странной семьи в городском имении и прервал сегодня очередной случай спонтанной одержимости.

Один из молодых кладоискателей вдруг «совершенно озверел» и набросился на собравшихся в имении родичей. Большинство из них успело выскочить в другую комнату и запереться там. Одержимый погнался за одним из тех, кому не повезло оказаться в безопасном помещении, и провалился в пробитый при прошлых поисках сокровищ шурф. Видимо, он что-то серьезно себе повредил при падении, поскольку выбраться из ямы уже не смог.

Оттавио завороженно слушал эту увлекательную историю, пока они с лейтенантом шли в направлении очередного места преступления. Их, как обычно, сопровождали два стражника префектуры, а в отдалении за ними следовал Лоренцо, которому Оттавио приказал в ближайшие дни быть своим засадным полком, на случай удара в спину.

2

— Скажите, экселенц, можно ли как-то ему помочь? — спросил у Оттавио серьезный белобрысый молодой швабец, представившийся как Ханс гер Доннер. Оба они стояли на краю ямы, на дне которой бесновался одержимый.

— Вы так этого хотите, господин гер Доннер?

— У меня не так много братьев, знаете ли! Семья освящена Владыками.

— Я могу провести ритуал изгнания. Но за ваш счет. Можете обратиться в орден святого Марка, но, поверьте, это встанет вам дороже.

— Сколько, гер Стрегон?

— Ар Стрегон. Полагаю, ингредиенты и фокусы для обряда обойдутся талеров в восемьдесят, безбожно завысил цену вдвое Оттавио. Отчасти он говорил правду, и совесть его была чиста — орден святого Марка не взялся бы за дело меньше, чем за двести.

— Хм. Хм. Мои братские чувства к Хартвину утрачивают свою остроту. Восемьдесят талеров — это довольно значительная сумма.

Оттавио пожал плечами.

— Можно завалить его дровами, облить маслом и сжечь прямо там.

Ханс некоторое время стоял в нерешительности, но затем, видимо, в виду нового обострения братских чувств, он вынул из сапога небольшой нож и вскрыл свой кожаный пояс. Из разреза показалась золотая монета, которая и была вручена ар Стрегону.

— Вот. Здесь немного больше, но это не важно.

— Учтите, после изгнания духа он может скончаться от полученных при падении ран. Но мы с вами постараемся избежать такого печального исхода.

3

Когда все необходимые ингредиенты были доставлены, и Оттавио рассчитал и нарисовал на первом этаже разоренного имения заклинательную гексаграмму, он, в сопровождении толпы зрителей, от которых не удалось избавиться, направился к яме.

— Спустите туда фонарь на веревке, — потребовал Оттавио.

В ярком свете карбидного фонаря всем присутствующим открылась неприятная картина. На дне ямы, измазанный в грязи, ползал совсем юный парнишка, зло шипя на слепящий его источник света. На груди у него покачивался медальон — точная копия виденного Оттавио на предыдущем одержимом амулета.

— Хм, по крайней мере, позвоночник цел, — деловито заявил Оттавио, хотя и не был в этом до конца уверен.

Потребовав держать фонарь в яме, Оттавио начал сыпать на одержимого особую смесь порошков, одновременно выпевая сложную формулу умиротворения. Спустя двести ударов сердца одержимый замер на дне ямы, глаза его закрылись.

— Теперь ваша очередь, — безапелляционно произнес ар Стрегон, протягивая гер Доннеру тонкий кожаный ремешок, прошитый серебряными нитями. — Вы должны спуститься в яму и застегнуть это на шее у брата. Тогда он точно не очнется, пока мы будем перетаскивать его в гексаграмму.

— Почему это я должен лезть в яму? — возмутился тот.

— Потому что это ваш брат, а не мой!

— Я заплатил вам за обряд!

— Только за ингредиенты. Но если вы боитесь, мы можем послать кого-нибудь из слуг…

— Гер Доннеры ничего не боятся! И не прячутся за спинами простолюдинов! — «Ну и дураки». Как и думал Оттавио, апелляция к страху стала решающим аргументом.

Сопя от натуги, Ханс сполз в яму по веревке и трясущимися руками закрепил ошейник на одержимом. Все вокруг с облегчением выдохнули. Дальнейшее было делом техники. Тело подняли наверх.

Приглашенный цирюльник вправил переломы и наложил лубки.

Оттавио заклял многочисленные раны и ушибы и, найдя общее состояние молодого человека удовлетворительным, приступил к обряду изгнания.

Являться в дом монсеньора посреди ночи похоже становилось у него недоброй традицией. Оттавио рухнул в постель, даже не раздеваясь. Спал он в этот раз, слава Владыкам, без сновидений.

Глава четвертая. Finis sanctificat media

Каждый из нас — загадка, клубок противоположных страстей, желаний и склонностей.

Мы делаем свои маленькие выводы и в девяти случаях из десяти оказываемся не правы.

Агата Кристи. Смерть лорда Эджвера

Глава четвертая. Finis sanctificat media [73]

Обитель Святого Духа

1

Оттавио закончил свой становящийся чем-то вроде традиции утренний доклад маркизу. Тот неподвижной тушей громоздился в единственном выдерживающем его вес кресле.

— Так что вы были правы, ворст. Это второй случай, во многом подобный первому. Но в то же время я не нахожу в них практически ничего общего. Как могут быть связаны бюргер — сын нотариуса, коренной житель Эвингской коммуны, и род гер Доннеров, швабских дворян, чей родовой надел находится в пятиста милях отсюда, в другом округе? Единственная связь между происшествиями — амулеты. Но я не понимаю ни зачем они нужны, ни что они вообще такое. Ни один из них не удалось исследовать. При выдворении духа на Ту Сторону они разрушаются.

— Вы задаете не тот вопрос, Оттавио.

— Вот как? И какой же вопрос мне следует задать?

— Откуда они взялись, эти амулеты? Не у конкретных людей, хоть это тоже интересно, а вообще. Вы говорили, они похожи.

— Я бы сказал — идентичны, но, увы, первый я видел недолго. Вы правы. Изготовление подобного талисмана, чем бы он ни был, дело не быстрое и не дешевое. А тут… Я не знаю, такое ощущение, что…

— Что мы увидели, а вернее, нам показали, краешек какой-то организованной структуры. Структуры настолько обширной, что она охватывает совершенно на первый взгляд не связанных между собой людей, принадлежащих разным сословиям. Настолько организованной, что она может создавать одинаковые не дешевые талисманы. Настолько мистически продвинутой, что даже вы — один из самых подкованных в вопросах колдовства людей в нашем округе — не можете сразу распознать применяемые ею методы. Я нахожу это крайне волнующим!

— Да, ворст. Я просто боялся говорить нечто подобное, чтобы не выглядеть идиотом. Мне казалось, да и до сих пор кажется, что по двум слабо связанным случаям нельзя делать такие далеко идущие выводы.

— Ну, в любом случае разбираться со всем этим — вам. Я приказал открыть официальное следствие по фактам одержимости в городе Эвинге. Вам надлежит организовать дознание по всем правилам. Из ведома городских властей мы это дело изымаем. Будьте осторожны, Оттавио, я думаю, что это дело может закончится большой кровью. Сходите к ар Моррисону, возьмите официальное предписание. Заодно получите свое разрешение на ритуал для брата.

— Могу я сегодня съездить в Обитель Святого Духа, в таком случае? За вашей дверью присмотрит Лоренцо, он же и за охранника побудет.

— Ну что ж. Езжайте. Я не против. Путь Владыки будут к вам милостивы, — маркиз произнес это напутствие так, как будто Оттавио собирался уехать на месяц, а не на полдня.

2

В Зеленом Доме, в крыле охранителей, увенчанном сигной — лавровый венок с изгибающейся внутри него змеей, пробитой клинком, — официальным символом имперского суда и префектуры, Оттавио получил у ар Моррисона предписание на проведение следствия. Также Моррисон выдал ему три бумаги с зелеными печатями, на которых была изображена квадратная биретто с семью кистями [74]. Открытый лист — разрешение на ритуал одержания, к нему еще разрешение на посещение Обители Святого Духа и использование выморочного алтаря [75], а также свидетельство одержимого с пустой строкой вместо имени.

— Я поражен, господин ар Моррисон! Вы добыли все разрешения за один день! Это невероятно.

— Видите ли, господин аудитор. Я человек общительный. И пьющий. Один из моих собутыльников — каноник в священной консистории. Так что ничего невероятного. Такие знакомства бывают весьма полезны. Кстати, приглашаю вас на наши еженедельные посиделки вечером шестого дня. Вы играете в картинки?

— Не очень хорошо. Но правила знаю.

— Отлично, значит, мы вас обдерем, как медведь липку, пока научитесь, — Моррисон усмехнулся. — Ставки небольшие, не беспокойтесь — только для интереса. Куда вы сейчас?

— Раз разрешения получены, сразу и поеду. Пока еще кого-нибудь не убили или не обратили.

— Отлично. Удачи.

На выходе из крыла охранителей Оттавио поджидал гер Кройцберг.

— Куда сегодня едем, ар Стрегон? — спросил он сразу.

— Я еду в Обитель Святого Духа, а вы — не знаю, Ганс. Я еду один.

— Префект приказал вам брать с собой вооруженный экскорт.

— Это не связано с текущим расследованием.

Лейтенант смотрел на Оттавио сжав губы, щеки его покраснели. Ладонь гладила эфес меча. Оттавио безошибочно определил признаки поступающего гнева, но не мог понять, чем он вызван.

— Вы работаете тут без году неделя, ар Стрегон, и уже нарушаете регламенты. Думаете, близость к маркизу дает вам какие-то особые права? Не доверяете мне, так и скажите, только врать не нужно!

Резко повернувшись на каблуках, он вошел в здание. Оттавио пожал плечами, он по-прежнему не понимал, чем вызвана эта вспышка, но решил не обострять конфликт и не требовать от лейтенанта объяснений. А то, слово за слово, кулаком по столу… так и до поединка недалеко.

3

Взяв в аренду на конюшнях мастера Брайтигама самую смирную и пожилую на вид лошадь, Оттавио покинул Эвинг через Рассветные ворота, которые еще называли Красными. Прямо за ними на лугу постоянно лили кровь в поединках люди чести, пытащиеся сойти за них молодые городские нобли, и даже не пытающиеся ими казаться наемные бреттеры.

Ездить верхом Оттавио не любил, однако ходить пешком ему было не по статусу, да и верхами все же было быстрее. Унылый осенний пейзаж навевал тоску, вездесущая грязь раздражала. Лошадь бодро шла трусцой по раскисшей после вчерашнего дождя дороге, и, через некоторое время, Оттавио был заляпан грязью от ботфорт до шляпы.

Через два часа показался Обитель Святого Духа, наверное, самый странный из всех монастырей Истинной Церкви Владык. Обители не имели собственных земельных владений и находились под прямым управлением Апостольской Палаты Лацийской Курии [76]. Жили монахи за счет пожертвований и церковного налога. Орден Святого Духа был основан очень давно, еще при зарождении нынешней церкви, и люди, основавшие его, были мудры.

Если вымирает род, семья, а семейные духи остаются без присмотра, куда их девать? Если сносят здание, что будет с алтарем?

Деревню сожрал мор, но остался деревенский жертвенник, что делать с не справившимися со своими обязанностями духами-хранителями?

Бауэры откопали древнее капище, камни которого еще помнят старые жертвы, и могут быть использованы некромантами и темными колдунами для кровавых ритуалов — следует оставить опасные реликвии валяться на земле?

Разбить их молотами?

Отцы церкви и основатели ордена нашли решение. Заброшенные алтари, жертвенники и святыни демонтировали и свозили со всей округи в Обители Святого духа. В обязанности живых насельников Обители входил уход и присмотр за алтарями.

Обитель Святого Духа была богадельней для потусторонних существ, потерявших свою человеческую паству.

Служитель на воротах пропустил Оттавио во внутренний двор обители. Откуда-то появился еще один монах и, взглянув на зеленые печати, украшающие верительные грамоты Оттавио, без лишних слов повел его к начальству.

Оттавио отметил, что в воротных башнях сидели одетые в броню и салады стрелки, возле них дымились жаровни, чтобы можно было зажигать от них фитили. Монастырь крепко охранялся, и это было не удивительно.

Во-первых, помимо старых жертвенников и алтарей в монастыре часто держали казну диоцеза, а то и нескольких.

Во-вторых, сюда свозили седьмую часть доходов, полагающуюся церкви, и до отправления денег в Лациум их держали в местных подвалах.

В-третьих, наиболее священные предметы, которые редко были нужны, например, коронационные регалии, тоже держали в Обители Святого Духа и перевозили в городский пантеон только непосредственно перед использованием. Поэтому стража в монастыре была крепкая и вооруженная самым современным оружием. Еретики различных течений в последнее столетие взялись разорять монастыри и обители, убивая их обитателей и грабя монастырские сокровищницы, поэтому многие приоры озаботились обзавестись собственной охраной.

Монастырь был выстроен здесь более двух столетий назад. Простой, сложенный из кирпичей квадрат стен, похожий на шапочку понтифика, высотой в три четверти фаддена окружал вершину холма. Внутри стен все тоже было несложным, подчиняющимся древнему канону.

По периметру стен на первом этаже располагались сотни алтарных ниш, последнее пристанище бездомных духов. Потусторонний некрополь. Такое же хранилище святынь находилось, по слухам, на нескольких подземных уровнях обители, в катакомбах.

Второй этаж, надстроенный по периметру стен, был полностью жилым. Там находились канцелярия, кельи, трапезная, покои приора и субприора, кордегардия и разнообразные хозяйственные помещения. Собственной церкви у монастыря не имелось.

Монах проводил Оттавио на каменную галерею, опоясывающую монастырь на уровне второго этажа. Пол галереи был выложен белым мрамором, который был отлично отшлифован, и поэтому сапоги на нем зверски скользили. Левая галерея заканчивалась тупиком, дальше шла сплошная стена с рядом окон, глядящих во внутренний двор, и переходящая в правую галерею.

Оттавио с монахом миновали кордегардию, через открытую дверь которой виднелись стойки с оружием и доспехами и слышался смех и разговоры ландскнехтов отдыхающей смены. Галерея заканчивалась массивной деревянной двустворчатой дверью. Монах приоткрыл одну створку, пропустил Оттавио перед собой и прикрыл дверь, оставшись снаружи.

Открывшееся взгляду помещение выглядело как библиотека, помещенная в лабораторию механика или алхимика.

Вдоль стен стояли вычурные деревянные полки, в потолок высотой, уставленные сотнями фолиантов. Свободной от полок была только дальняя стена, на которой располагался камин. Не были загорожены и занавешенные тяжелыми гобеленами оконные ниши. По центру располагалось несколько столов, уставленных алхимической посудой и колдовским или, скорее, жреческим инструментарием. Повсюду лежали таблицы расчетов, астрологические календари, спектральные инфограммы каких-то колдовских устройств.

Прямо сейчас у столов сидело несколько монахов, которые вели записи, наблюдали за алхимическими реакциями или что-то мастерили.

Возле камина стоял отдельный письменный стол с конторкой, из-за которого навстречу Оттавио поднялся хозяин кабинета. Высокий монах, облаченный в серую орденскую рясу, поднял руку в благословляющим жесте:

— Пусть благословение Владык пребудет с тобой. Я субприор [77] этой обители, Павсаний, — прошептал он.

Оттавио подошел поближе и представился.

Субприор был сходен с пыльными фолиантами, оккупировавшими его кабинет. Он обладал благородными чертами лица — той самой внешностью, которую называют «старолациской», отличающей прямых потомков самых древних родов. Однако монастырская жизнь и ушедшие годы обглодали его плоть, хоть и не согнули прямой спины. Он был болезненно худ, лицо его заострилось, прозрачная кожа сохла и шелушилась. Редкие бесцветные волосы едва покрывали голову. Голос его скрипел, словно несмазанная колодезная цепь. Кого-то субприор напоминал Оттавио, кого-то из прошлой жизни, но сразу сообразить, кого именно, не получалось.

— Какая нужда привела вас в Обитель святого Духа, господин ар Стрегон? — проскрипел Павсаний, когда формальности по взаимному представлению и расшаркиванию были соблюдены.

Оттавио молча достал свои разрешительные документы и вручил их клирику. Субприор рассмотрел печати, бегло просмотрел текст и, вернув свитки ар Стрегону, присел обратно в кресло, жестом показав Оттавио, чтобы тот тоже присаживался.

— Могу я узнать, кому предназначается симбионт [78]? Меня интересует профессия, сословие, возраст и образ жизни Сосуда [79].

— Сосуд — мужчина пятидесяти зим от роду. Он солдат, и прослужил всю свою жизнь. Физически крепок. Благородного сословия. Из семьи с наследным даром, сам, разумеется, не одаренный. Серьезных травм нет.

— Понятно, — субприор обхватил тонкими пальцами подбородок, — каковы желательные функции симбионта?

— Либо чисто боевые — скорость, реакция, физическая сила, ночное зрение. Либо целительные.

— Все стандартно. Вы хотите лично выбрать симбионта? — проницательные серые глаза бесстрастно изучают что-то за спиной ар Стрегона.

— Да, я бы хотел подобрать кандидата сам. Но буду рад любой помощи, ваше преподобие.

— Хорошо. Оставьте здесь на столе все вещи, заклятые или несущие прикосновение духов, — субприор открыл конторку, достал оттуда колбу с серебристой жидкостью. Налил в стоящий на столе стакан, прошелестел, — прошу, выпейте. Это раствор ртути.

— Если выпью, я на пару дней лишусь связи с Той Стороной. Это нежелательно. И почему ртуть, а не серебро, она же ядовитая? — Оттавио не стал говорить, что из-за особенностей его инициации центры притяжения силы у него сместились в покалеченную руку, и полностью лишить его связи с потусторонним раствор ртути не мог.

— Не на пару дней, а максимум до вечера. Раствор слабый. Ртуть дешевле серебра в десятки раз, а эффект от нее практически тот же. Токсичность ее мы нивелируем, есть способы. Мы тут все пьем этот раствор. И вы, конечно потеряете, возможность творить чары, зато не сойдете с ума при обходе наших владений. — Все эти фразы Павсаний вышептывал из себя, словно зачитывая с невидимой страницы разбитый на абзацы официальный текст. — Забытые людьми духи могут быть весьма навязчивыми. В любом случае, если вы хотите лично выбрать симбионта, вам придется выпить раствор. Если у вас нет с собой «Серебряной воды», — субприор сухо кашлянул, как будто внутри него треснул сучок. — Подождите, пожалуйста, в трапезной, пока я составлю вашему сопровождающему список потенциальных кандидатов в симбионты. Вы, наверное, проголодались в дороге, вас накормят.

Оттавио оставалось только подчиниться. Он одним движением заглотил ядовитую субстанцию, избавился от пояса с мечом, пистолем и колдовскими компонентами. Неохотно выложил на стол свой аспект. В чужой монастырь со своим уставом не ходят.

Примерно через час в трапезную, в которой одиноко пребывал Оттавио, за ним явился монах с деревянной табличкой, на которой мелом были изображены какие-то символы и цифры, видимо, их путеводитель. Оттавио скептически осмотрел свого довольно щуплого Вергилия и спросил:

— Я могу потерять сознание во время обхода. Вытащишь меня?

— Не беспокойтесь, вытащим.

— Ладно, веди меня, Вергилий, в глубины местного ада!

— Мое имя Савл, ваша милость. Сперва вы должны пробудить ИХ.

Оттавио, сопровождаемый Савлом, которого он про себя все равно называл «Вергилием», спустился обратно в центральный двор обители. Монах о двух именах, хоть от одного из них он и отказался, повел его к четырехугольной часовне, выстроенной в середине двора так, чтобы представлять по отношению к стенам монастыря вписанный в квадрат ромб.

Часовню выстроили двухуровневой, и верхний уровень, находящийся под крышей, был занят сложнейшим механизмом: сплошные колеса, шестерни, пружины, передаточные валы. В нижней части — под потолком — висели приводящиеся чердачным механизмом в движение бронзовые молоточки, которые в определенной последовательности должны были звонить в многочисленные ритуальные колокольчики. Музыкальная машина уже дважды, пока Оттавио пребывал в монастыре, наигрывала мелодию умиротворения. Эти звуки составляли формулу тех самых чар, которыми он вчера успокоил одержимого — младшего гер Доннера.

Он не понимал, как эта машинерия может работать. Не в смысле устройства механизма. А в смысле действенности машинной молитвы.

У входа в часовню висел огромный золоченый, расписанный каббалистическими символами и рунами, гонг. Артефакторы поймали частичку Владыки Гипериона и заточили его в звонкую медь.

Монах кивнул Оттавио на лежащую в специальном углублении возле гонга колотушку, подошел к стене часовни и с усилием потянул вниз какой-то рычаг. Молоточки с шумом и лязгом втянулись в отверстия потолка. Оттавио покачал головой.

— Потрясающе, — сказал он. — Впервые такое вижу.

— Раньше, тут, в часовне, молились одновременно тринадцать братьев, — ответил «Вергилий». — Ритуал умиротворения проводился каждые два часа. Кому-то подобное казалось утомительным, — он презрительно фыркнул. — Потом субприор распорядился смонтировать тут эту… фисгармонию. Теперь достаточно троих братьев, которые просто наполняют молитву сей механической монстры Волей. А я так скажу. Неправильно это. Отношения с Теми, кто рядом [80], должны быть личными. Наполненными Верой и Волей, идущими, как и молитва, из живой человеческой души, — монах резко замолчал.

Оттавио взялся за тяжелое било и легко ударил в церемониальный гонг.

Вауууммм.

Разнесся по обители зов церемониального золота.

И еще. Ууумммва.

Еще… било заставляло золоченую медь звенеть, звать, петь. Петь песню пробуждения.

Когда отголоски последнего, седьмого, удара накатили на серые стены монастыря и погасли, в алтарных нишах зашевелились тени. Тени, которые некому было отбрасывать. Призрачный, еще нечленораздельный, многоголосый шепот наползал со всех сторон, проникал прямо в разум, вкрадчиво просачивался под кости черепа, пробовал призрачными коготками душу.

— Ну что, — сквозь нарастающий отзвук стонов просьб и причитаний прорвался обыденный, кажущийся резким карканьем, голос «Вергилия». Монах вынул из поясного мешочка серебряную цепь-оберег с плоскими широкими звеньями, приладил на шею. — Начнем, с соизволения Владык. Сделаем круг по двору, потом спустимся вниз. Если сдюжите, — закончил он с некоторым сомнением в голосе.

«— Я часто повторяю вам, бестолочам, одно и то же слово. воля. воля, воля, воля, скоро у меня на языке от этого слова будет мозоль. Воля — вот что делает чародея чародеем. Не семейный дар. Не Наследие. Не потусторонняя чувствительность. Не амулеты и регалии. Не кровь! воля. Это тот инструмент, которым вы, жалкие нуллумы, должны постоянно закалять свой дар на наковальне души. Чародей, развивая дар, по сути овладевает не потусторонними силами, а самим собой. Большинство из вас не смогут подняться даже на первую ступень. Вас будет пугать холод или жар Той Стороны. Боль при инкантации будет казаться невыносимой! — магистр птичьим движением склоняет набок голову и ястребом смотрит на собравшихся. — И вы отступите. Сдадитесь. Большинство тут присутствующих бездарностей будут удовлетворены, выучив простейшие ритуалы и мелкие бытовые чары. Через два года в этой аудитории не наберется и десятка слушателей. Звание повелителя получат единицы. Некоторые погибнут, впустив холод Той Стороны в свою душу. Сдавшись. Я говорю вам: щит вашей воли всегда отделяет Ту Сторону от вашей души и тела. Только он. Пока вы не впустите холод, он вам не страшен. Пока вы не позволите, враждебный дух не овладеет вами. Когда захотите — боль отступит! Когда вы решите — реальность прогнется. Изменится под напором Воли. Ire potes (можете идти), — магистр Шелленберг, опираясь на трость, тяжело спускается с кафедры под оглушительное молчание аудитории.»

Actum:

Оттавио бредет, пошатываясь, держа в поле зрения спину своего проводника, озаренную неярким ореолом света, исходящего от масляного фонаря. Призрачные голоса оголодавших духов рвут сознание, обещают, соблазняют, грозят, требуют, рыдают и ярятся.

«— Впусти, впусти… холодно, дай согреться…. мне так давно не приносили жертв… смирись, жалкий смертный… возьми мою силу, возьми… сокровища земные будут… пусти… ты не справишься… возьми меня, меня… презренный червь, как ты посмел… кровь, я чую кровь…».

Как у него пошла юшка, он не заметил, просто в какой-то момент обнаружил, что рубашка на груди промокла от крови. Оттавио втягивает ноздрями порцию серого порошка, напрочь закупорив носоглотку. Дыша ртом, оставляя после себя оседающий на стенах древних катакомб серебристый туман, он идет сквозь холод, сквозь боль, сквозь непрерывный, накатывающий прибоем хор множества голосов. Тащится, из последних сил повторяя формулы ритуала выбора, по волосяному мосту между безумием и смертью. Здесь ему не могут помочь никакие заклятия, никакое могущество. Стоит отступить, сдаться, и сонм алчущих поклонения и жертв душ разорвет на части ветхое полотно его души.

Остается только идти.

Не отступать.

Проход впереди, кажется, постоянно меняет свою форму. Иногда Оттавио ощущает, что он падает в бездонную дыру, иногда — что он воспаряет вверх. Тьма, отброшенная к стенам при их приближении, кривляется, клубится на границе зрения, крадется следом. Ожидает.

Этот меч он замечает сразу. Тот как будто высвечивается для Оттавио в темноте подземелья, отбросив на смыкающиеся, искаженные стены блики света от фонаря Вергилия. Меч лежит в предназначенной для него нише и молчит. Однако меч вовсе не пустой атрибут. От него исходит ровное и непрерывное излучение потусторонней силы.

Оттавио резко останавливается. Смотрит на левую руку. Та вся в крови. Он кладет руку на клинок, усилием Воли отодвигает на задворки сознания все иные голоса.

Спрашивает.

И получает ответ.

Торопливо надев серебряный амулет, выданный ему заранее субприором, он хрипит:

— Я нашел. Можно подниматься.

Actum est.

Сидя возле камина в кабинете субприора, Оттавио отбирал у пламени, пляшущем в каменной пасти, его ярость и жар и потихоньку приходил в себя.

Павсаний записал в пергамент разрешения инвентарный номер выбранного ар Стрегоном симбионта, склонил голову на бок и своим пыльным голосом проскрипел:

— Оружие? Хороший выбор. Удивительно, как вы смогли его отыскать. Одухотворенные клинки перестали массово делать сотни лет назад. Слишком хлопотно. И не слишком эффективно.

Когда монах склонил голову к плечу, Оттавио наконец понял, на кого он похож.

— Вы же из Шелленбергов, так, ваше преподобие?

— Вы знали кого-то из моей бывшей семьи? — холодно прошелестел Павсаний.

— Имел честь быть одним из учеников магистра гер Шелленберга, в Вышеградском университете. Вы очень на него похожи, одни очертания лица.

— Аааа. Мой знаменитый старший брат, — в этой фразе, помимо привычного уже слуху шелеста бесстрастно переворачиваемых сухих страниц, внезапно промелькнуло некое подобие живого чувства. — Теперь у меня иные братья и иные обеты. Ну что ж, выбранного вами симбионта доставят в пантеон Эвинга в течение двух ближайших недель. Я, к сожалению, не могу вам поведать, как меч попал в обитель и какова его история. Записей о нем я пока не нашел. Вам пора уезжать. Пусть длань Владык укроет вас от невзгод, — прелат протянул Оттавио перстень для поцелуя, и тот склонился над сморщенной старческой рукой.

Все тот же блеск клинков1

Оттавио вернулся в город еще до сумерек.

Обратное путешествие сложилось на удивление удачно. Горячие прикосновения Владыки Гипериона высушили дорожную грязь. Паром через Марну обнаружился возле берега и отчалил сразу после того, как аудитор завел на него своего одра. Ландскнехты на воротах пропустили махнувшего пергаментами чиновника префектуры без лишних вопросов. Серый особняк на Альфонсштрассе гостеприимно принял в свое чрево блудного сына.

До заката еще оставалось время, и Оттавио, решив, что пора бы пополнить запас зелий, сменил дорожную одежду на городскую и отправился к своему алхимику. Он даже не заметил, как Лоренцо выскочил из особняка следом за ним и, выполняя данную ему позавчера инструкцию, последовал за монсеньором на некотором отдалении.

Так, следуя за невидимыми простым смертным предначертаниями судьбы, уже в накрывшей Эвинг ночным покрывалом темноте, Оттавио и угодил в засаду в безымянном переулке. Засада закончилась полной победой Оттавио и Лоренцо, и, вызвав наряд цеховой стражи, аудитор приказал им следовать на место нападения.

Он не стал ждать, когда стражники найдут тележку для перевозки трупов, только спросил у солидного бюргера — начальника караула, в какую именно церковь доставят тела, и когда примерно ожидать результатов опознания. После чего, подхватив коробку с флаконами, отправился домой.

Лоренцо верной тенью следовал за свои господином.

2

Несмотря на то, что этот длинный день его ужасно вымотал, Оттавио никак не мог погрузиться в сон. В голове, словно горящие факелы в руках ловкого жонглера, метались мысли.

Уснуть было решительно невозможно.

Оттавио встал, зажег свечу и, рассыпав на столе жалкие «сокровища», изъятые у напавших на него отщепенцев верным Лоренцо, принялся вполголоса размышлять.

— Так. In primo, — потертая медная монета покинула кучку унаследованных им предметов, перекочевав на чистую сторону стола. Я занимаюсь странными случаями одержимости, в которых пока ничего не понимаю. Эти случаи не связывает почти ничего, кроме способа совершения преступления и засветившихся одинаковых ритуальных принадлежностей. Ничего существенного я не выяснил, никаких шагов в расследовании, по сути, предпринять не успел. Deinde, — кучку убогих пожитков покинул небольшой медный амулет в виде мужского члена и утвердился напротив монеты. — Какие-то stronzos нападают на меня вшестером, с целью убийства. Засада была приготовлена в спешке, об этом говорит ее смешанный состав. И что это было?

Он встал и, разминая ноги, прошелся от стены до стены. Открыл окно, впустив в комнату свежий ночной воздух. Вернулся к столу.

— Для этого нападения может быть четыре причины: In primo, кто-то решил рассчитаться по старым долгам. Сомнительно, ввиду разнородности засады, и не вписывается в общую драматургию текущих событий, если я, конечно, правильно применяю слово «драматургия». Завтра спрошу у моего слона-ворста.

— Deinde, герцог Ландерконинг опять взялся за свое и хочет уязвить маркиза, продолжив успешный сенокос его доверенных лиц. Может быть.

— Ad tertium, советник Ризенталь не стерпел оскорбления и нанял-таки убийц, жаба его мать. Вполне вероятно. Или нет?

— In quarto, нападение связано с расследованием. Сомнительно, — он злобно смахнул обратно в кучу выстроенные им по ранжиру предметы. — Так я ничего не добьюсь! Надо решить, что делать дальше, а не жонглировать версиями. Начнем с того, что знаю о действительной подоплеке расследуемого дела — с гулькин хер. Значит, завтра я должен закончить изучать бумаги счетовода и опросить кладоискателей. Мне необходимо мнение эксперта. Я сам, будем честны в артефакторике полный нуллум. Ар Моссе — тот, кто мне нужен. Кстати, — его мысль сделала неожиданный кульбит, — надо бы попросить де Бержака составить мне компанию на несколько спаррингов. Растянуть лодыжку в банальной уличной потасовке — недобрый звоночек от Владыки Кроноса. Заодно подкину приятелю денег, этот бешеный франк вечно на мели.

Временно упорядочив хаос, царивший в его мыслях, Оттавио смог наконец уснуть и продрых до второго часа, как младенец.

Полковник и маршал

1

Примерно в то же время, когда Оттавио, беззаботно насвистывая, шел кривыми улочками Эвинга в лавку алхимика, его брат Секондино ар Стрегон поднял голову от короткой записки, переданной ему усталым грязным курьером.

Как уже было отмечено, полковник почти ни в чем не походил на брата. Характер его скорее подошел бы нотариусу, а не военному.

Скучный, въедливый до мелочей, скурпулезный зануда — вот каким он представал друзьям, родственникам и подчиненным. Даже посреди боя он умудрялся не терять голову. В отличие от Оттавио, осыпавшего своих противников, как из дырявого решета, ругательствами и проклятиями и бьющегося с неистовством фурии, дрался полковник также скучно, расчетливо, въедливо, как будто решал геометрическую задачу.

Все это не было последствием какой-то особой тренировки или же признаком недюжинного самообладания. Просто когда Владыки раздавали детям капитана Чезарио Марко Юлия Стрегона души, выданная Секондино душа оказалась с изъяном. Ему были недоступны кипения чувств. Он всегда, с самого детства, смотрел на мир так, словно он старик, настороженно наблюдающий за детскими играми через толстое пыльное стекло.

В том числе, полковник довольно плохо понимал шутки. Он знал, когда следует смеяться, и даже сам мог изредка удачно пошутить, но только благодаря большому жизненному опыту.

Полученная им записка походила на шутку, но, скорее всего, шуткой не была. Секондино терпеть не мог тот фривольный тон, который, время от времени, придавал официальным документам маршал Вальдштайн. А приказ — это, без сомнений, официальный документ. Вот что может означать следующее:

«Под светом Селены, в ночной тишине, в дороге на Эвинг ты встретилась мне»? Сопровожденное сегодняшним числом и категоричным, как удар хлыста: «Praestare!» [81].

— Когда-нибудь, — думал полковник покидая штаб-квартиру полка, — я пойму Вальдштайна неправильно, и это плохо кончится. Насколько плохо «все кончится», он представить себе не мог из-за порожденного все тем же душевным изъяном недостатка воображения.

Полковник предупредил обер-лейтенанта Бруно ар Ронера о том, что тот остается за главного. Взяв с собой только четверку драбантов, на всякий случай закутавшись в плащ, он покинул деревеньку Шарнхорст, в которой располагался штаб его полка. Проследовав мимо образцово устроенных полевых коновязей и вытянутых по линейке рядов палаток военного лагеря, пятеро всадников погнали лошадей по Закатному тракту навстречу лику Владыки Гипериона, уже налившемуся багрянцем над самым горизонтом.

После того, как на землю опустилась темнота, всадники зажгли фонари и придержали лошадей. К счастью, полковник правильно понял лирический экзерсис своего начальника. Через непродолжительное время впереди по дороге показались огни и стал слышен топот копыт. Навстречу пятерке Секондино по ночной дороге двигалась группа всадников.

Маршал Альбрехт Вацлав Эусебиус гер Вальдштайн, граф Фридландский, любимый полководец императора, самой молодой маршал империи путешествовал верхом с унизительно незначительным эскортом. Его сопровождали всего два десятка легко-конных наемников из банды «Ангелы мести», трое личных адьютантов и два ординарца.

Обоз, везущий за Вальдштайном его роскошный командирский шатер, мебель, посуду, поваров, лакеев, конюхов, прочую прислугу и прихлебателей, штаб, набитый бесполезными сынками знатных особ, остался где-то позади в ночной темноте.

Секондино ар Стрегон спешился, чтобы сделать доклад маршалу: Вальдштайн не терпел, когда его офицеры разговаривали с ним из седла.

В свете фонарей бледное длинное лицо маршала, украшенное тонкими нафабренными усами и короткой бородкой клинышком, выглядело утомленным. Он с высокомерным видом бросил поводья одному из своих адъютантов и, спрыгнув на землю, направился к старшему ар Стрегону. Эскорт остался в седлах.

— Господин маршал… — Вальдштайн прервал подчиненного быстрым нервным жестом руки.

— Секондино, спасибо, что встретили. Сейчас я отправлю эскорт назад, к войскам, а вы проводите меня к моим драгунам. Официально я прибуду послезавтра, вместе с остальным воинством, так что о моем приезде в лагере распространяться не нужно. Мне необходимо встретиться кое с кем в Эвинге, тайно, не привлекая внимания. Остальное обсудим в том сарае, в котором вы остановились.

— Это вполне пристойная изба, теплая и даже без клопов, — доложил Вальдштайну полковник. Тот лишь блеснул в ответ краткой улыбкой и направился к своему коню.

Два отряда вновь пустились в путь, в противоположных направлениях. К полковнику присоединился Вальдштайн с одним из своих ординарцев.

2

В расположение полка всадники прибыли глубокой ночью, в начале третьей стражи. Сонные часовые, узнав полковника, пропустили отряд без лишних вопросов.

Вальдштайн, после того, как осмотрелся в штабной избе и выгнал из комнаты всех, кроме Секондино, приступил к подробному инструктажу. Он говорил более получаса, а полковник внимательно слушал его. По окончании своего монолога маршал спросил:

— Ну, Дино, что вы думаете по этому поводу.

— Мы влезаем обеими ногами в довольно большую и вонючую кучу дерьма, мой маршал, — спокойно ответил ар Стрегон. — Я настаиваю, чтобы вы начали постоянно носить кирасу. После таких фокусов вас могут попробовать подстрелить, как куропатку.

— Finis sanctificat media, мой дорогой полковник, — цель оправдывает средства. Насчет кирасы вы, пожалуй, правы. Как обычно.

Вещий сон и дневные хлопоты

1

Под утро Оттавио видит сон.

Он висит посреди океана тьмы, а под ним находится мириад тусклых огоньков. Он отчетливо понимает, кто он, хотя и не ощущает своего тела. Он лишь наблюдатель, безликий и безгласный, дух — сотканный из темноты.

Вот он начинает стремительно падать к одному из манящих огней. Он подлетает к неярко светящемуся светлому пятну и будто бы сливается с ним, меняет обличье, проливается чистым серебряным светом дальше, вниз, одновременно оставаясь на месте. Став звездным светом, Оттавио мягко падает на беломраморную террасу, плывущую в этом странном мире посреди абсолютной тьмы.

Мрамор террасы сияет особенным, собственным светом.

На самой террасе обнаруживается грубый каменный стол, уставленный песочными часами. Некоторые из них заключены в оболочку из золота и инкрустированы алмазами. Другие представляют из себя просто два тонкостенных стеклянных шара, соединенных перемычкой. Одни часы привлекают внимание ставшего звездным светом лацийца. Стоящие на строгой квадратной деревянной подставке, они покрыты простыми серебряными рунами, и руны эти складываются в имя.

«Оттавио, сын Чезаро из монских Стрегонов».

Песка в верхней колбе осталось совсем немного.

Стараясь не вглядываться в стоящую на краю террасы устрашающую гигантскую фигуру, Оттавио расточается, впитывается в мрамор, становится частью наполняющего его света.

Просыпается.

2

С утра Оттавио, спустившись на первый этаж, встретил полностью одетого и очень раздраженного гер Шлоссена, который держал в руках какой-то документ. Только Оттавио вошел в кабинет, гер Шлоссен сразу понесся с места в карьер:

— Сейчас я продиктую вам письма, которые надо будет немедленно доставить его благочестию, преосвященному Ромуальду, и фогту его чести гер Хейну. Оба послания будут идентичны, в каждом будут разными только имена. Вручить в собственные руки. Затем вы направитесь в ставку полковника ар Стрегона, отнесете туда вот это письмо, — похожая на лопату ладонь накрыла отдельно лежащий на столе конверт. Голос маркиза напоминал рычание льва, у которого пытаются отобрать тушу антилопы. — Вам придется сопроводить полковника и… иных лиц ко мне в дом, причем прибыть вы должны с заднего двора, как можно незаметнее. После этого принимайтесь за расследование. Обратную дорогу эти господа найдут сами, — если бы слоны могли шипеть, Оттавио сказал бы, что последнюю фразу ворст прошипел.

Почти не останавливаясь, чтобы набрать воздуха в необьятную грудную клетку, гер Шлоссен продиктовал Оттавио письма к двум влиятельнейшим чиновникам имперского округа. Письма-просьбы о встрече, с соблюдением предосторожностей зайти с заднего двора, одеться неприметно, не брать сопровождающих, никому не сообщать о встрече, etc [82]. Бросалось в глаза, что ландмаршала гер Грау на этой тайной встрече руководства округа, похоже, не ждали. А вот кого именно ждали… Ну — если знать, кому служит Секондино, загадка не из сложных. Оттавио, злясь из-за потерянного на какие-то дурацкие интриги времени, помчался выполнять поручения маркиза.

3

Больше сотни лет назад император Максимилиан I, тот самый, чьи ландскнехты разрушили замок Фертсайтхайт, по совету своего министра Фридриха гер Шелленберга графа Граунас ввел в Империи новую систему управления. Сказать, что империя хоть как-то управлялась до Максимилиана I, было бы большим преувеличением. Поэтому слово «новую» можно было бы не употреблять. Просто ввел систему.

Здание Второго Райха напоминало дом, построенный на песке из благих мечтаний и пустопорожнего патриотического треска о народе, составленный из разных по размеру и форме кирпичей — государств, независимых друг от друга и от Гросс-Экбер. Всю эту нелепую конструкцию удерживал вместе лишь общий язык и слабый цемент имперской власти.

До Максимилиана I каждый предыдущий император вводил какие-то новые должности, чиновников, представителей, легатов, титулы имперских дворян, но, по сути, императоры Второго Райха правили либо с помощью грубой силы и союзников, либо не правили вовсе. Должность императора много раз оказывалась просто синекурой.

Электоры выбирали основателя новой династии, затем подтверждали коронацию его потомков и продолжали дружно заниматься своими делами, игнорировать императоров или даже воевать с ними.

Максимилиан I разделил империю на шесть административных округов: восходный, полуденный, закатный, полночный, центральный и столичный, упразднив все предыдущие имперские институты и должности. Каждый округ административно делился на приходы, а организационно представлял из себя четыре имперских ведомства:

Окружной суд, окружная префектура, окружная военная канцелярия и окружная священная консистория.

Особняком стоит окружной райхстаг, состоящий из двух палат: верхняя для дворян, нижняя для богатых простолюдинов — ноблей. Обычно округ объединял крупное земельное владение, например, герцогство, и десяток владений менее значительных феодалов.

Суть нововведения — завести на местах верных императору и зависящих лично от него людей, наделив их реальной властью. Поэтому император передал окружным ведомствам часть своих собственных полномочий. Он сделал обращение в округ для его жителя обязательным перед обращением в райсхканцелярию или лично к Императору.

Имперский окружной суд, например, выносил приговоры именем императора и был наделен всеми юридическими правами, вплоть до права баннума по отношению к дворянам [83].

Кроме того, Максимилиан I подчинил окружным ведомствам своих солдат. Например, на территории округа Вестгау, согласно отчетам рейхсканцелярии, находилось двенадцать тысяч имперских ландскнехтов, чьи капитаны и полковники подчинялись непосредственно окружной военной канцелярии, то есть возглавляющему ее ландмаршалу. Конечно же, реальная численность солдат была раза в три меньше, так как почти любой командир компании занимался приписками. Содержание он получал на каждого «бумажного солдата». А платил реальным, и то не всегда.

Префектура же занималась поддержанием порядка в имперских владениях, содержанием имперских мест заключения, расследованием преступлений, связанных с потусторонними силами, охраной дорог, мостов, переправ, сбором и перевозкой имперских налогов, выслеживанием и наказанием лесных разбойников. Префекту подчинялись порядка пяти тысяч стражников, рассеянных по округу, для выполнения всех поставленных перед ним задач.

Также в каждой окружной префектуре были введены от трех до семи должностей аудиторов. В Вестгау — было пять штатных должностей аудиторов, из которых были заняты три.

Аудитор окружной префектуры — это, по сути, полномочный представитель префекта. В его ведении было командование стражей, следствие, иногда правосудие — пойманных на месте разбойников вешали безо всякого суда. Право принимать подобные решения было только у самого префекта или у аудитора. Аудитор мог требовать содействия у любых имперских служащих, например, у тех же капитанов и лейтенантов ландскнехтов. Фактически аудитор был в окружной иерархии вторым по значимости чиновником префектуры с очень большими полномочиями.

Вот такую должность «подарил» Оттавио «граф Шпандау» при ленивом одобрении маркиза Вестенброк.

Двое других аудиторов Вестгау находились на выезде, один недавно разогнал и прижал к горам крупную банду в несколько сотен клинков и вряд ли мог вернуться в Эвинг до зимы.

Другой разбирался с каким-то запутанным делом по взиманию пошлин в имперском городе Атленбург и тоже застрял там надолго.

4

Оттавио провозился с разноской приглашений «в собственные руки» и доставкой брата и сопровождающего его «офицера» к префекту до шестого часа. Пробегав полдня по этим, ерундовым в сущности, поручениям, как собака с высунутым языком, он оказался на крыльце особняка вместе с братом, напутствуемый словами маркиза: «Сходите куда-нибудь, развлекитесь».

— Это твой город, братец, — безапелляционно заявил Секондино, — так что говори, куда мы пойдем.

— У меня есть еще дела по службе, — со стоическим вздохом пожаловался Оттавио. — Давай сделаем так. Ты отведешь своего «секретного офицера» назад в расположение полка, я разберусь с делами, а затем, в десятом часу, мы с тобой встретимся в «Сером Гусе» — там моя вечерняя штаб-квартира. Познакомлю тебя с моими приятелями. Посидим, расслабимся, выпьем.

— Хороший план, брат. Тогда до вечера, — полковник браво зашагал вниз по улице к ближайшей пивной.

Оттавио же отправился в церковь Святого Тибальта-Утешителя, в которую цеховая стража свезла тела его незадачливых убийц.

5

— Что значит пять, мать ваша жаба, уроды! Их должно быть шесть! Я что, по-твоему, сучье семя, считать не умею? Веди меня в подвал, я хочу видеть мои трупы! — тут Оттавио перешел на лацийский, причем его дальнейшая речь была настолько экспрессивна и наполнена обсценной лексикой, что останется без перевода.

Трупов осталось пять. Двое бродяг, которых пока не удалось опознать. Трое ландскнехтов из компании «Рассветные Волки», что несла службу в Эвинге. За ними должны были уже завтра прислать похоронную команду.

И это все. Пять тел.

Труп господина «Убить вас лично» отсутствует.

Он, просочившись в промежуток между доставкой тел к св. Тибальту и визитом Оттавио, растаял — «как сон, как утренний туман». Причем именно так: растаял, испарился, просочился в канализацию.

Церковные служки наперебой уверяли Оттавио, что вынести из церкви мертвое тело незаметно — дело совершенно невозможное. Но factum est factum [84], тело исчезло после доставки его к Тибальту — Утешителю, и никто не знал, как именно и когда это произошло.

6

— Мастер Эйсмарк. Скажите мне, какие зелья пахнут миндалем? — спросил Оттавио у алхимика, которого посетил после св. Тибальта. У мастера Эйсмарка он закупал свои зелья и оставил в этой лавке немало серебряных талеров. Так что, Оттавио думал, что имеет полное право на бесплатную консультацию.

— Ну очевидно, те, господин ар Стрегон, в которые изготовители добавляют миндаль, — резонно ответил уважаемый мастер-алхимик, у которого на бесплатные консультации были свои взгляды, очевидно, не совпадающие со взглядами Оттавио.

— Послушайте, мастер! У меня только что украли труп, который вчера пытался меня укокошить, я чуть не сжег церковь, за целый день во рту у меня не было ни крошки и я очень хочу кого-нибудь выпотрошить. Какие! Зелья! Пахнут миндалем! Это важно для проводимого мной расследования!

— Знаете что, господин ар Стрегон, кричать на меня не позволяли себе даже…! хммм…. украли труп, говорите? — мастер Эйсмарк, сперва очевидно вознамерившийся выставить Оттавио вон, вдруг нахмурился и уставился на сверкающий как новенький талер прилавок, словно пытаясь отыскать там невидимую грязь или, возможно, ответ на вопрос «Зачем мы здесь». — Вы знаете, — продолжил он после долгой паузы, — есть одно зелье, которое называется «Отсроченная смерть». Человек, который его принял, неотличим от мертвого, он и не жив в этот момент, в полном смысле. Но и не мертв. Все процессы в его организме как бы… останавливаются… Так можно сохранить жизнь тяжело раненому, успев доставить его к искусному целителю. Или притвориться мертвым, чтобы враги оставили тебя в покое. Говорите, вы проводите… расследование? Оно связано с недавней резней на Беккерштрассе?

— Да, мастер, напрямую.

— Хм… Тогда я, возможно могу вам помочь даже больше, чем просто рассказать о свойствах зелий.

Эйсмарк, кряхтя, исчез под стойкой, загремел там железом, зашуршал пергаментами и снова возник за прилавком с большой книгой в руках. Открыв фолиант, он перелистнул несколько страниц и повернул книгу к Оттавио.

На разлинованном вручную бумажном листе имелись записи о продаже зелий.

Дата.

Название.

Стоимость.

Имя покупателя.

— Видите ли, господин ар Стрегон, это зелье довольно дорогое…. специфичное… посему изготавливается крайне редко. Я продал одно на прошлой неделе. Делал по заказу. Хм…

— Да уж, недешевое, — пробормотал Оттавио, хотя глаза его смотрели сейчас в совершенно другую графу. Увиденное ничего, собственно, ему не объясняло, а, скорее, еще больше запутывало и так непростые обстоятельства дела.

— Кто-то еще, кроме вас, мастер, способен изготовить этот эликсир?

— В Эвинге? Полагаю, что нет. Мои коллеги в любом случае заказали бы изготовление у меня. И, предвосхищая ваш следующий вопрос: в прошлый раз такое зелье у меня заказывали больше трех лет назад.

Глава пятая. Imperium secretum imperiosissimum

— Власть любопытная штука, милорд. Вы любите загадки?

— Что ж, можно послушать.

— В комнате три больших человека. Король, священник и богач. Между ними стоит простой наёмник и каждый из больших людей приказывает ему убить двух других. Кто останется жив, а кто умрёт?..

— Зависит от наёмника.

— Разве?!.. У него нет ни короны, ни золота, ни благословения богов.

— У него есть меч, власть над жизнью и смертью.

— Если всем правят люди с мечами, зачем мы притворяемся, что власть принадлежит королям?

— Властью обладает тот, кто убеждает в ней остальных… Это обман, тень на стене…

Но… даже маленький человек способен отбрасывать очень большую тень.

Джордж Мартин. «Игра престолов»

Глава пятая. Imperium secretum imperiosissimum [85]

Один франкский философ заявил, что никогда не следит за временем, мол, «Время создано для человека, а не человек для времени». Этот самоуверенный субъект ставил время не выше обыкновенной служанки или куртизанки.

Для бауэров и прочих простолюдинов времени как бы совсем не существует, они меряют свою жизнь событиями и сезонами. Для них время — это тележное колесо, бесконечно вращающееся по одному и тому же заведенному циклу, а обыватель — муха, безвольно прилипшая к ободу.

Для купцов время — деньги.

Для людей же благородных, знающих, что такое власть, понимающих свои обязанности, время — безжалостный властелин, хозяин и погонщик. Время для них не похоже на тележное колесо и не является мерилом прибыли. Время предстает им подобным мельничным жерновам, а люди и их дела, чувства и надежды — брошенному в эти жернова зерну.

«Время — огонь, на котором сгорают наши жизни», — сказал другой мыслитель. И он был прав.

Вызов

1

В начале десятого часа Оттавио стремительно ворвался в «Серого гуся», все еще кипя от злости из-за бездарно проведенного дня. Брат еще не пришел, зато все обычные обитатели углового стола были в сборе: Уве, повесив свой серый кафтан на вбитый в стену гвоздь, скучал над тарелкой, на которой возвышалась груда птичьих костей. Сьер де Бержак выстраивал на столе перед внимательно слушающим его Вальтером ар Моссе какую-то диспозицию из хлебных корок и пустых кружек.

— Аааа, Оттавио, явились наконец, сударрь, — как обычно, на всю пивную разорался де Бержак. — Совсем нас позабыли позабрросили, господин аудиторр! — Судя по прорезавшемуся акценту, де Бержак был пьян в дрова.

Оттавио коротко поздоровался со своими, присел рядом с ар Моссе…

— Уж не тот ли это засратый судейский крючок, Оттавио Стрегон, по которому выгребная яма плачет?

Кабак заинтересованно притих.

Оттавио вдруг почувствовал себя находящимся на цирковых подмостках одного из убогих шутовских балаганчиков, колесивших по империи со своими дрянными пьесками и моралите. Сцена третья, наемник оскорбляет дворянина, и дворянин, естественно, закалывает наглеца. Первая фраза продекламирована, пора вступать второй партии.

Он наступил каблуком на огромный сапог Удо, крепко схватил за плечо покалеченной рукой уже начавшего подниматься Сьера де Бержака. На Вальтера он даже не смотрел, Вальтер знает, что делать, а самое главное, чего НЕ делать. Оттавио перевел взгляд на зачинщиков представления.

Их головы украшали роскошные широкополые шляпы, декорированные перьями, они были облачены в камзолы, шитые красными и оранжевыми нитями с цветными разрезными рукавами-фонарями. Обширные животы охватывали широкие кожаные, украшенные медными пластинами пояса. Ландскнехты — четверо. Вооружение — кинжалы. На фоне заполнивших зал, одетых в серое и черное, бюргеров и дворян эти участники постановки смотрелись истинными попугаями посреди курятника.

Один из обладателей невероятных шляп только что произнес первый монолог.

Чуть поодаль, прислонившись к косяку прохода в белый зал, стоял еще один наемник — офицер.

— Ты прав, Ганс, — пробасил второй наемник, огромный детина, наверняка получавший двойное жалование и пользующийся на поле боя фламбергом или гросс-мессером. — Энтот Стрегон похож на кусок дерьма, а значит, это…, и место ему в сральнике. А не за столом посреди приличного, ипать его в сраку, опщества!

Итого, какова диспозиция? Эти четверо только зачинщики, которые провоцируют Оттавио и его союзников пойти в яростную лобовую атаку. Они рассчитывают в начавшейся после этого массовой драке использовать преимущество ножей и кинжалов над длинными дворянским клинками.

Скорее всего, в черной зале поджидает резерв, готовый ворваться сюда с криком «наших бьют» и обеспечить ландскнехтам численный перевес.

Кто именно посреди массовой драки ткнул ножом в печень «засратого судейского крючка», выяснить впоследствии будет невозможно.

Что делать?

Сломать планы противника. В первую очередь — держать де Бержака покрепче.

— С чего это вы, дети пьяной маркитантки и осла, зачатые на куче нечистот в армейском обозе, решили, что имеете право бросать вызов наследнику рода монских Стрегонов, — высокомерно вопросил Оттавио, одновременно доставая пистоль и кладя его на стол, стволом в направлении противника.

Ар Моссе встал, скользнул за спину Оттавио и выхватил из под сваленной на лавку одежды два колесцовых пистолета, которые всегда носил с собой заряженными. Щелкнули взводимые курки. Да, Вальтер знает, что делать.

— Плетей захотели, смерды вонючие?

— Ты что творишь, Оттавио, а как же драка? — раздраженно зашипел на ар Стрегона де Бержак одновременно с воплем гориллообразного наемника:

— Ах ты, сучий потрох, щас я тяя по стене размажу, выблядок! — взревел здоровяк.

Именно этого Оттавио и добивался, самый горячий и тупой нападает, один выстрел — один труп. Пистолеты в руках ар Моссе охладят пыл остальных, может быть. Но вышло иначе.

— Что здесь происходит?! Солдаты! Во фрунт! — чего у братца не отнять, так это громкого командного голоса. А умение появляться в самый драматичный момент сцены он, видимо, приобрел, общаясь с Вальдштайном. Тот обожал проворачивать такие фокусы на поле боя, превращая битву из драмы в трагедию. Для врага, разумеется.

Офицер ландскнехтов, издали контролировавший своих застрельщиков, вынужден был, при появлении незнакомого полковника, спуститься с командных высот на грешную землю.

— Обер-лейтенант Джакоб ар Йост, господин полковник. Компания «Рассветные волки». Мои ребята имеют вопросы вот к тому господинчику. Он убил троих наших людей. Сколько знаю — он колдун. В честном бою положить моих молодцов он не мог, значит, он убил имперских солдат своей мерзкой волшбой. Такое требует ответа! Кровь братьев взывает к отмщению, господин полковник! — если обер-лейтенант хотел этой речью расположить полковника к себе, он не преуспел.

— Полковник ар Стрегон, «Кровавые копья». А с чего это отребье решило, что может бросать имперскому дворянину личный вызов, да еще и в кабаке, а не действовать через свое начальство, как положено — официальным путем? Они давно у вас палок не пробовали, обер-лейтенант? Может быть, они вообще тут сбирались бойню устроить в мирном имперском городе? Под вашим руководством?

Обер-лейтенант, услышав фамилию полковника, набычился, его солдаты молчали, с ненавистью сверля Оттавио взглядами.

— Моего титула вполне достаточно, чтобы скрестить с вами клинки, — обратился непосредственно к Оттавио обер-лейтенант. — Вот моя перчатка, — он швырнул на стол снятую с руки крагу. — Я лично постою за честь знамени «Рассветных волков» и заставлю вас ответить за смерть моих людей.

Надо сказать, обер-лейтенант нашел лучший выход из сложившейся ситуации. Оттавио ничего не оставалось, как поднять перчатку и сунуть ее за пояс. Вызов принят.

— Моя персона в качестве посредника устроит вас, господин Джакоб ар Йорст? — спросил его Секондино.

— Вполне.

— Стоять, уроды! — крикнул де Бержак пытающимся покинуть сцену наемникам. — Я, пожалуй, подколю вон того, здорового, он мне не нравится.

— Не обосрись только, которышка, — рыкнул ландскнехт. — Я твой длинный нос себе в задницу засуну! Будешь нюхать мое дерьмо!

— Зря ты пасть свою открыл, убогий, — нежно произнес де Бержак. — Я собирался просто пустить тебе кровь, а теперь мне придется тебя убить.

— Всем тихо! — Секондино говорил негромко, но его слова упали в центр возрождающейся перепалки столь веско, что тишина установилась, казалось бы, сама собой, как по волшебству. — Значит, бой групповой. Завтра на рассвете, за Красными Воротами, вас устроит? — обер-лейтенант и Оттавио кивнули одновременно. — Оружие своё — любые одноручные клинки. Никаких баклеров и кинжалов. Допускается защита левой руки наручами или плащом. Никакого колдовства и зачарованных предметов. Никаких механических устройств. Никаких доспехов. Будете драться по очереди или вместе?

— Я бы предложил по очереди, по жребию, — сказал Оттавио, ар Йорст кивнул.

— До смерти или до ранения?

— До ранения, а там как Владыки руку направят. — Отозвался обер-лейтенант, и тут уже кивнул Оттавио. Умирать в поединке за честь компании или убивать Оттавио, имеющего брата — полковника, обер-лейтенант явно передумал.

— Про меня не забудьте, — это влез уже Удо ар Беккер.

— Здоровяк мой, Удо!

— Как скажете, Сьер. — Покладисто ответил Удо, — их четверо, на мою долю будет тогда трое.

— Двое, сержант. — Это уже Вальтер ар Моссе. — Вы же не думали оскорбить четверых дворян и уйти безнаказанными? — ровным голосом спросил он у ландскнехтов. И поправил сползшие на кончик носа очки.

— Ну и в какое дерьмо ты встрял на этот раз Оттавио? — спросил его брат после того, как наемники удалились.

Де Бержак обратился к Секондино, вопросительно подняв бровь.

— Полковник ар Стрегон!?

— Знакомьтесь, господа, этот зануда с тремя шевронами — мой старший брат, Секондино. Сразу предупреждаю, шуток он не понимает, ржать вместе с ним не получится, но пьет все равно, как лошадь.

2

Когда ар Моссе засобирался уходить «посетить поверенного, чтобы составить завещание», Оттавио догнал его в дверях трактира и положил руку на плечо.

— Вальтер, мне нужна твоя профессиональная консультация. Как ты смотришь на то, чтобы переночевать у меня, в Стеклянном доме, заодно поговорим. К тому же, не надо будет объясняться с семьей.

— Объясниться с семьей все равно придется, Отто. Но я приду к тебе в двенадцатом часу, как закончу с делами. Как раз успею до закрытия квартальных ворот.

Вернувшись к столу, Оттавио спросил у Удо ар Беккера:

— Слушайте, Удо. Вам имя Хорст гер Вессель о чем-нибудь говорит? — Личность покупателя зелья из книги продаж алхимика была Оттавио известна. Но он надеялся, что ошибся.

— Порученец ландмаршала гер Грау? Неприятный тип. Только не говори, что у тебя с ним тоже конфликт!

— Темные духи, ну каким боком в этом деле может быть замешан ландмаршал? — с тоской спросил у вселенной Оттавио. Вселенная, как всегда, равнодушно молчала в ответ. Оттавио лишь слышалось где-то на грани восприятия легкое шуршание песка по стеклу и блеск серебряных рун над мерцающим мрамором. Время истекало. Надо сходить к авгуру, растолковать сон. А то так и адептом Лиссы или Мании [86] стать недолго.

Удовольствие убить

1

Темнело. Возле Стеклянного дома — сюрприз! — стояли оба братца гер Доннера, прямиком из Швабии или откуда они там. Оттавио собирался спросить, каких темных духов им тут понадобилось, как оба брата синхронно отвесили ему глубочайший придворный поклон, подметая своими треуголками мостовую, отставив ногу и оттопырив задницы. Оттавио невольно огляделся, улица была пуста. Его уже почти догнал Лоренцо, так и следовавший все эти дни за ар Стрегоном безмолвной верной тенью.

— Благородный господин ар Стрегон, вы спасли мне жизнь! — заунывно заголосил Хартвин гер Доннер. — Вы спасли мою душу! И долг этот может быть отдан каждым благородным человеком только одним способом. Ваша кровь — моя кровь! Ваша жизнь — моя жизнь! Ваша честь — моя честь! Примите мою службу!

— Придется все же выбрать, Лисса или Мания, — потирая лоб покалеченной ладонью, вслух заявил Оттавио.

— А?!!

— Я, господа, с ума с вами сойду! Заходите в дом, нечего канцоны на улице распевать! Раз уж вы очнулись, Хартвин, у меня есть к вам вопросы.

Толку с показаний Хартвина было как с козла молока.

Амулет появился у него следующим образом: некий таинственный монах — «Ну, может и не монах, он был в рясе и клобуке, так что наверное все же монах», — подошел к младшему гер Доннеру в кабаке и предложил ему купить «отличный талисман для поиска сокровищ». Сказал, что, если произнести особую фразу, амулет приведет его к ближайшему кладу. Хартвин купил амулет «Совсем недорого, всего три геллера [87]».

«Ни хрена себе недорого! Зачем ему клад, если он и так швыряется деньгами?», — крутилось в голове Оттавио.

В усадьбе Хартвин надел обновку и произнес кодовую фразу на старолацийском, которая звучала как «Redde, quod debes» [88]. В этом месте рассказа Оттавио закрыл рукой лицо: это же надо так попасться! Дальше Хартвин помнил все очень смутно, урывками.

Да и не важно это уже было. Ряса и клобук «монаха» были серыми. Но, даже если поверить, что подсунувший парнишке опасный амулет человек действительно был монахом, это ничего не давало. Отделений орденов, чьи послушники и монахи носили серое, в окрестностях Эвинга было минимум шесть! Знак ордена Хартвин не заметил. Правда, клялся Владыками, что очень хорошо запомнил «монаха» в лицо.

— Вот что, гер Доннер, — устало сказал Оттавио через полчаса беседы, наполненных «не знаю… не помню… я был совершенно уверен…». — Если вы хотите оказать мне услугу, найдите в городе мазилу, но не из тех, кто малюет вывески, а кого-нибудь, кто рисует портреты толстожопых ноблей. Слышал, у них сейчас это модно. Попросите его, с ваших слов, набросать портрет этого «монаха». У меня тогда будет хоть что-то. А сейчас прошу меня простить, у меня еще одна встреча, — он встал на звонок, раздавшийся из прихожей.

Пришел ар Моссе.

2

Они сидели в комнате Оттавио на втором этаже Стеклянного дома.

Вальтер разобрал и чистил уже второй свой пистолет. Первый заряженный лежал рядом с ним на столе. Заодно он похвастался ар Стрегону новшеством: вощеными бумажными пакетиками с отмеренными зарядами пороха, которые серьезно ускоряли перезарядку его механических монстров.

Оттавио рассказал Вальтеру все, что знал об амулетах и их действии. Как смог, нарисовал по памяти рунную последовательность. Вальтер обещал «подумать». Механическая работа, вроде чистки пистолета, по его словам, помогала ему мыслить на отвлеченные темы.

Оттавио открыл свой инструментальный саквояж, достал из вчерашней коробки пузырьки, приобретенные у алхимика, и аккуратно переливал отмеренные дозы в «рабочие» мензурки, которые он использовал как фокусы к чарам или для быстрого принятия точной дозы снадобья.

— Я не слишком помешал вам, господа? — вкрадчивый вежливый голос. Знакомый голос. — Я все же получу удовольствие и убью вас, ар Стрегон, лично, как и обещал!

Actum

На подоконнике распахнутого настежь окна, там, где еще удар сердца назад никого не было, из ночной мглы проступает человеческий силуэт. Молодой дворянин-убийца из темного переулка, исчезнувший покойник, возвращается с того света. Его глаза — молочно-белые провалы на Ту Сторону, на шее болтается знакомый амулет. Усмешка на бледном лице выглядит приклеенной, неестественной.

Тихий шелест на грани сознания вдруг превращается в вой песчаной бури. Оттавио выхватывает из саквояжа пузырек и швыряет в темный силуэт ночного гостя. Краем глаза он видит, что губы ар Моссе шевельнулись, выговаривая начало формулы.

Bravo соскальзывает с подоконника, неуловимым движением выбрасывает вперед руку — поймать летящий в него предмет, отбить в сторону. Оттавио успевает раньше, потусторонняя сила, сжатая Волей в тонкую иглу, разносит на куски хрупкую склянку, разбрызгивая в полете ее содержимое. Ночную тишину прорезает неистовый вой, жидкое серебро [89] из склянки не пришлось убийце по вкусу.

Грохот выстрела.

Ар Моссе договаривает формулу, и пуля из его пистоля, безвредно вошедшая в плоть одержимого, взрывается, расшвыривая во все стороны капли расплавленного свинца.

Одержимого, как пробку из бутылки, вышибает обратно в окно. В комнате смешивается кислый запах сгоревшего пороха и вонь пережареной плоти.

Оттавио, под неумолчный вой песчаной бури, хватает свой собственный пистолет и, перезаряжая на ходу серебром, бежит к окну.

Тварь во дворе, оглушенная и дезориентированная, неловко скособочившись бежит к забору, ограждающему заднюю часть дома.

Оттавио, с трудом вспоминая формулу, выпрыгивает в окно, раскрываясь Той Стороне, вбирая ее холодную нечеловеческую силу. Формула «Крыльев Гермеса» бросает его вперед, он легко несется по воздуху и всем весом врезается в в спину одержимому, который уже почти преодолел высокую каменную ограду.

Оба падают на землю, и Оттавио получает от одержимого удар локтем в бок. Сквозь треск крошащихся ребер он слышит иной звук, доносящийся из невозможной дали, звонкий и страшный, это по стеклу побежала тонкая трещина.

Возле одержимого появляется прихрамывающий ар Мосс, который точными уверенными движениями швыряет в тварь серебристые сгустки лунного света, сопровождая каждый бросок формулами. Два броска, после чего ар Мосс с усилием разводит руки в стороны, продолжая проговаривать формулы, от его тела идет пар, руки покрываются инеем.

Оттавио встает. Слишком медленно. В животе что-то переворачивается и крякает. Должно быть, порвавшаяся селезенка.

Одержимый лежит на спине, пригвожденный к земле двумя пылающими печатями, такими же, что горят в ладонях ар Моссе. Из уголков глаз Вальтера показывается кровь, быстро застывающая на лице рубиновыми кристаллами.

Оттавио подползает к одержимому, перехватывая висящий на темляке пистолет, берется рукой за сверкающий амулет и прижимает его стволом к камням двора.

— Ну все, cagna [90], — выплевывает он в перекошенную морду чудовища, — тут серебро в стволе, сейчас проверим эту цацку на прочность…

— Не. Надо. Серебра. Договор. — Спокойный тихий голос исходит от кровавого месива в которое превратилось лицо одержимого.

— Договор. Вальтер, отпускай! — рев песка стихает, съеживается, уходит обратно за границу слуха. На ТУ Сторону.

Actum est.

— Потрудитесь объяснить, что вы тут устроили, Оттавио, — маркиз выглядывал из окна своей огромной тушей, заслонив весь его проем. На нем был ночной колпак с кисточкой и ночная рубашка, из которой, наверное, вышел бы неплохой парус для небольшой карраки. В руках маркиз сжимал чудовищно-монструозный мушкет с подожженным в держателе фитилем.

Оттавио, только что закончивший формулировку договора, откатился в сторону от окончательно мертвого bravo, сжимая в руке трофейный медальон. Рядом обессиленно привалился к стене ар Мосс, который периодически проводил по лицу ладонью, окончательно превратив его в кровавую маску.

— Все в порядке, ворст. Просто выпили лишнего с приятелем, слегка повздорили. Во дворе и в моей комнате придется прибрать. И мне с Вальтером нужен лекарь. А лучше целитель. Иначе мы не переживем завтрашний день.

Поединки

Маркиз раскошелился на целителя из собственного кармана. Утром Оттавио и Вальтер, основательно залатанные, но все еще отвратительно себя чувствующие после бессонной ночи, прибыли на ристалище последними.

С утра сильно подморозило, и пожухлую осеннюю траву украсило густое хрупкое покрывало зимнего инея.

На ристалище распоряжался полковник ар Стрегон, и было ясно, что он-то встал затемно. По его распоряжению траву на будущем поле для поединков посыпали песком. Он пригласил жреца из храма Всех Духов и двух цирюльников с помощниками. На лугу за Красными Воротами собралась толпа народа.

Здесь были все офицеры из полка Секондино, офицеры и солдаты Рассветных волков, включая их капитана, сослуживцы Оттавио, штабные крысы из окружной военной канцелярии, священнослужители, кутающиеся в плащи, шлюхи, продавцы пирожков… в общем, половина Эвинга собралась посмотреть на сегодняшние поединки.

Оттавио подошел к гер Кройцбергу и вручил ему кровь и волосы своего ночного визитера.

— Ганс. Мне нужно узнать имя и титул этого человека, он наверняка представился лару [91] при въезде в город. Займись, пожалуйста, после поединка.

— Сделаю. Удачи вам, ар Стрегон.

Жрец провел ритуал посвящения бойцов духам. Все принесли клятвы соблюдать правила, быть мужественными, не бить упавшего. Потом бросили жребий, выбравший из двух десятков присутствующих офицеров трех полевых маршалов, которые должны были находиться по краям ристалища и надзирать, чтобы поединок прошел по оговоренным сторонами правилам. Следующий жребий, направленный руками Владык, определил порядок, в котором предстояло сражаться пары.

Первым выпало драться ар Моссу, вторым ар Беккеру, третьим ар Стрегону, а четвертыми должны были скрестить клинки де Бержак со здоровяком ландскнехтом.

Ар Мосс отдал Оттавио свои очки, которые он просто попущением Владык не расколотил во время ночной драки, скинул камзол, оставшись в простой камизе, и вышел на линию. Он взял на бой длинную гибкую рапиру, довольно спорный выбор. Но это оружие было ему привычным.

Его противник, щуплый наемник с изьеденным оспой лицом, взял, кто бы мог подумать, кошкодер. Поединок закончился, едва начавшись, ландскнехт, видимо, купившийся на чудаковатый вид ар Моссе — очки, хрупкое сложение — решил, что имеет дело с рохлей и слабаком. Поэтому он, страшно заорав и выпучив глаза, вскинул меч над головой в широком замахе и топнул ногой, обозначая шаг вперед. Напугать решил, idiota [92].

Ар Мосс ответил сильным классическим колющим ударом из первой позиции и проткнул придурку плечо.

Забирая свои очки у Оттавио, он озабоченно произнес:

— Надеюсь, я не повредил ему сустав. Императору нужны все его солдаты, а калек в городах и так хватает.

Услышавший это де Бержак закатил глаза и молчаливо изобразил, что его тошнит. Оттавио лишь пожал в ответ плечами. Это Вальтер, он такой. На самом деле.

Удо продержался минуту. Потом его соперник довольно деликатно пустил ему кровь. Оттавио так понял, что Удо был хорошо знаком с Волками, и поэтому обе стороны в этом поединке не усердствовали. Пострадали только нервы де Бержака, который, наблюдая за богатырскими взмахами и инерционными ударами Удо, вздрагивал и бормотал: «Не понимаю, как с такой школой наш увалень до сих пор жив. Милостью Владык, не иначе».

Настало время Оттавио выйти на песок. Ребра ныли. Он не выспался и чувствовал себя отвратительно. Противник был моложе его на десяток зим. Вопрос был совсем не в том, проиграет Оттавио или победит. Ему нужно было проиграть. Но проиграть с минимальным ущербом для и так подорванного последними событиями здоровья. На всякий случай он обмотал свою левую руку плащом, закрепив его ремешком от портупеи. Оттавио вооружился своей скьявоной, а обер-лейтенант взял на поединок рейтарский меч.

Клинки скрестились. Обер сразу задал поединку высокий темп. Он быстро и сильно осыпал Оттавио рубящими ударами, чередуя позиции в случайном порядке.

Оттавио ушел в глухую оборону. В основном он старался уходить или отскакивать от атак противника, чтобы не подставлять клинок меча под размашистые атаки обер-лейтенанта. Он ждал, пока противник выдохнется, чтобы красиво подставиться и закончить поединок малой кровью, но выдохся сам гораздо раньше. Руки налились тяжестью, дыхание стало прерывистым. Вероятность ошибки возрастала с каждым десятком ударов сердца. Пришлось решиться на весьма рискованный шаг. Оттавио «споткнулся», упал на правое колено и вскинул навстречу падающему на него рейтарскому палашу левую руку, замотанную в плащ. Одновременно с этим он зачерпнул тоненькую ниточку силы Той Стороны и обернул ее Волей вокруг руки.

Боль от удара все равно ошеломила его. Обер прорубил его плотный плащ и руку почти до кости. Белые круги плавали перед глазами. Ар Стрегон, кажется, на мгновение даже потерял сознание.

К упавшему на песок Оттавио бросились цирюльники, подняли под руки и отвели его к краю ристалища, зашить рану и остановить кровь. Постепенно зрение возвращалось, рука болела просто адски, но рана была чистой. Оттавио медленно начал тянуть силу у Той Стороны соединяя края раны, волей заставляя плоть вновь стать единым целым. От руки толку не будет пару недель, но рана не загноится и не откроется. Де Бержак и ар Мосс подошли к нему с двух сторон.

— Что с вами, друг мой? Вы были пьяны? — де Бержак всегда отличался изрядной прямотой.

— Нет, просто ночью у нас была непростая драка с одержимым, он сломал Оттавио ребра.

— Аааа, тогда понятно.

— Знаете, де Бержак, даже если бы я был в хорошей форме, я бы не выиграл у обер-лейтенанта, — баюкая раненую руку, сказал Оттавио. — Я никогда не был хорошим фехтовальщиком. И я стар, темные духи!

— Я хочу вам кое-что сказать, — обратился ар Мосс к де Бержаку. — Я не имею право давать вам советы или, упаси Владыки, читать мораль, но я прошу вас подумать, стоит ли марать честную сталь кровью этого животного и пятнать свою душу убийством.

Де Бержак, к удивлению Оттавио, в ответ промолчал. Развернулся и пошел к полевым маршалам, уже с нетерпением подглядывающим в их сторону. Пока что поединки проходили рутинно и зрители заскучали.

Де Бержак, вооруженный иберийским мечом — эспадой, вышел на поле, насвистывая какой-то веселый мотивчик. Его противник, мрачной горой возвышающийся на противоположном конце ристалища, прихватил с собой исполинских размеров кошкодер, который был длиннее оружия франка на ладонь. Оттавио на ум пришла древняя легенда о битве Давида и Голиафа. Но он опасался, что вместо пращи де Бержаку, в данном случае, стоило бы прихватить осадную мортиру.

— Эй, мелкий, — крикнул кто-то из толпы наемников, — продержись минуту, я поставил на это крейцер!

— Господа, — де Бержак картинно раскланялся, — я расправлюсь с этой ошибкой природы за одну канцону, обещаю! За качество стихов не ручаюсь, это будет экспромт. — Отсалютовав зрителям и двигаясь навстречу ландскнехту, он продекламировал:

Actum

— Канцона о дуэли, которую имели Сиер де Бержак с наемником одним:

Сгустилась мгла под серым небосклоном, [93]

В душе играет слабый интерес…

Враги сошлись, и наемник наносит первый удар, косой, сверху вниз. Быстрый, сильный, очень опасный. Оттавио слышит, как воздух вскрикнул от боли, расступаясь под клинком.

Когда встаёшь в позицию с поклоном

И согреваешь о ладонь эфес,

Де Бержак легко сводит этот могучий удар в сторону, вскользь, сбрасывая силу и ярость вражеской атаки со своего клинка, отталкивается от меча противника, атакует с оборота:

Острее память и светлее чувства,

И, если чуешь почву под собой,

Ландскнехт пытается разорвать дистанцию, использовать преимущество роста и длины клинка, как он и привык, но юркий де Бержак, продолжая двигаться, оказывается слева от него. Дзангг — скрещиваются клинки:

Тогда Судьба зависит от искусства

Вести холодный, беспощадный бой.

Де Бержак бьет наемника ногой в бедро, тот отшатывается, одновременно сам пытаясь оттолкнуть невысокого соперника, не попадает.

Пришел сюда ты, смерд, на что надеясь?

Сегодня для тебя надежды нет!

Очередное круговое движение, и де Бержак стоит к наемнику вплотную. Нет, не стоит. Продолжая движение, он, с разворота, наносит великану страшный удар кованым эфесом эспады в лицо:

Как черепа раздробленная челюсть,

Наемник, брызнув во все стороны кровавым фонтаном и раскрошенными зубами, рушится вниз, в воздух взлетают огромные сапоги, земля вздрагивает от удара тяжелого тела.

Лежит в руинах вражеский люнет!

Сьер де Бержак раскланивается и под бешеную овацию зрителей покидает ристалище.

Actum est

Проходя мимо ар Моссе, вытирая кровавые сопли с противовеса своей эспады, де Бержак уронил:

— Я последовал вашему совету, который вы не давали. Спасибо вам за него, Вальтер. Так и вправду гораздо лучше.

Сегодня де Бержак явный герой дня.

Толкование сновидения

Оттавио исполнил данное себе обещание и сходил-таки к авгурам [94]. Пожертвование за толкование сновидения составляло талер.

— Это должно быть очень хорошее толкование, — пробормотал Оттавио, входя в небольшую, пропахшую благовониями каморку, похороненную в глубине переходов Эвингского пантеона [95].

Похожий на гриб-сморчок старый жрец, выслушав его рассказ и пожевав немного сухими губами, изрек:

— Безусловно, центральной фигурой сновидения является тот самый образ закутанного в тени существа на краю террасы. Вы не заметили у него никаких атрибутов? Например, косы, меча, золотой маски? — Оттавио отрицательно покачал головой. — Тогда возможны два варианта толкования. Если фигура олицетворяет Владыку Кроноса, у вас ограничено время на совершение какого-то весьма важного дела. От того, успеете ли вы вовремя, зависит ваша судьба. А если это владыка Криос, вы скоро умрете. Скоро — это не меньше чем через год. День, в котором вы видели сон, в следующем цикле вы точно не переживете.

Оттавио вышел от авгура в бешенстве. Целый талер за подобную ерунду, которую он и сам мог бы сочинить! И, лишь пройдя два квартала от пантеона, он обратил внимание, что шуршание песка прекратилось. Стихло. Как не было.

Эвингский гамбит

1

В полдень, начиная с четвертого часа, к Эвингу начали прибывать войска Вальдштайна. Серой пеной, прущей по окрестным дорогам, солдатня начала растекаться по предместьям согласно заранее составленному квартирмейстерами плану.

Их было не так много, всего шесть тысяч пехоты и триста легко-конных, при сорока шести орудиях. Плюс, конечно, тысяча явившихся ранее «Кровавых копий». Но это были ветераны битвы при Смехле и сражения при Овице. Бойцы, оставшиеся в живых после марша на Вышеград. Солдаты и офицеры, выжившие и победившие в монской авантюре, преданные лично маршалу опытные наемники.

Вальдштайн, наконец, мог отбросить свое инкогнито. Он «официально» прибыл в Эвинг. На шахматной доске политических игрищ округа Вестгаузе появилась новая фигура.

К восьмому часу маршал созвал своих командиров на совещание. Секондино ар Стрегон слушал скупые доклады остальных командиров компаний и понимал: все просто отлично. Ударный кулак будущего экспедиционного корпуса на месте. Войска в порядке. Размещены, накормлены. Утомлены маршем, но готовы… Хоть сейчас… Корпус Вальдштайна преодолел восемьсот миль за два неполных месяца, потеряв в численном составе не более одного человека из десяти. Одно это уже было выдающимся результатом. В Эвинге вербовщики восполнят потери. Более того: Вальдштайн поставил сегодня командирам компаний задачу — довести к концу зимы численность пехоты корпуса до восьми тысяч.

После совещания полковник ар Стрегон остался в палатке командующего вместе со своим заместителем обер-лейтенантом Бруно ар Ронером. Вальдштайн считал, что в подробности операции должны быть посвящены только непосредственные исполнители.

— Полковник, мы с вами уже все обсудили. Скажите, что у вас все готово!

— Все готово, мой маршал. Люди проинструктированы. Обер-лейтенант ар Ронер посвящен во все подробности, его касающиеся.

— Хорошо. Начнем завтра с утра.

2

Утром следующего после прибытия корпуса дня Вальдштайн в сопровождении полковника ар Стрегона, пары порученцев и полусотни драгун въехал в Эвинг через закатные ворота. Еще две сотни покинули лагерь полка через полчаса. Они вошли в город без лишнего шума, рассредотачиваясь десятками вдоль основных улиц и занимая перекрестки.

Вальдштайн и его эскорт спешились во дворе Зеленого Дома. Услужливо изогнувшись, к офицерам подскочил местный лакей:

— Маршал Вальдштайн, ваше сиятельство, мы не ждали вас так рано, руководство округа и лучшие люди Эвинга соберутся только через час.

— Я умею следить за временем, — Вальдштайн брезгливо отстранил сочащегося угодливостью слугу. — Мы приехали встретиться с ландмаршалом гер Грау. Провожать не надо, я знаю дорогу.

3

— Добрый день, ландмаршал, — Вальдштайн произнес звание Асфельда гер Грау таким же тоном, каким произносят словосочетание «кусок дерьма». Полковник ар Стрегон отошел к окну и выглянул на улицу: обер-лейтенант ар Ронер был на месте.

— Чем могу быть вам полезен, гер Вальдштайн?

— На что-нибудь да сгодитесь, ландмаршал. Ознакомьтесь, — Вальдштайн небрежным жестом бросил на стол перед гер Грау несколько документов. Ландмаршал гер Грау, полноватый, тридцати зим от роду, мужчина сидел за роскошным полированным столом. На золотое шитье для его камзола ушел, наверное, годовой доход небольшого владения. С самого начала беседы, которая сразу приняла весьма оскорбительный тон, он начал багроветь. Однако пока сдерживался. Сломал сургучные печати на брошенных Вальдштайном пакетах. Углубился в чтение. По мере прочтения маршал багровел все больше и больше, краснота распространялась вниз по шее, на лбу гер Грау вздулись вены, кулаки стиснулись.

— Вы проведете смотр МОИМ войскам? Требуете передать под ваше командование семь тысяч ландскнехтов?

— Живых ландскнехтов, ландмаршал, — опять эта непередаваемая интонация, — а не «бумажных», которых рисуют ваши капитаны. Надеюсь, они хоть делятся с вами украденными у императора деньгами?

Эта фраза стала, похоже, последней каплей. Асфельд гер Грау вскочил, грохнул по столу кулаком и заорал:

— Убирайтесь вон! Вон из моего кабинета! Сраный пшековский [96] выскочка, будет мне указывать… в МОЕМ кабинете! — ландмаршалу стало не хватать воздуха, и Вальдштайн вставил:

— Значит, вы отказываетесь выполнить приказы райхсканцелярии и Его Императорского Величества Максимилиана третьего, нашего сюзерена?

— Засуньте приказы райсхканцелярии себе в жопу! Я не дам вам ни единого солдата! Ни единого грана пороха. Ни одной единицы оружия из МОИХ арсеналов, — после первой же фразы полковник махнул белым платком, прижав его к стеклу. Обер-лейтенант бросился куда-то в сторону и исчез из поля зрения. Ар Стрегон повернулся к «беседующим» военачальникам, положив руку на эфес своего рейтарского меча.

— Поверьте, я не хотел до этого доводить, господин гер Грау, но вы меня вынудили. Вот, ознакомьтесь с этим приказом, весьма сожалею, что пришлось пустить его в ход.

«Конечно, ты этого хотел. Ты именно этого и добивался, мой маршал», — подумал полковник.

Ландмаршал прочел новую бумагу и расхохотался:

— Ты не в своем уме. Моравский бродяга, после нескольких мелких побед возомнил себя Владыкой? Ты меня отстраняешь? Да моя семья тебя на лоскуты порвет! Завтра же твоих оборванцев не должно быть в окрестностях Эвинга, иначе я…

Грозная речь ландмаршала была прервана самым бессовестным образом: из приемной раздался шум, двойные раззолоченные двери кабинета распахнулись, и внутрь ворвались пятеро драгун с заряженными конными колесцовыми мушкетами в руках. Еще пятеро связывали в приемной оглушенных телохранителей и секретаря маршала.

— Уберите это из моего кабинета и поместите под арест, — спокойно приказал Вальдшайн.

Асфельда Гер Грау, безмолвно разевающего рот, приложили ударом приклада в живот, бесцеремонно связали, вставили кляп и надели на голову темный мешок из плотной ткани. Затем поверх роскошного камзола накинули неприметный серый плащ и выволокли мычащего экс-ландмаршала из кабинета.

— Вызовите сюда к шестому часу капитанов и лейтенантов окружных банд, которые присутствуют в городе. Через полчаса я хочу, чтобы мне доложили, что городской арсенал и башни городской стены под контролем моих людей, — Вальдштайн поправил кружева, свисающие из-под манжет. — Нам пора на встречу с «лучшими людьми» и окружным начальством, полковник.

Через окно половник ар Стрегон видел, как его драгуны вежливо, но твердо выпроваживают на улицу ничего не понимающих служащих окружной военной канцелярии. «Вот и началось», — подумал он.

4

Оттавио Ар Стрегон ожидал встречи маршала Вальдштайна и «лучших людей города», стоя рядом с субпрефектом ар Моррисоном и лейтенантом гер Кройцбергом. Вальдштайн, облаченный в кирасу, в сопровождении полковника и пяти драгун в полном вооружении вошел в Большой Зал Зеленого Дома, распространяя вокруг себя концентрические волны потрясенной тишины.

— Я только что отстранил от должности и поместил под арест ландмаршала гер Грау, — с ходу заявил Вальдштайн, повергнув присутствующих в еще больший шок. — Сожалею, что наша встреча началась на такой минорной ноте, и предлагаю перенести торжественную часть и знакомство на три дня. С руководством округа и ратманами я, тем не менее, хотел бы встретиться, как и было запланировано ранее. Сегодня.

— Вскрывайте, — прошипел Оттавио ар Моррисону, стоявшему с открытым ртом, имея в виду конверт, утром переданный ему маркизом. Конверт было приказано вскрыть немедленно, если случится что-то из ряда вон выходящее.

— А? Что? — ар Моррисон явно еще не пришел в себя.

— Вскрывайте конверт!

Двигаясь машинально, ар Моррисон вскрыл конверт и вытаращился на находящееся внутри письмо. Постепенно он оживал, зрачки его забегали, вычитывая строки.

— Ну, что там, — нетерпеливо спросил гер Кройцберг, косясь на начавшую громко роптать толпу местных дворян.

— Не препятствовать… оказывать содействие… Глядите сами, — субпрефект протянул письмо гер Кройцбергу. Тот жадно впился глазами в текст.

Ландмаршал отстранен, вот это новости! А значит… Значит…

— Гер Кройцберг, возьмите стражников и немедленно арестуйте Хорста гер Весселя. Заприте его в нашей камере временного содержания.

— Порученца ландмаршала?

— Бывшего ландмаршала, вот в чем фокус. В этом бардаке Весселя не хватятся и он может, лишившись покровителя, стать более откровенным! Давайте быстрее, Ганс!

— Только после получения должным образом зарегистрированного письменного приказа, господин аудитор!

— Ах тыж… Ладно, лей-те-нант. Будет вам приказ. Сейчас напишу. Чуть не забыл, вам удалось узнать имя человека, чью кровь я вам вчера передал?

— Он не приносил жертв на городские алтатри. Видимо сумел проскользнуть мимо ворот.

— Темные духи!

Подвижки по делу

1

Оттавио вернулся в Стеклянный дом. Поднялся к себе в комнату, чтобы переодеться. В углу комнаты сиротливо лежал бумажный пакетик с порохом, ар Мосс собрал не все свое имущество, разлетевшееся по комнате. Оттавио поднял бумажный патрон и сунул его за обшлаг уличного аби. Отдаст Вальтеру при встрече.

Приведя себя в порядок, Оттавио спустился вниз и отправился на зов трезвонящего уже некоторое время дверного звонка.

На крыльце, улыбаясь до ушей, стоял младший гер Доннер, размахивающий листком бумаги.

— Вот, господин ар Стрегон, портрет монаха! Очень похож!

Оттавио нетерпеливо вырвал лист из рук юноши. С желтоватого плотного листа бумаги на аудитора смотрело составленное из угольных штрихов лицо его «Вергилия». Монаха, который сопровождал его во время ритуала выбора в Обители Святого Духа.

Он ворвался в кабинет и, не обращая внимания на сидящего за столом маркиза, который сегодня, как обычно, не покидал дом, бросился к коробкам, стоящим в углу. Бумаги одержимого счетовода уже упаковали для передачи в архивы префектуры. Последовательно вскрыв несколько ящиков и перерыв их содержимое, он наконец выхватил искомый документ.

— Судя по вашему взволнованному виду, у нас есть подвижки по делу об одержимых? — флегматично поинтересовался у него гер Шлоссен. — И вы нашли, наконец, связь между двумя случаями?

— Похоже, что да, ворст, — пожирая документ глазами, ответил ар Стрегон.

— Это прекрасно. Но мне хотелось бы знать, кто этот молодой человек, и что он делает в моем кабинете?

— Ожидаю дальнейших приказаний господина ар Стрегона, ваша светлость! — Гаркнул прямо над ухом у Оттавио неизвестно как просочившийся в кабинет Хартвин гер Доннер.

Гер Доннера выставили за дверь, после чего маркиз и Оттавио провели импровизированное совещание. Документ, выуженный из кучи счетов ар Стрегоном, был расчетом стоимости гравировальной машины, изготовленной для Обители Святого Духа. В качестве оплаты за свои услуги несчастный счетовод получил один талер и «талисман, отводящий беду». Скорее всего, тот самый, который болтался на нем в день, когда его разрубили на куски. Даже если амулет был другой, с отведением беды он явно не справился.

— В целом, картина проясняется. Я полагаю, нам надо подождать результатов изучения амулета вашим приятелем, ар Моссе, — маркиз отпил кавы из тонкой фарфоровой чашки. — Вам стоит допросить арестованного — этого… гер Весселя. В любом случае, сегодня, в свете происходящего в городе маленького военного переворота, мы ничего больше предпринимать не будем. Подождем, пока, так сказать, тучи рассеются.

Однако подождать не удалось. Оттавио вынужденно ушел в дело с головой. Сперва ар Моссе принес свои показания. Результаты исследования были оформлены, с приложением отпечатка его перстня бакалавра, прошиты и заверены нотариусом и четырьмя надежными свидетелями! Ар Моссе есть ар Моссе. То, что Вальтер излагал на восемнадцати листах, коротко можно описать так:

Медальон машинной работы. Нанесенные на него руны одной глубины и повторены с недоступной человеку точностью. Кто-то гениальный создал ритуал одержания, содержащийся в предмете. Задача для одаренного почти невозможная.

По сути своей, этот медальон — временное прибежище духа, который уже подготовлен к одержанию. Надевший медальон человек становится одержимым сразу, если дал формальное согласие, произнеся кодовую фразу. Медальон после этого нельзя снимать или убирать далеко от одержимого, дух привязан к медальону, а не к человеку.

Дух может «прятаться в медальоне» даже после слияния, так что одержимого определить практически невозможно.

Но самое главное даже не это! Судя по всему, в медальон включена вязь рун, которая позволяет тому, кто создал амулет, приказывать одержимому.

Стоимость изготовления ориентировочно пять-десять эйзингских талеров.

— Пять-десять талеров, и у тебя на поводке тварь, которая может порвать десяток-другой обычных солдат, как волк овцу! — потрясенно произнес Оттавио. — А если тварей десять? Да это же настоящая, без дураков, власть!

— Нужен, конечно, доступ к большому количеству «бесхозных» духов, — задумчиво изрек маркиз, — и у Обители Святого Духа с этим никаких проблем. Вы, Оттавио, путаете силу и власть. Власти без силы, конечно, не бывает, но власть понятие гораздо более многогранное. Мушкет хорош, чтобы им воевать, но на нем нельзя сидеть. Ваши одержимые — тот же мушкет, по сути. Власть — это, в том числе, отношение к тебе подданных. А самая крепкая власть, если верить высказываниям мудрецов — тайная.

— Все эти мистические способы создания идеальных бойцов из одержимых духами — ерунда. Развитых духов, которые согласятся на такой симбиоз десятки. Ну может сотни. Не этой одержимости надо опасаться. Наш мир развивается благодаря одержимым. И благодаря им же, скорее всего, когда-нибудь погибнет. Увлеченный идеей натурфилософ создает новые сущности, меняющие мир. Во что превратило войны создание огнестрельного оружия? И, страшно помыслить, во что еще превратит! Авторы религиозных откровений могут зажигать огни одержимости в миллионах душ. Вот где кроется настоящая опасность. Одержимость идеей — не рассуждающая, жадная, разрушительная! Вот чего кого надо бояться. Фанатиков, что ворвутся в твое жилище с клинком и факелом в руках. Властителей, чья жажда власти столь велика, что они не задумываясь сжигают в кострах войн и религиозных гонений тысячи жизней! Говорю вам, Оттавио, самая сильная власть — власть идеи! И она же самая страшная!

Маркиз раскраснелся, он выпрямился в кресле и говорил четко, уверенно. К концу речи он даже задохнулся, как будто ему не хватило воздуха.

Смущенно посмотрев в сторону Оттавио, он пожал плечами и продолжил уже своим обычным назидательным тоном:

— Но вернемся к нашему делу. Думаю, нам все же придется поторопиться. Поезжайте в Зеленый дом. Можете, конечно, допросить вашего пленного, но главное — идите к Ромуальду. Я дам вам к нему письмо. Без его поддержки мы тут вообще ничего не сможем сделать, разве что шум поднять. Далее вы сделаете вот что, — и маркиз выдал Оттавио ряд распоряжений, весьма подробных.

2

Явившись в Зеленый Дом, Оттавио приказал провести его к арестованному гер Весселю. Когда сопровождавший его стражник открыл дверь камеры, порученец ландмаршала лежал на полу в неестественной позе, с зеленоватой пеной на губах. В камере витал легкий аромат миндаля.

— Опа, сдох! — резюмировал ничуть, судя по всему, не расстроенный страж.

— Нет, — Оттавио принюхался. — Он жив. Только выглядит, как труп. Это колдовство. Он должен очнуться через несколько часов.

После того, как стражник запер камеру, Оттавио опечатал ее личным перстнем и забрал у стражника ключ.

— Отлично, — пробормотал ар Стрегон. — А ты, — он обернулся к стражнику, втягивая левой ладонью силу Той Стороны, а правой рукой упираясь указательным пальцем ему в лоб, — НИЧЕГО В КАМЕРЕ НЕ ВИДЕЛ.

Стражник тряхнул головой, ошалело уставился на опечатанную дверь.

— Сюда никого не пускать, — распорядился Оттавио. Завтра стражник вспомнит все, но завтра это уже будет все равно.

3

На прием к преосвященному Ромуальду он пробивался почти час, потрясая личной печатью префекта на документах и напирая на неотложность дела. В конце концов, понтифик принял его в роскошной опочивальне, он явно уже собирался отходить ко сну. В любой другой день Оттавио бы и на порог дома не пустили, но сегодня все были на нервах, и любые новые сведения могли оказаться критичными для карьеры или даже жизни.

Ромуальд морщась прочел письмо маркиза.

— Поздравляю, ар Стрегон. Все же сумели размотать клубок, — произнес он без всякого удивления.

— Вы все знали!

Оттавио, который оставил оружие в прихожей, попытался обратиться к Той Стороне, но у него ничего не вышло. Фамильный аспект жег грудь холодными иглами, но тоже ничем не мог помочь. Понтифик досадливо покачал головой.

— Не стоит даже пытаться, господин ар Стрегон.

В этом заключалось могущество священнослужителей Владык. За территорией храма или освященного места они не могли ничего, практически никто из них не был одаренным. Но на святой земле, благодаря невероятно сильным, за счет потока даров и жертвоприношений, церковным духам и сложной системе договоров, клятв и обетов, они были почти всемогущи. А жил Понтифик прямо в здании пантеона.

— Да прекратите вы дергаться, — глядя на вскочившего Оттавио, продолжил он. — Кто, как вы думаете, сделал так, чтобы амулеты попали к обычным людям?

— Вы? Объяснитесь, ваше преосвященство!

— Меня втянули в это примерно полгода назад. Узнав о святотатстве, которое совершили эти сумасшедшие, я пришел в ужас. Но что я мог сделать? Моя власть здесь — фикция. У меня нет в округе ни влиятельных родичей, ни достаточного количества верных людей. Зато я мог послужить отличной ширмой для их замыслов. Тогда я, через одного монаха, который был мне обязан, подсунул два амулета нуллумам. Я знаю маркиза, да и вас теперь тоже, он бы рано или поздно раскрутил это дело.

— Почему вы не обратились к префекту напрямую?

— Чтобы мне перерезали глотку мои собственные секретари? Два месяца назад я подкинул в ваше ведомство анонимную жалобу, в которой содержалось множество деталей этого гнусного преступления.

— Я ничего о ней не слышал. Полагаю, префект тоже.

— Вот и я о чем! Поймите, еще три дня назад я бы с вами и разговаривать не стал, свалив решение проблемы на префектуру. Но сегодня… Скажите, что вы думаете по поводу графа Вальдштайна? Кажется, ваш брат ходит у него в конфидентах?

— Брат говорит, что маршал Вальдштайн рожден под счастливой звездой. А также, что он жесток, последователен, умен. Он не проиграл ни одной значительной битвы. К нему благоволит император и Военный Совет. Он — человек довольно смутного происхождения, маршал в свои тридцать две зимы!.

— Вот и я слышал примерно то же самое. Сегодня Грау в ярости и панике. Им внезапно стало не до нас. Поэтому вы можете закончить дело одним ударом, пока они бодаются с Вальдштайном. Вы же понимаете, что стоит прекратить производство амулетов, и их амбициозным планам конец?

— Как в этом замешаны Грау? — уже зная ответ, спросил Оттавио.

— Деньги, ар Стрегон. Деньги на исследования и местные ресурсы. Например, бауэры для экспериментов. Связи. А им от этого проекта нужны была власть. В семье герцогов Ландерконинг слабый вырождающийся дар. А тут такая возможность получить армию одержимых. Власть силы. Настоящая власть! — Ромуальд облизал губы.

— Хорошо, вы подпишете мой ордер на обыск Обители?

— Печать поставлю. В случае чего скажу, что вы подкупили моего секретаря. А его отравлю, он мне надоел. А чего вы на меня так смотрите, ар Стрегон? Если вас ждет успех, это будет наше совместное расследование. Префектуры и Священной Консистории. Если вы с префектом не вытянете или, не приведи Владыки, погибнете, мое дело — сторона! Вот еще что. Прямо сейчас напишите приказы на аресты трех моих помощников и еще пары настоятелей церквей. Их я тоже заверю печатью консистории. Аресты нужно будет произвести сразу, после того, как вы поедете в Обитель. Поручите это надежным людям.

— Кто еще участвует в заговоре? — спросил Оттавио, присаживаясь к столу, на котором стоял письменный прибор, чтобы написать приказы об аресте.

— Я вам ясно сказал. Пока вы не ликвидируете гнездо еретиков, я и пальцем не пошевелю, чтобы вам помочь. И рассказывать я вам больше ничего не собираюсь. Найдите оскверненные алтари в Обители, это будет доказательством святотатства. И достаточной причиной для смены руководства и моего вмешательства. А до того я умываю руки.

Оттавио вынырнул из раззолоченных, парчево-атласных глубин будуара понтифика, чувствуя себя так, как будто искупался в выгребной яме. «Энтот Стрегон выглядит как кусок дерьма, а значит, в выгребной яме ему и место» — не вовремя вспомнились давешние наемники. Темные духи!

Печать семи Владык

1

Дальше события понеслись галопом. Водоворот приказов, распоряжений, согласований закрутил Оттавио, прожевал канцелярскими зубами и выплюнул, наконец, к подножию лестницы Зеленого Дома в первом часу утра. Здесь был намечен сбор отряда, выдвигающегося в сторону Обители Святого Духа. Дела Вальдштайна шли, судя по всему, отлично. На большей части городских ворот его людей сменили привычные отряды, капитаны которых уже присягнули новому маршалу. Из-за гер Грау никто из наемников в бутылку лезть не собирался. Говорят, в западных казармах взбунтовался гарнизон и заперся, требуя задержанной платы, и, якобы, туда уже отправили офицера с деньгами. Патрули драгун покидали городские улицы, возвращаясь в своей лагерь. Оттавио вручил Лоренцо ворох бумаг, сопровожденный четкими инструкциями, и, отпустив слугу, устало опустился прямо на ступеньки. Светало. Сквозь молочно-белый колючий утренний туман показался край огромного солнечного диска. К Зеленому Дому, поеживаясь от утренней промозглой холодрыги, подтягивались хмурые стражники, ведя в поводу лошадей. Появился душераздирающе зевающий гер Кройцберг в полном боевом облачении: в кирасе, с двумя пистолетами, пороховым рогом, рейтарским мечом, кинжалом. Только шлема и алебарды не хватало — готовый конкистадор. Посреди сутолоки людских и конских тел аудитор увидел вялого, как осенняя муха, де Бержака. Оттавио отвел его в сторону:

— Вы с ума сошли, любезный ар Стрегон, будить меня в такую рань! Благородный человек не встает раньше четвертого часа! А я еще толком и не ложился!

— Мне нужно, чтобы вы сегодня подменили меня в доме маркиза. Время неспокойное, мне нужно, чтобы возле него был надежный человек, умеющий держать в руках клинок. Лоренцо нужен мне, Удо на службе. Поверьте, один только обед в Стеклянном доме вам компенсирует ранний подъем, — уверенно сказал Оттавио, протягивая франку мешочек с монетами, плату за охрану. Тот, не чинясь, взял тощий кошелек, глаза его при упоминании обеда оживились.

— Владыки с вами, Оттавио, езжайте и ничего не бойтесь. Я покараулю вашего толстяка.

Оттавио подвели лошадь. Пора было выдвигаться.

2

Обитель Святого Духа хмуро взирала на вторгшийся внутрь отряд стражи префекта. Наемники на башнях долго препирались, не желая впускать всех, но уступили напору гер Кройцберга, обещавшего им всевозможные кары за чинение препятствий имперским властям. Окончательным аргументом все же стали зеленые консисторские печати. Охрана подчинялась напрямую консистории, а не приору. Тем более, что приор последние два года хворал и не вставал с постели.

Оскальзываясь сапогами на шлифованном мраморе, Оттавио, в сопровождении гер Кройцберга и двух солдат, прогрохотал по галерее второго этажа и вторгся в покои субприора. Жест, сила, Змея в круге корчится по мечом имперского правосудия.

— Префектура округа. У нас есть ордер на обыск катакомб и других помещений монастыря. Подозрение на осквернение алтарей, незаконное использование потусторонней власти и святотатство, — к застывшим на рабочих местах монахам. — Что расселись?! Вон пошли, на двор! — Монахов серыми хлопьями пепла под дуновением ветра вынесло за дверь.

Его благочестие Павсаний сидел за своим столом, глядя на вторгшуюся в его жизнь и его работу, бряцающую вооружением арестную команду. Смотрел без страха и осуждения. Изучающе. Оценивающе.

— Все кончено, жрец. Ты еще можешь сохранить репутацию обители и свою собственную, мы еще можем все проделать без лишнего шума. Ты покажешь нам оскверненные алтари и оборудование для производства амулетов для одержимых. Ты отдашь все бумаги, описания ритуалов, формулы. Мы сделаем вид, что ничего не было. Тебя и твоих подельников разошлют по отдаленным монастырям со строгим уставом, — простыми монахами. Это сделка, которую предлагает тебе император устами своего префекта. Выбирай, тихая жизнь в монастыре или позор и казнь.

— Император? — шепот Павсания до боли напоминал шорох песка, стекающего по округлым стенкам стеклянной колбы, неумолчный и неостановимый. Шшшшшш… — Сделка? Все кончено? Отдать тебе плоды трудов всей нашшей жизни? Смириться с неизбежжным? Покаяться? Ты предлагаешь еще один монасстырь? Ты смешон, щщенок. Твои сслова не подтверждены исстинной силой. Однако мы будем справедливы. Да, мы должны быть справедливы. Не так ли? — шипение субприора убаюкивало, навевало дрему, Оттавио казалось, что монах беседует не с ним, а сам с собой. Его взор, обращенный куда-то внутрь существа самого Павсания, выныривает, возвращается на эту сторону, и взор этот горит безумием. — Мы тоже сделаем тебе предложение, предложим сделку. Сделку. Стань одним из насс. Твой талант и твоя смелость будут вознаграждены так, как ты и не смел мечтать. Ты вернешшься в город и опровергнешь все нелепые сслухи, порочащие нашу Обитель! Ты станешшь рядом с нами. Или умрешь сегодня. Мы не сможем подарить тебе быструю смерть, нам нужно знать то же, что и ты. На одной стороне — слава, власть, величие. Богатство, которое ты — нищий жалкий червь не можешь себе пока вообразить. На другой — пытки и мучительная смерть. Выбирай!

Тварь, бывшая некогда Павсанием, вытянула руку в сторону Оттавио, и на того навалилась невыносимая тяжесть.

Опять нельзя дотянуться до силы, опять заперт дух-покровитель, все повторялось, как и вчера, только вчера не было слышно быстрого шелеста песка и тонкого звона разбегающихся по стеклу трещин. Сколько же духов он в себя поместил?

Как такое вообще возможно?

— Выбирай!!! — многоголосье оглушало, било молотом. Истинный голос существа, пришедший на смену слепому хрусту пергаментных страниц, пригибал Оттавио к земле.

— Vattone! Vecchio stronzo, va fa'n'fica! [97]

Краем глаза он заметил неравномерно опадающие за его спиной тени солдат. Скрежеща шарнирами шейных позвонков, голова нехотя повернулась назад. Оттавио увидел гер Кройцберга, который, ничуть не выглядя заколдованным, деловито разворачивался к нему с окровавленным клинком в занесенной руке. Потом голова Оттавио взорвалась.

Тьма.

Холод.

Шелест.

Треск стекла.

Тишина.

3

Actum

Он с трудом разлепляет склеенные засохшей кровью ресницы. Голова кружится. Мысли путаются. Он лежит на полу, в тесной каменной клетушке, руки связаны за спиной. Обитая полосами железа дверь открывается, впуская в помещение гер Кройцберга, который все еще находится при полном параде. Позади него видны внутренности кордегардии, в которой уложены тела прибывших в Обитель с Оттавио стражников и вполне живых ландскнехтов охраны.

Кройцберг несет на деревянной подставке жаровню, наполненную алыми углями. Ставит ее в угол и поворачивается к Оттавио:

— Прости, пришлось залить в тебя ртутный раствор, чтобы ты не шалил. Концентрация там выше обычной, так что он тебя наверняка отравит. Но твоя проблема совсем не в этом. Я периодически допрашиваю пойманных разбойников в полевых условиях, Стрегон. Ну, там, где лежки, где приятели ныкаются, куда запрятали награбленное серебришко и все такое. Руку, на причинении мучений людям я набил. Правда, ты у нас одаренный и, говорят, умеешь приглушать боль. Поэтому мне придется тебя калечить. А я не очень хочу этим заниматься. Не по доброте душевной, просто работа грязная и не доставляет мне удовольствия. Расскажешь все, что вам с префектом известно, — умрешь быстро, без мучений. Слово дворянина.

— Твое слово? — разговаривать не о чем, но Оттавио необходимо время. Все, сколько ни осталось. Пальцы покалеченной ладони шарят за обшлагом аби, вытягивают бумажный пакет. Ногти вцепляются в навощенный край, рвут, кромсают. Порох сыплется ему в ладонь. — Твое слово, предатель?

— Я всегда служил герцогу Ландерконинг, глупец! Он мой господин, и лишь ему я всегда был верен. А что касается твоего маркиза… Вернусь в город с докладом о том, что на нас напали разбойники, и проткну его мерзкое жирное брюхо! Ах, какая трагедия, не успел Вальдштайн попытаться захватить власть, как знатных горожан какие-то бандиты начали убивать прямо в их собственных домах. Возможно, это солдаты Вальдштайна, как ты думаешь, Отто?

Оттавио перестает слушать. Время слов кончилось. Пришло время Воли и силы. Они залили в него ртуть? Покалеченная ладонь послушно холодеет, тонкая струйка силы по-прежнему подвластна Оттавио. А больше и не нужно. Он прикрывает глаза… порох. Он становится порохом, каждой его крупицей, его огненной сутью. Тонкие струйки силы растекаются по помещению, отыскивают родную субстанцию. Дальше! Больше! Стены не преграда для Воли и силы. Я порох, я — весь порох, до которого могу дотянуться в этом проклятом месте. Чувствуя, что напряженные нити силы вот-вот истончатся, лопнут, Оттавио открывает глаза и произносит:

— Ad ignis [98]! — черные крупицы в ладони вспыхивают одновременно со всем порохом, до которого достала воля Оттавио.

Он видит, как стена, ведущая в кордегардию, вспучивается, между камнями появляется слепящий свет, камни научились летать! И один из них прилетает Оттавио прямо в лоб.

Кажется, он слегка перестарался.

Оттавио вновь приходит в себя. Похоже, жив. У мужчин в роду монских Стрегонов крепкий череп, его не пробьешь какими-то там летающими камнями. А еще у них слишком мало мозгов для сотрясения.

Он лежит, заваленный булыжниками и каменной крошкой.

В воздухе плавают серые пласты порохового дыма.

Стена кордегардии отсутствует. Как и сама кордегардия с частью галереи, которые теперь образовали крутую осыпь камней, мертвым языком вывалившуюся во двор. Видно, рванул бочонок с порохом. Как минимум.

Оттавио произносит формулу избавления от яда, максимально, сколько возможно, зачерпывая силу Той Стороны. Рука отзывается ноющей болью и полностью утрачивает чувствительность. Капли ртути проступают из пор кожи, вытекают из уголков глаз, покидают истерзанное тело. Сработало! Теперь все станет куда проще.

Формула освобождения. Веревка соскальзывает с рук, и в затекшие кисти вонзаются тысячи острых злых игл.

Он, помогая себе Волей и силой, выползает из-под завала.

Кажется, нога сломана.

И ребра.

И левая рука. Не рука, а какой-то источник боли, средоточие страданий! Может, не лечить ее в наказание?

Что за чушь лезет в голову? Неважно тебе, Оттавио, пора ползти наружу.

Сперва доползти до останков гер Кройцберга. До большей их части, поскольку остальное разлетелось по всей комнате. А ведь следил бы за последними достижениями прогресса, бумажные патроны носил, а не таскал на груди пороховой рог, — глядишь, и отделался бы просто ожогами. По всему телу.

Правая рука копается в отвратительно хлюпающем мессиве. Нужно хоть какое-то оружие! Под руку попадается кожа — портупея?

Кусок портупеи.

Кошелек. Кошелек, кстати, его — Оттавио. Вот bastardo! Покойник был изрядным поганцем! Оглушил, ограбил, угрожал, забрызгал кровищей и содержимым своих кишок.

Оружия нет.

— «Так! Ползи, тупица!»

Взяв в зубы набитый монетами кошелек, Оттавио добирается до края каменной осыпи. Бросить деньги он не в силах.

Сквозь неприятный ватный звон в ушах снаружи начинают пробиваться отдаленные звуки.

Стреляют.

Во внутреннем дворе Обители идет бой. Люди, одетые в драгунские мундиры, сражаются с мертвецами. Мертвые стражи префектуры, мертвые ландскнехты охраны, мертвые монахи. Мертвецов не так много и они еще вялые, медленные. Но пока их хватает, чтобы сдерживать напор солдат.

Оттавио видит бой какими-то кусками, урывками.

Вот пятерка молодцов вскидывает свои ружья и дает залп в предводителя мертвого воинства. Павсаний, вернее то, во что он превратился, тоже здесь, внизу. Он окружен видимым мерцанием Той Стороны. Реальность рвется вокруг него, опадает клочьями, закручивается в ледяные спирали. Пули бесследно пропадают в этом хаосе. Камни под ногами покрыты льдом. Тварь делает небрежный жест рукой, и завалившие двор куски галереи градом сыплются на стрелков, сметают их, круша кости и проламывая черепа.

Надо что-то сделать. А что тут сделаешь? Что?

«— Я обещал вам, — говорит старик в магистерской мантии, — если вы успешно пройдете испытания на звание повелителя, показать, что именно может одаренный следующей ступени. Чтобы вам было к чему стремиться. Вот заклинание, которое повелители могут исполнить лишь втроем. Печать Владык. Магистр может попытаться создать его самостоятельно. Смотрите внимательно за формированием потоков силы. В качестве фокуса я буду использовать освященную медь, но в оригинале используется серебро. Семь Владык, семь печатей, конструкция заклятия проста, но оно требует для поддержания просто прорву силы и виртуозного владения Волей. Смотрите внимательно! На второй показ меня не хватит. Формулы вы можете выучить позже, они совсем не сложные.»

— Я не смогу! Это выше моего уровня, темные духи! Так-так-так. Прекрати истерику. Там твой брат. Он ничего не сможет. Никто ничего не сможет. А ты можешь. Можешь попытаться. Давай, сука, вспоминай формулы!

Оттавио встает, опираясь на обломки стены бесполезной левой рукой.

Все прочь.

Долой боль.

Долой усталость.

Долой проклятую неуверенность.

Силы вокруг завались. Он открывает кошелек, зачерпывает монеты. Швыряет их правой рукой в воздух, сопровождая первой формулой.

Над головой одержимого прямо из воздуха проступает серебряная руна, первое имя Владыки. Ледяной поток силы устремляется от Оттавио к зависшему в воздухе знаку. Так будет, пока он не закончит заклятие. И с каждым новым знаком поток будет усиливаться.

Воля у Оттавио истончилась до предела на третьем знаке заклятия. Он просто знал, что как только выполнит четвертый, превратится в ледяную статую. Не его уровень. Он начал чертить четвертый знак.

— Помогу, — привет, дух-хранитель, давно не общались.

— У меня. Ничего. Для тебя. Нет.

— Будешь должен.

На плечи ложатся невидимые руки. Боль вдруг отступает, делается несущественной. Поток силы больше не замораживает плоть.

Пятый знак. Еще одно имя горит над истекающим кровью двором. Над плешивой макушкой треклятого «Павсания» занесен неотвратимый смертоносный клинок.

Шестой знак. Темные духи, как магистр Шелленберг мог удерживать такие потоки силы? Это же не в человеческих силах. Его воля наверняка могла дробить камни. Оттавио никогда не достичь таких вершин.

Седьмой знак прожигает воздух чистым сиянием. Кончено! Поток силы наконец прервался.

Руны сдвинулись с места, закружились, в согласии с солярным циклом, по сужающейся к центру спирали. На землю из семи кружащихся в хороводе рун проливаются потоки золотого света, образуя решетку, неостановимо сжимающуюся вокруг одержимого старика.

Все мертвецы во дворе замирают и падают на землю грудами бесполезного мяса.

Ближайшие к месту заклятья алтари взрываются, разбрасывая камни и ледяное крошево, отпуская своих пленников домой. Их служба окончена.

Семь ударов сердца клетка сжимает свои объятья. Когда руны сходятся в одной точке, создавая новое причудливое начертание, Оттавио кажется, что он почти успел понять, уловить, прочесть — имя Творца.

Беззвучная вспышка! На землю падают куски тела Павсания, а его симбионтов затягивает и поглощает Та сторона.

— Красиво, правда? Не вздумай сдохнуть, должник! — ощущение поддерживающих за плечи дружеских рук пропадает, сломанная нога подкашивается, и катящийся вниз по откосу из камней Оттавио, перед тем как вновь потерять сознание, думает:

— «Столько серебра… Я банкрот!»

Actum est

Эпилог. Actum est, ilicet

Прошлое ревниво, подслушает, вильнет хвостом и пойдет гулять по свету.

Чтобы вернуться каленой стрелой в спину или удавкой в ночи.

Далеко мы были, высоко летали, уста из стали, язык из пыли, живем сегодня, а вчерашний день отгорел и погас.

Забыли.

Генри Лайон Олди. Иди куда хочешь

Эпилог. Actum est, ilicet [99]

Ритуал

1

Оттавио, тяжело опираясь на трость, стоял в заклинательном зале храма Всех Духов. Нога, несмотря на все способности одаренных к регенерации, срасталась плохо. Сложный двойной перелом лодыжки даже по истечении двух недель после исцеления причинял страдания, не позволяя нормально ходить и ездить верхом. Последнему обстоятельству Оттавио, впрочем, был даже рад. Если бы он в целом, не чувствовал себя таким пожеванным, истерзанным жизнью.

Все его раны, новые и старые, ныли. Он постоянно мерз. Сорок три прожитые им зимы давили на плечи, пригибали к земле.

Только два дня назад к нему вернулась способность творить самые простейшие чары. Он чуть не вымерз в битве с «Легионом», как он определил для себя многоликого одержимого — бывшего Павсания.

Следствие по делу одержимых длилось до сих пор, но в сети префектуры попалась только мелкая рыбешка, простые исполнители. Главный злодей — субприор, занимавшийся сомнительными изысканиями, — повержен, имперское правосудие восторжествовало.

Дело окончено. Всем спасибо, все свободны.

Он еще раз пробежался взглядом по четко расчерченному гранитному бесшовному полу зала. Ритуал был подготовлен идеально. Ар Моссе помогал с расчетами, поэтому Оттавио был спокоен за результат.

В центре зала на специальной подставке лежал меч, непрактичное и несовременное вместилище души какого-то древнего воина. Души, которая согласилась служить его брату в качестве спутника тринадцать лет и тринадцать дней со времени проведения ритуала. По истечении этого времени дух хотел отправиться к престолу Владык, чтобы получить шанс на новое перерождение. Дух воина — отличный спутник для человека, всю жизнь посвятившего армии.

Оттавио прохромал в угол зала к своему месту — железному кругу, вмурованному в гранитную плиту. Сегодня он будет зрителем. Ритуал проведут Вальтер и местный каноник — наездник обрядов. Перед тем, как шагнуть в круг, Оттавио поднял руку ладонью вверх.

— Ad ignis! — курильницы вспыхнули одновременно.

Ритуал начался.

Оттавио поспешно отступил внутрь защитного кольца.

2

Секондино пришел в себя сразу, рывком. Он великолепно себя чувствовал.

Он встал с топчана, застеленного медвежьей шкурой, и подошел к аккуратно висящей на деревянной вешалке одежде. На форменном камзоле уже приколота белая шестилучевая звезда на черном фоне со стрелами, обращенными от углов звезды к ее центру. Знак одержимого — непременный атрибут его облика на ближайшие тринадцать лет.

Пока он одевался, ему все время не давало покоя странное ощущение: что-то неуловимо изменилось, сдвинулось в мире, или в нем самом.

Звуки, запахи, цвета и краски окружающего мира назойливо проникали в мозг, раздражали, щекотали, кололи иголками новых ощущений. Он никогда раньше так остро и, вместе с тем, так отчетливо не осознавал себя… живым.

Он вышел на крыльцо, увидел своего коня — красавца Аякса, которого как раз выводили из конюшни на променад.

Лицо его при виде верного товарища, задергалось, исказилось, губы поползли куда-то вбок, кожа под глазами натянулась.

Через удар сердца он вдруг понял, что улыбается. Улыбается! Он. Полковник Секондино ар Стрегон.

Он вдохнул полной грудью уже по-зимнему морозный воздух и почувствовал, как дурацкая лицевая гримаса усиливается, потому что ему нравилось.

Нравилось то, что с ним происходило.

Пыльное стекло, пятьдесят зим отгораживающее Секондино от мира, не просто протерли. Его разбили вдребезги, окно распахнулось настежь, впуская в затхлые уголки его состарившейся еще в детстве души свежий ветер переживаний. В уголках его глаз показалась странная влага.

Слезы? Ну, это уж слишком!

Отвернувшись в сторону входной двери, чтобы его лицо не было видно конюху, он прошептал:

— Тави, что ты наделал. Что ты сделал со мной! Разве я жил раньше? Ладно. Ладно, Дино. У тебя есть теперь целых тринадцать лет…

Битва при Нарев

На левом фланге громыхнуло, полевые орудия по очереди, изрыгнули дым и ядра. Крашеные лезли вперед, давили на правый фланг литского войска, не считаясь с потерями. Только что Карл VII — король Свеи — бросил в кровавое месиво полевого сражения еще три роты резерва. Литты держались из последних сил. Отсюда, из местечка Крано при реке Нарев, открывался прямой путь на Гнезно — столицу Великой Литты.

На правом фланге после провальной лобовой атаки, безнадежно увязли «знаменитые» литские гусары. Карл VII выставил на этот фланг баталию цорихских наемников, которые прекрасно знали, как и чем встречать тяжелую кавалерию. Задача банды Фрица Бернера была проста. Стоять на месте. Сдерживать атаки гусар, не давать им прорваться в тыл свейских войск. И цорихские ветераны стояли.

В центре, у свеев, дела обстояли, на первый взгляд, совсем плохо. Находящуюся там разномастную, кое-как вооруженную пехоту, набранную из дворянских ополчений и местных «союзников», вот-вот должны были смять элитные отряды наемников-мадьяр — главная, помимо гусар, ударная сила литов.

Артиллерию из центра свейский король велел отвести еще час назад.

Сейчас его офицеры заканчивали устанавливать в середине холма, служащего ему командным пунктом, три полные полевые батареи.

Невдалеке от новых позиций пушек, укрытый ложбиной от случайных взглядов и ядер, стоя в плотных колоннах, ждал приказов гвардейский полк остзейцев.

Сражение разыгрывалось согласно заранее составленной диспозиции.

Мадьяры, пользуясь отсутствием в центре свейской артиллерии, совсем обнаглели и вытащили собственные пушки на прямую наводку.

Нестройный залп!

Сброд, затыкавший промежуток между цорихцами и его «крашеными» полками, побежал.

Карл, не оборачиваясь, отдал приказ:

— Гвардейский полк на склон. Батареям огонь по готовности.

В следующее мгновение мир Карла VII потемнел и исчез.

Один из расчетов мадьярских пушкарей слишком сильно задрал ствол орудия при выстреле. Железное ядро, безопасно просвистев над головами уже драпающей разномастной свейской пехоты, отрикошетило от склона чуть выше готовящихся к выстрелу свейских батарей и, изменив направление, пробило себе дорогу через королевскую свиту, собравшуюся на вершине холма. Разметав в кровавые клочья двух порученцев, оно серьезно контузило еще пятерых свитских и самого короля.

Карла VII, которого ядро швырнуло на землю, отнесли в его шатер. Командование боем принял Карл Васа, герцог Зюдерманландский.

Спустя час сражение при реке Нарев окончилось полной победой свейского оружия.

А к вечеру, не приходя в сознание, скончался повелитель Свеи милостью владык, — Карл VII, прозванный своими подданными «Одноногим».

Призрак из прошлого

1

Около третьего часа того же самого дня, когда состоялась битва при Нарев — 28 октября 1606 года от Откровения, к монастырю Святой Рикельдис [100] в предместьях Гросс-Экберт подъехала закрытая карета без опознавательных знаков. Ее дверца распахнулась, изнутри вышел высокий мужчина, закутанный в плотный дорожный плащ, с кожаным саквояжем в руках. Лицо его скрывал накинутый на голову капюшон.

Кучер щелкнул кнутом, едва дождавшись, когда его пассажир захлопнет дверь.

Загадочный пассажир постучал в калитку, врезанную в ограду монастыря. Лязгнула щеколда. В калитке раскрылось маленькое окошко.

— Джакоб гер Рахе. Меня ждут.

— Предъявите знак и бумаги, господин Рахе.

Мужчина распахнул плащ. На упелянде была приколота белая звезда с черными стрелами — знак одержимого. В окошко он просунул свиток с багровой печатью. Окошко захлопнулось.

Некоторое время одержимый стоял возле закрытой монастырской калитки. Затем она распахнулась.

— Проходите, господин Рахе, все готово, — служитель, закутанный в серое орденское одеяние, вернул Джакобу свиток.

Одержимый протиснулся в узкую низкую дверь, дождался, пока привратник закроет ее и накинет на крючья железный засов. Отправился вслед за орденским служкой к основному зданию.

— Место — Эвинг, господин Рахе, ничего не поменялось?

— Нет, ничего.

— Тогда нам туда.

Они прошли в западное крыло.

Шагали по длинной галерее мимо череды заклинательных комнат. Остановились у одной из них, на которой имелась бронзовая табличка с надписью «Эвинг».

Провожатый повернулся к одержимому:

— Остаток суммы, пожалуйста.

— Вот, держите, — гер Рахе протянул служителю заранее заготовленное письмо с банковской гарантией.

Тот, удостоверившись, что в обязательство вписана правильная сумма, протянул одержимому небольшой золотой медальон на витой цепочке.

— Это подношение положите на алтарь перед тем, как повернуть клепсидру. Выходить можно, когда верхняя колба опустеет. Удачи, господин Рахе.

Гер Рахе вошел в заклинательный покой.

Весь пол в комнате занимала инкрустированная гексаграмма. В центре находился алтарь, возле которого на специальной подставке была закреплена вращающаяся клепсидра.

Одержимый вступил в центр гексаграммы. Откинул капюшон, рассыпав по плечам густые волосы цвета спелой пшеницы. Почесал запястьем левой руки уродливый шрам на лбу.

Если бы господина Рахе в этот момент мог видеть Оттавио ар Стрегон, он узнал бы в нем парнишку, искалечившего его левую руку при Гарильяно.

Одержимый аккуратно положил подношение на алтарь. Повернул клепсидру и приготовился ждать, глядя на то, как подкрашенные капли ртути медленно перетекают из колбы в колбу.

2

Отворив исходящую паром, обледенелую изнутри дверь заклинательного покоя, одержимый вышел тем же путем, как и добирался, и покинул монастырь Святой Рикельдис, но уже в Эвинге.

Сразу из монастыря он отправился на почтовую станцию. Ему повезло — карета, идущая в нужном ему направлении еще стояла на дворе. Ее как раз запрягали.

Гер Рахе уладил формальности по оплате проезда, предъявив начальнику станции свою звезду и проездные документы.

— Не знаете, мастер, — обратился он к начальнику, — как я могу попасть во владения Брюнне?

— Вам нужно доехать до городка Херне, в графстве Вальде, и там арендовать лошадь или повозку, благородный господин. Но, разрешите вопрос, — гер Рахе кивнул, — вам нужно именно поместье или сами господа гер Брюнне? Потому что, если вы хотите встретиться с семьей, то скорее застанете их в столице графства или же в Херне, где у Брюнне есть городские дома. В середине октября они обычно оставляют поместье на зиму.

— Благодарю вас, мастер, это важное уточнение, — ледяным тоном произнес гер Рахе, протягивая начальнику станции крейцер. — Возможно, вы сэкономили мне время.

Часть третья. Проклятые

Глава первая. Aut ne tentaris, aut perfice

Убийство не противоречит естественному праву, следовательно, смертная казнь вполне законна, если только к ней прибегают не ради добродетели и справедливости, а из необходимости или ради выгоды.

Анатоль Франс

Кого вешают, того не исправляют, а исправляют через него других.

Мишель де Монтень

Глава первая. Aut ne tentaris, aut perfice [101]

Экзекуции

1

«Мы стояли в местечке Шарнхорст. Жизнь армейского офицера известна. Утром ученье, манеж; обед у командира или в трактире; вечером пунш и карты.»

Полковник ар Стрегон отвлекся от письма, которое вымучивал из себя весь последний час.

Поправил «стояли» на «стоим».

Посадил кляксу.

Смял и выбросил лист бумаги.

Дважды в год — в каждый перелом — он педантично, в обязательном порядке, писал письма всем своим живым родственникам и нескольким знакомым. Сейчас он пытался сочинить письмо для двух своих сестер, все еще живущих в Наполи.

До перелома оставалось еще почти два месяца, но ему было необходимо чем-то занять этот утренний час. Несмотря на то, что «Aurora musis amica» [102], конкретно к нему властительница утра сегодня благосклонна не была.

Его одолевало смутное беспокойство.

Маета.

Он не понимал, что же с ним такое творится. Раньше он никогда не испытывал мандраж ни перед боем, ни перед казнью.

Теперь же он волновался.

Нервничал.

Новое состояние души раздражало его и восхищало одновременно. Он никак не мог привыкнуть соизмерять свои поступки с регулярными чувственными всплесками и не понимал, как другие-то люди с этим справляются.

Может, все дело в том, что он одержимый? У него все по-другому?

Откинулся входной клапан шатра, впустив внутрь уличный холод. Внутрь ввалился обер-лейтенант ар Ронер, принеся с собой кусочек начавшейся зимы — немного снега на треуголке и плечах камзола.

— Что, Бруно, время?

— Да, господин полковник. Нам пора выдвигаться. На месте уже все готово. Я приказал привести Аякса.

— Едем.

Полковник поднялся, собрал разбросанные по столу бумаги в шкатулку. Погасил лампы. Надел теплый плащ на меху и вышел в промозглое ноябрьское утро.

В полумиле от военного лагеря, разбитого его отрядом, курился сизым послепожарным дымком сожженный вчера его солдатами имперский форт — Флусштейн.

Форт находился неподалеку от городка Линдау, на острове, и защищал стратегическую переправу через Мадну [103]. Здесь река, разбившись на три рукава, пробиралась между берегами и двумя крупными островами, связанными между собой длинными свайными мостами. Последний участок переправы, за которым находились земли Союза Провинций, был паромным.

Прямо на окраине Линдау, на берегу, люди полковника за ночь выстроили эшафот. Ко второму часу из городка согнали жителей, толпа которых, человек двести пятьдесят — триста, густела справа от места будущей экзекуции. От города местных отсекали нестройные ряды ландскнехтов, а от эшафота — тонкая линия драгунского оцепления. Внутри оцепления стояли вчерашние бунтовщики — пленные солдаты и офицеры гарнизона Флусштейна.

При появлении полковника со свитой его изрядно замерзшие люди подтянулись, по толпе горожан потек неприязненный гул голосов.

Наперерез кавалькаде бросился невысокий плотный бюргер с непокрытой головой, за ним спешила женщина в сером убогом платье и рваном плаще. Полковник слегка придержал Аякса, чтобы не сбить обоих с ног, а мужчина бухнулся коленями о мерзлую комковатую землю, поймал стремя полковника, немного проехав за конем.

— Милости, господин офицер! Прошу милости! — взвыл он, глядя на Секондино снизу вверх. — Для сына нашего, Харольда! Ему четырнадцать всего, он же пацан совсем сопливый! Барабанщик он, господин офицер, милости просим… — женщина стояла рядом, безвольно опустив глаза, губы ее шевелились, однако наружу не вылетало ни звука. Одна рука у нее перебирала камушки какого-то амулета, вторая вцепилась в горло, так что худые грязные пальцы побелели, будто женщина пыталась себя задушить.

Полковник вдруг остро захотел ударить сапогом в запрокинутое бородатое лицо, разбить его в кровь, в кашу, прервать поток жалоб и причитаний. Кажется, что-то такое отразилось в его взоре, потому что мужик вдруг булькнул, оборвался на полуслове, отпустил стремя и грузно осел на землю.

— Милости, говоришь? Тут уж как духи решат. От меня ты милости к врагам маршала и империи не дождешься, — полковник ослабил поводья, Аякс пошел шагом. Мужик зашелся в полукрике-полурыдании, исчез позади.

— Этот Харольд вчера заколол Малыша и лейтенанта ар Лорейна из «Забияк» подрезал. Из того кровь хлестала, как из свиньи, — догнав ар Стрегона, тихо сказал ему ар Ронер. — Нормально так набарабанил. Потом вы «барабанщика» вырубили. А Лорейн кровью истек, ночью душу Владыкам вручил.

— Ар Лорейн умер? Это плохо. После договорим.

Их встречали. Впереди стояли: полковой фециал [104], два профоса [105] — полковой и профос «Забияк» — и лейтенант ар Рассел, который распоряжался всей церемонией.

Профосы были в деревянных масках, помеченных справа шестиконечными звездами (в центре звезды помещен символ Владыки Криоса), слева пронзенной мечом змеей в лавровом венке. Сейчас они не люди. Они лишь руки, что выполняют волю Владык и императора. На правых рукавах, под серебряным шевроном повязаны черные банты — знак должности.

Чуть дальше стояли помощники профосов, солдаты из их отрядов, с траурными лентами на рукавах.

Маска фециала была из красной меди — искуссно выполненное человеческое лицо, одна половина которого кривилась в яростной гримасе, вторая, выкрашенная в черный цвет, представляла собой олицетворение ужаса. Церемониальные одежды жреца — красного и черного цветов. Никакой кожи, никакого металла, кроме меди.

— Все готово, господин полковник, — глухо пробубнил фециал. — Жребии солдатам уже раздали, жертвы отобраны. Ждали только вас.

— Можете начинать ритуал. Сперва солдаты. Потом офицеры, — и, повернувшись к профосам, — постарайтесь закончить побыстрее. Но крови чтобы было побольше.

Профосы кивнули, все разошлись по местам. По знаку фециала, подошедшего к алтарю, зарокотали ротные барабаны.

Первого солдата из тех, кому не повезло вытянуть жребий с сигной Владыки Кроноса, подтащили к алтарю, сорвав правый рукав рубахи, обнажая руку до плеча. Фециал снял с алтаря медный кривой нож, взмах!

Татуировка воинской присяги на правом предплечье пересекается кровавой чертой. Кровь с ножа капает на алтарь. Нож возвращается к предплечью, снова приникает к татуировке. Ничего не происходит, и солдата тащат в сторону толпы его бывших сослуживцев. Фециал вытирает лезвие о ткань своих одеяний, а к нему уже подводят следующего солдата.

Их одиннадцать, каждый седьмой из выживших во вчерашнем бою. Солдаты были виновны все, они, конечно, выполняли приказы вышестоящих, но бунт должен быть наказан. Как и массовое бегство с поля боя или потеря отрядного знамени. В таких случаях судьбу виновных решал семеричный жребий.

В мешок клали камни-жребии по числу бунтовщиков, каждый седьмой нес смерть, остальные — избавление от наказания. Фециал со жребием обходил всех приговоренных.

Сегодня сигнами Криоса было снабжено одиннадцать камней, остальные шестьдесят семь были помечены спасительной руной Владыки Тетис.

Пока фециал выяснял волю духа отрядного алтаря, помощники профоса выстроили пленных солдат в две неровные шеренги, стоящие друг напротив друга. Каждому пленному вручили шомпол или палку.

Первого обвиненного втолкнули внутрь импровизированной аллеи. Его задачей, как и задачей остальных десяти, было пройти этот живой коридор до конца.

Всего-то тридцать шагов.

Тридцать шагов, под градом ударов, — и ты оправдан. Солдат скрючился, прикрыл руками голову и рванулся вперед. Он не добежал до выхода совсем немного, упал подергивающимся куском окровавленного мяса под ноги бывшим товарищам. Помощник профоса ловко зацепил его крюком своей глевии за шею, вытянул наружу, освобождая проход.

Следующую жертву втолкнули в коридор, тот прошел всего пять шагов, потом получил удар в висок, зашатался, опрокинулся, шомпол ударил поперек шеи, вскрыл артерию. Фонтан крови ударил в воздух, быстро иссякая. Глевия втыкается в плоть, труп вытаскивают наружу.

Следующий!

Солдаты опьянели от густого металлического запаха крови, удары стали резче, сильнее. Лица исказились, поплыли. Казалось, будто все недобровольные палачи надели маски фециала: животная ярость, и животный же страх. Красная кровь на руках, и черные, покрытые пороховым нагаром лица.

Над шеренгами висел свист шомполов, рычание, густой мат, чавканье рвущегося под ударами человеческого мяса и вопли проходящих через строй, умирающих людей.

До конца коридора смерти добрался лишь один осужденный. Он тяжело ранен. Если он выживет — ему повезло. Такова воля Владык.

После казни солдат к алтарю начали подводить выживших офицеров и сержантов. Их всего четверо.

Первым вели лейтенанта — командира гарнизона. Тот начал вырываться, кричать:

— Так нельзя, полковник! Мы же сдались вам! Мы дворяне, наши семейства дадут выкуп! Вы не можете нарушать неписаные законы войны!

Actum

Правый рукав с треском рвется, обнажая бледную мускулистую руку.

Нож рассекает татуировку, кровь течет на алтарь, нож возвращается к руке.

Раздается шипение, будто шмат мяса кинули на сковороду.

Лейтенант вскрикивает от боли и ошеломленно замолкает.

Фециал поднимает его руку, татуировку пересекло три вздувшихся рубца — ожога.

От ножа валит пар, лезвие его абсолютно чистое.

— Виновен в измене присяге! — Возглашает фециал. Sed Deus disponit [106]

Лейтенанта тащат на помост, тот уже не упирается, кажется, он в шоке.

Следующий!

Взмах ножа,

кровь на алтаре,

шипение мяса.

Виновен! Sed Deus…

Следующий!

Виновен!

Этот пожилой уже сержант, услышав приговор, обгаживается.

Следующий!

Тот самый барабанщик. Жилистый мальчишка, действительно лет четырнадцати — пятнадцати. Поллица заплыло огромным синяком, кожа на голове содрана — отметина, оставленная ему Секондино. Держится дерзко, с ненавистью глядит на полковника. Молчит.

Нож вспарывает кожу.

Кровь брызжет на алтарь.

Нож касается руки.

Фециал смотрит на предплечье пацана, замирает на мгновение. Медленно поднимает тонкую руку вверх. Раны на предплечье нет, воинская татуировка цела.

— Невиновен. Sed Deus disponit.

Толпа горожан взрывается приветственными воплями. Некоторые падают на колени и возносят хвалу Владыкам. Некоторые плачут. По жесту полковника парня уводят в сторону от помоста.

На эшафоте двоих осужденных ставят на колени над деревянными плахами. Двое профосов одновременно берут с алтаря залитые кровью палаческие широкие мечи с плоскими концами, поднимаются на помост. Подступают к коленопреклоненным жертвам. Фециал и знаменосцы «Копий» и «Забияк» также всходят на помост. Фециал поднимает ритуальный аспект в виде копья с медным наконечником. Произносит:

— Do, ut facias.[107] Do, ut des.[108] — мечи вздымаются над головой профосов, падают вниз.

Горовец — сержант Секондино — чисто отсекает голову «своему» лейтенанту. Второй сержант попадает своему клиенту в лопатку. Вопль боли плывет над толпой, ввинчивается в уши. Кровь бьет струей, заливает знамена. Это хороший знак. А вот промах это плохо.

Второй удар — быстрый, тяжелый — обрывает агонию казнимого.

На плаху кладут голову пожилого сержанта. Тот мелко дрожит всем телом и, подвывая и стуча зубами, молит Владык о перерождении. Профос дает ему закончить просьбу.

Свист клинка.

Чавкающий звук, сопровождаемый глухим ударом.

Стук скатившейся с эшафота головы.

Actum est

Теперь снова партия фециала.

— Hoc erat in more majorum, sed Deus disponit. Grata, rata et accepta. Actum est, ilicet. [109]

Помощники профоса начали надевать головы казненных на специальные железные штыри, вбитые в помост, лицами к форту. Стаскивать в кучу трупы забитых солдат.

Полковник со свитой развернули коней в сторону лагеря.

— Господин полковник, — ар Ронер приблизился к Секондино, почти касаясь коленом бока Аякса. Говорил тихо. — Парни будут недовольны, что смерть Малыша осталась без ответа. Могут быть нежелательные эээ действия. Пресечь?

— Воля духов ясна, Бруно. Если найдутся мстители, которым она не указ, можешь неофициально сказать, что я никого наказывать не буду. В следующем бою, сам знаешь, такой умник подскользнется, или меч выронит. Короче, долго не протянет. А идиоты мне в отряде не нужны. К тому же завтра мы выступаем в следующую точку. Надеюсь, когда прибудем, весть о случившемся уже дойдет до них. Посмотрим, что они предпримут.

2

Следующий форт встретил отряд Секондино трупами офицеров и сержантов, повешенных на открытых воротах.

Часть ландскнехтов гарнизона разбежалась, часть, сложив оружие, осталась ждать заслуженной, как они полагали, награды.

Полковник приказал перебить всех оставшихся, без всякого суда и церемоний. И объявил в розыск сбежавших. Решение об убийстве офицеров уж точно не солдатне принимать.

Последний — третий форт — сдался, как положено. Остатки компании «Резвые жеребцы» вышли со знаменами, без оружия и сложили банеры под ноги фециала.

Полковник ар Стрегон приказал сжечь знамена «Жеребцов», а алтари компании отправить в Обитель Святого духа.

Последнюю неделю он исполнял приказ маршала Вальдштайна по приведению взбунтовавшихся гарнизонов к покорности. Обычная работа.

Но на душе у него остался какой-то мутный осадок. Осадок горчил, стоял в горле изжогой, мешал спать. Он и сам не понимал, что с ним происходит.

3

Оттавио стоял на ратушной площади перед помостом, с которого глашатай заканчивал зачитывать приговоры окружного и городского судов.

Он не обязан был сегодня здесь находиться, но не мог не прийти. Один из оглашенных сегодня приговоров касался его напрямую. А в судьбе остальных осужденных он тоже поучаствовал, хоть и косвенно.

Из пятерых арестованных, по просьбе понтифика Ромуальда, клириков двое были уважаемыми настоятелями городских храмов. И они склонялись к ереси Обновления.

Конечно, открыто они проповедовали не 37 тезисов Мартина из Киркхейм [110], но они обличали в своих проповедях роскошь церквей, осуждали владение князьями церкви землей, людьми и имуществом, ставили под сомнение тезис о свободе воли.

Доставалось от них и преосвященному Ромуальду — который олицетворял собой сращивание светской и духовной власти, что с точки зрения обновленцев было непростительным грехом.

Да, они участвовали в «Заговоре одержимых». Но лишь косвенно, в основном оказывая заговорщикам моральную поддержку и занимаясь обычной болтовней. Однако им вменили полный набор обвинений, начиная с осквернения святынь, ереси, святотатства и заканчивая чуть ли не скотоложеством. Сегодня эти двое должны были сгореть в огне священных костров.

Их паства, сплошь состоявшая из городских ноблей и уважаемых бюргеров, из которых больше половины были тайными обновленцами, а вторая половина — явными, была крайне недовольна приговором.

Поэтому сегодня площадь была окружена тройным кольцом оцепления. Для предотвращения волнений среди горожан была привлечена вся доступная стража префектуры и ландскнехты из верных Вальдштайну компаний.

Трое других осужденных — незначительные пешки, шпионы герцога Ландерконинг в консистории — отделались легко. Их обвинили в непочтительности к Владыкам. Так что им должны были вырезать языки и выслать в монастыри Святого Себастиана, славящиеся своим строгим уставом.

На разогреве же сегодня были телесные наказания.

И одним из преступников, чью экзекуцию должны были провести в самом начале, был советник Ризенталь, приговоренный окружным судом к отсечению указательного и среднего пальцев правой руки и сорока ударам палкой.

После того, как Оттавио решил проблему с «Легионом»-Павсанием и прикрыл лавочку по потоковому производству одержимых, преосвященный Ромуальд, как и обещал, примазался к результатам расследования.

В качестве дружеской услуги ар Стрегону Ромуальд организовал очень быстрое рассмотрение консисторской комиссией по колдовству жалобы Ризенталя на самоуправство Оттавио в день бойни на Беккерштрассе. Комиссия не обнаружила в действиях Оттавио колдовства.

Параллельно маркиз Вестенброк приказал передать ту же самую жалобу из префектуры в окружной суд. Поскольку консисторские клирики не нашли в действиях Оттавио состава преступления, судья гер Хейн попросил Оттавио подать против Ризенталя встречный иск о клевете.

Дело было вовсе не в защите интересов самого ар Стрегона — на него всем было наплевать с высокой колокольни.

Ризенталю просто не повезло. Он подставился, подав жалобу на действия имперского дворянина и выведя таким образом свое дело из юрисдикции городского суда на окружной уровень. Ризенталь влез со своими жалобами как раз в тот момент, когда окружные власти, действуя сообща (что бывало крайне редко), решили осадить обновленцев. Семья Ризенталя практически открыто исповедовала эту ересь, так что он стал удобной мишенью и показательным примером для остальных еретиков.

Надо учитывать и то обстоятельство, что городские нобли считали себя практически равными дворянам, и публичная порка для такого человека, как Ризенталь, была чрезвычайно позорным наказанием. Большим ущербом достоинству и чести его и его семьи. А также намеком для остальных горожан, что раз уж окружные власти не пощадили городского советника — судью, то с обычными бюргерами вообще никто церемониться не будет.

Оттавио не очень-то хотелось доводить дело до такого финала, он был готов довольствоваться публичными извинениями советника. Однако встречный иск подал именно он. Теперь же, исповедуя принцип: «раз начал дело — доведи до конца», он пришел увидеть, как приговор приведут в исполнение, хотя терпеть не мог присутствовать при публичных экзекуциях.

Опираясь на трость и ежась от порывов холодного ноябрьского ветра, он стоял на крыльце городского пантеона. С этого места было хорошо видно всю площадь и находящийся напротив, покрытый красной тканью помост. Оттавио собирался сразу же после порки покинуть это место. Смотреть на процедуру вырывания языков и на то, как людей будут сжигать живьем, он не собирался.

Глашатай наконец заткнулся, и на помост вывели советника в простой серой рубахе до пят. Последние две недели Ризенталь провел в окружной тюрьме и выглядел отнюдь не лучшим образом.

На помост поднялся палач, и Оттавио присвистнул. Вместо мастера Акста, городского заплечных дел мастера, с помоста на собравшуюся внизу толпу взирал сквозь щели деревянной маски один из профосов Вальдштайна. Если городской палач спокойно мог принять мзду от уважаемого семейства и «придержать руку», то профос вполне может забить советника до смерти. Сорок ударов — не шутка.

Actum

Профос показывает толпе нож, раскаленный на жаровне. Руку осужденного кладут на плаху.

Удар.

Первый отсеченный палец демонстрируется толпе.

Голодранцы, во множестве присутствующие на площади, разражаются приветственными воплями, им нравится унижение городского судьи.

Второй палец отлетает в сторону.

Ризенталь шатается, но его тут же подхватывают помощники профоса, придерживая жертву за плечи.

Помощники разрывают на спине Ризенталя рубаху и укладывают его на лавку.

Руки и ноги жертвы связывают под скамьей.

Профос достает из ведра с рассолом прут толщиной в палец и с полного замаха, от плеча, наносит первый удар.

С каждым ударом от спины осужденного летят во все стороны брызги крови и куски мяса. Кожа с Ризенталя слезла после первых десяти.

Часть толпы возбужденно вопит, кто-то обсуждает подробности экзекуции, а часть стоит сохраняя похоронное молчание.

Наконец, советника, потерявшего сознание, сталкивают с помоста.

Оттавио разворачивается и начинает спускаться с крыльца.

С него на сегодня хватит.

Actum est

Долг платежом красен

1

Две недели назад маркиз во время утреннего доклада ошарашил своего конфидента следующим известием:

— Оттавио, мы уезжаем в Гросс-Экберт. Я, конечно, ненавижу перемену мест, но в Эвинге оставаться опасно.

— Что-то произошло, ворст? Что-то, о чем мне не известно?

— Друг мой. Разве вы не видите? — маркиз наставил на Оттавио свой пухлый палец. — Местная знать желает восстать и плетет заговоры. Вальдштайн желает, чтобы местная знать восстала. Церковь хочет расправиться с обновленцами. Обновленцы хотят громить церкви и устанавливать свои порядки. Когда желания столь разных сил сходятся в одном, можно быть уверенным: то, к чему они ведут, наступит непременно! Скоро тут разразится хаос. Начнется восстание, которое Вальдштайн попытается утопить в крови. В любом случае, удастся ему это или нет, летом будет война! Свеям, слава Владыкам, в этом году не до нас. Но есть Союз Провинций. Есть датты. Этот край скоро будет залит кровью. В городе точно вспыхнут беспорядки и случится бунт. А я слишком толст и неповоротлив, чтобы бегать от мятежников. Я отбываю в столицу, по крайней мере на эту зиму. Вы можете поехать со мной или остаться, исполнять свои обязанности здесь.

Оттавио уже собирался сказать — «конечно, ворст, я еду с вами» — и не смог. Слово застряли, остановились в легких, не желая проходить через враз пересохшее горло.

Он услышал мерзкий, знакомый шелест песка, затем ощутил, что падает. Кабинет маркиза куда-то бесследно исчез, а сам Оттавио очутился в очень странном месте.

Он стоял на посыпанной желтым речным песком тропе. По сторонам от нее, неприятно шелестя, росли страшноватые кусты с высохшими ветвями, усеянными большими острыми шипами. Ветви постоянно двигались безо всякого ветра, сами по себе, извивались, танцуя странный завораживающий танец.

Небо над головой было неестественного ядовито-бирюзового оттенка. Прямо из его центра на Оттавио уставился чей-то гигантский глаз, от которого исходили потоки холода и мертвенное свечение.

Он знал, что эта штука заменяла здесь солнце.

Опустив глаза, чтобы не смотреть на танец высохших ветвей, Оттавио, увязая в песке, побрел по тропе вперед. Он бывал в этом месте уже дважды и, в принципе, знал, что увидит дальше, хотя также знал, что здесь ничего не остается неизменным.

По ощущениям, он шел по тропе, не поднимая глаз, довольно долго. Здесь не на что было ориентироваться, сердце у него не билось, глаз неподвижно висел в центре неба, злобно пялясь вниз и поливая все волнами потустороннего холода. Время здесь не имело значения.

Наконец, тропа привела его на поляну, покрытую сухой колкой травой. Посередине поляны, окруженной все теми же вездесущими кустами, стояло небольшое искривленное дерево. Прямо под деревом валялись осколки каменного, разбитого надвое изваяния. Когда-то оно изображало горного ястреба — сигну рода монских иль Стрегонов.

На одном из обломков крыльев сидел дух-хранитель рода.

Он был облачен в белоснежное одеяние, чем-то напоминающее старолацийскую тогу. Из-под тоги торчали мощные птичьи лапы. Голову покрывали мягкие, похожие на пух, рыжие перья. Такие же перья росли на его руках. На правой руке у него шесть пальцев, снабженных острыми желтыми когтями, на левой четыре. Золотистые глаза, пробитые двойным зрачком, смотрели пристально и равнодушно. Его худое птичье лицо имело несомненные, хоть и искаженные, фамильные черты Стрегонов.

Дух, не вставая, указал Оттавио на красную ленту, завязанную сложным узлом на ветви дерева.

— Ты остаешься. За тобой долг.

Слова родились внутри головы — изображать человеческую мимику, открывая рот, дух считал слишком утомительным.

— Тяни.

Оттавио взялся за конец ленты и со словами:

— Я остаюсь. Исполняя долг, — потянул его на себя. Сложный узел развязался, как будто сам собой, лента вспыхнула ярким бездымным пламенем и растаяла. В последний миг Оттавио привиделось, что небо над поляной почернело, прорезавшись вместо давешнего глаза холодными белыми точками.

Оттавио моргнул. И очнулся в кабинет маркиза.

Маркиз смотрел на него, ожидая ответа. Оттавио разлепил пересохшие губы.

— Я не могу поехать с вами, ворст. Меня здесь удерживают непреложные обязательства. Может быть, позже, когда я полностью покончу с делом «Легиона»?

— Да. Может, позже, — после продолжительной паузы произнес маркиз. Он как то сгорбился, обвис, как будто из него выпустили воздух.

Некоторое время он размышлял, покачивая головой, видимо, думая, что сказать. Наконец, произнес:

— Еще одно, Оттавио: присмотрите за Элизой, раз уж вы остаетесь. Если начнутся беспорядки, прикройте ее. Вывезите из города. Пусть даже придется для этого стукнуть ее по голове. Я внесу предоплату для Святой Рикельдис, на двоих. Я оставлю вам письмо и подробные инструкции на такой случай. Если ничего экстраординарного не случится, сожгите его, не читая.

— Конечно, ворст. Я все сделаю. Но почему вы не заберете ее с собой?

— Она не хочет никуда ехать. Она упряма как ослица, и переубедить ее не получится. Сам я отбуду через Святую Рикельдис послезавтра. Некоторые мои вещи отправятся в Гросс-Экберт фургонами. Проследите, чтобы все как следует упаковали. Жить вы будете по-прежнему здесь, в особняке. Еду можете заказывайте в ближайшем кабаке, я попрошу моего повара договориться об этом. Срочные доклады и сообщения отправляйте через Рикельдис, деньги я вам оставлю. Ладно, у нас еще будет время все обсудить более подробно. Мне жаль, что все так сложилось, Оттавио.

2

Через три дня особняк опустел.

Стеклянные окна верхнего этажа закрыли тяжелыми ставнями.

Грузчики вынесли мебель, наиболее ценные предметы, гобелены, ковры, кресла маркиза.

Три тяжело груженых фургона отъехали от Стеклянного дома, увозя с собой мебель и немногочисленных слуг.

Лоренцо Оттавио тоже отправил с ворстом, оставлять толстяка совсем без телохранителя он не хотел. Ар Стрегон попросил слугу на месте подготовить все к его возможному приезду и присмотреть за маркизом.

Оттавио остался внутри пустой оболочки человеческого жилья, в компании светлых, выгоревших пятен на стенах — мест, откуда сняли драпировки, исцарапанного ножками отсутствующей мебели паркета, гулкого эха, поселившегося в пустых залах.

Вместе с ним в особняке жил только Хартвин гер Доннер, которого Оттавио, с благословения маркиза, сделал кем-то вроде своего личного порученца.

Дело было так:

Хартвин больше недели доставал Оттавио.

Он буквально поселился на крыльце особняка.

Постоянно таскался следом, бубня о долге, чести и о том, как он готов служить.

Сидел в Сером Гусе, поедая Оттавио голодными глазами. В конце концов, Оттавио вышел из дома пораньше и обнаружил, что парень, похоже, на крыльце ночевал!

Он затащил гер Доннера в прихожую, чтобы устроить ему хорошую взбучку, но тут вниз спустился маркиз, приказал подавать завтрак и пригласил мелкого поганца за стол.

За завтраком маркиз расспрашивал парнишку, в основном о нем самом и его семье. Оказалось, тот неплохо для своего возраста образован, имеет почти каллиграфический почерк, умеет рисовать, играть на флейте, отлично ездит верхом, брал частные уроки фехтования… а еще Хартвин был упрям, настойчив и честен. Маркиз, глядя на этот внезапный клад, состоящий из всяческих достоинств, пожевал губами и изрек:

— Оттавио, почему бы вам не взять парня к себе порученцем? Я готов положить ему небольшое жалование. И, — к самому гер Деннеру, — ваш брат ведь все еще в Эвинге? И, я слышал, ищет службы?

— Да вашсвтлсь!

— Прекрати орать. Если не перестанешь, я тебя выгоню. Пусть брат придет к субпрефекту ар Моррисону в Зеленый Дом. В моем ведомстве освободилась должность заместителя командира Эвингской стражи. Должность лейтенантская, но офицерский патент он получит только после трех лет выслуги. Если ар Моррисон, конечно, сочтет возможным его взять.

Так Хартвин стал постоянным помощником Оттавио, а после переезда маркиза в столицу и вовсе поселился в Стеклянном доме.

Его брат занял должность заместителя начальника стражи в отделении префектуры Эвинга. Ар Моррисона его кандидатура устроила.

Оттавио, по просьбе маркиза, никому не рассказывал о предательстве Кройцберга. Для всех Ганс погиб при штурме монастыря, исполняя свой долг.

Оттавио, как и все одаренные, не любил лгать. Общение с духами быстро отучает от прямого обмана. Но в данном случае, он, скрипя зубами, согласился пойти у маркиза на поводу.

3

С площади, заполненной до краев недовольством, кипящей ненавистью и возбуждением, Оттавио отправился домой. Идти на службу сейчас было совершенно бессмысленно. Весь наличный состав служащих префектуры занимался «обеспечением порядка и благочиния» на публичной казни — главном городском мероприятии последнего полугода.

Оттавио, сопровождаемый верным Хартвином, поднялся на крыльцо, отбил снег с сапог и тяжелым ключом со сложной бородкой отпер входную дверь.

Хартвина, кстати говоря, с момента принятия на службу словно подменили. Его показная назойливость куда-то пропала. И слава Владыкам, иначе Оттавио давно бы его прибил или выгнал к темным духам! Добившись своего, Хартвин старался стать незаметным и немногословным. За эти две недели он показал себя сообразительным, исполнительным, надежным помощником. Хотя, как и у всех пятнадцатилетних, у него в голове все еще свистел ветер.

Оба сразу прошли в кабинет, не снимая одежды. В доме отапливались лишь несколько комнат, в остальных было холодно. Так что обитатели и гости старались перемещаться по дому перебежками, как под обстрелом.

В кабинете Оттавио встретили коробки с документами, конфискованными братом в монастыре, пока аудитор валялся без памяти. Большую часть Хартвин уже упаковал для отправки в священную консисторию, они были бесполезны или не относились к делу и являлись собственностью церкви.

Остальные же были вещественными доказательствами по делу «Легиона» — как, с легкой руки Оттавио, окрестили этот странный заговор сотрудники префектуры.

— Я выяснил личность «Ночного гостя», ворст, — сказал ему Хартвин, когда они, сняв верхнюю одежду, с комфортом расположились в кабинете, каждый за своим столом. Хартвин с удовольствием подхватил словечко «ворст» и теперь иначе Оттавио не называл. «Ночным гостем» они именовали bravo-неудачника, тело которого до сих пор лежало в погребе особняка на леднике. — Это некий Дитмар гер Рахе. Прибыл шестого сентября сего года. Его семья из недавних мелких владетелей, владение у них в центральном округе. Бывшие торговцы они, купившие титул. Я сделал запрос в центральную префектуру и, одновременно, в райхсканцелярию, чтобы выяснить подробности. Пока что используя оставленные его светлостью каналы, не через нашу канцелярию. — маркиз для него был «его светлость» и все тут.

Хартвин очень быстро учился. Оттавил запретил ему болтать о делах на улице или в кабаке, а также в присутствии третьих лиц. Все важное только с глазу на глаз. И гер Доннер дождался, когда они зайдут в дом, хотя его, конечно, и распирало от новостей. Оттавио запретил для серьезных запросов использовать клерков префектуры, и Хартвин не использовал.

— Очень хорошо, Хартвин. Ты молодец.

— Еще я почти закончил каталог бумаг, которые мы оставляем при себе, и сделал опись документов, которые мы передаем консисторским «чернильницам». Их уже можно отправлять.

— Отлично! Займись этим, будь любезен. Надоели мне эти залежи в кабинете.

Хартвин вскочил и выбежал вон, чтобы через мгновение вернуться за треуголкой и зимним кафтаном. У парня по молодости в заднице все еще сидело изрядное шило, поэтому он не ходил, а бегал, был порывист иногда до бестолковости, чисто породистый щенок.

Хартвин исчез, хлопнула входная дверь.

Оттавио с неприязнью уставился на кучу документов у себя на столе.

Нужно было принимать решение.

Часть бумаг описывала способ изготовления амулетов и подселения туда духов. Человек, изобретший эту методику, был гением. Он выполнил все каббалистические расчеты, используя какие-то совершенно не известные Оттавио математические методы. Перед ар Стрегоном лежали, конечно, не сами расчеты, а итоговый результат — пошаговая инструкция с тщательно выполненными рисунками начертания рун и схемами ритуалов. Оттавио понимал, что этот результат был основан на огромной предварительной теоретической работе. Если уничтожить инструкцию, воспроизвести расчеты не сможет никто еще, пожалуй, лет сто.

Никто, кроме создателя метода.

Создателем ритуала и схемы зачарования амулетов был вовсе не шизанутый Павсаний. Оттавио нашел переписку одержимого с его братом. Вальтером Йоханном Корбинианом гер Шелленбергом графом Кельгейм, Magister habentis maleficа.

Именно магистр Шеленберг и произвел все требуемые расчеты, а также разработал основу зачарования медальонов, вплоть до используемых материалов. Единственный вклад Павсания — чертежи гравировальной машины, но она как раз новшеством не являлась.

К счастью, по сохранившейся переписке с остальными членами заговора ар Стрегон понял, что Павсаний выдал все достижения брата за свои собственные, и о роли магистра гер Шелленберга в этом деле теперь знал только Оттавио. В принципе, роль эта была вполне невинной. Магистр с энтузиазмом решал теоретическую задачу, заданную братом.

Если сдать эту переписку в архив… Ее можно было использовать как угодно. Вплоть до того, чтобы обвинить старика и его род в подготовке заговора против целостности империи. В отличие от настоящих участников заговора, магистр свои письма не шифровал и не брал себе вычурных псевдонимов.

Оттавио считал себя обязанным гер Шеленбергу. Этот человек стал его учителем, во многих смыслах этого слова. А как одаренный и вовсе был для ар Стрегона образцом для подражания.

Оттавио взял стопку исписанных листов, поднялся и прихрамывая подошел к камину. Задумчиво глядя на едва тлеющие угли, начал класть по несколько листочков в пышущую жаром каменную пасть, пока вся переписка магистра и Павсания не оказалась в огне. Он тщательно перемешал кочергой образовавшийся бумажный пепел и вернулся за стол.

Долги нужно отдавать. Иногда — даже если тебя об этом не просят.

Стоит подумать, что делать с описанием ритуала. Сдавать его в архив префектуры Оттавио точно не собирался. Такую силу нельзя было оставлять не в тех руках. Но уничтожать такую уникальную разработку у него рука не поднималась. Что ж, он примет решение позже.

Оттавио занялся сортировкой оставшихся бумаг. В основном это были либо финансовые документы, касающиеся производства амулетов, либо переписка заговорщиков. Большинство писем было зашифровано, расшифровки Павсаний, скорее всего, уничтожил. Секондино при обыске прихватил все книги, которые лежали на столе или стояли на полках рядом со столом субприора, так что оставалась надежда подобрать к шифру ключ, но заняться этим до последнего времени было просто некогда.

По письмам самого Павсания почти нельзя было определить адресатов в степени, достаточной для ареста или допроса. Однако понять масштаб заговора и его структуру было вполне возможно.

Основным заказчиком ритуала выступал неизвестный, занимавший высокий пост в имперской военной канцелярии. Он дважды был упомянут в письмах ландмаршала гер Грау как «наш высокопоставленный покровитель». Далее шло упоминание о том, что «высокопоставленный покровитель» пришлет своего человека для связи. Письмо датировалось двадцать шестым числом прошедшего августа. А шестого сентября, по словам Хартвина, в город прибыл господин Дитмар гер Рахе.

Все остальные фигуранты были местные. Под именем «Благо» явно скрывался преосвященный Ромуальд. Еще трое были титулованными землевладельцами. Скорее всего, сам герцог Ландерконинг, Граф Вальде и патриарх Маргебургский. Так или иначе, упоминалось еще более пятнадцати сообщников рангом помельче. Например, так: «Господин Шило переговорил с нашим другом из Лейте, и тот согласен с нашими планами…».

Сегодня Оттавио собирался закончить составлять список наиболее явных подозреваемых невысокого полета и запросить у ар Моррисона ордера на их арест и обыск их жилищ.

Кроме того, стоило ознакомиться со свежей порцией показаний гер Весселя. Когда он понял, что трюк с псевдоотравлением не прошел, и выручать его из застенков никто не собирается, он, наконец, начал петь, как соловей.

За изучением документов Оттавио провел почти два часа.

Хлопнула входная дверь, вернулся Хартвин. Он зашел в кабинет мрачнее тучи.

— Хорста гер Весселя зарезали в камере. Ар Моррисон вызывает вас к себе, ворст, завтра ко второму часу с докладом. Просил приступить к осмотру немедленно.

Глава вторая. Nomen est omen

Движущая сила Небес непостижима.

Она сгибает и расправляет, расправляет и сгибает.

Она играет героями и ломает богатырей.

Благородный муж покорен даже невзгодам.

Он живет в покое и готов к превратностям судьбы.

И Небо ничего не может с ним поделать.

Конфуций

Глава вторая. Nomen est omen [111]

Призрачный убийца

1

Гер Вессель полусидел-полувисел возле стены своей тесной камеры. Руки, закованные в железные кандалы, на ночь привинченные к стене, вытянулись вверх, тело осело вниз на гнилую солому. Голова безвольно поникла, почти касаясь пола. Шея почти полностью перерезана острым лезвием. На пол натекла здоровенная лужа крови. В воздухе висела тошнотворная смесь запахов: крови, гноя и человеческих испражнений, вызывающая резь в глазах и желудке даже у Оттавио. Хартвин выскочил за дверь в коридор, с трудом сдерживая рвотные позывы.

Оба дежурных стражника и старший гер Доннер морщились, закрывая лица рукавами. Оттавио жестом показал им, что можно выходить.

Все четверо прошли в караулку. Стоящие там ароматы прокисшей еды и немытых тел показались Оттавио сродни глотку свежего воздуха.

— Значит так, — начал он, — есть тут помещение побольше?

— Есть оружейная, господин аудитор, — ответил Ханс гер Доннер, отнимая рукав от лица. — Оружия там нет, а свободное место есть.

— In primo: Перенесите труп в оружейную. Расстелите на полу какую-нибудь ткань, холстину там. Ну или стол принесите. Deinde: Пока я исследую тело, прикажите прибрать в камере. Пусть вынесут ведро с говном, уберут кровь с пола. Со стен кровь смывать не надо, просто лужу приберите. И да, там сбоку в лужу крови кто-то наступил. Оставил довольно четкий след, его не трогать! Если смажете его, сами в эту камеру сядете. Ad tertium: всех, кто имел доступ к арестованным, собрать здесь. В караулке. На вас, Ханс, их допрос, потом мне доложите, кратко. Допрос сделать форменный, под запись.

— А мы, ворст, — преданно глядя на Оттавио, вопросил Хартвин, — будем колдовать? — В его словах было столько наивной радости, будто ему одиннадцать лет, и родители обещали взять его с собой на карнавал в честь перелома.

— Я буду колдовать. А ты — ассистировать. Всем все ясно?

Нестройный хор голосов подтвердил, что ага, да, так точно, мол, всем все ясно.

Оттавио уселся на лавку и, впервые в жизни, пожалел, что не курит или не нюхает табак. Впрочем, флакончик с ароматным маслом решил проблему запахов. Оттавио скрутил из ткани две смоченные маслом затычки в нос, чтобы не держать платок рукой, и отмерил зелья обоим гер Доннерам.

Оперся спиной и затылком на неровную каменную кладку.

То, что он увидел в камере, ему не нравилось.

Но еще больше ему не нравилось то, что он почувствовал. Та сторона оставила невидимый след на месте преступления.

Левую руку дергало и морозило. Голова слегка кружилась. Слава Владыкам, кровь из носу не потекла при подчиненных. При этом формальные внешние признаки колдовства в камере отсутствовали.

Кровь не замерзла, инея на стенах нет.

Как только он покинул камеру, из всех неприятных эффектов осталась только ноющая боль в левой руке. Придется проводить в узилище ритуал познания, но не раньше, чем там приберут и хоть немного проветрят.

Стражники протащили мимо Оттавио труп гер Весселя. В какой-то момент его голова, уложенная на грудь, скатилась на сторону, повисла на лоскутьях кожи и, оторвавшись, упала на пол. Подкатилась к ногам Оттавио обрубком шеи вверх. Мол, вот, полюбуйся, сволочь, что ты натворил.

Хартвин снова сбледнул с лица и зажал рот руками.

Стражники бестолково затоптались на месте, ар Стрегон раздраженно махнул им рукой:

— Несите уже! За башкой потом придете! Razza di idioti! [112], — и нагнулся, внимательно оглядывая шею. — Ничего себе ударчик! Глянь, Хартвин, как чисто мышцы срезало и позвонки рассекло, словно хворостину.

Хартвин позеленел, склонился над помойным ведром, и его наконец-то вырвало.

— Ээ, сынок, привыкай. Если будешь при виде мертвого мяса блевать каждый раз, какой из тебя помощник?

— Я привыкну, ворст! — Хартвина трясло, но он выпрямился, утирая рот рукавом, и сменил цвет лица на светло-салатовый.

— Слушай, Хартвин, у тебя что, платка нет? От твоей одежды вонять теперь будет, а я тебе не плачу столько, чтобы ты мог себе стирку каждый день позволить. — Оттавио осекся, вдруг поймав себя на том, что говорит точь-в-точь, как говорили с ним отец, Секондино или Лоренцо, когда сам Оттавио был немногим старше Хартвина. И он помнил, как его бесил этот занудно-покровительственный тон общения.

Парень, между тем, заметался по комнатке, выплеснул на рукав жидкость из кувшина со стола, чтобы смыть рвоту. В кувшине, конечно, оказалось пиво, как подозревал Оттавио, тоже воняющее кислятиной.

Ар Стрегон только глаза прикрыл.

И рот поплотнее.

Хартвин застыл, брезгливо глядя на в конец испорченный рукав.

Оттавио подозвал его к себе, снова склонившись над отрезанной головой.

— Смотри сюда, юноша, — он провел пальцем по пластам шейных мышц, — гладкий аккуратный срез. Шею перерубили одним ударом, как и позвоночник. Но клинок был короткий, видишь, острый кончик измочалил здесь волокна? Да и не размахнешься там длинным лезвием, — Хартвин, внимательно наблюдавший за действиями Оттавио, кивнул и чуть не свалился, оперся на стол. — И какие мы из увиденного можем сделать выводы?

Вновь появились охранники, и Оттавио, подняв голову за волосы, передал ее им.

— Несите в оружейку. Так какие выводы, мой юный ассистент?

— Мммм… Выводы, ворст, такие, что, хм… ну… — Оттавио не торопил растерявшего красноречие помощника. Растирал занемевшую левую ладонь и смотрел в сторону. — Выводы, да, хм… Удар был очень сильный?

— Это мягко сказано. Перерубить человеку шею — одним ударом вместе с позвонками… я бы не справился. Тем более коротким клинком. Есть еще один вариант. Подумай.

— Еще вариант… вариант, кроме силы, вариант… — забормотал Хартвин, бегая глазами по комнате, как будто надеялся отыскать в ней ответ, — хм, вариантик, о! Зачарованная сталь, ворст!

— Верно. Есть и третья возможность, такой удар можно нанести некоторыми видами чар, имитирующих оружие. В этом случае тоже большая сила не требуется. Но это не чары, я бы почувствовал при непосредственном контакте. Остается…

— Или огромная сила, или зачарованный металл! — Хартвин вернул свой нормальный цвет лица и даже слегка порозовел, в основном ушами, наверное, от интенсивной умственной активности.

— Или и то, и другое вместе. И то, и другое исключает местных стражей из круга основных подозреваемых. Максимум — они сообщники, пустившие убийцу внутрь. Ладно. Пойдем осмотрим тело как следует. Доставай самописец, ас-си-стент. Будешь следить, чтобы бумага не заминалась, и новые листы подкладывать. Еще, после ритуала, научу тебя инфограммы рисовать.

2

Мертвый Вессель преподнес еще только один сюрприз. Ему вырезали язык. Вполне понятный намек — гер Вессель слишком много болтал. Язык нашли в камере в луже крови, растекшейся по полу.

В остальном, осмотр тела не дал никакой новой информации.

Кто-то проник в запертую камеру, находящуюся в коридоре, охраняемом двумя стражниками.

Одним ударом снес арестованному голову.

Вырезал Весселю язык.

Оставил в крови отпечаток своего сапога.

И исчез.

Ритуал познания в камере дал любопытные результаты. Все предметы были инертны, кроме стены, обращенной в сторону улицы.

— Запомни, вот этот отлив серого в синий цвет означает повышенный фон. Здесь был всплеск потустороннего. Однако временный, иначе цвет был бы интенсивнее, и направленность линий была бы другой, — Оттавио взялся прочесть Хартвину лекцию по чтению инфограмм. — Вон то радужное пятно на стене, скорее всего, замурованный амулет, подавляющий некоторые виды чар. Но самое интересное мы видим здесь.

На стене заклинательный порошок обрисовал силуэт человека. Силуэт был светлым, почти белым. Если присмотреться, создавалось впечатление, что фигура состоит из клубов дыма.

Справа от дымного абриса четко прорисовался отпечаток ладони, как будто человек шел, выставив вперед руку.

— Что у нас за этой стеной? — спросил Оттавио у Ханса.

— Если бы мы не были в подвале, я бы сказал, что улица.

— Ясно. Что говорят охранники?

— Следили друг за другом. Внутрь не заходили. Никого не пропускали. Я их пока поместил под арест, до дальнейших распоряжений, — Ханс гер Доннер пожал плечами и покосился на призрачный силуэт.

— Наш убийца проник в камеру с улицы, через стену, — Оттавио тоже разглядывал стену.

— Что это за чары?

— Подобные чары мне не известны, — Оттавио подумал и добавил, — и даже теоретически невозможны. Одаренный мог разрушить стену, прорыть проход… Но восстанавливать все за собой… нереально. Да и такой картинки, — он кивнул на силуэт, — не было бы. Если бы здесь поработал дар, тут все было бы во льду, ну или опалено огнем, если бы колдун черпал силы у летнего двора. Простое же перемещение через Ту сторону здесь блокировано амулетами, и они, — Оттавио ткнул тростью в цветное пятно на стене, — целы. Да и маяк для такого перемещения нужен. Здесь же такое ощущение, что этот ассасин сделал стену проницаемой, либо сам стал чем-то вроде призрака…

— Призрачный убийца! — воскликнул Хартвин, перо самописца зашуршало.

— Ты чем это занимаешься? Я тебе сказал измерить все и зарисовать цветовые градиенты!

— Я напишу о наших приключениях книгу! И первый рассказ назову «Призрачный убийца», ворст! Ну, когда состарюсь, напишу… А сейчас я уже рисую инфограмму, ворст. И провожу измерения. Ну что вы все на меня так смотрите?

Оттавио и Ханс перевели взгляд с Хартвина друг на друга и одновременно печально вздохнули. После чего Оттавио заржал. Через мгновение его поддержал Ханс гер Доннер.

Хартвин, сердито сопя, заштриховывал силуэты на картоне цветными мелками.

После того, как смех отпустил их, Ханс спросил у аудитора:

— Не могли ли охранники подложить маяк в камеру? Я так понимаю, это какой-то предмет. И нейтрализовать защитные амулеты?

— Очень сложно, — с сомнением ответил Оттавио, — но мы с вами сейчас это проверим. — И, обращаясь к Хартвину, — пока что придется тебе побыть художником, господин писатель. Мы с твоим братом навестим задержанных.

Оттавио покопался в своем рабочем саквояже, извлек оттуда тонкий круглый золотой амулет на черном шнурке и, взяв Ханса под руку, вывел его из камеры.

Задержанных стражников поместили в соседние камеры, одну из которых Ханс и открыл своим ключом.

— Принесите карбидный фонарь, Ханс, — попросил ар Стрегон, после чего обратился к стражнику, — Приятель. У меня есть к тебе очень великодушное предложение. Я сейчас зачарую тебя так, что ты не сможешь солгать. Задам тебе несколько вопросов. Если ты ни в чем не виноват, прикажу тебя отпустить сразу. Это, если ты не понял, вместо заключения в камере на несколько недель, пыток и обвинения в пособничестве убийце.

— От меня что нужно, господин хороший?

— Сиди спокойно, расслабься. Когда я наложу чары, ты не должен сопротивляться, иначе может быть плохо нам обоим. Это не опасно, — заключил он, противореча своим собственным словам.

— Я ни в чем не виноват, господин! Я согласный на чары.

Вернулся Ханс с фонарем. От его белого, режущего глаза света на стенах проступили четкие угольные тени.

Оттавио повесил фонарь на штырь для цепей, за головой стражника, сузив область излучаемого им света своим плащом.

— Так, начнем. Смотри сюда, — из левой ладони ар Стрегона выскользнул и закачался на шнурке золотой медальон, сверкая и разбрасывая по камере светлые блики, — смотри, на медальоне есть узор. Если ты скажешь мне, какой он, я дам тебе крейцер. Смотри на медальон, смотри, как он движется, следи внимательно… — голос аудитора постепенно понижался, ритмичное покачивание медальона завораживало…

Кто-то больно ткнул Ханса локтем в ребра.

— А, что? — в камере похолодало.

— Я не вам сказал всматриваться! Что у вас за семейка!

— Весьма почтенное и древнее семейство, — обиженно ответил Ханс. — Правда, без одаренных в роду.

— О Владыки, за что! Тихо. Молчите, — Оттавио повернулся к стражнику. Тот не отрываясь смотрел в одну точку, из приоткрытого рта вытекала струйка слюны. — Dio cane! Перестарался малость. Слушай меня, — Оттавио шагнул к стражнику и приложил указательный палец правой руки к его лбу. — Отвечай на мои вопросы правдиво и без утайки.

— Да, господин хороший, — заторможено ответил страж.

— Ты или твой напарник кого-нибудь пускали внутрь камеры?

— Нет, господин.

— Вы открывали сегодня наружную дверь?

— Нет, господин, пока вы не пришли, ни разу.

— Ты подкладывал в камеру какую-нибудь вещь, по чьей-либо просьбе?

— Нет, господин.

— За время вашего дежурства хоть один из вас заходил во внутренний коридор, к камерам?

— Я, господин. Духи-хранители, значит, забеспокоились, амулет наш, того, засветился, и я пошел посмотреть, ну, все ли в порядке.

— Дальше!

— В окошко увидел труп и лужу крови. Сразу, ну, вызвал старшего смены.

— Достаточно. Сейчас я уберу амулет и ты очнешься. И, кстати! Про крейцер забудь!

Оттавио перехватил качающийся амулет правой рукой и отошел в сторону.

Взгляд стражника стал осмысленным, он застонал и схватился за голову.

— Да, да — поболит немного, ничего страшного.

— Господин ар Стрегон, так это получается, так можно все допросы вести? — Ханс был явно под впечатлением от увиденного, — а зачем мы тогда людей на дыбу подвешиваем?

Оттавио тяжело вздохнул.

— Эти чары запрещено использовать для официального дознания. Я мог бы с той же легкостью, что заставил его говорить правду, вынудить его солгать. Это заклятие подчиняет волю, а не выясняет истину. Кроме того, если цель сопротивляется, возможна апоплексия у нее или у заклинателя. Пойдемте, Ханс, проверим второго. И, я думаю, на сегодня мы тут закончили.

Совещание

1

К концу первого часа Оттавио, сопровождаемый Хартвином, вошел в Зеленый дом и начал взбираться по лестнице на третий этаж к кабинету префекта. Его трость мерно выстукивала марш по мраморным ступеням.

Вокруг парили пухлощекие белоснежные ангелочки, показушно сверкала золоченая лепнина, в лестничных пролетах слуги стряхивали пыль с пышных безвкусных драпировок.

Он терпеть не мог этот новомодный архитектурный стиль — рококо, в котором все имеющие деньги и не имеющие вкуса люди бросились в последние четыре года перестраивать интерьеры.

Сегодня же его бесило вообще все.

И то, что Хартвин нацепил на его камзол дурацкую звезду одаренного, которую он сроду не носил,

и то, что он не выспался,

третий этаж этот,

и не желающая заживать нога,

и ангелочки, мать их шлюха.

И даже глуповатая улыбка младшего гер Доннера, который, пыхтя от натуги, тащил за ним коробку с документами.

Стоило маркизу уехать, ар Моррисон занял полагающийся префекту по должности кабинет, хотя раньше спокойно сидел на первом этаже правого крыла, вместе со всеми. После того, как он отчитал Оттавио за то, что тот не носит звезду одаренного и потребовал, чтобы тот привел свой внешний вид в соответствие с имперскими регламентами, ар Моррисон куда-то уехал почти на полторы недели. Вернувшись, он тут же созвал сегодняшнее совещание.

Оттавио споткнулся, трость скользнула по мрамору и вырвалась из руки. Глядя, как она скатывается по ступеням вниз, он разразился длинной и сложной лацийской лексемой, которая выражала его отношение к случившемуся в частности и к миру в целом.

Хреновы темные духи!

Хренов карьерист ар Моррисон!

Хренова лестница!

Хреново утро! Доклад ему, жаба ему в чай насри!

Лестничным пролетом ниже появилась Элиза гер Альштайн вместе с мастером Гимпелем.

Оттавио мгновенно заткнулся и даже, кажется, слегка покраснел.

Элиза выглядела прекрасно. На ней было строгое, шитое серебряной тесьмой, черное платье с квадратным лифом и стоячим воротником, поверх которого была накинута какая-то штука, модная в этом сезоне, с кучей оборок в районе… спины.

Спокойное скуластое лицо, почти без косметики, слегка подведенные голубые, как майское небо, глаза. Светлые, пышные волосы были уложены в высокую прическу, оставляющую шею открытой.

Она подобрала скатившуюся к ее ногам трость и легко, словно не касаясь ступеней, поднялась к Оттавио.

— Мне, право, неловко, — пробормотал он, забирая у нее проклятую палку. — Вам не стоило…

— Господин ар Стрегон, позвольте мне оказать услугу нашему герою! — ее глаза улыбались.

Оттавио насупился: он терпеть не мог, когда над ним смеялись.

— Я молила Владык о вашем исцелении, господин ар Стрегон, — уже вполне серьезно продолжила Элиза, — о вашем доблестном сражении с потусторонними силами в Обители Святого Духа уже легенды складывают.

— Прошу вас, зовите меня по имени, без этих «господинов».

— Хорошо, Оттавио. Вы тоже можете обращаться ко мне по имени.

Она непринужденно, сняв перчатку, подала ему руку для поцелуя. Дурацкий обычай, занесенный в эти северные края бесстыжими франками.

Оттавио осторожно коснулся губами бледного запястья.

От ее кожи пахло жасмином.

Мастер Гимпель, как и Хартвин, тащивший с собой кучу бумаг, деликатно остановился на предпоследней ступеньке, явно пропуская их вперед себя.

— Сегодня явно не простое совещание, — заметила Элиза, продолжая восхождение — раз ар Моррисон сразу после своего приезда собирает всех.

— Увидим, госпожа Элиза.

2

Совещание действительно было весьма представительным, но, увы, совершенно банальным. Как оказалось, ар Моррисон решил отныне собирать всех значимых сотрудников вместе на регулярной основе.

Присутствовали: субпрефект ар Моррисон, все три имперских аудитора, Ханс гер Доннер, мастер Гимпель, Элиза гер Альштайн и какой-то хлыщ, разодевшийся, как на придворный прием.

Хартвина, как и остальных порученцев, сопровождавших чиновников, выпроводили в приемную.

Протокол совещания вел самописец, который контролировал личный секретарь ар Моррисона — Фриц Сафер, неприятный старик с испитым лицом в мятой несвежей одежде.

Сначала прошла церемония представления.

Со своими коллегами-аудиторами Оттавио был довольно давно, хоть и шапочно, знаком по прежней службе.

Первый — невысокий, неброско одетый толстячок Колман ар Хаас — алландец, жизнерадостный, кажущийся простачком мужчина, зим тридцати пяти от роду. Если не знать, что этот колобок прекрасно владеет клинком и имеет десятилетний опыт войны против наводнивших страну лесных бандитов, его вполне можно можно было бы принять за какого-нибудь бюргера или мельника. Он, не спрашивая разрешения, закурил кривую трубку с изгрызенным чубуком, мгновенно наполнив комнату клубами вонючего дыма.

Ар Моррисон поморщился, но только попросил Колмана открыть окно.

Второй, соотечественник Оттавио, Дарио иль Грассо [113], в противоположность своей фамилии, был болезненно худ и высок. Он был лыс, как колено, его желтоватое лицо обрамляла аккуратно подстриженная бородка, набрякшие веки прикрывали черные лацийские глаза. Он, единственный из присутствующих, был одет в застегнутый на все пуговицы официальный мундир префектуры. Иль Грассо сидел на стуле выпрямившись, не касаясь спинки стула, неподвижно и, похоже, даже не моргая.

Его костлявые пальцы вцепились в папку с документами, которую он вертикально поставил себе на колени.

Иль Грассо был давним другом маркиза Вестенброк и членом весьма уважаемого в Лации богатого и знатного семейства, с которым с давних пор разорвал всякие отношения. В префектуре он исполнял роль финансового советника и отвечал за имперские налоги.

Щеголь оказался офицером связи, которого прислал маршал Вальдштайн. Лейтенант гер Эросто, жеманный ломака, ни обликом, ни поведением не напоминавший военного. Астуриец из столичного округа. Оттавио сразу проникся к нему подспудной неприязнью, потому что этот франт уже начал строить глазки Элизе. Ну и скажите, ради Владык, какой нормальный мужчина будет таскать на боку такое позорище — рапиру с тонким коротким клинком и золоченым эфесом!

Ар Моррисон начал с Оттавио.

Тот коротко доложил о том, как продвигается дело «Легиона», и попросил ар Моррисона подписать ордера.

— Про это мы поговорим с вами после совещания, — неопределенно ответил субпрефект. — Боюсь, новости вас не обрадуют. Что там с таинственным убийством гер Весселя? Я слышал, вы отпустили дежурных стражников. Не представляю, как без их участия могло свершиться это злодеяние.

— Убийца попал в узилище через стену камеры и так же ушел. Стражников я допросил под чарами, они не причастны. Я понимаю, что юридически этот допрос…

— Вы понимаете? Действительно понимаете? — Ар Моррисон не повысил голоса, но Оттавио невольно взялся за эфес. — А я вот не понимаю, как возможно то, что вы описали! И никто не поймет, поверьте мне, если мы не найдем конкретного виновника. Вы сами, ар Стрегон, говорите, что одаренный не смог бы проникнуть в камеру таким путем! И вы отпустили стражей! Главных подозреваемых, по сути.

— Одаренный не смог бы провернуть такое, вы правы, господин субпрефект. А вот одержимый мог. Дух, который соединился с его душой, может позволить сохранить сознание носителя в целостности, при подобном фокусе… не знаю, как это назвать… растворение? К сожалению, способности одержимых, в отличие от чар, совершенно не кодифицированы. У каждого из них они разные, хоть и всегда довольно узконаправленные.

— Позфольте мне уточнить, — вступил в беседу ар Хаас, — в Эффинге едфа ли наберется дюжина одержимых. Я прафф?

Все, кроме иль Грассо, закивали, даже столичный лейтенантишко, хотя он-то ни черта не мог об этом знать.

— И их способности в принципе изфестны, так?

Опять волна молчаливых кивков.

— Значит, мы с определенной долей уфференности можем констатировать, что этот одержимый, если это одержимый, не местный. Я не ошибаюсь? Так фот, я собирался доложить об этом позже, но теперь, позфольте прерфать ваш доклад, ар Стрегон?

— Конечно, господин ар Хаас.

— Я недаффно проезжал Риффельн. И оказался сфиделем прискорбного инцидента. Приезжий дфорянин, одержимый, судя по носимому им знаку, убил в поединке Датчса гер Брюнне. Супруга господина гер Брюнне, не фынеся утраты, поффесилась. Очень печально, да. Одержимый дрался в ошейнике смирения и фсе рафно убил господина Датчса первыми же выпадами. Тот не очень хорошо фладел клинком, уффы, не так ли?

— Как звали этого дворянина? — Спросил ар Моррисон, взволнованно облизывая губы.

— Жакоб гер Рахе. Так. А фчера я видел его недалеко от Зеленого Дома.

— Забудьте! — Ар Моррисон нервничал все сильнее, совершенно непонятно почему, — гер Рахе не наш убийца.

— У нас есть сапог. След сапога. И на обуфи могла остаться крофь. Фсе просто.

— Я сказал, забудьте! Этот человек — представитель Военного Совета. С очень широкими полномочиями. У него слишком серьезные покровители! Здесь только Вальдштайн может себе позволить с ним бодаться. Не мы!

Все время этой перепалки Оттавио сидел, как сапом [114] стукнутый. Датчс, нелепый толстяк-художник, мог, конечно, принять безнадежный вызов, если тот был сделан публично. Но вот в то, что его супруга повесилась от горя, он не поверил бы никогда. Обоих хладнокровно убили.

В кабинете повисла напряженная тишина.

— Только еще одного нераскрытого дела нам не хватает. Хорошо хоть родичи Весселя — простые найты. Но и они могут поднять не нужный сейчас скандал. А что будет твориться в городе… — ар Моррисон тряхнул головой. — Ладно, с этим разберемся позже. Что у вас, Гимпель.

— Владетель Линген подал жалобу. Исчезла семья его вассалов. Вассалы из старого, обедневшего рода гер Майеров. Женщин зарезали, трое мужчин пропали. Владетель требует, чтобы мы прислали аудитора. Утверждает, что все это козни против сторонников церкви Обновления.

— Церковь Обновления? Проклятые еретики совсем обнаглели! — ар Моррисон сегодня, похоже, горло сорвет. Все совещание проорал. — Аудитора им прислать! Кхм… гер Доннер, напишите в Линген нашему сержанту стражи, пусть начнет дознание. Что еще?

Мастер Гимпель, переложил документы в открытой папке, почесал кадык, и продолжил:

— С этими Майерами не все так просто, если позволите. Старый род, занесенный в реестры одаренных в 1346 году, от Откровения. Сигна — белая сойка на черном поле. Девиз «Fideles post mortem» [115]. Приверженность дара — зимний двор, направленность — целители…

— Послушайте, Гимпель, зачем вы все это рассказываете? У нас что, других дел нет, как углубляться в генеалогию мелких северных родов? — ар Моррисон уже чуть не дымился.

— Не стоит так кипятиться, Джеймс! Фы же знаете, мастер Гимпель никогда не треплет языком попусту. Что с фами такое, фы сегодня сам не сффой! — ар Хаас с тревогой глядел на Моррисона.

— Гер Рахе со мной случился с утра! Sony-of-a-bitch. [116] Ладно, мастер, простите за вспышку, продолжайте.

Гимпель, как будто ничего не произошло, вновь почесал кадык, потрогал свой нос, будто желая удостовериться, что тот на месте, и продолжил доклад в свой скучной канцелярской манере:

— Происшествия, связанные с этим родом, исходя из того, что я изложил, попадают в сферу нашей компетенции. Я вспомнил, что ранее мне попадалась эта фамилия в наших отчетах. Не надеясь на свою слабую память, — большинство присутствующих заухмылялись, память у главного шпиона префектуры была как у духа, абсолютная, при этом без малейших признаков дара, — я обратился к бесценной помощи госпожи гер Альштайн.

— Первый случай был четыре года назад, вы должны его помнить, господин субпрефект, вы как раз вступили в должность. В собственной домовой церкви был убит Адлер гер Майер, глава рода. Убийцу не нашли, дело списали в архив. Получив жалобу Лингена, я поднял наши копии приходских книг. За эти четыре года пропали без вести или умерли по якобы естественным причинам четверо мужчин и женщин, в чьих жилах течет кровь прямых потомков рода Майеров. Ни один из этих случаев не расследовался. Однако в трех из четырех случаев смерть происходила на алтаре, посвященном одному из Владык или Властителей. Выглядело все, как случайность: человек упал и ударился об алтарь, истек кровью. Однако, если суммировать все эти прискорбные происшествия, — они, честно говоря, выглядят крайне подозрительно. Из недавних происшествий, в Ривельне пропал признанный и введенный в род бастард Адлера гер Майера. И вот, наконец, жалоба владетеля Линген — из той же, если позволено будет сказать, пиесы. Все эти убийства и исчезновения очень похожи на кровную месть, если мне будет разрешено такое сравнение.

— Хорошоо, — задумчиво протянул ар Моррисон, — тогда, Колман, — обратился он к ар Хаасу, — вы займетесь этим делом. Поезжайте в Линген, встретьтесь с владетелем, посмотрите, что там и как. Иль Грассо, распорядитесь, чтобы Колману выдали деньги на дорогу. Если у вас все, господа, давайте займемся делами. Оттавио, останьтесь, нам нужно обсудить… Кое-что. Фриц, — секретарь встрепенулся, — позови сюда господина гер Рахе, как он и просил.

Что в имени тебе моем?

Оттавио и ар Моррисон остались вдвоем в кабинете префекта. Оттавио подошел к окну и опустил раму. Прошелся вдоль стены, чтобы согреться.

— Дело «Легиона» закрыто, Оттавио, — сказал ар Моррисон, — никаких ордеров, никаких арестов, никакого следствия. Смотрите сами.

Он протянул Оттавио внушительный пергамент, украшенный солидными печатями и подписями. Стандартный открытый лист:

Оказывать содействие.

Предоставлять помощь.

Все что исполнено подателем сего…

Малая императорская печать собственной ЕИВ канцелярии.

Бац!

Дело было не совсем закрыто. Просто его ведение передавалось в руки Военного Совета, а именно его полномочного представителя Джакоба гер Рахе.

Проскрипела входная дверь.

— Любуетесь на мой аусвайс, господа? — прозвучал от входа бодрый голос.

Оттавио повернулся навстречу таинственному господину гер Рахе…

Навстречу Оттавио из вражеского строя, пригнувшись, стремительно выскакивает белобрысый парнишка, ловко бьющий Оттавио мечом в живот. В этой тесноте парировать удары клинком невозможно, и Оттавио ловит клинок противника левой рукой, одетой в боевую перчатку. Лезвие вражеского меча, практически не встречая сопротивления, рассекает многослойную, обшитую кольчугой кожу, ладонь и пробивает нагрудник хорошей майланской стали, глубоко вонзившись в тело. Зачарованная сталь! Bastardo! Оттавио, не в силах сделать в этой тесноте хороший замах, стоя на коленях, просто бьет урода тычком меча в переносицу.

Противник успевает приподнять свой баклер, и прямой удар приходится ему в лоб. Он опрокидывается назад, пропадает в водовороте битвы…

— Tua madre troia! [117]

— Ты? Не может быть!

Оба узнали друг друга мгновенно. Это было как удар молнии, озарение, вспышка, высветившая истину.

Они мрачно уставились друг на друга поверх стола для совещаний.

Оттавио, стиснувший рукоять скьявоны до белых пальцев, лицом стал красен, как маков цвет.

Джакоб, наоборот, сильно побледнел. Шрам, уродующий его лоб, выпятился безобразной розовой паутиной.

Первым заговорил ар Моррисон, беспокойно переводя взгляд со своего аудитора на столичного инспектора:

— Я вижу, вы знакомы, господа.

Душная давящая тишина.

Первым опомнился гер Рахе. Краски постепенно возвращались на его лицо, которое искривилось в паскудной ухмылке.

— Нас не представили, но мы виделись. Мимолетная встреча, изменившая всю мою жизнь, — он потер тыльной стороной запястья шрам на лбу и снова пакостно улыбнулся, — ведь вы и есть Оттавио ар Стрегон, местный герой и знаменитый колдун? Гроза наемников и одержимых! Смотрю, вы таки пристегнули звезду, а то на вас жалуются, нарушаете, мол, имперские регламенты…

«Сука, мать твоя жаба, как он выжил-то… гнида… чего он там несет, какие нахрен регламенты…. надо сосредоточиться!», — говорить Оттавио пока что не мог из-за плотно стиснутых челюстей. Он еще не пришел в себя от шока.

— Давайте воспоминания старых друзей оставим до кабака. Здесь вам не кабак, гер Рахе, а учреждение, — прервал словесное извержение столичного гостя ар Моррисон. — Вот бумаги, конфискованные в монастыре, вот опись документов. Распишитесь. Оттавио, бумаги все здесь?

Оттавио наконец разжал челюсти. Казалось, внутри его черепа что-то заржавело, губы онемели и двигались с трудом.

— Да, субпрефект. Остались еще книги, их принесут через час. — Зубы лязнули, снова плотно сомкнувшись.

— Давайте с бумагами разберемся чуть позже, господин ар Моррисон. Вы обещали дать мне поговорить с вашим аудитором наедине.

— Можете занять приемную, — ар Моррисон плотно уселся в стоящее во главе стола кресло, всем своим видом показывая, что покидать кабинет не собирается. Зря про него Оттавио плохо подумал, яйца у ар Моррисона были. А против предписания с малой императорской печатью он ничего сделать не мог. Действительно не его весовая категория.

Гер Рахе распахнул дверь в приемную и, покинув кабинет, громко произнес:

— Господа, нам с аудитором позволили поболтать тут приватно. Вы не возражаете? Я Джакоб гер Рахе, который, по меткому выражению субпрефекта, сученок.

Оттавио двинулся за Джакобом, про себя отметив, что у сученка гер Рахе великолепный слух. Двери между приемной и кабинетом были довольно толстые — из солидного мореного дерева.

Навстречу им из приемной в кабинет метнулся секретарь. В приемной возле входной двери стояли ар Хаас и Элиза гер Альштайн, в углу сидел Хартвин. Все они вопросительно уставились на Оттавио.

Он вяло махнул им рукой.

— Все в порядке. Вряд ли это займет больше нескольких минут, — он все еще пытался принять ситуацию с воскрешением покалечившего его бойца, именно сегодня и именно здесь.

Ар Хаас поклонился и, куртуазно взяв Элизу за локоток, покинул вместе с ней приемную. Хартвин тоже вышел, бросая в сторону Джакоба неприязненные взгляды.

Оттавио с Джакобом остались вдвоем. Ар Стрегон плотно прикрыл дверь в кабинет и прислонился к ней спиной.

Когда Гер Рахе повернулся к ар Стрегону, он больше не улыбался. Его лицо изуродовала маска ненависти. Будь Оттавио почувствительнее, он бы, может, даже испугался.

— Где. Мой. Брат. Мой младший брат, лациец?

— Это тот молодой человек, который устроил на меня засаду, был ранен, принял зелье «Отсроченной смерти» и слинял от монахов Святого Тертулия? Он, знаешь ли, не представился. С чего ты взял, что я должен быть в курсе его дальнейшей судьбы?

— Знаешь, — гер Рахе потер запястьем шрам, — ты ведь почти убил меня тогда под Гарильяно. Кончик меча задел мозг или что-то в этом роде. Говорят, я лежал без сознания три месяца. Ни жив, ни мертв. Отец решил рискнуть моей душой и правом на перерождение и купил ритуал одержания. Я выжил. Хотя шансы были минимальны. И вот мы встретились с тобой, здесь и сейчас. Ну разве после такого можно не верить в Судьбу и волю Владык. Я никогда не понимал, почему отец при фамилии Рахе дал мне еще и имя Джакоб. [118] Мое имя станет знамением твоей дальнейшей судьбы. Я стану твоим мучителем. Не зря же мое родовое имя — месть. Я раздавлю тебя и остатки твоего рода. Тебя я не убью. Просто лишу всего, что тебе дорого.

— Все? С угрозами закончено? — Оттавио качнулся с пяток на носки, кончиками пальцев касаясь эфеса, — Перейдем к делу?

— Таким, как я, запрещено участвовать в поединках без ожерелья смирения. В ближайшее время я его больше не надену. А без него я покрошу тебя на колбасу. Так легко тебе не отделаться, Оттавио. Мы с тобой теперь как ниточка с иголочкой. Связаны судьбой! — в глазах гер Рахе тлел огонек безумия. — А сейчас мне пора заняться бумагами.

Огонек сумасшествия мигнул и потух.

До времени.

Глава третья. Beneficia non obtruduntur

Есть такой фокус с горошиной и тремя наперстками, за перемещением которых чертовски трудно уследить.

Вот и сейчас произойдет нечто подобное — правда, ставки значительно выше, чем пригоршня мелочи.

Н. Гейман, Т. Пратчет. «Благие знамения»

Глава третья. Beneficia non obtruduntur [119]

Тайные хлопоты

1

Настаивать на поединке Оттавио благоразумно не стал. У него и впрямь было мало шансов.

С ошейником ли, без него, гер Рахе, судя по определенным признакам, был настоящим виртуозом клинка, вроде де Бержака или ар Хааса.

«Что ж, воспримем внезапное, драматичное появление кровного врага, как знак судьбы. Понять бы еще, что этот знак мне предвещает. Явно ничего хорошего», — размышлял Оттавио неуклюже хромая по центральной лестнице вниз.

Как только они с Хартвином вышли из Зеленого Дома, ар Стрегон отрывисто, сквозь зубы начал отдавать своему помощнику распоряжения:

— Хартвин. В подвале Стеклянного дома на леднике лежит труп. Подготовь его к транспортировке, найди тележку какую-нибудь. Заверни. Вечером вывезешь его, до закрытия квартальных ворот, в Муравейник [120]. Там свалишь в любом переулке. Подробности обсудим уже дома. А сейчас бегом на почтовую станцию, купи мне место в почтовой карете до Ривельна и обратно. — Упредив вопрос, готовый сорваться с уст порученца, — я поеду один. Налегке. Это не обсуждается. Ты за домом приглядишь. На сегодня места не покупай, нужно решить проблему с телом.

— Хорошо, ворст. — Парень бегом сорвался с места, только его и видели.

Оттавио поспешил в особняк, ему предстояло много дел.

2

Поднявшись в свою комнату, он достал из глубины платяного шкафа плоскую деревянную шкатулку. На крышке ее под барельефом в виде ястреба был инкрустирован золотом символ земли в треугольнике из вспомогательных рун.

Любой нуллум просто не смог бы поднять эту шкатулку или ее крышку. Формула тяжести делала вес шкатулки равным примерно тысяче фунтов [121]. На корпус были наложены чары неразрушимости, созданные еще одним из предков Оттавио.

Одаренный ранга Оттавио, постоянно вливая немалое количество силы, мог бы ее унести. Но, скорее всего, недалеко. А вот открыть ее одаренный ранга Владетель уже бы не смог. Замок был заклят на крови иль Стрегонов.

Магистры же, для которых преодолеть все эти защиты было не сложнее, чем разбить скорлупу яйца, встречались нечасто. Еще реже магистры колдовства имели обыкновение рыться в чужих вещах или воровать их.

Шкатулка представляла из себя достаточно надежное хранилище и была одной из немногих фамильных вещей, оставшихся семье от отца. При разделе имущества она перешла во временное владение Отатвио.

Оттавио держал в ней самые свои ценные вещи, которые крайне редко доставал. Зачарованные предметы.

Причиной такой бережливости были следующие обстоятельства:

Все одаренные делились по степени овладения силой Той стороны на четыре категории. Видящий, адепт, повелитель и магистр. Границы этих категорий были довольно четкими.

Видящий в принципе не мог использовать силу и творить чары. Однако многие из них могли ощущать токи силы, пробои Той стороны, способны были отличить обычную вещь от зачарованной. Также они видели духов и могли использовать волшебные предметы или заключать сделки. Они видели, но не действовали. Дар видящего нельзя было назвать бесполезным, именно из них получались лучшие авгуры или, в совсем уж редких случаях, оракулы.

Видящие получались из совсем слабых одаренных. Обычно это были потомки тех родов, кто рискнул раздробить дар семейного духа так, чтобы все носители крови, признанные родом, обладали хоть какими-то способностями.

Или потомки молодых родов, которым было лет по двести-триста.

Или не признанные родом бастарды, при пресечении родовой линии, и их потомки.

Или, как могло получиться в случае с монскими Стрегонами, потомки рода, чья сигна была официально разбита, по прошествии двух поколений.

Видящих было довольно много среди простолюдинов.

Любой колдун, который мог применять заклятия из простых односложных формул или влить силу в ритуал, назывался адептом.

Абсолютное большинство одаренных благородного происхождения, примерно семь из десяти, освоили именно эту ступень мастерства. Ар Моссе, например, был адептом.

Уровня повелителя — такого колдуна, каким был Оттавио, — достигал примерно каждый тридцатый одаренный. Для этого было необходимо выполнить два условия.

Первое — иметь сильный наследственный дар, семейный договор с духом-хранителем возрастом от пятисот лет и больше.

И второе — пройти, в течение нескольких лет выматывающие на грани сумасшествия или вымерзания тренировки. С наставником.

Повелители владели довольно сложными трехформульными, реже четырехформульными, заклятиями и могли пропустить через себя большой объем силы Той стороны без ущерба здоровью.

Большинство адептов не становились повелителями в силу невыполнения второго условия, а не из-за отсутствия дара.

А большинство повелителей не становились магистрами потому, что, чтобы достичь этого уровня контроля сил Той стороны, такими же упражнениями нужно было заниматься большую часть жизни.

Всего магистров колдовства в империи было одиннадцать. И каждый из них мог плавить реальность своей волей либо не прибегая к формулам, либо же применяя формулы немыслимой сложности и огромной силы.

Например, «Печать семи Владык», которую Оттавио, с помощью духа-покровителя, обрушил на Павсания, разрушала любой зачарованный или одухотворенный объект, каким бы тот ни был, вышвыривая на Ту сторону духа любой силы. По дегенде, именно с помощью этих чар герой Арихман изгнал из мира повелителя Арея — духа яростной битвы. А аллесандриец Эль Джазир запирал «Печатью семи Владык» верховных духов стихий в обычных глиняных кувшинах.

Что касается зачарованных вещей, то действительно полезные и сильные предметы были огромной редкостью.

Адепты не могли создавать что-то подобное, а повелители чаще всего не желали учиться ремеслам. Собственноручное же исполнение качественного зачарованного предмета заклинающим его колдуном было почти обязательным условием зачарования.

Если что-то и изготавливалось повелителями и магистрами, то только для использования внутри рода, но никак не на заказ и не на продажу.

Безделицы же, вроде перьев-самописцев, бытовой алхимии, прочных вещей, непромокаемых тканей, вечных свечей, зачарованных замков и прочей волшебной дребедени, созданные видящими, адептами и монастырями Владык, встречались не так уж и редко и особо не ценились.

Отавио открыл шкатулку, вынул три предмета, аккуратно разложил их на расстеленной заранее ткани, закрыл резную крышку и убрал шкатулку в шкаф.

На столе в ряд остались лежать три зачарованные вещицы.

Причудливой формы медный плетеный амулет с «тигровым глазом» в центре.

Аграф, выполненный из цельного куска шпинели, в виде цветка мака. Центр цветка был исполнен в виде круглых сдвоенных ворот из слоновой и человеческой кости.

Зачарованное серебряное стило, с неограненным изумрудом в навершии. Кончик стила — алмаз. Стило покрывала искусная гравировка в виде языков пламени, переходящих в молнии.

Оттавио прицепил аграф на свой камзол, укутал в ткань стило и положил его в один из кармашков на поясе.

На амулет с тигровым глазом он капнул каплю своей крови, прочел славословие и ощутил, как зашевелился, пробуждаясь, укрытый внутри камня дух.

Спустившись на первый этаж в кабинет, Оттавио положил амулет на стол, прошелся вдоль стен, периодически делая из пальцев узкую рамку и оглядывая комнату. В конце концов он залез на стул в одном из углов, осмотрел комнату в щель из пальцев и остался доволен.

Взяв амулет, он вдавил его в стену в понравившемся ему углу, почти под потолком. Острые медные шипы, находящиеся на обратной стороне витой оправы, вошли в дерево и зацепились за стену.

Покончив с этими манипуляциями, Оттавио сел писать письмо ар Моррисону с извещением, что он вынужден покинуть город не более, чем на седмицу, по личным обстоятельствам.

Явился Хартвин, заявивший, что места он заказал, карета отправляется завтра с утра. Обратно через Ривельн она проедет через двое суток от прибытия.

Выпалив все это, он встал на пороге кабинета, переминаясь с ноги на ногу.

Оттавио вздохнул встал, и промолвив:

— Ладно, пойдем вдвоем, — двинулся в подвал.

Труп Дитмара гер Рахе, украшенный ожогами от попавшего на кожу одержимого приправленного заклятием жидкого серебра и щеголяющий огромной дырой в животе — подарком от ар Моссе, — представлял из себя весьма неприглядное зрелище.

Хартвин немедленно приобрел свой любимый бледно-салатовый цвет лица, однако пока удерживал содержимое желудка при себе.

Вдвоем с Оттавио они отодрали труп от ледяных глыб, к которым тот успел примерзнуть, и замотали его в старую драпировку, которую Хартвин отыскал в кладовке с ненужными вещами.

Когда они затянули шпагат, обернутый вокруг бархатной драпировки, узлами, то поднялись обратно по узкой крутой каменной лестнице.

В кабинете Оттавио дал Хартвину последние инструкции:

— Оденься попроще. Тут осталась кое-какая одежда слуг, используй ее. Лицо замотай платком или тряпкой, как будто от холода. Скорее всего, за домом следят. Я выйду через заднюю дверь первым, уведу за собой возможного наблюдателя. Ты выждешь двести ударов сердца и, если я не вернусь за это время, грузишь сверток на тележку и везешь в Муравейник. Труп вывалишь в любом глухом переулке. Срежь бечеву и забери ткань. Тележку тоже откати подальше, но оставь на улице, ее наверняка сопрут. Потом иди в «Серого Гуся», я буду ждать тебя там. Все ясно, молодой человек?

— Все ясно, ворст! Я буду незаметней тени, проскользну в облике простого горожанина… Ворст, а кто это?

— Любопытному Варраве на базаре нос оторвали. Сейчас это никто. Просто замороженный кусок мяса, который нужно незаметно вынести из дома на помойку. Так и напишешь в своей новой книге, которую назовешь: «Незаметней тени», мол «труп неизвестного». А пока иди подбери себе одежду — «простой горожанин».

— Ворст, я же как лучше, я… — тут у Хартвина, видимо, сработал какой-то внутренний переключатель, он, отвлекшись от оправданий, перескочил на другую тему, — а почему мы «тело неизвестного» страже цеховой не сдадим? К чему такие сложности… Все, все, понял, не моего ума дело, ворст…

Оттавио вздохнул, и все же ответил:

— Сперва тело могло понадобится, пока мы исследовали медальон. Потом было не до того, я без сознания валялся, а маркиз даже не думал о теле на леднике переживать. Ну лежит и лежит. Патрону вообще, по-моему, все до звезды, кроме еды и литературы. Потом я занялся обрядом для брата. А теперь я не очень понимаю, как мы объясним появление у нас в доме промороженного трупа, выглядящего так, как будто его некромант заклятием растворения плоти угостил. При том, что брат трупа очень важная персона. Так что, прямая дорога ему на кучу мусора в переулок. Кстати, чуть не забыл!

Оттавио вскрыл свой саквояж с пузырьками, достал довольно большой флакон.

— На, выльешь на труп, после того как снимешь с него тряпку. И подошвы остатками протри.

— Это колдовское зелье, ворст? Настоящее? Труп сгорит? Растворится?

— Иди уже, болтун! Не того человека Джакобом назвали!

3

Операция «труп неизвестного» прошла успешно.

Оттавио вышел через калитку в стене, ограждающей заднюю часть особняка. За ним тут же поплелся бедно одетый горожанин, который, якобы пьяный, сидел возле стены соседнего дома. Оттавио отвел его почти до ворот квартала, и свернул в узкий проулок между домами.

Коснулся аграфа, и выбрал первый образ.

Волна жара прокатилась по всему телу. Аграф создавали приверженцы летнего двора.

Навстречу соглядатаю из переулка вышла толстая уродливая баба в коричневом бюргерском платье, запятнанном сером переднике, с корзиной грязного белья в руках. Когда филер заскочил в переулок, Оттавио там уже не было.

Баба вернулась к задней калитке особняка как раз вовремя, чтобы увидеть спину Хартвина, катящего тележку со свертком вниз в сторону других квартальных ворот. Баба проследила за Хартвином до ворот в Муравейник, где того без проблем пропустили скучающие бюргеры, несущие сегодня охранную повинность.

Затем Оттавио избавился от личины отвратительной бабы в ближайшей подворотне и отправился в «Серого Гуся».

Для того, чтобы создавать качественные, правдоподобные иллюзии, необходимо было не просто знать формулы чар, и иметь ранг повелителя. Необходимо было очень живое воображение — и талант сродни таланту художника или скульптора. Талант живописца у ар Стрегнона отсутствовал начисто. Зато у него был аграф, который пару сотен лет назад создал один из его очень дальних родственников из наполийских Стрегонов [122].

Аграф, управляемый одаренным, умел запоминать и воспроизводить пять личин реальных людей. Прачка, личиной которой пользовался Оттавио, была запомнена артефактом на улицах Северной Столицы. В Эвинге он мог использовать эту личину, не опасаясь нарваться на «знакомых» женщины.

Оттавио дождался Хартвина в «Сером гусе», в компании неразлучной троицы, которая проводила здесь перед закрытием ворот почти каждый вечер.

Они обсудили новости о гибели свейского монарха, особенности летней бургундской кампании, планы Максимилиана III и иберийского монарха на родственный союз, падение нравов и распространение ереси.

Два кабацких стратега Удо ар Беккер и Сьер де Бержак, кроме того, имели каждый свое мнение о планах и стратегических перспективах летнего наступления Вальдштайна.

Де Бержак настаивал, что пора приструнить Союз Провинций, совместно с Иберией, которая могла начать свое очередное наступление из Иберийской алландии, и если бы Вальдштайн ударил с востока, все могло бы в этот раз сладиться.

Ар Беккер же твердил о потерянных вотчинах и дединах на севере империи, и буквально требовал от присутствующих, чтобы Вальдштайн «Хорошенько пнул под зад повелителя Даттов, так чтобы тот улетел назад за пролив». Такое впечатление, что эти самые вотчины коварный северный король отобрал лично у него. Удо вообще был большой патриот империи.

Оттавио же думал, что летняя кампания самого молодого маршала империи могла начаться и окончится в округе Весгаузе. Так же, как и его первое успешное выступление в Моравии, за которое Вальдштайн получил титул, чин и прозвище Мучитель. Но мнение это он держал при себе.

Пришел Хартвин и, раздуваясь от важности, сообщил, что: «Все исполнено в точности, Ворст.» Уселся за соседний стол, заказав себе сальную свечу и кружку яблочного сидра. Вынул из кармана листы какой-то жуткой серой бумаги, и сгорбившись и прикрывшись рукавом, начал корябать на ней гусиным пером. Очередной шедевр рождается, не иначе. «Тоскливый ужин».

Вечером уже дома Оттавио получил записку от ар Моррисона, который благословил его на седмицу отпуска.

Собрал вещи в дорогу.

Проверил и снарядил пистолет. Обновил фокусы на дорожной портупее, шоковое заклятие на клинке.

Все было готово.

Отсчитав себе 5 талеров мелочью на дорожные расходы, и рассредоточив деньги по трем разным кошелькам он наконец лег спать.

Судьбоносный перекресток

1

Он вновь парил над изнанкой звездного неба, плыл бесплотным и неощутимым призраком посреди черного безмолвия.

Вновь он испытывал головокружение, при стремительном полете вниз к одной из световых точек.

Превращаясь в лунный свет, просачиваясь через изнанку Той стороны, он стремительно пробил бирюзовое небо и воплотился на знакомой поляне, окруженной колючими кустами.

Здесь ничего не изменилось, только глаз в небе налился кровью, и освещение приобрело жутковатый красный оттенок.

— Я должен тебя предупредить, — произнес дух хранитель, по прежнему не размыкая рта. — Если ты завтра вступишь на путь, с него не сойти. Ты стоишь на перекрёстке судьбы. Сейчас выбираешь между неопределенностью и неизбежностью. Между Фортуной и Роком. Останься, и будешь брести без пути в тумане возможностей. Отправься в путь, и твоя судьба будет определена, а срок исчислен. Я Дух-хранитель рода сказал, а ты, Оттавио сын Чезаре, услышал.

— Почему вы всегда так мутно изъясняетесь, о Предсказательный! — зло спросил духа-хранителя Оттавио, — я вообще не понял, что именно за выбор мне предстоит?

Дух молчал, глядя на Оттавио своими золотистыми нечеловеческим глазами, в глубине которых поблескивал двойной, сине-карий зрачок. Потом он встал, оказавшись на две головы выше ар Стрегона, худой, нескладный, жуткий и глядя на Оттавио сверху вниз помыслил:

— Зачем ты едешь? Что тебе в ней? Между вами нет долгов и обязательств. Она ведь тебе даже не нравится, как самка. Зачем?

— Я… Знаешь… Темные духи, да не знаю я! Просто чувствую что не прощу себе если не попытаюсь привести дуреху в чувство. У меня нет детей… Понимаешь, о Птицеголовый…. Да я сам не понимаю.

— Вы, люди, загадочные существа. Странные. Помни, тебе не обязательно пускаться в путь. У тебя есть выбор. Потом выбора не будет. Я сказал, может быть даже больше положенного, Оттавио сын Чезаре, а ты услышал.

2

Actum

Оттавио пробуждается в весьма дурном настроении.

Небо за окном еще только начинает сереть, колокол ратушной башни отбивает последнюю четверть четвертой стражи.

Он садится на кровати, хмуро глядя на стоящие у двери дорожные сапоги.

Колючий утренний холодок заставляет его тело покрываться гусиной кожей.

Потом выбора не будет. Я сказал, может быть даже больше положенного, Оттавио сын Чезаре, а ты услышал.

Так он сидит, пока ратушные часы не начинают отбивать половину второго часа.

Понимаешь, о Птицеголовый…. Да я сам не понимаю.

Он встает, умывается.

Произносит формулы очищения.

Одевается.

Берет в руки свой дорожный пояс, и держит его на весу некоторое время.

Я сказал, может быть даже больше положенного…

Да весьма тонкий намек на толстые обстоятельства, как говаривал его отец.

Я сказал Оттавио сын Чезаре, а ты услышал.

— Ты сказал, а я, Оттавио сын Чезаре, услышал, — шепчет он, надевая портупею, и пристегивая к ней скьявону, — услышал, tua madre troia.

Он, хромая, спускается по лестнице, оставив трость в комнате, ногу давно пора нагрузить как следует.

И ему пора уходить с «перекрестка судьбы».

Он выбрал путь.

А почтовые кареты не ждут пассажиров.

Actum est

Ривельн

1

Пассажирское отделение в почтовой карете было жутко неудобным. Узкая скамья на двух человек, с прямой спинкой, напротив еще одна. Колени путешественника упираются в край противоположной скамейки.

Внутри холодина. Маленькая печурка, установленная под сиденьем возницы, и одной стенкой выходящая в купе, почти совсем не грела. Руки, положенные на рукоять меча, стоящего вертикально между широко расставленными ногами совсем закоченели.

В купе он ехал один, больше дураков — путешествовать в столь некомфортных условиях не нашлось.

Слава Владыкам — на постоялых дворах можно было выйти, и пока конюхи запрягали новую пару лошадей, выпить горячего грога или глинтвейна, вытянуть тепло из гостиничной печи.

Прийти в себя.

Чтобы снова усесться на жесткую неудобную лавку, окунуться в выматывающий холод и дорожную тряску.

В Ривельне Оттавио покинул карету через двадцать шесть часов после выезда из Эвинга. Совершенно вымотанный и разбитый дорогой, он направился внутрь почтовой станции, снял комнату, с трудом поднялся на второй этаж и, не раздеваясь, рухнул на кровать.

2

Ривельн — столица графства Вальде — маленький уютный городок, словно сошедший с лубочной картинки про Духов Праздник.

Ряды невысоких, опрятных, фахверковых домов глядят узкими оконцами тощих фасадов на мощеные серым булыжником улицы. Красные, островерхие, черепичные крыши, припудренные словно парик законника снежной пылью, не смеют подниматься выше, увенчанных звездами, стелл городских храмов.

Оттавио, покинув предместья Ривельна, в которых располагалась почтовая станция, стоял под сводами тоннеля городских ворот, и рассматривал открывшуюся его взору опрятную улочку. Ворота давно не закрывались и никем не охранялись. Городская стена нуждалась в капитальном ремонте, но очевидно граф Вальде и городской совет не считали важным содержание в порядке городских укреплений.

Оттавио был в некоторой растерянности, он собирался спросить о расположении городского дома Брюнне и местного отделения префектуры у стражи на воротах и сейчас, обнаружив полное отсутствие таковой, мялся на входе в город, раздумывая что ему предпринять. Молочники и зеленщики, обслуживающие квартал благородных, вполне могли жить в предместье.

Надо найти ближайший трактир. Трактирщики обычно самые осведомленные люди после жрецов. Но возносить жертвы Оттавио не хотелось. Хотелось выпить.

3

Оттавио сидел в гостинной городского дома Брюнне, и ждал уже почти час, когда его соизволят принять.

Открылась внутренняя дверь в комнату, где маялся ожиданием Оттавио, вошел пожилой, зим шестидесяти, мужчина. Лицо его пересекал застарелый косой шрам от удара, чудом не задевшего левый глаз. Он был лыс как колено и совершенно лишен бровей, его седые борода и усы — аккуратно подстрижены. Одет в скромный потертый колет, из-под которого торчали рукава простой льняной камизы. Боевой пояс оттягивал простой солдатский кальцбангер, справа висел боевой кинжал.

— Руперт Кригер, — представился он, — госпожа Рената не принимают. Было велено передать, что вы напрасно сюда приехали. Покиньте этот дом. И не возвращайтесь. Вам тут не рады.

— Мастер Кригер. Я так полагаю вы начальник охраны семейства?

— Да, господин ар Стрегон.

— Господин Датчс говорил вы знавали моего отца, Чезаре Стрегона?

На мгновение на хмуром лице Кригера прорезалась улыбка, впрочем тут же погасшая.

— Да, это так. Я и вас помню. Вы тогда только прибыли в лагерь отца на учебу. Малец четырнадцати зим от роду. Жутко гонористый и неуклюжий. Но здесь все решает госпожа Рената. Не мои прихоти или старые знакомства.

Кригер говорил так, будто кромсал на ломти колбасу своим боевым кинжалом.

Шмяк — фраза обрубок брошена собеседнику. Шмяк, шмяк.

— Если госпожа Рената не хочет меня принять, я переговорю с вами. Это не займет много времени, мы с вами можем даже пойти отсюда в таверну или кабак. Как захотите. Но выслушать то, что я хочу довести до сведения госпожи гер Брюнне в ваших, а, главное, в ее интересах. Клянусь именем отца, это очень серьезно.

Руперт нахмурился, собрав кожу лба в множество горизонтальных складок.

Погладил лысину.

Решительно шагнул к низкой кушетке, стоящей напротив Оттавио и сел, отстегнув меч и положив его рядом с собой.

— Не пойдем никуда. Мне отлучаться не след. Выслушаю вас, раз так. Все одно своего добьетесь ведь. Не мытьем — так катаньем. Если вы в батюшку пошли, то упертый как баран. А вы, Отто, в него, я вижу. Говорите, что хотели.

— Только не перебивайте меня и не возражайте мне. Не стоит нам время на препирательства терять, уважаемый мастер Кригер. Просто выслушайте.

Оттавио расстегнул камол, здесь было жарко натоплено, и задумался на несколько ударов сердца, с чего бы начать. С Кригером крутить-вертеть не стоило. Он был человек простой, что отнюдь не означало «дурак».

— У вас в Ривельне побывал некий гер Рахе. Наверняка он был гостем в этом доме. Госпожа Рената хотела отомстить за смерть своего мужа, его брату и золовке. Она знала, что они виноваты в смерти Владетеля не меньше Адлера. Гер Рахе исполнил ее желание, избавил от ненавистных родственников, — Руперт поморщился, но ничего на это не возразил, — я не знаю, предъявил ли он счет к оплате, или только собирается, но полагаю что госпожу Ренату попытаются вовлечь в заговор, против имперской власти. Заговор религиозный и политический. Она должна услугу одному из главных интересантов этого заговора, вернее его доверенному лицу. Я говорю о гер Рахе. Ей непременно напомнят о долге! А в Вестгау прибыл маршал Вальдштайн со своим экспедиционным корпусом. Слышали о таком, Руперт?

— Слыхал. Даже до нашей глухомани слухи доползли.

— А знаете, как он подавил восстание в Моравии? И что сделал с вышеградскими чашниками [123]? Сто пятьдесят лет империя ничего не могла поделать с этими еретиками. И тут Вальдштайн берет Вышеград штурмом. Пятнадцать тысяч казненных еретиков, только в Вышеграде. А во всем королевстве еще почти десять тысяч. Женщины. Дети. Дворяне и простолюдины. Говорят в Моравии чашника теперь днем с огнем не сыщешь. Знаете что здесь будет по весне!?

— Ну что?

— Пепелище, Руперт. И виселицы. Тысячи виселиц. Я. Не. Хочу. Чтобы на одной из них висела госпожа Рената. Не хочу, Руперт. Проследите чтобы она не вляпалась в это политическое и религиозное дерьмо, прошу вас! Уезжайте в поместье. Не ведите переписку с Ландерконингами или Вальде. Лучше всего, будет разместить у себя на постой ландскнехтов Вальдштайна. Если вы решитесь на это, напишите мне в Эвинг, я все устрою.

Дверь распахнулась, на пороге стояла Рената. Ее живот уже заметно округлился, черты лица заострились, кожа была нехороша. Руперт вскочил.

— Что вы себе… — начала она, голос у нее дрожал и прерывался, — зачем вы такое говорите! Зачем вы приехали, ар Стрегон? Я… я не хотела, — голос у нее внезапно сел, осип, она почти шептала, — Не просила этого… этого Рахе ни о чем подобном. Я сказала, что хочу чтобы они сдохли. Но я не просила… тем более Аделинда, она… я…

Рената судорожно стискивала платье у горла худой рукой, на которой от усилия проступили костяшки и тонкие жилки. На глазах у нее выступили слезы.

— Он был все время такой тихий, грызла его совесть, видать, Датчс. А, как вызов получил, от одержимого, повеселел сразу. Ходил, насвистывал. Утром поцеловал Аделинду, и мне говорит «Ну вот и все, отмучился. Хорошо-то как!», и ушел. А потом… Его привезли. Мертвого. А он улыбается. Я… Аделинда, как увидела, сразу начал считать что ей из наследства причитается. А утром ее нашли, всю в дерьме. Рожа синяя, язык высунут. В петле болталась… Я не просила. Не надо мне такой справедливости…

Оттавио встал, поклонился Ренате, кивнул Руперту, и направился к выходу.

— А ведь вы предупреждали меня Оттавио. Я, дура оскорбилась. Предупреждали меня. А мне Датчс снится теперь с вспоротым брюхом. И улыбкой его жуткой! И Аделинда с синей харей и высунутым языком.

— Сны надо заблокировать, на полгода минимум, — уже приоткрыв дверь, обернулся Оттавио к Ренате, — сходите к авгурам в храм, заплатите. Вам нельзя сейчас такие сны видеть. И уезжайте в имение, я прошу вас. Здесь очень опасно оставаться.

— Я, — Рената вдруг улыбнулась, сквозь слезы, почти прежней своей задорной молодой улыбкой, — обманула вас. Я буду рада вас видеть у себя. Летом. Приезжайте к нам, пожалуйста, на рождение сына.

Оттавио открыл рот, и вдруг услышал шелест песка, увидел колбу, почти пустую. И понял, что видит Ренату в последний раз в жизни. Это было четкое знание, взявшееся ниоткуда, но непоколебимое как скалы Мон.

— Конечно, госпожа Рената, — губы сами растянулись в лживой улыбке, — я непременно навещу вас летом.

Глава четвертая. Lex fati

Несомненно важнее, как принимает человек судьбу, нежели какова она на самом деле.

В. Гумбольдт

Пока не покорила нас судьба, надобно водить ее за руку, как ребенка, и сечь ее; но если она нас покорила, то надобно стараться полюбить ее.

Ф. Ницше

Глава четвертая. Lex fati [124]

Жертва

1

Сержант префектуры Ривельна — Фриц Лангвейлен — встретил Оттавио в тесной захламленной комнатке, расположенной на втором этаже ривельнской ратуши. Он взял письма ар Моррисона и попросил Оттавио задержаться, пока он их прочитает. Вдруг понадобится передать ответ. Читал сержант долго, старательно, шевеля губами и водя заскорузлым пальцем по строчкам. К тому времени, как он закончил первое письмо, его широкий веснушчатый лоб весь покрылся мелкими капельками пота. Создавалось впечатление, что он не читал канцелярские циркуляры, а таскал мешки с песком.

Закончив с первым посланием, Лангвейлен утер рукавом трудовой пот, погладил рыжие густые усы и уставился на Оттавио слегка остекленевшим взглядом.

— Вы как хочете, господин аудитор, а у меня от чтения этого всего, — он взвесил солидную пачку листков в руке, — ум за разум заскакивает. Без стакана тут не разобраться. Так што зову вас в кабак. Там и не душно так, да и разговор у меня к вам есть. По службе разговор, но не на сухое горло. Вы как?

— Отличная идея, сержант, — откашлявшись, сказал Оттавио. Висящая в воздухе пыль уже забила Оттавио горло, так что он был бы рад выбраться из этого закутка в приличную таверну. — Но не слишком ли шумно в кабаке для изучения документов?

— Так утро же. Никого там нету сейчас. Зал уже убрали, так что выглядит все пристойно, да и пахнет нормально. Идемте тогда, чего ждать.

2

Оттавио с сержантом спустились вниз и вышли на городскую площадь.

При ходьбе в последнее время Оттавио постоянно направлял в ногу тонкую струйку силы, чтобы снять с нее нагрузку. Ко второму дню пребывания в Ривельне он почти перестал хромать. Давно пора было бросить трость.

Они с сержантом пересекли площадь, обогнули Храм Всех Святых (своего пантеона в городке, конечно, не было) и практически сразу уткнулись в двухэтажный дом веселого канареечного цвета с зеленой вывеской.

На вывеске была изображена отрубленная голова в короне, лежащая на том, что Оттавио принял сперва за блюдо. Однако, присмотревшись, он понял, что это не блюдо, а плиссированный круглый воротник, каковые были модны в прошлом столетии. Голова с надутыми красными щеками приникла губами к витому охотничьему рогу. Судя по щекам, неизвестного монарха пытались надуть через это устройство.

— «Королевский рог»! — С гордостью в голосе сообщил Оттавио сержант. — Лучшая таверна в городе. Тихо, чисто, напитки не разбавляют. Готовка — пальчики оближешь. Вам, господин колдун, понравится. Не хуже эвингских харчевен тут! Тут и господа из Вальде столуются, когда в городе бывают, не брезгуют.

«И цены тут, наверняка, соответствующие», — хмуро подумал Оттавио, решивший, что хитрый сержант хочет пожрать и выпить за счет приезжего. Впрочем, он тут же вспомнил, что ему положены «дорожные», и слегка придушил разбушевавшуюся жадность.

Как оказалось, с ценами тоже все было в порядке — всего за четыре медных пятака они получили кувшин вина для Оттавио, кувшин пива для сержанта, огромный кусок ветчины, здоровенную миску мелко нарезанной квашеной капусты, полкруга твердого козьего сыра, холодный бараний бок, буханку вчерашнего хлеба, лук и зелень на закуску. Ничего горячего еще не было, кухари не разжигали печей.

Когда они утолили первый голод, и сержант, все так же морщась и шевеля тараканьим усами, прочел наконец последний опус из канцелярии префекта, настала пора поговорить.

— Тута вот какое дело-то, господин ар Стрегон. Покойника мы в храме нашли, аккурат уже седмицу как. По виду обыкновенный бродяга, ничего такого. Грязный весь, в лохмотьях, обмотках. Но искалечили его перед тем, как убить, так, што жуть берет. Так-то мне бы его схоронить, да забыть про это дело. Но тут вы приехали. А у меня сомнения про энтот труп большие. Глянете, чего там, да как? Если нет, я его прикажу закопать завтра, да и дело-то с концом.

— Почему не посмотреть. Посмотрю. Я так понимаю, не опознали его еще?

— Никак нет. Не признал пока никто. Так у «Тибальта»[125] и лежит трупак-то в крипте для опознания.

— И заявлений о пропаже людей не поступало?

— Стражники графские говорят, што нет. Но тут такое дело, господин, последнее время мы с ними дружим — как кошка с собакой, значит. Вальде держат руку Ландерконингов, а про наше начальство слух такой, што с Мучителем спутались. А там вражда промеж них. Так что могли и соврать мне свиньи-то местные, запросто.

— Такая диспозиция, сержант. Предлагаю спокойно допить кувшины, а после пойти к св. Тибальту-Утешителю.

— И то. Чего нам торопиться. Трупак-то того — не сбежит никуда. Так што диспозиция ваша мне по нраву!

Спустя час времени и еще пару кружек пива в придачу к содержимому кувшинчиков имперские охранители направились, наконец, к церкви св. Тибальта.

3

Нарисованная на потолке ритуального зала гексаграмма не позволяла расположенным там телам разлагаться. Впрочем, сейчас в зале покоилось всего одно тело. Ар Стрегон и Лангвейлен стояли около сбитого из грубо ошкуреных досок лежака. Мешковина, закрывавшая труп, была отброшена в сторону.

— Да, покромсали бедолагу знатно, — сказал Оттавио, водя над телом фонарем.

Труп мужчины был весь вымазан грязью и кровью. Зим, наверное, тридцати, при жизни это был крепкий жилистый блондин. Ему исполосовали лицо до полной неузнаваемости и перехватили горло — лезвие достало до позвоночника. Кожу на предплечьях и правом плече содрали вместе с кусками мяса. Также срезали кожу с лопатки и правой груди. Труп был совершенно обескровлен, вены на запястьях и под коленями перерезаны.

— Много крови на полу было, где тело нашли? — спросил Оттавио у сержанта.

— Нет, совсем немного. Но это не удивительно, кровь, скорее всего, в алтарь ушла. Его вроде как в жертву принесли Владыкам. Наш местный каноник до сих пор слюной брызжет. Святотатство, осквернение-хренение… — сержант метко сплюнул на мешковину. — А у нас колдуна-то не сыщешь с фонарем. Я-то в этих делах дуб-дубом. А вот чего меня насторожило, гляньте-ка, господин аудитор.

Сержант взял покойника за кисть и поднес кончики пальцев поближе к фонарю.

— Гляньте-ка, какие ногти ровные!

Ногти были обрезаны чем-то острым, не обкусаны, не обломаны, а именно аккуратно подрезаны.

Сержант достал из рукава платок далеко не первой свежести, плюнул в него и начал оттирать грязь с лица покойника.

— У бродяг и быдла всякого грязь в кожу въедается обыкновенно а у этого — гляньте — просто по роже размазано! — Под платком обнаружилась более-менее чистая кожа. — Нету у его язв, гнойников, порезов мелких, такого, что всегда у отребья бывает. Только то, что изверги эти напакостили. Грю непростой мужик при жизни был. Туфту нам подсунуть хотят, грязь вся эта, лохмотья егоные. Я прикинул, на него эти тряпки и не налезли бы! Вы бы помогли чем, господин аудитор, колдануть тут надо, иначе правды-то не узнать.

— Темные духи! Все свои инструменты я оставил в Эвинге. Я ведь сюда не по делам службы приехал, а по личному вопросу. — Оттавио был действительно раздосадован. Да и помочь этому наблюдательному и неглупому сержанту хотелось.

— А для колдовства инструмент требуется? Вот не знал. Думал, колдуны все, ну, вот так рукой махнул и все делается как хотит.

— Инструменты мне нужны. Но кое-что можно сделать и с помощью подручных средств. Давай так:

In primo, надо попросить монахов отмыть труп от грязи и крови. И у них же взять немного чернил.

Duende, вот тебе три… два крейцера серебром и пятак. Пусть ближайший мастеровой сточит крейцеры напильником в мелкую пыль. Медь отдашь ему за труды. На крейцеры напишешь мне расписку, мол, использованы для нужд следствия.

Потом посмотрим.

Через полчаса все было сделано.

Тело отмыли, здесь же, в покое, тут даже были предусмотрены канавки для стока грязной воды и отверстия в полу.

Монахи принесли палочку хороших чернил, часть которой Оттавио растворил в воде.

Когда вернулся сержант с серебряной пылью, все уже было готово. Оттавио обложил тело железной цепью, взятой у тех же монахов, сам встал внутри получившегося круга.

— Как думаешь, сержант, зачем ему кожу срезали?

— Чего думать-то, господин колдун. Мыслю, убивцы партаки хотели скрыть. Шобы затруднить иди… индитеф…, тьфу ты, пропасть! Опознавание тела чтобы, значит, было сложнее. Вон как рожу изрезали еще.

— И я так думаю. А знаешь ли ты, что игла при нанесении татуировок входит довольно глубоко в мясо, и чернила остаются и там?

— Ну… а толку-то?

— Смотри. За цепь — ни шагу, даже если мне плохо станет.

Оттавио зачерпнул силу, наполнил ею пузырек с растворенными чернилами и, четко выговаривая слова, произнес формулы подобия, разбрызгивая чернила на лишенные кожи части тела. После каждого разбрызгивания татуировка, срезанная убийцей, четко проступала на сером заветрившемся мясе.

Предплечье левой руки — «Fideles post mortem». Надпись на старолацийском — готический шрифт.

Плечо правой — птичий силуэт на гербовом щите, перечеркнутый широкой полосой.

Остальное — картинки непристойного характера.

— Епта… — сержант резко втянул в себя воздух, — благородный! Ну я так и думал-то.

— Бастард, — отстраненно произнес Оттавио, — из рода Майеров. Щит пересечен полосой — признанный бастард.

— Так это што, господина Халблата ар Майера так изувечили? Он же пропал месяц назад, ежели не больше!

— Серебро. Просто брось мешочек в круг. Сам не пересекай цепь и руку не проноси.

Цепь начала изнутри покрываться легкой изморозью, в железном круге ощутимо похолодало.

Сержант торопливо кинул внутрь круга мешочек серебряной стружки.

Оттавио прямо из мешочка стал сыпать серебро на тело, речитативом повторяя одну и ту же формулу. Серебряные крупинки вспыхивали в воздухе, сжигаемые силой Той стороны. Те, что долетали до тела, образовывали на нем причудливый светящийся покров — ауру. Аура сияла чистым белым светом, а потом вдруг резко почернела и осела, схлопнулась.

— Он еще и одаренный был, причем довольно сильный, — резюмировал Оттавио, — правда, странный дар какой-то. Очень не характерная реакция. Придется полистать реестры. Зови писаря, сержант. Будем заводить дело. Этот случай по нашему ведомству.

4

Дело завертелось с неслыханной в этих сонных краях скоростью. Оттавио поставил на уши весь немногочисленный состав местного отделения префектуры. Он раздал задачи всем подчиненным сержанта, которых срочно выдернули на службу.

Сам он решил сперва опросить бывшую квартирную хозяйку бастарда, которая и заявила месяц назад о его исчезновении.

Сержант приставил к Оттавио стражника, который хорошо ориентировался в Ривельне, чтобы столичный колдун не потерялся в местных переулках, ну и для охраны конечно.

Когда они прибыли к дому, указанному в сопроводительных к жалобе документах как место проживания ар Майера, тот встретил следователей наглухо закрытыми ставнями и заколоченной дверью.

Оттавио отправил стражника расспросить соседей и самых разговорчивых и исполнительных привести к нему, а сам остался возле заколоченной двери.

Провел по ней левой рукой. Никаких следов чар.

Осмотрел доски, прибитые к косяку крест-накрест ржавыми железными гвоздями. Прошел вдоль фасада, рассматривая закрытые, — судя по всему, уже не меньше недели — ставни.

Проверил окна на следы заклятий.

Ничего.

Из дома не тянуло Той стороной, однако Оттавио при взгляде на это обычное фахверковое сооружение почему-то становилось не по себе.

Он вернулся к двери и, припав у нее на колено, склонился к самому низу, туда, где над полом виднелась узкая щель.

Принюхался.

Из щели едва доносился омерзительно-сладковатый запах разложения. Оттавио за свою жизнь такого нанюхался достаточно, ошибиться было невозможно.

Он, цепляясь за доски, встал, потер ноющую левую ногу и решительно отступил от крыльца, отмерив три шага. Развернулся, снимая с пояса угольно-черный кусочек магнетита.

Зачерпнуть силы. Выдать формулу. Резкий жест рукой с фокусом — на себя.

Со скрипом гвозди выскочили из косяка, увлекая за собой всю конструкцию, загораживавшую дверь. Доски рухнули на крыльцо.

Второй фокус — кусок бараньего рога.

Новая формула, новый жест, на сей раз от себя, сильнейший удар, треск ломающихся досок. Дверь рухнула внутрь дома, кусок рога в руках рассыпался.

Оскальзываясь на инее, покрывшем булыжники мостовой, Оттавио подошел к открывшемуся дверному проему. Здесь запах разложения ощущался уже очень сильно. Впрочем, запас зелья, отбивающего запахи у него с собой был, без него Оттавио даже из дома не выходил. Махнул рукой бегущему к нему встревоженному стражнику, крикнул:

— Продолжай опрос. Потом на крыльце меня дождешься! — прижал к носу платок, смоченный в ароматной жидкости, и шагнул внутрь дома.

Вовсе не обязательно было устраивать весь этот цирк, но Оттавио устал. Ему требовалась разрядка. Гораздо лучше отыграться на безобидной двери, чем на подчиненных, или вовсе нарваться на поединок из-за нескольких брошенных в горячности слов.

Тело женщины он обнаружил на кухне.

Она была прикована к ввинченному в стену железному кольцу. Железный же ошейник на шее был соединен с кольцом цепью. Женщине вырезали язык, причем эта рана даже успела зажить. Около недели назад, судя по состоянию тела, ей воткнули в глаз один из кухонных ножей, отчего она и умерла.

В доме было холодно, так что тело не успело разложиться в кашу, не было и насекомых, которые обожают откладывать личинки в мертвые тела.

Кухня выглядела так, как будто на ней еще недавно готовили, тут даже оставался какой-то запас продуктов, впрочем, совершенно испорченных.

Оттавио осмотрел остальной дом. В подвале он нашел помещение, в котором явно держали еще одного пленника, запашок там стоял такой, что через платок прошибало. Самого пленника не было, Оттавио подозревал, что именно его тело он осматривал у Тибальта.

Помимо пленников, в доме жило еще двое или трое мужчин, которые не слишком следили за сохранностью хозяйской мебели или белья. В куче грязных тряпок Оттавио обнаружил одну, заляпанную кровью, ее он прихватил с собой.

Когда Оттавио вышел на крыльцо, его уже дожидался сопровождающий, вместе со сгорбленной старушкой, которая выглядела так, будто застала еще правление Максимилиана I. Ну или как минимум до сих пор донашивала платье своей матушки.

Рядом мялись четверо графских ополченцев во главе с сержантом, пожилым флегматичным воякой.

— Это дело в юрисдикции префектуры, — сразу в лоб заявил графскому сержанту Оттавио. В кухне труп, можете забирать. Дом опечатать, графу сообщите о том, что наследники могут выставить свои претензии с сего дня.

— Мне бы бумагу, благородный господин. От вашей службы. Что, мол, вот так и так. А слова чего. Собака лает — ветер носит. И полномочия подтвердить бы.

Оттавио раздраженно, широким жестом проявил в воздухе пробитую мечом змею, из вредности разместив сигну чуть ли не под носом у сержанта. Тот шарахнулся в сторону, бормоча ругательства и хватаясь правой рукой за оберег.

— С полномочиями разобрались? — Прошипел Оттавио. — Бумагу получишь в отделении префектуры. Займитесь трупом, бездельники!

— С каким, — спросил сержант, довольно быстро восстановивший душевное равновесие, — с тем или с этим? — Он указал на упавшую после демонстрации чар в обморок старушку-свидетельницу.

— С этим я сам разберусь, — Оттавио невольно улыбнулся. — Вот, — он бросил сержанту медный пятак, который тот довольно ловко поймал, — выпейте сегодня за здоровье почтенной фру, — и уже обращаясь к своему солдату: — Что стоишь, приведи старуху в чувство.

Соседка почтенной квартирной хозяйки — матушка Фрида — оказалась бесценным кладезем сведений. По дряхлости и слабосильности она уже не могла заниматься чем-то полезным и, пока ее родичи работали, целый день сидела у окошка или — в хорошую погоду — на лавочке перед домом и наблюдала за жизнью своей улицы. При этом ее ум нисколько непритупился, как и наблюдательность.

Соседка уехала в деревню к родичам, еще до первого снега. Тогда же пропал и господин ар Майер. Матушка Фрида думала, что тот отлучился по делам. По ее словам. Он довольно часто уезжал и отсутствовал, бывало, и по месяцу, и по два. За домом она попросила приглядывать своего двоюродного племянника — милого и доброжелательного молодого человека. Сама его представила фру Фриде. Хотя у Фриды сложилось впечатление, что хозяйка была нездорова: очень бледна и пот тек ручьем. Она даже усомнилась, что та сможет путешествовать в таком состоянии, но на следующее утро от дома уже отъезжала телега с вещами хозяйки, она сама, видимо, уехала раньше. На козлах сидел возничий самого бандитского вида, матушка Фрида свои вещи такому бы никогда не доверила!

А неделю назад съехал и племянник. Заколачивать вход и вести телегу ему помогал все тот же возничий и еще один громила разбойной внешности, видимо племянников слуга. Старушка его видела несколько раз на улице до отъезда троицы.

Внимательно выслушав матушку Фриду, Оттавио распорядился, чтобы нашли портретиста или просто мазилу, который умеет держать в руках карандаш. Объяснил, как составлять портреты по описанию, и отправился обратно в «Королевский рог», который на время следствия решил сделать своей штаб-квартирой.

5

К вечеру сама картина преступления более-менее прояснилась, чего никак нельзя было сказать о мотивах преступников или их целях.

Сперва пропал бастард ар Майер. Хозяйка заявила о пропаже, а через день «уехала в деревню». На деле же женщине вырезали язык и посадили на цепь в собственной кухне. Тогда же наглые похитители вывезли и большую часть ее небогатого имущества, видимо, исповедуя принцип — чего добру пропадать.

Пока ар Майер сидел в подвале, она три седмицы готовила на своих похитителей. Седмицу назад ар Майера прикончили в церкви Всех Святых. Хозяйке в благодарность за стол и кров бандиты воткнули в глаз нож и съехали из дома посреди бела дня, заколотив дверь.

Если бы не Оттавио, это убийство могли не обнаружить до поздней весны. В это время трупный запах из дома, скорее всего, не заметить было бы уже невозможно.

Дальше начинались вопросы:

In primo, ар Майер не был зарегистрирован как одаренный. Более того, шансов на то, чтобы получить дар, у него практически не было.

Шансов не было, а дар, судя по результатам проверки, был!

Семьи и законных детей он не имел, сожительствовал, по словам все той же наблюдательной матушки Фриды, со своей хозяйкой. Работал доверенным лицом на довольно солидную Эвингскую купеческую семью. Открыл в Ривельне контору, но часто вел дела за его пределами. Денег дома не держал, все его сбережения хранились у местного менялы. Ни друзей, ни врагов, ни конкурентов в Ривельне он не имел. Завещание его было написано на имя девицы незнатного происхождения — белошвейки, проживающей в Эвинге — Эльзы Кох.

Duende, что-то заставило убийц держать его в доме на положении пленника, как и его хозяйку, а не убить сразу, что было бы гораздо разумнее и безопасней. Проникнуть в храм можно было в любое время.

Оттавио специально проверил. На день убийства не выпадали ни священные, ни просто особые дни.

Бандиты ждали того, кто приедет и проведет ритуал? Ну… скорее всего.

Одаренный? Религиозный фанатик? Темный колдун? Нет ответа.

Что за ритуал творят злодеи, а это именно ритуал, причем, судя по рассказу мастера Гимпеля, — завязанный на конкретный род и его кровь? Нет ответа.

Ad tertum, кто эти злодеи? Вот тут уже поздним вечером ответ появился. Рассматривая отвратительного качества рисунки, сделанные местным «живописцем» со слов матушки Фриды (два крейцера, за меньшее мошенник не согласился), Оттавио узнал одного из громил. В основном по характерному шраму. Этого человека звали «Кривой Ганс», и Оттавио впервые увидел его на эшафоте. Здоровяка пороли за вооруженное нападение на горожанина.

Потом, когда ар Хаас разгромил очередную банду, промышлявшую возле Эвинга, вскрылись их связи с городским дном, и Кривого вместе с его братом «Вонючим Гансом» (второй портрет принадлежал, скорее всего, ему) объявили в розыск, а их подельников кололи дознаватели окружного суда. Было это три года назад и братьев так и не поймали, хотя числилось за ними уже немало грехов перед имперским правосудием.

Год назад братья возглавили другую банду, которая грабила купцов и караваны так ловко, что было ясно — в городе у них есть наводчик.

Ар Хаас накрыл всю банду разом, проведя блестящую полевую операцию, однако Косой и Вонючий братцы в очередной раз ускользнули.

И вот эти уроды всплыли здесь, засветившись в странном ритуальном убийстве.

Лицо молодого сообщника матерых бандитов казалось Оттавио смутно знакомым, но, учитывая отвратительное качество рисунка, он никак не мог вспомнить, откуда.

Впрочем, личность тех бандитов, которых он смог опознать, — это была крепкая зацепка.

Если подумать, то до имения Майеров, в котором состоялось последнее похищение и убийство трех женщин, отсюда два-три дня пути. День, чтобы все вскрылось и их сюзерен написал жалобу. Отправка жалобы птицей — несколько часов. Гимпель получает жалобу, отправляется в архивы, чтобы «освежить память», и два дня тому назад докладывает субпрефекту о происшествии.

Второе преступление было совершено после первого и, возможно, теми же самыми подонками.

Все сходится.

Значит, впереди еще три ритуальных жертвоприношения.

Пора Оттавио возвращаться в Эвинг. Здесь, в Ривельне, он уже сделал все, что мог.

Заодно и Ар Хаас от владетеля Линген вернется, надо будет с ним обсудить, что он там накопал. А у Гимпеля стоит узнать подробности и географию предыдущих «несчастных случаев» с представителями рода Майеров.

На следующий день с утра Оттавио зашел в церковь Всех Святых и использовал открытый лист, выданный ему Ромуальдом еще перед поездкой в гости к господину «Легиону». Документ он предусмотрительно оставил у себя. Оттавио разослал от имени окружной Священной Консистории требование к приходским каноникам провести эксгумацию тел погибших Майеров. Ему был нужен мизинец каждого покойника, кости он потребовал прислать напрямую в особняк префекта «не считаясь с расходами». Чужих денег ему было не жалко, а дело было довольно срочное.

Обратный путь

1

Рыжеусый Фриц Лангвейлен проводил Оттавио до почтовой кареты. Вчера он пытался уговорить ар Стрегона взять с собой эскорт, хотя бы пару стражников, но Оттавио не счел необходимым обременять себя охраной. На всякий случай он попросил у сержанта мерку пороха и подвесил ее на пояс, в отделение где пребывали остальные фокусы заклинаний.

На почтовые кареты нападали крайне редко. Кареты были собственностью империи, поэтому к поимке таких неблагоразумных грабителей сразу подключалась префектура. И розыск велся не в пределах одного владения, а во всем округе Вестгау сразу. И что за навар с почтовой кареты, кроме груды писем?

Имперские орлы на дверцах, держащие в лапах почтовый свиток, были универсальным пропуском и через поместные таможни, на которых кареты пропускались без лишних проволочек и серьезного досмотра.

Оттавио тепло распрощался с сержантом Лангвейленом и погрузился в карету, приготовившись страдать от холода и тряски ближайшие сутки.

Первые четыре перегона [126] вытрясли из Отавио всю душу. Он так устал, что задремал, раскачиваясь в тесной холодной деревянной коробке.

2

Проснулся он от резкого толчка. Карета встала. Снаружи слышалась ругань кучера и несколько мужских голосов.

— А я вам говорю: вы не можете останавливать имперскую почту, да еще и на временном посту. Какие приказы, вашему капитану что, имперские регламенты не указ?

— Вот и зашибись, сука. Ща досмотрим твою карету, и дальше повезешь, сука. Генрих, глянь, кто у них в пассажирском сидит, а ты не ори, зубы, сука, растеряешь. Нашелся тута вояка шпак.

Узкая дверца пассажирского отделения открылась. В купе заглянула бородатая, покрытая шрамами и ожогами от пороха харя, замотанная в пуховой платок, под широкополой шляпой. К харе прилагалось укрытое зимним уппеляндом тело. Обнаженный кацбальгер в левой руке намекал на совершенно не мирные намерения рожи.

— Ты хто? — прохрипела рожа, при виде Оттавио.

— Аудитор имперкой префектуры, Оттавио ар Стрегон, — ответил тот. — А вы кто такие?

Оттавио быстро осмотрел окрестности. С его места было видно высокие обочинные сугробы, черные жидко проросшие стволы деревьев и еще двоих закутанных в зимние кафтаны мужиков, умело державших аркебузы с подожжеными фитилями. Тот, кто разговаривал с кучером, в поле зрения не попал. С другой стороны кареты, судя по звукам, находилось еще несколько человек.

— Ханс, тута какой-то судейский и все. Нету больше никого.

— Тащи его сюда!

Оттаво как можно спокойнее, глядя прямо в глаза роже, произнес:

— Кто. Вы. Такие? Подразделение! Звание! Отвечай, пес!

— Кровавые вороны мы. Армия маршала Валедштайна. Выходи давай добром, стручок судейский, не то выволоку! Слыш, тебя сержант требует.

— Пшел вон, быдло. Быстро пропустили карету, мрази. Или следующий разговор у вас с профосом будет.

— Ах ты ж блядь! Не хошь добром, будет, епанамать, по-плохому!

Рожа сунулась в карету, и ее обладатель ухватил Оттавио за рукав, явно намереваясь выдернуть аудитора из купе, как морковку из грядки.

Оттавио хладнокровно ударил его кинжалом, который он достал левой рукой во время предшествующей дискуссии, прямо в глазницу. Кинжал вошел хорошо, на половину длины лезвия, и застрял в черепе. Дав тяжелому телу свалиться на землю, под изумленными взглядами стрелков с аркебузами захлопнул дверцу и запер на защелку.

Никаких «Кровавых воронов» среди подразделений подчиненных Вальдштайну, не было.

Actum

Упасть на пол, спиной вперед, в узкую щель между скамьями.

Зажав левой рукой выпрошенный у Лангвейлена порох, повторить свой недавний фокус из Обители.

Правой нащупать рукоять своего пистоля.

Я порох. Сила Той стороны разбегается во все стороны невидимой сетью острых щупов, отыскивая подобную субстанцию.

Бах — одновременно с грохотом выстрела в дверце появляется отверстие на уровне груди сидящего человека, Оттавио осыпает щепками. Одна из них больно впивается в веко.

Ad ignis!

Бах! бах! бах! Бах

— АААААА СУКААААА!!!!

С улицы отдаленно, словно из-под воды, доносятся взрывы пороховых зарядов, маты, вопли бешенства и боли.

Ногами ударить в дверь, выпасть из кареты с другой стороны.

Правый глаз заливает кровью от попавшей в веко щепки.

Прямо в лицо Оттавио летит острие алебарды, которую сжимает еще один «кровавый ворон».

Аудитор отдергивает голову в сторону, одновременно вскидывая руку с пистолем.

Острие взрыхляет снег, вспарывает кожу на виске и вбивает снежную взвесь в ухо ар Стрегона.

Выстрел!

Наемника отшвыривает назад, на набегающего сослуживца, которого заливает смесью черной крови и мозгов, брызнувших из головы алебардиста.

Оттавио пытается вскочить, но от долгого сидения на холоде в одной позе все тело затекло, и получается только приподняться.

Тут же на него наваливается тяжелое тело, слепо тычущее кинжалом, и придавливает его к стенке кареты. Новый противник орет, слюнявая пасть его разевается в крике, борода и волосы догорают и дымятся. Шека изуродована серьезным ожогом.

Кинжал бьет в плечо, но удар слабый, клинок не пробивает зимнюю одежду.

В следующий миг Оттавио скручивает силу Той стороны в тугую иглу и бьет ей оппонента в глаз, стараясь достать невидимым клинком до мозга. Обожженый хрипит и заваливается на сторону.

Такие приемы жутко опустошают. Работа с голой силой, без формул, истощает даже повелителя довольно быстро.

Оттавио, опираясь спиной на стенку, делает рывок и поднимается.

Напротив него двое стрелков, только что погасивших одежду.

Получите, дети шлюхи — Лезвия судьбы. Одному отсекает голову, второму руку — по локоть. Отлично!

Тень слева, уклониться!

В дверцу кареты врезается солдатский цвайхандер. Свежий и, что досадно, не раненый наемник внимательно, без испуга, смотрит на Оттавио, и в глазах его смерть. Здоровенный сволочь, и меч он держит очень уверенно.

Два быстрых удара, рукоятью и острием клинка, от которых Оттавио чудом уходит, неуклюже отскакивая в сторону, не дают сосредоточится на чарах. И этот ублюдок стоит слишком далеко для использования голой силы.

Из-за кареты появляется еще один наемник, изрядно обгоревший, но с клинком в руке, видимо, тот самый сержант. А ведь где-то еще двое стрелков. С той стороны кареты.

Лезвие цвайхандера рассекает воздух — раз — и сразу обратно, крест-накрест. Вот же ушлепок, лось здоровый!

Отпрыгнуть.

Покойник, которому Оттавио выдавил глаз, вдруг встает на колени и встречает набегающего сержанта ударом подобранной алебарды в пах.

Тот, беззвучно разевая рот, начинает падать, а мертвец неестественно гибким змеиным движением разворачивается, одновременно поднимаясь на ноги, и с разворота наносит горизонтальный удар лезвием своей алебарды бойцу с цвайхандером прямо по шее.

Допльсолдер замечает движение сзади, но сзади могут быть только свои, ведь так?

Не так.

Голова, отделенная от туловища, со свистом врезается в стенку кареты и проламывает ее, такова сила удара.

Мертвец все тем же неестественно легким движением заскакивает на крышу кареты, с которой совершает длинный прыжок.

С той стороны раздаются вопли ужаса и боли.

Недолго раздаются.

Уже затихли.

Actum est

Оттавио, забрав из купе свою скьявону, обошел карету и увидел силуэт своего спасителя на самой границе колеблющегося круга света от каретных фонарей и воткнутых в снег факелов наемников.

Глаза у покойника и целый и выбитый Оттавио сияли ярко-зеленым светом. До боли знакомым жестом мертвец вытер клинок меча, который успел у кого-то забрать, об одежду валяющегося под ногами трупа. Потом, также в очень знакомой манере, отсалютовал Оттавио. Зеленые огни в глазах погасли. Труп мягко завалился на спину.

Меч исчез, упав в снег.

Наступила оглушительная тишина, и только сейчас Оттавио понял, что весь бой он слышал шуршание песка и треск тонких стеклянных стенок, покрывающихся трещинами.

И вот все стихло. Не слышно даже завываний наемника, потерявшего руку, — похоже истек кровью.

Оттавио выдернул щепку из века и достал атрибут из-под одежды. Обильно смочил его своей кровью.

— Я не просил мне помогать, о Неожиданный!

— Я не имею права вмешиваться без прямой просьбы или платы. Это был не я. Только что сработал Закон Судьбы. Я предупреждал тебя, и ты услышал. Но не послушал. Ночной охотник явился тебе. Теперь ничего уже не исправить. Тебе не свернуть.

— Толку нет от твоих объяснений, о Мутный! Кто это был? Что за охотник?

— Ты узнаешь в свой срок. Все узнаешь.

— Тьфу на тебя трижды, скотина бесплотная! А сейчас сказать?

Молчание.

— Ну и толку от такого хранителя?

— Я служу не тебе, а роду.

3

На удивление Оттавио оба кучера остались живы. Один вообще благополучно продрых весь бой, лежа на мешках с почтой. Второй успел нырнуть под карету, когда наемники начали самопроизвольно взрываться, и пересидел опасность там.

Лошади во всей этой катавасии тоже не пострадали, только сильно перенервничали. Оттавио же убил пятерых, и еще четверых прибила непонятная мертвая тварь. Чувствовал он себя после боя крайне паршиво.

В Эвинг его привезли уже в полубессознательном состоянии. Ему наложили повязки на ближайшей почтовой станции, однако в конце пути его все равно довольно сильно лихорадило, раны горели огнем, искалеченная рука онемела.

На станции позаботились доставить его до дверей особняка, где его под горестные причитания Хартвина занесли на второй этаж.

Там он и провалился во тьму без сновидений.

Глава пятая. Turpe senex miles

«На ней румян было очень много, а платья очень мало.

В женщине это всегда признак отчаяния»

Оскар Уайльд

Глава пятая. Turpe senex miles [127]

Снова к делам

1

Три дня, промелькнувшие после возвращения в Эвинг, Оттавио запомнил плохо. Его постоянно лихорадило, все заживающие раны и царапины воспалились и болели. Он серьезно не болел с тех пор, как получил семейный дар, и был крайне удручен своим состоянием.

Оттавио изображал из себя умирающего, трижды вызывал нотариуса, чтобы переписать завещание, и совсем замучил Хартвина придирками и капризами.

На целителя, впрочем, он так и не раскошелился.

Через три дня он проснулся утром, прекрасно себя чувствуя. Даже сломанная нога больше не болела.

Он не очень понимал, что это такое с ним было. Может, переутомление и переохлаждение или какая-то из граней дара на время вышла из-под контроля.

Впрочем, предаваться праздности или лишним размышлениям было вовсе не в его характере. Оттавио оделся по-домашнему и спустился в кабинет, чтобы заняться делами.

— Ворст, вы чувствуете себя лучше? — осторожно спросил его Хартвин, сидящий за своим столом над какими-то бумажками.

— Да, юноша, со мной уже все в порядке. Мне надо написать отчет о поездке.

— Приходил ваш коллега, аудитор ар Хаас. Он просил вас принять его, как только вам станет лучше. Ар Моррисон требует, чтобы вы явились на завтрашнее совещание. Приходили ваши друзья, справлялись о здоровье, я могу разослать им записки, что с вами все в порядке. Госпожа Элиза гер Альштайн просила посетить ее в архиве. Она очень красивая! — практически на одном дыхании протараторил Хартвин.

— Тттт. Замолотила молотилка, замолола мельница. Придержи коней, Хартвин. Сперва расспросим нашего маленького друга.

— Это какого?

— Сейчас увидишь. В вашем семействе есть дар?

— Есть, но слабый. Доннеры получили право на родовой алтарь всего триста лет назад. Сейчас главой рода Доннер и одаренным — адептом — является мой дядя. Но наше семейство имеет весьма древние корни!

— Верю, — сказал Оттавио, влезая на стул и отцепляя от стены амулет с тигровым глазом. — Ну что ж, посмотрим. Хартвин, принеси мою каббалистическую доску.

Он положил амулет на доску, достал золотую иглу, проколол подушечку пальца и капнул на него кровью. Затем отцепил аграф и начал возиться с настройкой, связывая талисманы между собой. Исчертив аспидно-черную поверхность каббалистической доски колдовскими символами, он положил амулет в центр одной композиции символов, а аграф в центр другой.

— Ostende mihi! [128] — велел он, подавая силу на узлы питания доски.

— Ух ты! Вот это да! — отреагировал Хартвин на изображение, возникшее над доской. Собственно, ничего интересного там не было. Там был сам Хартвин, вошедший в кабинет и усевшийся за стол.

— Ааа, Темные духи. Вот я idiotо! Надо было познакомить амулет с тобой, чтобы он не запоминал твои телодвижения. Ты часто бывал в кабинете в мое отсутствие?

— Не очень. Нечасто, ворст.

— Ладно, смотрим.

Следующие два часа прошли скучно. Духу амулета был дан приказ запоминать только моменты, когда в кабинете кто-то находился, неважно, дух или человек, поэтому созерцанием пустого помещения заниматься не пришлось. Все эти два часа они наблюдали Хартвина. Очень много Хартвина.

Хартвин, забегающий за забытой шляпой. Три раза.

Хартвин, глубокомысленно ковыряющий в носу над бумагами. Часто.

Хартвин, разговаривающий с посетителем. Дважды.

Хартвин, пишущий письма.

Хартвин, разминающий кисть со шпагой.

Хартвин, убирающий осколки вазы.

И так далее, в том же духе. Хартвин страдал, глядя на себя, и ворчал, что дух амулета к нему пристрастен, а он, Хартвин, на самом деле себя так не ведет. Не все время. За вазу он, разумеется, заплатит из жалования.

Оттавио снисходительно улыбался. Он знал, по опыту предыдущего использования амулета, что длительное наблюдение за любым человеком изобличало в нем кучу странных и неприятных ухваток или привычек и было, кроме всего прочего, весьма скучным занятием.

И все же амулет был задействован не зря.

Ночная тьма не стала препятствием для взора существа с Той стороны. Оттавио и Хартвин наблюдали, как через стену кабинета просочилось туманное облако, метнулось к столу и сконденсировалось, явив взгляду наблюдателей Джакоба гер Рахе.

— Призрачный убийца! — воскликнул Хартвин.

— Вот какой у тебя дар одержимого, сучонок! — одновременно с ним заорал Оттавио, ударив кулаком по столу.

Изображение пошло волнами, амулеты немного сдвинулись, и дальнейшее было видно плохо, как будто через серую, перемежаемую черными и белыми маленькими черточками пелену.

Оттавио схватил Хартвина, кинувшегося к доске, за руку.

— Не трогай ничего, юноша! Смотрим дальше.

Гер Рахе деловито и с определенной сноровкой устроил обыск сперва рабочего места Оттавио, а потом и Хартвина. Наиболее внимательно он разглядывал несколько книг, которые извлек с полок, стоящих сразу за столом Оттавио. Одну из них он осматривал особенно долго и даже что-то записал на листе бумаги. После обыска, длившегося почти три часа, гер Рахе расположил все вещи на своих местах и покинул кабинет также через стену особняка. Судя по всему, он прекрасно видел в темноте, по крайней мере, ни свечей, ни фонаря он не зажигал.

Наблюдатели даже успели пообедать, еду им принесли из ближайшего кабака.

Оттавио мстительно улыбнулся: рыбка попалась на заготовленный крючок. Он пока еще не решил, будет ли подсекать леску, но был весьма доволен тем, что не ошибся в своих предположениях и приготовил ложную кодировочную книгу заранее.

Самым простым — и в то же время практически не поддающимся расшифровке способом кодировать сообщения — был так называемый «книжный шифр». Цифры в послании указывали страницу, абзац и слово в абзаце, которое имел в виду корреспондент. Ввиду того, что книги печатались малыми тиражами, и разные типографии, которых последнее время развелось какое-то неимоверное количество, делали абсолютно разные оттиски одних и тех же страниц, даже знание конкретной книги, послужившей для шифрования, не давало доступа к тексту сообщения. Нужно было знать типографию, год выхода и, чаще всего, конкретный тираж. Даже одна и та же типография обычно выпускала книги каждый раз с разным набором текста на страницах. Так что для того, чтобы перехватывать чужие шифрованные послания, нужно было иметь точную копию книги, по которой корреспондент проводил кодирование.

Оттавио оставил в шкафу книгу, в которой поставил множество точек, загнул несколько уголков и даже закапал воском страницы. Теперь он мог дезинформировать противника, отсылая якобы шифрованные сообщения с ложными сведениями по не очень надежным каналам, например, через канцелярию префектуры. Или оставляя черновики у себя на столе. В том, что гер Рахе снова наведается в кабинет, Оттавио практически не сомневался. Вопрос был только в том, какую именно игру затеять со столичным проверяющим, — в том, что игра будет необходима, ар Стрегон почти не сомневался.

— Мы же можем обвинить его во вторжении в жилище! И в убийстве! Надо бежать, сказать брату… — Хартвин заметался по кабинету, ища уличную одежду.

— О темные духи, за что мне это? Никто никуда не бежит. Стой, говорю! In primo, мы ничего никому не сможем доказать. Амулет больше не покажет эту сцену, как и все предыдущие. Посмотреть можно только один раз. Да если бы и показал — подобные картинки не являются доказательством Ipso jure [129]. Duende, подозревали мы его и так, сейчас просто убедились. Субпрефект приказал не трогать сучонка, у него слишком могущественные покровители. Что-то ему сделать мы можем, только, если у нас будут железные факты. Например, мы поймаем нашего столичного гостя с окровавленным ножом в руках во время принесения в жертву младенцев на алтарях Владык. Ad tertum, он может оказаться полезней живым и на свободе, чем за решеткой или мертвым. In summa, о том, что видел, молчишь в тряпочку. Понял?

— Понял, ворст, — неохотно проворчал Хартвин, — и все же так не правильно. Ведь он подозреваемому горло перерезал, как барану… Дворянину! Как с ним теперь общаться?

— Вежливо и холодно. Как с врагом. Не беспокойся, он не уйдет от наказания, но пока у нас связаны руки. Так, я пойду, навещу архив, а ты пока закрепи амулет на прежнем месте. Кстати, дай я тебя с ним познакомлю.

2

Перед тем, как двинуться в архив, Оттавио надел свой лучший камзол, рубашку и новые штаны. Сапоги он заменил на туфли. Смазал волосы, усы и бородку специальным косметическим составом. Достал и пристегнул кружевные манжеты и воротник. Он купил этот комплект лайонских кружев лет девять назад за совершенно сумасшедшие деньги и с тех пор использовал их не больше пяти раз. Оттавио оглядел себя и остался доволен.

Если бы его спросили, зачем это он так наряжается, он бы ответил, что все же собирается навестить благородную даму, хоть и по службе. На самом же деле Элиза была первой женщиной, после Божены, которая вызывала в нем душевное волнение, желание увидеть ее снова. Нельзя сказать, что он был обделен женским вниманием. Но до сего дня все его интрижки носили мимолетный характер, и он оставался холоден к женщинам, которые дарили ему свое внимание. В том, что он может привлечь внимание такой женщины, как Элиза гер Альштайн, он немало сомневался. Но во время каждой встречи с ней он чувствовал, как сердце начинает стучать в ином ритме. В душе играли, казалось бы, давно забытые барабаны любви.

Он накинул зимний плащ и, покинув особняк, направился к Пантеону.

Зимний вечер набросил на город темную вуаль, кое-где проколотую позолоченными иглами масляных фонарей. Под ногами празднично похрустывала снежная скатерть. Оттавио наслаждался этой прогулкой.

Спустя полчаса он прошел мимо сияющей «негасимыми огнями» громады Пантеона и поднялся по мощеной дорожке к Зеленому дому. Архив располагался в подвале правого крыла.

Элиза была на месте. Оттавио уже знал, что она часто засиживалась в архиве допоздна. Помещение для работы с документами было ярко освещено карбидными алхимическими лампами. Их неприятное свойство — режущий глаза неприятный белый свет — сполна компенсировалось тем, что от них не мог вспыхнуть пожар.

Элиза подняла голову от пожелтевших пергаментов, глядя на которые она делала аккуратные пометки на лежащим перед ней листе бумаги. Искренне улыбнулась и встала навстречу Оттавио, который застыл, склонившись в глубоком куртуазном поклоне. Оттавио ничего не мог с собой поделать: чем больше ему нравилась эта женщина, тем более формально он соблюдал при встречах с ней все детали этикета.

— Оттавио, вы так церемонно кланяетесь, что у меня закрались сомнения, не собираетесь ли вы попросить моей руки? — весело улыбаясь, сказала Элиза. Оттавио мгновенно вспыхнул и сжал зубы. Увидев это, Элиза уже серьезно продолжила, — я вдова, мне можно шутить на тему повторного замужества. Впрочем, я, конечно, догадываюсь, зачем вы здесь на самом деле. Так что заранее изучила архивы и постаралась узнать о Майерах все, что может помочь вам в расследовании.

Оттавио выдохнул, расслабился и изобразил на лице нечто, по его мнению, напоминающее дружелюбную улыбку.

— Я вам весьма признателен, госпожа гер Альштайн.

— Прошу вас — Элиза! Мы же договорились. К чему этот официоз? К тому же я не очень люблю фамилию бывшего мужа. Давайте я вам кратко расскажу, что удалось узнать. С этим семейством не все так просто, как казалось, — серые глаза Элизы вспыхнули азартом.

— Конечно, ммм… Элиза, я буду вам очень признателен! — про себя Оттавио грязно выругался. Это надо быть таким sronzo! Что за косноязычие, других слов, кроме «признателен», что ли нет? Воистину говорят, старый солдат — жалкое зрелище! — Расскажите, что вам удалось выяснить?

— Род старый, Гимпель все верно рассказал. В реестры одаренных он внесен в 1346 году от Откровения. Упоминается род с 1256 года, и Договор с семейным духом глава рода заключил в 1267-м. Приверженность дара — Зимний Двор, направленность — целительство, все так. Однако примерно девяносто лет назад с ними что-то произошло. В течение столетия ни один член рода не сдавал квалификационный ценз на одаренного. Формально род остается в реестрах, но последние сто лет не зафиксировано ни одного видящего, не говоря уж об адептах или более сильных колдунах. В настоящий момент в живых не осталось никого из основной ветви. Ну, конечно, если пропавшие недавно мужчины мертвы.

Элиза перелистнула несколько архивных документов.

— Единственный член рода, о котором нет информации, это младший брат Флуха Майера, по прозвищу Грязный Язык, — продолжила Элиза. — Его звали Апостат. В 1547 году Флух обратился к церковным властям с требованием вычеркнуть Апостата из списков рода. Сведений о потомках Апостата, как и о его смерти, — нет. И вот еще одна странность: тела двух жертв последних лет были проверены ритуалами познания. Результат — погибшие были одаренными. В обоих случаях. При этом одна из обследуемых — женщина! Учтем, что за предыдущие триста лет подтвержденного существования рода в нем не было ни одной женщины-одаренной. Условия договора стандартные: дар получает прямой потомок мужского пола. Я пока не понимаю, что это может значить, но обязательно докопаюсь до истины!

— Да-а, — задумчиво протянул Оттавио, — это действительно странно. Я провел ритуал познания над телом убитого бастарда. Результат тот же — он одаренный. Скажите, Элиза, нет ли у вас книги «Color chart signa et habentis maleficia»? [130]

— Только справочник. Полного текста нет.

— Справочник и у меня есть. Но там нет того, что мне нужно.

— Я попробую достать полную версию, знаю, у кого спросить.

— Я буду крайне… тьфу ты, пропасть! Буду обязан. Я от имени префекта разослал кое-какие запросы в приходы, в которых погибли члены рода. Если ответы попадут к вам, вызывайте меня незамедлительно, хорошо?

— Да, конечно, Оттавио.

— Тут есть одно… ммм… не знаю, с чего начать. Элиза, ваш дядя попросил меня позаботится о вас, когда здесь вспыхнут беспорядки. Я бы хотел обсудить с вами некоторые меры, которые стоит предпринять, так сказать, предварительно, для большей безопасности. Не подумайте, что я пытаюсь указывать вам, что делать…

— Я понимаю беспокойство маркиза, и приму ваше покровительство и советы, Оттавио. Все же — не «если начнутся», а «когда начнутся»? Я надеялась, что в Вестгау все обойдется.

Исключительная женщина! Девяносто девять знакомых Оттавио женщин из ста начали бы спорить, кокетничать, капризничать, отговариваться, мол «никакой опасности нет». Элиза же просто приняла его слова к сведению.

— Тогда… In primo, вам нужно собрать вещи, которые вы обязательно взяли бы с собой в случае переезда или длительного отсутствия. Документы, драгоценности, дорожная одежда. Поклажи должно быть немного, чтобы вы могли, в крайнем случае, унести багаж самостоятельно. Вы не должны тратить время на сборы, в случае чего, нужно, чтобы можно было взять вещи и сразу уйти. Советую, кстати, обернуть вещи в мешковину или холст, чтобы они не привлекали грабителей. И одежду для путешествия лучше бы выбрать бюргерскую. Duende, деньги, если у вас есть крупные суммы, я бы советовал обратить в расписки на ваше имя. Лучше всего в одном из представительств торговых союзов. Ad tertum, я бы хотел попросить своих друзей послужить некоторое время вашими телохранителями.

— Я снимаю комнату в пансионе, так что предложить вашим друзьям место в своем доме я не могу.

— Это не страшно — главное, что вы не против услуг телохранителя. Идеально, с точки зрения безопасности, было бы, конечно, если бы вы переехали в дом своего дяди. Мы можем найти вам компаньонку, чтобы все оставалось в рамках приличий.

— Я подумаю. Такое решение не стоит принимать в спешке.

— Конечно! Далее, вам стоит сразу наметить цель путешествия. Если, не дай Владыки, начнется стихийный бунт, мы выберемся, скорее всего, в расположение полка моего брата, а там он уже даст вам сопровождение до конечной точки.

— Я, в крайнем случае, могу уехать во владение Альштайн. Меня там примут, хоть и без всякой радости. Надеюсь, вам все эти хлопоты не будут в тягость, Оттавио?

— Владыки! Элиза, с вами очень приятно иметь дело! Вы не только очаровательны, но и умны, и обладаете редким хладнокровием. Клянусь честью, быть вашим защитником — это удовольствие, а не обязанность!

— Что ж, Оттавио из рода Стрегонов, будьте моим рыцарем, — Элиза с улыбкой развязала одну из лент, которая крепилась к лифу ее платья, и протянула ее Оттавио.

Оттавио уже начал привыкать к ее полунасмешливой-полусерьезной манере общения. Так что он просто встал на одно колено (насколько он помнил, ритуал провозглашения дамы сердца выглядел на старинных гравюрах именно так) и, приняв ленту обеими руками, поцеловал ее и повязал на рукав своего камзола.

После этого шутливого ритуала Оттавио вызвался проводить Элизу до пансиона. Раз уж назвался рыцарем — будь им.

3

В особняк Оттавио вернулся в приподнятом настроении. На завтра он договорился сходить вместе с Элизой в церковьс — оказалось, что она посещала все значимые службы в Церкви Всех Духов, где у нее была именная скамья. [131] Оттавио было в целом все равно, куда именно сопровождать Элизу, главное — быть рядом с ней, время от времени ловя на себе смешливый прищур ее серых глаз.

В особняке обнаружился поздний визитер. Хартвин, открыв дверь, протараторил:

— Вас ожидает в кабинете господин Колман ар Хаас. Ни в какую намеков не понимает, что, мол, время позднее и пора ему… Примете или сказать, что вы спать пошли?

Оттавио молча прошел в кабинет, поморщился от запаха табачного дыма, который клубами висел в комнате. Поздоровавшись с коллегой, который занял одно из гостевых кресел, он распахнул окно. Ар Хаас продолжал невозмутимо пыхтеть своей вересковой трубкой.

— Зрафствуте, Отто, — начал беседу ар Хаас, изрыгнув, подобно сказочному чудовищу, клуб дыма. — Я слышал, что вы зацепили дело, порученное мне префектом, с другого конца. Нашли еще одного убиенного родича Майерофф?

— Все верно, Колман. Сам Владыка Кронос направил меня в Ривельн. Я был там по личному делу и случайно, помогая в дознании местному сержанту, раскопал довольно гнусную историю.

— Расскажите, что удалось узнать.

Оттавио изложил коллеге историю своего пребывания в Ривельне в присущей ему методичной манере — это раз, это два… Колман внимательно слушал, посасывая потухшую трубку.

— In summa, — подытожил Оттавио, — у нас есть три подозреваемых, которые, вполне возможно остановились в Эвинге или же в его предместьях. Мы знаем, как они выглядят. Но не они являются авторами этой трагедии. Они простые исполнители, душегубы, актеры на третьих ролях. Наша задача узнать, кто отдает им приказы. И зачем кому-то истреблять целый род таким странным способом. На кровную месть это совсем не похоже.

— Было бы неплохо сперва поймать этих самых головорезофф, коллега, — ответил ему ар Хаас. — У меня к братьям накопился некоторый счет. Да! — он хищно потер руки. — Очень хорошо, что мы теперь понимаем Modus operandi негодяев. Есть небольшая надежда, что кто-то из похищенных еще жифф. Но не фсе. Нам с фами предстоит неприятная прогулка. Берите свои колдовские принадлежности, у нас еще один труп, подозреваю, из той же, как вы выражаетесь, трагедии.

Отавио мысленно помянул темных духов: планы отдохнуть перед завтрашними трудностями летели в бездну.

— Сейчас соберу все потребное для ритуалов, — недовольно сказал он и пошел к себе в комнату за инструментами.

Когда Оттавио спустился в прихожую, он обнаружил, что Колман уже вызвал наемную коляску. Так что к очередному месту преступления аудиторы прибыли со всем возможным комфортом. Оттавио после полунищенской службы в суде никак не мог привыкнуть к подобным тратам, а главное, к тому, что он теперь можг себе их позволить, хотя и находил подобный способ передвижения более приятным, чем таскаться по ночным улицам пешком. Колман заплатил кучеру, чтобы тот ожидал их, и следователи вышли из экипажа возле квартальной церкви, посвященной Владычице Тетис.

Сколько Оттавио помнил — с самого его приезда в Эвинг — церковь стояла заколоченной и имела жалкий обветшалый вид. Ратуша, квартальный совет и окружная Консистория спорили о том, кто именно должен выделить канонику [132] деньги на ремонт. И пока жернова бюрократической волокиты медленно перемалывали финансовый вопрос, а канцелярии обменивались письмами и запросами, высоким начальством создавались и распускались комиссии, местными властями несколько раз собирались пожертвования с жителей, пустующее здание портило вид улицы, зияя проплешинами в штукатурке на фасаде. Храм напоминал облезлого помойного пса, а не дом для поклонения одной из сильнейших Владык. Впрочем, в облике церкви произошли некоторые перемены. И сказать, что они были к лучшему, ни у кого не повернулся бы язык. От здания несло гарью. Боковая стена алтарного придела почти полностью обвалилась. Сквозь брешь в свете факелов, которыми осветили место трагедии, виднелись обугленные ребра каркаса крыши. Внутри валялись обгоревшие скамьи. На обломках стены копошился десяток стражников, осторожно разбирающих завалы. За их работой пристально наблюдали четверо: местная настоятельница, старшина стражи, секретарь понтифика и полузнакомый Оттавио ратман.

Старшина городской стражи, мастер Эверт, подошел к аудиторам.

— Сейчас уже безопасно, мы укрепили остатки стены, крыша вроде бы еще держится, господа. Тело и алтарь откопали. Желаете провести осмотр?

— Какофо фаше предварительное мнение, Эферт? — спросил старшину Колман, разглядывающий дыру в стене и работающих стражей порядка, покачиваясь с пятки на носок.

— Бродяга забрался в пустующую церковь и случайно устроил пожар. Светильник опрокинул или решил себе еду приготовить на костре. Ветхая стена разрушилась и завалила его. Удивительно, как вся эта хренота, — он обвел широким жестом святилище, — не рухнула раньше, учитывая плачевное состояние здания. Я бы не стал вас будить, господа имперские охранители, но вон тот настырный засранец настоял, чтобы вызвали ваше ведомство, — Эверт бесцеремонно ткнул пальцем в секретаря понтифика. — Мне с ним спорить не с руки, так что скажите спасибо за бессонную ночь Священной Консистории.

— Вы уверены, что, как вы изящно выразились, эта хренота не рухнет нам на головы, мастер Эверт? — осведомился Оттавио. — Выглядят ваши подпорки не слишком надежно.

— Не уверен. И сам, кстати, внутрь по второму разу не полезу. Я вообще передаю дознание в ваши надежные руки, а свои собственные умываю и иду спать. Стражников я вам оставлю, им все равно до утра дежурить. Разрешите откланяться!

С этими словами Эверт развернулся и, сделав несколько шагов, канул в ночную тьму, царившую на улице за пределом факельного света.

— А фы что скажете, коллега?

— Пожар, как же. Отчетливо пахнет сгоревшим порохом. А то, как разбросаны камни, говорит нам, что к стене с улицы подвели мину. И взорвали.

— Фот и я так думаю. Идемте смотреть труп?

Почерк преступления был тот же, что и в Ривельне. Только тут тело было не изрезано, а изувечено ударами. Убийцы пытались затруднить опознание и маскировали нанесенные ими травмы под повреждения, нанесенные обвалившейся стеной. Голова жертвы была совершенно раздавлена, с мест, где могли быть татуировки кожа содрана как будто напильником. После того как следователи тщательно осмотрели место происшествия, а Оттавио провел несколько колдовских ритуалов, были получены следующие результаты:

Молодой — зим 25–28 — парень, скорее всего младший из трех похищенных мужчин Майеров, Карл, был убит на алтаре. После этого труп изувечили, чтобы затруднить опознание. Стену взорвали, причем мина была сработана мастером своего дела.

Аура парня хранила следы слабой одаренности: все с тем же самым странным цветовым оттенком, который Оттавио так и не смог опознать. Это было невероятно — в одной семье все обследованные кровные родственники обладали даром.

Но так не бывает! Откровение ясно говорит — лишь один прямой потомок рода может получить дар!

Возможно эта аура появилась вследствие ритуала, в процессе которого парня принесли в жертву? Но такого ритуала Оттавио тоже не знал, хотя это-то как раз и не удивительно. После Откровения одаренными были составлены тысячи ритуалов, знать их все было просто невозможно. Некоторые обряды составляли секрет сексты, ордена или конкретной семьи.

Уже светало, когда аудиторы закончили следственные действия. Напоследок, после того, как было обсуждено все, что касалось дела, ар Хаас, в очередной раз раскуривая свою трубку, сказал Оттавио:

— Советник Ризенталь умер.

— Темные духи! Мне жаль. Пропал толстяк ни за что.

— ДА. Загнили рука и раны на спине, страшно мучился, говорят, перед кончиной. Его сын поклялся отомстить финовникам, коими считает гер Хейна и фас, Отто. Я бы может и списал фсе на горячность молодости. Но у меня, фы знаете, в бандитской среде есть осфедомители. Да, — очередной клуб дыма унесся к сереющему небу, а ар Хаас продолжил, — так фот, Отто. Он не просто сотрясает фосдух. Он подыскивал убийцу. И похоже, что нашел. Профессионала. Я попытаюсь фыяснить кто это, но фы будьте осторожнее, Отто. Не нарыфайтесь попусту.

— Знаете Колман, последнее о чем мне стоит сейчас беспокоиться — это гнев купеческого сынка. У меня проблемы посерьезней. И я всегда осторожен, потому и прожил свои сорок три зимы. За предупреждение благодарю.

— Ну что ж, уфидимся, Отто. Пусть Фладыки будут благосклонны к вам.

— И к вам, Колман!

Церковь Всех Духов

Следующее утро принесло сразу три новых ответа. Прибыли запрошенные в приходах эксгумированные останки погибших членов рода Майеров.

Проведенный ритуал показал: все останки принадлежали одаренным, что не лезло уже просто ни в какие ворота! Оттавио очистил останки от заклинательных шлаков и попросил Хартвина передать их в церковь св. Тертулия для повторного захоронения.

Сам же ар Стрегон, принарядившись и набрызгавшись духами, отправился за Элизой, чтобы отвести ее в Церковь Всех Духов на церемонию. Сегодняшняя служба была чем-то важна Элизе. Ну а Оттавио воспринимал это посещение церкви как легальное и пристойное свидание.

Элиза встретила Оттавио в дверях пансиона уже полностью одетая для выхода. Сверкнув своей озорной улыбкой, она протянула ему толстый квадратный предмет, завернутый в вощеную бумагу.

— Ваша «Color chart signa…», Оттавио, полная версия с комментариями магистра гер Хольна.

Оттавио еле сдержался чтобы не присвистнуть и с некоторым трепетом принял у нее тяжеленный пакет.

— Это же такая редкость, Элиза. Не думал что в Эвинге может найтись экземпляр!

— В Эвинге его и не было. Я получила его сегодня утром через святую Рикельдис, от одного своего корреспондента в Люберге. Обещала вернуть через седмицу в целости и сохранности! Книга рукописная, библиографическая редкость, пообещайте быть с ней поаккуратней, Оттавио.

— Буду беречь пуще глаза, Элиза. Но я теперь совершенно не понимаю как мне отдать вам этот долг. Одна только пересылка обошлась вам в немалую сумму, не говоря уже о хлопотах!

— Не переживайте, Оттавио, мой кошелек не пострадал. Мой… знакомый был рад оказать мне услугу. Мне это ничего не стоило. Идемте, я хочу успеть к началу церемонии!

Придерживая драгоценную инкунабулу правой рукой, Оттавио зашагал вслед за своей спутницей, стремительно сорвавшейся с места. Догнал Элизу и пристроился слева, примеряясь к ее легкой порывистой поступи. Когда они свернули на Албрехтштрассе, Элиза уверенным жестом взяла его под руку.

Церковь Всех Духов была вторым по престижности городским храмом после Пантеона. Ранее Оттавио ни разу не был внутри храма, ему, строго говоря, эта церковь была не по чину. Да и не любил он все эти ритуалы и церемонии — на большинстве из них ему было не по себе от слишком большой концентрации сверхъестественного. На входе ему пришлось расстаться со своим пистолем и клинком — входить в святилище духов с оружием не полагалось.

Храм поражал своими размерами и пышностью отделки. Его совсем недавно перестраивали, городской совет выделил на реконструкцию немалые средства. Конечно же, повсюду теперь была позолота, ангелочки, завитушки, алые шпалеры с золотыми кистями, яркие картины изображающие пухлых вакханок и отечных сатиров. Даже речные нимфы, которых всегда изображали с телосложением мальчиков, теперь имели жировые складки на талии и жопе. Ни одного прямого угла, повсюду причудливые изгибы и сложные геометрические формы. Оттавио морщился, глядя на все это показное великолепие, и, наверное, его перекошенная физиономия выглядела так, как будто у него болели зубы.

— Вам здесь не нравится, — прошептала Элиза, устраиваясь на скамье, на которую была привинчена бронзовая табличка с ее именем.

— Я просто не очень люблю этот современный архитектурный стиль. Он слишком вычурный. Готическая строгость и простота старых церквей впечатляет меня гораздо больше. А это… Духам не интересна вся эта роскошь, Владыкам и их чадам тем более. Это купеческий, торгашеский стиль, выставлять богатство напоказ, и мне грустно видеть, что он стал основой для украшения Их храма.

— Да уж, дядя предупреждал меня, что вы ужасный ретроград. Но я пожалуй с вами соглашусь. Однако сидеть во время церемоний для меня важнее, чем наслаждаться архитектурой.

В этот момент в центральном проходе показался служка, несший к алтарям белое полотенце, на котором лежала раскрытая книга Откровения. Вслед за ним неспешно двигались жрецы в церемониальных масках.

Оба собеседника замолчали.

Откровение было возложено на кафедру, за которую встал каноник, остальные жрецы в масках начали расходится к алтарям. В этот момент от входных дверей храма послышался нарастающий шум. Шум был нехороший, пакостный. Шум начинающейся склоки, шум издаваемый возбужденными людьми.

Оттавио развернулся ко входу, одновременно шагая на грань, втягивая в себя силу.

По центральному проходу, по которому только что неспешно и торжественно шествовали жрецы, бежала небольшая группа, состоящая из дюжины человек. Судя по порывистости движений и фигурам все они были молоды. Лица их были закрыты бумажными масками, пародирующими маски жрецов. Один их них вскочил на плечи двум своим товарищам и оперся на колонну. Под сводами храма разнесся его молодой злой голос:

— Вы оскорбляете Владык своим фальшивым служением! Вся эта роскошь и позолота — плевок в наши души, святотатство и идолопоклонничество! Духи наши слуги, а не господа! Так же как Владыки — господа над всеми! — на этой фразе все в его группе поддержки сделали одинаковый жест, похожий на обрядовый жест покорности. — Мы научим вас правильному поклонению, но в таких тупиц как вы науку можно вбить только палкой!

Пока еретик трепал языком, Оттавио не стоял на месте. Он подхватил Элизу за руку и мягко, но непреклонно, повлек ее за собой, отступая в сторону бокового придела, где, как он знал, был выход на улицу. Однако, не доходя до прохода, он втолкнул спутницу в стенную нишу и, заслонив собой, начал торопливо сыпать на пол железные опилки, заключая себя и Элизу в круг.

Со стороны бокового придела тоже слышался быстрый топот ног.

Оттавио не сомневался, что сейчас тут разверзнется бездна: если в ход пойдут силы алтарных духов, не поздоровится всем.

Когда Оттавио закончил строить защиту, мятежник как раз завершил свою импровизированную проповедь, спрыгнул на пол и, выхватив из-под зимнего аби плотницкий молоток, ударил по ближайшему барельефу. Во все стороны брызнули осколки мрамора, барельеф треснул и развалился. Остальные спутники главаря тоже повыхватывали палки, молотки, железные и бронзовые пруты и яростно набросились на окружающие их статуи и людей. Среди прихожан, стоящих в задней части зала, многие надевали маски, доставали импровизированное оружие и бросались лупить своих соседей.

Четверо мятежников вытащили кожаные пращи. Трое метнули снаряды в величественные витражи, составленные из цветных стекол, а один швырнул пулю в каноника. Свинцовый шар с силой впечатался в деревянную маску жреца и отколол от нее изрядный кусок. Каноник, оглушенный, упал на четвереньки с разбитым в кровь лицом. Под сводами храма воцарился хаос. На глазах Оттавио молодая дама, тащившая за руку девочку, зим пяти от роду, споткнулась упала на пол, и тут же кто-то наступил ей на лицо. Девочку отшвырнули к скамьям, где она и распростерлась — в проходе, Оттавио отчетливо расслышал хруст костей. Сам он оставался на месте, вливая силу в знак, начертанный им на полу. Люди налетая на границы круга из опилок отскакивали в стороны, как будто их отталкивала невидимая ладонь.

Со скамей для благородных, навстречу хулиганам, выскочил пожилой господин, который подбив ногу напавшего на него мятежника, заломил ему руку и, отобрав увесистую дубинку, влетел в толпу погромщиков как лиса в курятник, раздавая мощные удары направо и налево, будто участвуя в сече. Спину ему прикрывал молодой парень, который заставлял светильники и лампады, висящие на колоннах, испускать языки пламени, поджигающие одежду смутьянов. Адепт, машинально отметил Оттавио. Слишком щедро расходует силу, сейчас выдохнется или вообще вымерзнет.

Сам он достал стило, которое все последнее время носил с собой. Стило делилось на три секции, которые могли вращаться относительно друг друга, создавая разные сочетания гравировки, и Оттавио торопливо щелкал ими, настраивая нужную ему комбинацию.

Служка и один из жрецов уносили каноника куда-то за алтари, и тут очнулся один из двух оставшихся возле кафедры наездников обрядов. Выкрикивая что-то неслышное в общем хаосе, он вскинул правую руку к потолку, а левую навел на наиболее густое скопление дерущихся. Укус холода просочился даже внутрь защитного круга. Колонны вокруг места на которое было направлено заклятие покрылись изморозью. Большинство людей попадали в корчах. Как и ожидал Оттавио, духи, не разбирая правых и виноватых, разили всех, кто попал под их бесплотные руки. Жрец, не останавливаясь, махнул рукой в сторону правого предела, напор потустороннего на защитный контур возрос. От выхода донеслись хоровые крики ужаса и боли, проклятый idiota только усиливал всеобщий хаос.

На Оттавио с Элизой бросился какой то мастеровой с ломом в руках. Оттавио подпустил его поближе, направил в его сторону стило и активировал артефакт. Кончик стила испустил яростный поток синего пламени, а мастеровой грудой обугленных костей рухнул на пол, не добежав до защитного круга.

Следующую молнию он послал в погромщика, который свалил молодого колдуна на пол и собирался размозжить ему голову. Следующие, почти не останавливаясь, в пару человек зашедших в тыл пожилому вояке, производящему в рядах еретиков страшное опустошение. Оттавио чувствовал себя почти самим Зеусом — метателем громов. Сила кипела в крови, требовала выхода. Требовала сжечь их всех, превратить в куски жареного мяса, в комки огня брызжущие болью и смертью. Таково было побочное действие артефакта на сознание колдуна. С каждым применением вещица отбирала волю Оттавио, подменяя ее своей собственной. Неизвестно чем бы закончилась эта борьба, но тут еретики в центральном проходе, осыпаемые градом заклятий дрогнули и побежали. Оттавио разжал руку, уронив драгоценный артефакт на гранитный пол. Голова кружилась, из носа шла кровь. Он продолжал поддерживать защитный барьер, пока храм не очистился от людей.

Статуи и барельефы были уничтожены, как и витражи. В воздухе витал удушливый дым от загоревшихся шпалер и занавесей. Корчились в пламени жирные сатиры, танцуя свой последний танец. Гибли нимфы и кентавры, святые и кающиеся грешники. Ангелочки грустно взирали на стонущие тела, и трупы тут и там пятнающие полированный церковный пол.

«Вот так пристойное свидание» подумалось Оттавио. Неплохо сходили на церемонию!

Глава шестая. Poena sine lege

Тактика победителя — убедить врага в том, что он делает всё правильно.

Законопослушный гражданин (Law Abiding Citizen) Клайд Шелтон

Глава шестая. Poena sine lege [133]

Родовое проклятие

«Ежели встретишь ты таковое описанное выше строение цвета ауры исследуемого тобою человеческого тела, то знай — се весьма редкостное явление, нечасто встречаемое. Се знак, оставляемый семейным либо же другим оскорбленным духом, знак, дающийся знающему и постигшему тайны мироздания уму, знак, что ты столкнулся со злом! Знак, что сия персона проклята вместе со всем своим родом на несколько колен…»

Оттавио опустил книгу с комментариями магистра Каррузиса. Почтенный магистр, изобретший цветографию — сиречь искусство по реакции специальных порошков различать чародейские ауры, — жил почти двести лет назад. Он был, конечно, гением, но от его зубодробительных формулировок и заковыристого готического почерка писаря у ар Стрегона разболелась голова. Основное Оттавио уже понял: он столкнулся с редким явлением — родом, проклятым семейным духом. В эту теорию хорошо укладывались все известные ему факты. И отсутствие дара в семье на протяжении столетия, и фальшивые ауры одаренных у всех членов семьи, включая женщин…

Проклятие могло действовать три, семь, тринадцать колен или больше, смотря как сильно провинился род перед духом-покровителем. Оно могло заключаться в простом отлучении от дара или быть чем-то посерьезней. Но Оттавио пока что никак не мог понять, зачем истреблять проклятый род? Какой в этом практический или мистический смысл?

Он отложил академический раритет в сторону.

— «Надо будет скопировать текст и отдать книгу Элизе».

Но это потом. Пришло время отправляться на очередное совещание.

Ультиматум

Расширенное совещание руководства округа Вестгау и представителей коммуны города Эвинга состоялось в городской ратуше. Само по себе место проведения совещания говорило понимающему человеку о многом. Имперские власти прогнулись, встречаясь с городскими делегатами на их территории.

Присутствовали окружной судья гер Хейн, председатель Священной Консистории Ромуальд, субпрефект ар Морисон и их свиты. От окружной военной канцелярии вместо маршала Вальдштайна на совещание прибыл только его «офицер связи» — тот самый франтоватый астуриец гер Эросто или Эрнесто, как-то так. Вальдштайн не счел нужным явиться лично.

Встреча началась с взаимных упреков, сразу перешедших в оскорбления.

Ни гер Хейн, ни ар Моррисон пока не принимали участия в «дискуссии», Оттавио откровенно скучал, не понимая, чем вызвана необходимость его присутствия. Зато преосвященный Ромуальд разошелся не на шутку.

— Я требую, чтобы преступников выдали церковным властям, а их семьи выплатили консистории ущерб, нанесенный церковному имуществу! — орал, тряся багровыми от гнева щеками, понтифик. — Или я отлучу эту сточную канаву, по нелепой случайности получившую статус вольного города, от милости Владык!

— Напугал ежа голой жопой! — отвечал ему один из городских советников, желчный худой старик, в отличие от многих своих коллег одетый в черную строгую одежду без каких-либо украшений и вышивки. Даже золотая цепь — символ его статуса — просто висела на поясе, заткнутая за него на манер четок. — Алтарь Владык — весь мир, что нам твои золоченые тюрьмы для духов? Закрывай их все и уматывай из города, еретик-извращенец!

— Кхм, — в разговор вмешался еще один патриций, пухлый, низенький, одетый просто, но дорого. Насколько знал Оттавио — городской казначей. — Уважаемые господа. Мы не должны угрожать друг другу, нам следует найти компромисс…

Дальнейшие его слова потонули в гуле недовольных голосов и гневных выкриков, раздававшихся с обеих сторон.

— Здесь даже нет Вальдштайна! Зато на перекрестках стоят ландскнехты в полном вооружении и задирают патрули городской стражи. Они досматривают идущих по своим делам горожан на предмет оружия! Что за наглость! О чем говорить с этими чинушами! — вновь заголосил старик. — Выбросить их из окон!

Обстановка резко накалялась. Теперь Оттавио понимал, зачем его сюда позвали.

Он резко выпрямился, достал с пояса хрустальный шарик небольшого диаметра и, шагнув за спину ар Моррисону, произнес сложную черехступенчатую формулу, набросив чары сразу на весь зал.

Когда он громко хлопнул в ладоши, завершая заклинание, этот звук разнесся по залу подобно грому.

На собравшихся повеяло холодом, и все звуки окружающего мира тут же исчезли. Присутствующие все еще разевали рты и размахивали руками, но все это происходило в абсолютной тишине.

Те, кто сообразил, что именно произошло, с ненавистью и страхом косились на повелителя колдовства.

После побоища, устроенного Оттавио в Церкви Всех Духов, молва разнесла легенду о его зверствах по городским гостиным, преувеличив количество убитых им «мирных горожан» раз в десять. Иначе чем «мясником» и «проклятым убийцей» Оттавио теперь не называли. Всех убитых в тот день в храме обновленцев молва записала на его счет. У нескольких знатных городских семейств появился к нему дополнительный счет за убийство родственников. Ар Стрегон последние три месяца наживал себе новых врагов удивительными темпами.

Оттавио передал шарик в руки ар Моррисону и показал жестом, что тот может говорить. Субпрефект откашлялся, и сухое «кхе-кхе» гулко разнеслось по залу. Ар Моррисон оценил эффект чар и размеренно, как будто зачитывая приговор, начал:

— Власти округа Ветсгау, именем императора, требуют: выдать префектуре всех зачинщиков вчерашнего бунта, чтобы они предстали перед имперским правосудием. Оскорбив церковь, еретики оскорбили Владык. Оскорбив Владык, они оскорбили императора. Погромщиков будут судить в окружном суде, сообразно степени вины каждого. Далее. Советую каждому горожанину, что любит императора и является верным чадом Истинной Церкви Владык, постоянно носить алую повязку на правом рукаве, дабы сразу было видно законопослушного подданного империи. На входную дверь вам следует поместить алую диагональную полосу. Мало ли что.

Субпрефект снова откашлялся

— Каждая семья, которая имеет в своем составе любого городского магистрата, должна выдать одного из своих родичей не моложе четырнадцати и не старше двадцати пяти лет — любого пола, прямых родственников главы семьи — окружным властям. Сии родичи городских чиновников послужат в качестве гаранта того, что в ближайшие полгода подобное не повторится. Отныне открытая проповедь так называемого «церковного обновления» и хранение литературы, признанной священной консисторией еретической, будут приравнены к оскорблению святынь и будут караться так же, как карается оскорбление святынь согласно имперским уложениям. Если означенные требования не будут выполнены городскими властями ко второму часу завтрашнего утра, власти округа выполнят их сами. Поверьте, почтенные патриции и бюргеры, вам не понравится то, как мы это сделаем. Вот списки подлежащих аресту подозреваемых в погроме и списки заложников, — офицер связи положил свитки на стол для совещаний. — Я сказал, а вы услышали.

Ар Моррисон повернулся и пошел к выходу из зала городского совета. Его шаги гулко раздавались в повисшей в помещении гнетущей тишине. Оттавио следовал за ним по пятам, держа руку на противовесе скьявоны. За ними к выходу устремились остальные окружные чиновники, присутствовавшие на переговорах.

Ох, не свои мысли излагал сейчас горожанам субпрефект. От всей этой речи прямо-таки несло Вальдштайном. После подобного ультиматума бунт мог бы вспыхнуть сам собой. А если герцог Ландерконинг и прочие дворяне округа, сочувствующие обновленцам, объявили бы себя защитниками горожан от «произвола имперских чиновников», то бунт становил бы попросту неизбежен.

Пора собирать в особняке всех своих, там можно какое-то время держать оборону. Конечно, в окрестностях города квартирует семь тысяч солдат, и это весомый козырь. Но и у дворян есть наемники и ополчение. И у города есть гарнизон, которому платит городской совет. В общем, кризис назревал нешуточный, и Оттавио собирался озаботиться своей безопасностью и безопасностью своих друзей сразу после того, как ар Моррисон его отпустит.

Однако ар Моррисон не торопился отпускать подчиненного. Он заговорил о стягивании в Эвинг наличных сил стражи префектуры из других городов округа, давая понять Оттавио, что лучшим кандидатом на то, чтобы ехать за подмогой, будет именно он. Оттавио не успел ничего ответить. Они с ар Моррисоном вышли из ратуши. Перед выходом, в сопровождении двадцати конных драгун, расположился Секондино ар Стрегон.

— Позвольте мне поговорить с полковником, Джеймс.

— Да-да, конечно. Я так понимаю — это наше сопровождение.

Оттавио подошел к брату.

— Давно не видел тебя, где пропадал?

— Усмирял бунты гарнизонов, сохранивших верность гер Грау. Вернулся в город вчера. И тут, по слухам, ты опять отличился, Оттавио. Дела совсем плохи, раз меня с ребятами определили вам в охрану.

— Ничего, солдаты твоего маршала защитят нас. Восемь тысяч мечей с твоими «Кровавыми копьями» — серьезная сила.

— Вот только… — Секондино понизил голос почти до шепота, — в окрестностях Эвинга сейчас едва наберется тысяча солдат, поддерживающих видимость функционирования наших военных лагерей.

Оттавио присвистнул.

— Вот это новости, братец. И где же остальные?

— Отбыли небольшими отрядами и размещены согласно диспозиции. Тебе бы уехать отсюда.

— Прямо сейчас не могу. Информация не для распространения?

— Только для тебя. Мы должны максимально долго поддерживать видимость собранного здесь ударного кулака. Ну, что, двинулись?

Все окружные чиновники, меж тем, уже покинули ратушу и сгрудились вокруг субпрефекта и понтифика. На них свистели, шикали, бранились собравшиеся перед ратушей бюргеры, которые уже непостижимым образом разузнали об ультиматуме ар Моррисона. Из толпы кто-то метнул камень в сторону собравшихся «окружников».

По знаку полковника драгуны спрыгнули с седел и направили аркебузы на толпу.

Горожане начали разбегаться в панике, опрокидывая и топча друг друга. Площадь довольно быстро очистилась от смутьянов.

Кто-то из чиновников, бравируя, высказался в том смысле, что чернь не так уж и страшна, если ее припугнуть оружием. Однако Оттавио понимал: все это только начало. Толпа могла с таким же успехом наброситься на солдат, и двадцать аркебуз их бы не спасли.

Страх в сердцах пока проигрывал ненависти. Но только пока.

Немного доброго отношения

По дороге к Зеленому дому Оттавио откровенно заявил ар Моррисону, что он не почтовый голубь и никуда из Эвинга сейчас не уедет. Мол, маркиз поручил ему приглядывать за племянницей, и в такое время он просто не имеет право покидать город. Ар Моррисон был страшно недоволен его отказом, но поперек прямого распоряжения маркиза не полез. Они очень сухо распрощались возле Пантеона, и Оттавио поспешил к себе.

В особняке его встретил Хартвин, который выглядел, как пыльным мешком ушибленный хомяк.

— К вам, ворст, ээээ тут, в общем, нууу. Посетитель, вот. В кабинете он. Сидит. Ждет. Вас. Ворст.

Оттавио закатил глаза и прошел в кабинет. Похоже, еще немного Хартвина в помощниках, — и он начнет ходить с закаченными глазами постоянно!

На стуле, возле рабочего стола Хартвина, примостился юноша зим пятнадцати от роду. Его — бывшая когда-то приличной — одежда износилась до последней степени. Сам он был ужасно грязен и изможден. Руки красные, обветренные — очевидно, последствия легкого обморожения. Парень был тощим, как хвощ, видимо, какое-то время голодал. Однако что-то его облике, в том, как он держался, не позволяло причислить его к простым уличным попрошайкам.

Картина маслом «благородный юноша в беде». Малые алландцы.

При появлении Оттавио молодой человек встал и учтиво поклонился.

— Господин Оттавио ар Стрегон? — спросил юноша.

— Собственной персоной. А вы…?

Молодой человек достал из заранее распоротой подкладки своего замызганного камзола увесистый пакет.

— Вы все поймете, когда прочтете это послание, господин ар Стрегон. Мне кажется, так будет проще, особенно если вы признаете почерк.

Парень говорил с заметным акцентом, который был свойственен уроженцам Моравии. Почерк на конверте Оттавио узнал сразу же, сердце вдруг защемило, он грузно сел на стул и слегка подрагивающими руками вскрыл конверт.

Они с Боженой не общались и не переписывались с того самого летнего перелома. Что это ей пришло в голову писать ему после стольких лет молчания?

«Оттавио, мой сердечный друг. Не знаю, вспомните ли вы меня после стольких лет разлуки. Я знаю, что вы живы и служите в Эвинге при имперском окружном суде. Возможно, вы все еще злы на меня за мое предательство. А может, выбросили Божену Ронович из головы, как поступают достойные господа с ошибками молодости.

Я не знаю, как вы отнесетесь к тому, что я собираюсь доверить этому письму. Но у меня все равно нет иного выбора, кроме как написать вам, в надежде, что вы не швырнете мое послание в пламя камина, а прочтете обращенную к вам мольбу женщины, которая когда-то любила вас. Дочитайте мое послание до конца, Оттавио.

Я пишу, что любила вас, и вы вполне можете упрекнуть меня в том, что, если бы это было правдой, я не поступила бы с вами так жестоко. Не разбила бы вам сердце, не вышла бы замуж за другого. Правда в том, Оттавио, что если бы я могла вернуться назад, в тот злополучный день, зная то, что я знаю сейчас, я бы уехала с вами, как вы и просили меня. Я не собираюсь оправдывать свой поступок, мне нет оправдания. Все мы совершаем ошибки. Мое согласие на помолвку с Перштейном и разрыв с вами были самой большой ошибкой в моей жизни. Но ничего не исправить. Не вернуть утраченное, не собрать прошлогодний снег.

Поверьте, Оттавио, я никогда не стала бы тревожить вас и будить не самые приятные для вас воспоминания, если бы не крайняя нужда, в которой я сейчас нахожусь.

Вы жили в Вышеграде еще четыре года после нашего расставания, поэтому наверняка слышали, что у нас с мужем после свадьбы родился сын. Милош. Наследник рода Перштейнов. У Перштейнов есть слабенький семейный дар, последние несколько поколений в роду регулярно появляется наследник — видящий.

Моя семейная жизнь наверняка вас не волнует, однако мы с мужем так и не смогли полюбить друг друга. А мужнина родня, особенно семейство его брата, меня просто ненавидит. Так получилось, что Владыки не благословили нас другими детьми, кроме моего первенца.

Три месяца назад мой супруг отошел к престолу Владык. По прошествии восьми дней после погребения мужа семейный дар не снизошел ни на одного из членов семьи. Брат мужа обвинил меня в супружеской неверности и потребовал у окружного суда закатного округа признать моего сына бастардом, а меня прелюбодейкой.

Я пишу вам эти строки, сидя в камере окружной тюрьмы, у меня, увы, нет средств, чтобы внести за себя залог, брат мужа самовольно захватил замок и доходы от владения.

Моя родня из Роновичей отвернулась от меня, фактически признав мою вину в глазах общества.

Бумагу и чернила мне предоставили тюремные служащие, потому что чиновник, который ведет мое дело, сочувствует моему положению. Даже он не предвидит для меня положительного исхода. Мои враги заручились большим количеством „свидетельств“. Мои друзья, родственники и знакомые — все считают меня виновной. Я обречена.»

Оттавио машинально перелистнул несколько страниц и посмотрел на дату, которой было подписано письмо. Полгода назад. Значит, судебное заседание уже состоялось. Он вернулся к чтению.

«Знайте, Оттавио: все они правы. Хоть я и не совершала прелюбодеяния после того, как дала клятву перед лицом Владык, и всегда была верна мужу, наша с вами любовь принесла плоды. Мой сын — Милош — это и ваш сын тоже. Когда мы с вами расставались, я, сама того не зная, уже носила под сердцем дитя.

Они проведут тест крови, и тест покажет, что Милош не является сыном Адама Перштейна.

Для меня это будет означать смертный приговор, для него — нищету и смерть на улице. Если раньше его не убьют подосланные родичами наемники.

Все, что я могу, — это отправить Милоша с этим посланием к его настоящему отцу. К вам, Оттавио. В надежде, что вы не оставите родную кровь.

Умоляю вас, примите участие в судьбе моего мальчика, не дайте ему погибнуть в том случае, если он сможет разыскать вас и передать мою мольбу. Я не прошу вас принимать мои слова на веру, но если вы убедитесь, что я не лгу, проявите к Милошу хоть немного доброго отношения.

Прощайте, Оттавио. Остаюсь вашей преданной слугой, Божена Ронович»

Оттавио почувствовал, что камзол давит ему на грудь. Он рванул отворот, вырывая с мясом платяные крючки. В висках стучали настойчивые молоточки, по лбу и затылку текли струйки пота. Дыхание стало хриплым и прерывистым. Он поднял взгляд на юношу, сидящего напротив него.

— Так вы… ты, Милош?

— Да, господин ар Стрегон.

— Как… что… Что с ней… С Боженой. Чем все кончилось?

— Ее признали виновной и забили камнями, — лицо парня перекосилось, в голосе впервые за время разговора зазвучали чувственные интонации. — Она мертва. Похоронена возле собора Петра и Павла, за счет муниципалитета.

Оттавио нащупал на груди аспект семейного алтаря. Снял цепочку с шеи (впервые за много лет) и протянул Милошу.

— Положи на ладонь.

Юноша встал и, подойдя к Оттавио, протянул руку. Кусочек гранита лег в грязную ладонь. Оттавио удерживал цепочку, чтобы отдернуть камень вверх, если аспект обожжет чужака. Однако ничего не происходило.

— Что ты чувствуешь, Милош?

— Он очень холодный, господин ар Стрегон. И еще… я слышу что-то вроде шума бегущей реки…

Оттавио убрал аспект. Сомнений нет — этот юноша его кровный родственник.

Сын!

Есть, конечно, проверки, которые позволяют определить все гораздо точнее, но он знал, чувствовал — все правда.

У него есть сын!

У него. Привыкшего к тому, что он умрет, не продолжив свою линию рода. Сын. От Божены. Пятнадцатилетний подросток. Совершенно незнакомый Оттавио человек. Небось, еще и винит Оттавио в смерти матери….

Да к темным духам такие рассуждения! Делай что должен, и будь что будет!

В голове царил сумбур. Проблема в том, что у ар Стрегона не было четкого понимания, что же теперь делать. Это изменение в жизни Оттавио было таким огромным, что оно пока не помещалось в голове. Не было осознано полностью. У него сын!

— Кхм. Ну, эээ… хочешь есть?

— Не откажусь, господин ар Стрегон.

— Оттавио, Милош. Обращайся ко мне Оттавио.

Ар Стрегон позвонил в колокольчик. В кабинет ввалился Хартвин, как если бы он всем телом прижимался к двери перед тем, как распахнуть ее. Дом становится похож на детский приют. Но ведь это хорошо?

— Хартвин гер Доннер. Это Милош ар Стрегон. Мой сын. Хартвин, устрой ему ванну, будь добр. И дай чистую одежду, вы примерно одной комплекции. Я сейчас закажу еду. И новую одежду. И… Милош, надеюсь, ты не будешь против, если я проведу над тобой ритуал принятия в род?

— Почту за честь, госп… Оттавио, быть членом вашего рода. Мама много говорила о вас в последнее время. По ее словам, вы опытный и храбрый воин и талантливый колдун. Я ни на что такое не рассчитывал, просто мне надо было исполнить ее последнюю волю, — Милош судорожно сглотнул.

У Хартвина на глаза навернулись крупные слезы. Какой он все же мальчишка…

— Идите, парни, мне надо прийти в себя и переварить эту новость! Проваливайте!

Окончательное решение

1

Оттавио вышел от преосвященного Ромуальда, к которому его теперь пускали без доклада, все еще находясь в сильном смятении. У понтифика он получил разрешение на ритуал введения в род и распоряжение канонику храма Всех Духов оказать содействие в его проведении. Также они договорились, что церкви теперь будут дополнительно охраняться ночами, чтобы злоумышленник не смог повторить обряд заклания очередного бедняги из рода Майеров на одном из городских алтарей. Задачей сторожей было поднять шум и позвать стражу, если кто-то попытается проникнуть в храм.

Оттавио пер по улице, как осадная башня к стене замка, не смотря по сторонам, погруженный в свои мысли, прохожие шарахались от него в разные стороны. Внезапный рывок вернул его из внутренних метаний в подлунный мир.

Оттавио поднял взгляд на наглеца, осмелившегося коснуться его. Он не сомневался, кого увидит. Действительно, гер Рахе цепко ухватил его за локоть. Хватка гер Рахе была железной, сил одержимому было не занимать. Впрочем, как только Оттавио остановился, Джакоб отпустил его рукав.

— Надо поговорить, ар Стрегон, это важно. Для тебя, — гер Рахе мотнул головой в сторону вывески над входом в небольшой кабачок на противоположной стороне улицы.

Оттавио мгновение колебался, но решил, что для того чтобы демонстрировать характер, слишком неподходящее время. Оттавио молча повернулся к врагу спиной и вошел в кабак.

Кабачок был пуст, ни одного посетителя. Возле пивных бочек, на месте хозяина, тоже никого не было. Гер Рахе вошел вслед за Оттавио и закрыл дверь на засов.

— Разговор короткий, но по кружке пива мы себе нацедить можем, — он направился к бочкам, сняв с полки массивную глиняную кружку, — себе сам нальешь, из моих рук, небось, и не примешь ничего.

Оттавио оперся спиной на стену и обратился к Той Стороне. Ему не нравилось происходящее, но на простую засаду это похоже не было. Однако он предпочел бы не тратить время на обращение к силе, случись какой-нибудь сюрприз. Стило скользнуло в левую ладонь. Теперь можно послушать, что скажет кровник.

— Твое здоровье, Оттавио, — гер Рахе уселся за стол и отсалютовал Оттавио кружкой, — тут такое дело. Ты, наверное, знаешь, что я ездил к гер Брюнне и восстановил там закон и справедливость. Также я очень тщательно расспросил свидетелей убийства Адлера гер Брюнне. Благородных свидетелей. И вот какая вырисовывается картина. Когда ты выстрелил, ты произносил какое-то заклинание, потом окунул в кровь пальцы и коснулся амулета, который носишь на груди. Он все еще там, я его чувствую. А значит, — гер Рахе хищно улыбнулся, — ты не просто убил Адлера, ты принес в жертву члена древнего имперского рода. В жертву своему родовому духу, скорее всего. Одного этого достаточно, чтобы тебя уничтожить. Но я копаю дальше, Оттавио. Я раскопаю все твои служебные преступления, мелкие грешки. Просто застрелить тебя мне будет мало. Я хочу тебя уничтожить!

Джакоб аккуратно отхлебнул из кружки, сморщился и вылил остатки на каменный пол.

— Не пиво, а моча. Ты правильно сделал, что не стал пить.

Внезапно он одним движением поднялся из-за стола и оказался рядом с Оттавио. Тот рефлекторно оттолкнул одержимого концентрированной силой. Гер Рахе встал совсем близко и, склонившись к ар Стрегону, вкрадчиво спросил:

— Где бумаги, Оттавио? Описание ритуала? В сданных тобой документах его не было. Мой покровитель очень сильно хочет получить эти документы. Я предлагаю тебе сделку. Ты ведь одаренный и знаешь в них толк, — волчья ухмылка снова перекосила лицо Джакоба. Он потер тыльной стороной ладони свой уродливый шрам. — Сделка такова. Ты передаешь мне документы, описывающие ритуал. А я просто убиваю тебя. Ты погибнешь легко и без мучений. Не будешь опозорен и лишен титула. Я не буду преследовать твоих друзей и родичей. Моя месть окончится с твоей смертью. Иначе, — он сделал паузу, и глаза его вспыхнули знакомым безумием, — иначе я уничтожу все, что тебе дорого. Твоих друзей. Красавицу Элизу. Твоего брата. И лишь потом я примусь за тебя. Ты умрешь на плахе, лишенный титула, позорной смертью простолюдина. Что скажешь? Как тебе мое предложение?

Оттавио, который всю эту замечательную речь все больше и больше заводился, вдруг резко успокоился. Он принял решение четкое и бесповоротное. Ему нельзя рисковать. Не сейчас, когда у него появился сын и, может быть, Элиза. Рисковать нельзя. А опасность устранить необходимо.

— Если ты раздумываешь, не убить ли меня, знай. Мой дух заклят на то, чтобы вернуться к покровителю после смерти. Он все равно все узнает. Моя смерть тебе ничем не поможет, — продолжил гер Рахе.

— Мне нужно подумать, — ответил он своему кровнику, — если ты добавишь к своему предложению не убийство, а поединок, я, может, и соглашусь.

— Я согласен на поединок. Думай быстрее, я даю тебе сутки. Одни сутки, Оттавио, и это очень щедро. После этого я начну действовать!

Оттавио вышел из пивной и решительно зашагал в сторону Стеклянного дома. Надо было все подготовить.

В особняке он достал с полки фальшивую шифровальную книгу и с ее помощью «зашифровал» послание к маркизу. Черновик он, скомкав, бросил в корзину для бумаг. Вызвал Хартвина и приказал ему отнести липовое донесение в канцелярию префектуры и отправить его начальнику согласно регламента. С регистрацией, сдачей копии в архив и так далее. Скорее всего, это письмо уже сегодня окажется на столе у гер Рахе.

Покончив с эпистолярными экзерсисами, Оттавио направился в Серого Гуся, надеясь застать там ар Моссе. Надежды не оправдались. Он отцепил от себя приставучего де Бержака, пообещав ему сегодня забежать в Гуся снова, и отправился к ар Моссе домой.

Возле дома, где ар Моссе снимал апартаменты, стояла телега, доверху набитая мебелью. Рядом с ней примостилась пароконная карета. Под руководством Вальтера два грузчика пытались примостить поверх комода огромную пуховую перину. Все пятеро детей и супруга Вальтера стояли здесь же, возле кареты, полностью собранные, как для дальней дороги.

— Ты уезжаешь? — растерянно спросил друга Оттавио. Все его планы грозили рухнуть.

Вальтер поправил очки на слегка перемазанном вспотевшем лице.

— Добрый день, Оттавио. Нет, я остаюсь, у меня ведь служба. А вот семью я решил отправить в один из монастырей Кельма, подальше отсюда. Тамошний приор — мой дальний родич по матери. Последнее время в Эвинге весьма нездоровая атмосфера.

Оттавио облегченно выдохнул.

— Тебе помочь?

— Нет, благодарю, Отто, мы уже почти закончили.

Спустя половину часа, после обниманий, рыданий, наставлений, прощаний, семья ар Моссе отбыла, а друзья прошли в опустевшие апартаменты.

— Я прошу тебя, Вальтер, помочь мне совершить убийство имперского служащего высокого ранга. Одержимого. — сразу взял быка за рога Оттавио. — Это жизненно важно для меня лично, но ты можешь, конечно, отказаться, я все пойму.

— Что, гер Рахе совсем тебя прижал? — Спросил ар Моссе, протирая стекла своих очков.

— Не то слово. Тут такая ситуация: или он — или я. И вообще, он пообещал убить моих друзей, а ты, мой друг, Вальтер, и он про это наверняка уже знает.

— Значит, у нас нет выхода. Я согласен. У тебя, надеюсь, есть план, как нам убить одержимого? Потому что у меня пока что даже идей никаких нет.

— У меня есть план, и я даже начал его реализовывать. Помнишь, как мы с тобой развлекались в университете абстрактной конвертацией ритуала незаметности для маскировки неживых объектов?

— Я тогда выполнил приличное количество расчетов, да, конечно помню. Старик Шеленберг хвалил нас за оригинальность идеи.

— Вот что нужно сделать!

Оттавио набросал для ар Моссе схему тройного ритуала.

— Хм. Может сработать. Очень интересная концепция.

— Тебе придется выполнить все расчеты, Вальтер, и подготовить гексаграммы. За мной следят, я не смогу тебе помочь.

— Тебе понадобится второй инкантатор, Оттавио!

— Даже не думай! Ты туда не сунешься!

— Ты не удержишь три потока и не запитаешь все три контура. Даже повелителю такое не под силу! Я возьму на себя центральную гексаграмму, и точка. Тут не о чем спорить. Ты же знаешь, что я все равно поступлю по-своему.

Оттавио молча достал стило, пощелкал секциями, создавая новую комбинацию гравировки, и передал его ар Моссе.

— Оно режет камень, как бумагу. Очень поможет тебе в подготовке гексаграмм. И, Вальтер.

— Да, Оттавио?

— Я… если с тобой… я позабочусь о твоей семье, если что. Обещаю.

— Спасибо, я ценю это.

Оттавио отдал ар Моссе приличных размеров кошелек для закупки необходимых компонентов и, оговорив с другом оставшиеся детали, покинул его скромное жилище.

2

Остаток дня он посвятил попыткам уговорить ар Беккера и де Бержака переехать к нему в особняк, хотя бы на время «неурядиц». В конце концов, заручившись обещанием обоих приятелей, что они завтра же перенесут к нему свои вещи, он уже затемно вернулся в Стеклянный дом.

Отправив Хартвина с Милошем спать, Оттавио прошел в кабинет, где отцепил от стены амулет-наблюдатель. Соединив его на каббалистической доске с аграфом, он вновь увидел, как гер Рахе просочился облаком серого тумана через стену. Кровник нашел черновик послания, осмотрел «шифровальную книгу», взял листы бумаги, которые Оттавио подкладывал под чистовик, во время письма, и грифелем «проявил» отпечатавшийся там текст. Судя по всему он остался доволен результатами обыска.

Ловушка почти захлопнулась. Главное теперь, чтобы не оказалось, что это Оттавио с ар Моссе заперты в ловушке с Джакбом.

Чтобы справиться с охватившим его волнением Оттавио решил заняться рутинными делами. Он поднялся наверх в свою комнату, достал из шкафа шкатулку, с символом земли на крышке. Раскрыл ее и бережно упаковал наблюдателя и аграф, уложив их на прежние места. Больше они не понадобятся.

Он достал из шкатулки медную пластину с родовым Договором. Под ней блеснула еще одна пластина договора на этот раз золотая.

Про эту штуку отец говорил, что она принадлежит роду одного семи Апостолов Откровения. Якобы в незапамятные времена эту пластину отдали одному из предков Оттавио на сохранение. Дело было во время Святых Походов, а предок Оттавио получил пластину на поле боя от умирающего владельца, поклявшись духами предков доставить драгоценную пластинку семье умирающего воина. Но что-то пошло не так, и пластина так и не вернулась к законным владельцам. При этом род Апостола не угас, иначе золото, по легенде, начало бы ржаветь.

Собственно на сегодняшний день было известно всего два рода, ведущих свое начало от Апостолов Откровения. Прямой потомок первого рода занимал земной Престол Владык, в качестве Великого Понтифика. Вторая семья, открыто владеющая пластиной Золотого Договора — королевский род Свении. Остальные потомки Апостолов были якобы истреблены на семь колен вглубь и вширь. Претендовали на родство с Апостолами многие, но никто из них не мог продемонстрировать свою часть Золотого Договора. Третья пластинка сейчас лежала в деревянной коробке перед Оттавио. По семейной легенде, которую Оттавио помнил весь смутно, иль Стрегоны должны дождаться когда за пластиной явится истинный владелец, и тогда все семь пластин встретятся, Золотой Договор обретет истинную силу, бла бла бла… чтобы это ни значило.

Оттавио, размышляя на отвлеченные темы, гладил медную пластинку пальцами, пытаясь обрести душевное равновесие. Это привычка появилась у него со времени обретения дара, колдун, определявший его потенциал перед поступлением в университет посоветовал почаще контактировать с семейным артефактом, особенно перед важным делом или в момент душевного потрясения. Внезапно пластина вывернулась из пальцев и, с глухим стоном, упала на стол. Оттавио взглянул на свои руки, пальцы были в крови.

— Когда порезаться успел, — подумал он, и взглянул на пластинку Договора.

Кровью сочились символы, выдавленные в медном бруске.

— Темные духи! — Оттавио резко вскочил с места, с грохотом уронив стул. — Этого только не хватало, сучья мать…

Это было очень плохое знамение. Артефакт начинал плакать кровью, только если кому-то из семьи угрожала смертельная опасность. Если на пластине Договора появлялась кровь, кто-то из прямых потомков мужской линии непременно умирал.

Несколько десятков ударов сердца Оттавио наблюдал за куском меди, лежащим на столе в луже крови. Наконец, решившись, он аккуратно взял артефакт тщательно вытер его и уложил обратно в шкатулку. Убрал хранилище ценностей обратно в шкаф. Мельком бросил взгляд на стоящую в подставке скьявону. И вышел, оставив оружие в комнате. Сегодня он возьмет с собой другой клинок, хотя со стороны разница будет и не заметна. Пистолет он заранее зарядил серебром.

3

Оттавио крадучись, избегая патрулей ландскнехтов, шел по ночному городу. Целью его ночной прогулки была та самая церковь Владычицы Тетис, в которой произошло последнее жертвоприношение проклятого потомка Майеров. Храм идеально подходил для его замысла, и, Оттавио оставалось лишь надеяться, что ар Моссе успел там все подготовить. Впрочем в Вальтере он не сомневался.

Часы на ратушной башне пробили вторую стражу.

Его не отпускало ощущение въедливого злобного взгляда, впившегося в затылок, но это было правильно, и тоже соответствовало плану.

Скособочившийся силуэт прибежища Тетис, со шпилем, терявшимся в небе резко выступил перед Оттавио, словно ночь сдернула с покалеченного здания свой бархатный черный плащ. Оттавио отмахнулся от привидевшегося ему образа окровавленного куска меди, и сжал в кулаке фокус. Он начал карабкаться по обломкам стены прямо к кое-как заделанному пролому, на ходу повторяя формулу «Ночного зрения».

В глаза словно сыпанули песку, слезы хлынули потоком. Зрение сперва помутилось, затем постепенно картинка окружающей действительности, проявилась, как будто освещенная невидимым фонарем. Действия этой простой формулы обычно хватало на полчаса.

Внутри церковь почти не изменилась, стражники прибрали обломки стены и скамей, сложив их кучкой в одном из углов. Возле центрального алтаря стол ар Моссе, который увидев силуэт Оттавио на фоне пролома, спокойно сказал:

— Твоя позиция у второго второстепенного алтаря. Ориентир центра основной гексы — вторая потолочная арка от пролома.

Оттавио оценил геометрическое решение ар Моссе и остался доволен. Он прошел на свое место для инкантации, и коснулся алтаря какого-то второстепенного духа.

Вверх по руке пробежали мурашки, алтарь был активен. Ар Моссе присел и полностью скрылся за массивным алтарным камнем.

Оставалось только ждать.

Диспозиция такая: Напуганный судейский чиновник хочет избавиться от опасных бумаг, соблюдая верность своему покровителю. Место передачи смертельно опасных документов агенту ворста здесь в заброшенной церкви. Чиновник один, и не представляет серьезной опасности. Сегодня, если ничего не предпринять, бумаги покинут Эвинг.

Такова приманка. Отличная возможность заманить льва в ловушку и схватить за усы.

Оттавио присел и, проведя рукой по полу, нащупал «свой» узел силы и обратился к Той стороне.

Готов. Он готов.

Лев не заставил себя долго ждать. Не прошло и четверти стражи, как он явился за своей добычей. Гер Рахе пришел лично. Оттавио практически не сомневался, что так и будет.

Стремительная тень почти беззвучно взлетела на россыпь камней и на секунду задержавшись в проеме стены скользнула под своды церкви. Самым слабым местом плана была собственно невероятная скорость передвижения одержимого, если бы он захотел, он мог бы пересечь реперную точку гексаграммы так, чтобы Оттавио не успел влить в нее силу.

Однако, он не захотел. Лев не почувствовал ловушку.

Окинув взглядом пыльный пол заброшенного храма, Джакоб гер Рахе мерзко ухмыляясь, и потирая шрам тыльной стороной ладони медленно направился в сторону Оттавио.

— Так так так, Стрегон, похоже ты здесь что-то спрятал? Что-то что принадлежит моему покровителю? Место хорошее, одобряю, — и, как будто испытывая судьбу, гер Рахе остановился точно под второй с краю потолочной аркой.

Он не боялся Оттавио. Тот точно не успел бы воспользоваться ни пистолетом, ни клинком ни заклятием с фокусом. Все эти действия занимали слишком много времени.

Но Оттавио не нужно было делать ничего из вышеперечисленного. Он просто напитал силой узел гексаграммы, которого в данный момент касался рукой.

Actum:

Пол заброшенной церкви преображается. Касаясь краем пролома в стене, на полу четко вырисовываются три гексаграммы, вписанные одна в другую.

Внешняя, имеет на конце каждого из своих лучей полусгоревшую свечу. Это маскирующий ритуал, не позволявший никому, кроме одаренных, видеть две остальные гексаграммы. Принцип тут такой же, что и у заклятия незаметности.

Центральная — самая маленькая — та, которую сейчас активировал Оттавио содержит в своем центре те же символ, что и его шкатулка с родовыми ценностями.

Гер Рахе с воплем рушится на пол, его прижимает к земле собственным, увеличившимся в десятки раз весом. Всего один удар сердца и он превращается в сгусток тумана, устремляющийся прочь из смертельной ловушки. На бесплотную форму одержимого символы земли не действуют.

Призрачный убийца, уже почти освободившись, натыкается на границы второй гексаграммы, активированной ар Моссе. Она, как и остальные, вычерчена в камне чудесным стилом. И в ее бороздки, тем же стилом, вплавлена смесь железа и серебра. Туманный сгусток бросается на границу звезды, и бессильно отлетает обратно. Путь из ловушки закрыт примитивной, по сути, защитной гексаграммой, известной каждому школяру, но от этого не ставшей менее действенной.

Туманная фигура мечется внутри колдовской фигуры, пытается найти слабину, выход, маленьку трещинку, разрыв в линии, и везде натыкается на неодолимый барьер силы.

Оттавио временно ослабляет напор Той стороны на свой знак, глядя на хаотичные метания призрачной твари. Он почти физически ощущает волны злобы исходящие от попавшего в ловушку одержимого. И улыбается. Его дыхание вырывается изо рта морозными облачками пара. В этот момент он почти счастлив.

Используя временную передышку, Оттавио, проговаривая формулу «Купола тишины». Хлопок в ладоши. Звуки гаснут. Теперь шум не потревожит обывателей и патрули стражи.

Призрак вновь обращается человеком. Как Оттавио и подозревал, гер Рахе не может находится в таком состоянии долгое время. Оттавио тут же вливает силу в «свою» гексаграмму.

Гер Рахе падает на колени, ноги его изгибаются под неестественным углом. Оттавио, улучив момент стреляет из пистоля целясь одержимому в грудь. Серебряная пуля, оставляя за собой светящийся след, там, где она проносится над границами гексаграмм, отбрасывает одержимого назад. Гер Рахе пытается приподняться на руках, что-то беззвучно выкрикивая, но руки ломаются под действием чар, из рукавов показываются окровавленные обломки костей.

Оттавио берет меч, принесенный с собой, тот самый меч, в котором содержался дух, ныне ставший симбиотом его брата. Старый, покрытый защитными символами ритуальный клинок из дрянного железа. Он пересекает границы гексаграмм, идя к поверженному противнику. Дело еще не кончено.

После того, как он входит в границы второй гексаграммы, звуки возвращаются. Чары тишины не перешли защитный барьер.

Слышно, как надсадно хрипит Гер Рахе, всасывая воздух раздавленными, пробитыми осколками ребер легкими. Он еще жив. Сейчас его тело — это мешок с переломанными костями, но одержимые очень живучи. Дай ему шанс, и он залечит все нанесенные сегодня раны, даже раны от серебра.

Но шанса не будет. Не сегодня.

Оттавио вонзает меч в грудь своему кровнику и начинает произносить формулы призыва и заточения.

Холод накатывает на помещение, исходя от места ритуала мертвящими волнами. Воля повелителя колдовства схлестывается с волей симбионта гер Рахе.

Сила Той стороны ломит силу.

Это еще один тонкий момент плана, если Оттавио проиграет это состязание, он труп. А дух укользнет, перенося душу гер Рахе к его таинственному покровителю.

На мгновение мелькает видение кровь сочащаяся из медных символов, красное на красном. Прочь!

Мнгновения тянутся, тянутся превращаются в часы, часы в вечность. Вечность холода, мрака, и голодной злобы, норовящей подмять, уничтожить, пожрать его суть. Онемевшие губы на автомате повторяют старолацийские слова. Тело остывает, покрываясь ледяной коркой. В какой-то момент Оттавио перестает видеть, из-за намерзшего на глазах льда.

Затем, когда вечность проходит, злоба сменяется страхом, а страх покорностью, Оттавио делает судорожный вздох. Легкие саднит от раздирающего их морозного воздуха. Он снова может видеть и чувствовать, воздух вокруг ощутимо теплеет. Потустороннее давление пропадет — дух подчинился и убрался в предназначенную ему тюрьму.

Совершенно обессиленный Оттавио опускается на колени, прямо на бесформенную кучу мяса, оставшуюся от его врага.

Actum est.

Глава седьмая. Omnes una manet nox!

Не важно, насколько они могущественны, все проклятия могут быть разрушены.

Однажды в сказке, сериал.

Глава седьмая. Omnes una manet nox! [134]

Неразорвавшаяся мина

1

Бикфордов шнур недовольства, подведенный к пороховой бочке с надписью «религиозная распря», пошипел немного и, исходя ядовитым дымом бессильной ненависти, погас.

Взрыва не случилось.

На следующее утро ко второму часу в районе Зеленого дома начали появляться первые семьи патрициев с заложниками. Горожане не рискнули выступить против власти императора и церкви открыто.

Практически все, кто пришел в этот час к бывшему дворцу гер Грау, надели черные повязки. В пику требованиям, предъявленным ар Моррисоном.

— У нас траур, какой уж тут красный цвет! Он напоминает нам о пролитой невинной крови. — Так оправдывались те, кто привел к Зеленому дому заложников или пришел их поддержать.

Однако многие горожане, особенно из низов или небогатых бюргеров надели красное. Рана, нанесенная городу религиозными фанатиками, стала видимой, загноилась вылезла нуружу — пока что только в виде скромного дополнения к одежде. К концу дня все горожане носили либо черное, либо красное.

Солдаты обеих сторон надели форму.

В Зеленом доме, за закрытыми дверями, велся ожесточенный торг между окружными властями и городскими нобилями, которые не хотели выдавать на расправу зачинщиков беспорядков. Оттавио на это совещание не позвали. Он не сожалел, вся эта возня ему претила. К тому же у него было полно своих дел.

Он все же уговорил всех своих друзей переселиться на время в Стеклянный дом.

Ар Беккер даже разместил в особняке пятерых стражников гарнизона из постоянного состава, из тех, кто добровольно надел красное. В доме спешно делались запасы вооружения. Оттавио на пару с Ар Моссе укрепил окна первого этажа и входные двери печатями отторжения.

Также он получил у старшего гер Доннера из арсенала стражи префектуры несколько кирас и бригантин помнящих, наверное, еще Максимилиана I. Он заставил Хартвина и Милоша отдраить их от ржавчины и носить вне дома, не снимая.

Между делом он нашел время, чтобы отправить повторно одушевленный меч в Обитель Святого Духа. По сути, Оттавио создал проклятый предмет, которому в обители было самое место.

Элиза с компаньонкой — пожилой женщиной, похожей на крольчиху, — тоже переехала в особняк. Вернее, перенесла туда свои вещи, так как сама она уже почти сутки руководила упаковкой самых ценных архивов. Их собирались отправить в ближайший монастырь Святого Себастиана, от греха подальше. Элиза очень сильно переживала за свои бумажки, впрочем Оттавио нравилось в ней все, в том числе и ее целеустремленность и гипертрофированное чувство долга. Он твердо решил, как только закончится вся эта история с проклятием, просить ее руки, и надеялся получить ее вместе с сердцем.

2

В связи с обострившейся обстановкой, приказом окружных властей, совместным с распоряжением ратуши, в Эвинг было введено множество военных патрулей.

Ворота между кварталами теперь закрывались раньше а открывались позже. Сторожки у квартальных ворот обычно пустующие днем, теперь были заняты круглосуточно. Проходящих осматривали на предмет ношения оружия, которое было запрещено к ношению всем, кроме дворян. Даже людям из дворянской свиты разрешалось теперь в городской черте носить лишь кинжалы и дубинки. На каждые внутренние ворота, в дополнение к городской страже и ландскнехтам, поставили как минимум одного на смену стражника префектуры. Им раздали листки с описанием наиболее разыскиваемых преступников, в том числе и троицы ублюдков, которых искали Оттавио с Колманом.

Один из стражей оказался наблюдательным и смог опознать в проходивших мимо него «крестьянах» разыскиваемых братьев-бандитов.

3

Хартвин ворвался в гардеробную, которую Оттавио временно переоборудовал в арсенал, как бурный весенний поток взламывающий зимний лед. Тут же запнувшись о древко поставленной в углу гвизармы рухнул головой в кучу разномастных защитных элементов, которые Оттавио с ар Беккером сортировали последние полчаса.

— Слушай, Отто, — задумчиво сказал здоровяк, глядящий на то как разложенные по ранжиру части доспеха, благодаря телодвижениям барахтающегося на полу Хартвина, снова перемешиваются в разномастную кучу, — у тебя нет никаких заклятий от тупости? Или неуклюжести?

Оттавио молча взял Хартвина за воротник и поднял на ноги. Слегка тряхнул чтобы большая часть зацепившихся за помошника железок осыпалась на пол:

— Ну. Говори.

— От господина ар Хааса посыльный. Срочно. Бандитов наших нашли. Они устроили драку на воротах Муравейника! Господин аудитор вас зовет туда.

— Удо, разбирайся без меня, возьми кого-нибудь из своих парней. — Оттавио отпустил воротник юного гер Доннера, под глазом которого уже наливался приличных размеров синяк, — Ты, со мной пойдешь, варвар-разрушитель! Не забудь чемодан с принадлежностями.

— Да, ворст! Бегу! Там коляска — перед дверью, — донеслось из коридора вторя дробному топоту ног. Умчался, обормот.

4

Повсюду в окрестностях межквартальных ворот валялись обрывки одежды, шляпы, и деревянная обувь. Окна близлежащих домов были разбиты. Прямо на улице лежало несколько трупов и примерно с десяток раненых горожан. Вокруг них суетились несколько женщин и парочка жриц Улица была перекрыта усиленными нарядами ландскнехтов, из «Закатных волков». По странной превратности судьбы передовой дозор возглавлял тот самый здоровенный наемник, которому де Бержак подправил челюсть в поединке. Он явно узнал, высунувшегося из коляски Оттавио, и совершенно неожиданно улыбнулся ему, демонстрируя зияющие бреши в частоколе желтых зубов.

— Пропуштите колдуна. Денек добрый, Ваша милошть! Господин ар Хаас… того, отбыл шталбыть. Ваш просил дошдатьшя его. Только коляшку здесь оштавьте, дальше сказали экипажи и конников пока эта… задерживать.

— И тебе привет задира. — Оттавио спрыгнул с подножки, следом за ним разбрызгивая грязь из коляски выскочил Хартвин с саквояжем. — Ты здесь жди, может еще понадобишься, — обратился ар Стрегон к извозчику.

Ландскнехты, тем временем, откатили поставленную поперек улицы телегу, и Оттавио с помощником прошли к видневшимся в конце улицы воротам.

Возле ворот был развернут полевой госпиталь. Несколько стражников и ландскнехтов обмотанные окровавленными повязками сидели у стены. Еще троим цирюльники оказывали помощь прямо сейчас, зашивая и бинтуя раненых прямо на расстеленной возле воротной арке дерюге.

Чуть в стороне лежал труп городского ополченца, височная кость проломлена тяжелым ударом. Возле него на коленях стояла немолодая бедно одетая женщина, скорее всего свежеиспеченная вдова. Она раскачивалась из стороны в сторону в каком-то гипнотическом ритме, и подвывала на одной ноте. Грязное лицо было изборождено потоками слез.

Оттавио поморщился, проходя мимо нее, коснулся указательным пальцем макушки и несильно надавил:

— УЙМИСЬ! — добавил он в голос толику силы. Женщина послушно замолчала, не переставая раскачиваться, она пустыми глазами смотрела на лежащее перед ней тело.

— Где начальник караула? — спросил Оттавио у цирюльника. Тот махнул рукой в направлении сторожки.

Из-под воротной арки вышел пожилой ополченец с перевязанной головой. Облачен этот вояка был в дедовскую, сто лет нечищенную кирасу, украшенную явно свежими вмятинами и царапинами.

— Сержант Версагер, господин ар Стрегон. Я туточки за главного.

— Где ар Хаас?

— Недалече в муравейнике, прям в часовне труп нашли. Убитого мужика. Господин ар Хаас туда умчал как наскипидаренный.

— Ясно. Что тут произошло, давай коротко — по делу.

— Ваш человек — префектский, приставленный к вверенному мне посту, опознал одного из бандюг, што на картинках нарисованные. Ну и попытался их задержать. Их того, трое было. Все сука в черных повязках. Но промедлил, они успели за ворота выйти. Он им типа: «Стоять арестованы, именем ампиратора», — а те в крик! «Братцы спасите, красные невинных горожан уже на улицах хватают». Ну и набежал народ, их отбивать. — Сержант выплюнул сгусток слюны на грязную мостовую. — Шлюха портовая мать их. Короче пока суть да дело, пока успокоили людей, эти выкидыши смылись. У меня один труп и ранетых шестеро. Ежли коротко и по делу — то все, господин.

— Страж, опознавший деликвентов, жив?

— Жив, ага. Подрезали его, не без того, но у ваших амуниция понадежней нашей будет. Кольчуга спасла. Вон сидит на телеге ваш глазастый.

Оттавио направился к телеге с ранеными, с которой ему навстречу неловко сползал стражник в форменном черном табарде с пронзенным мечом змеей. В районе печени табард был разорван и запачкан кровью, из-под него была видна перевязка вокруг пояса.

— Сиди уже, не вставай. Как самочувствие?

— Голова кружится, господин аудитор. — стражник прислонился к телеге, сесть при начальстве все же не решился. — Удар у гада профессиональный поставлен, если б не кольчуга, проткнул бы мне нутро, как есть. Но ничего жить буду, свезло мне сегодня.

— Да уж.

Оттавио приблизился вплотную, положил руки на края раны, и заставил их соединиться усилием воли. Стражник закусил губу, вздрогнул почувствовав разливающийся в ране потусторонний холод, но терпел. Молчал. Оттавио прошептал формулу восстановления и отступил на шаг от мужика.

— Так то лучше. Теперь не воспалится рана и гниль не пойдет. Напрягаться с недельку еще не советую, да и шрам останется…

— Спасибо, господин! Вы…

— Так давай к делу. — Оттавио поморщился. — Не трать мое время. Рассказывай.

— Так сержант верно вам все доложил, как есть. Я на лица приметливый, меня даже господин ар Хаас выделял всегда за такое. Ну и увидел их. Трое. Молодой совсем пацан чистенький, и два мужика. Одетые как крестьяне. Но повадка не крестьянская! Лица прячут. Но я Кривого еще на эшафоте видел. Как стукнуло, дай проверю, думаю. Я его схватил за шарф, в который тот морду замотал, смотрю — ну натурально он. Ну и объявил, как положено мол арестован ты сука блятская! И сразу в печень заработал. Пацан что с ними был как давай орать, мол честных горожан притесняют… Ну и дальше набежали бараны эти, и сбегли мрази. Ну ничего я его успел тоже приложить. Его аж повело, брат его под руку подхватил и в толпу нырнул. Упустил я тварей, виноват, господин ар Стрегон.

— Чем ты говоришь его приложил, — в голосе Оттавио прорезались нетерпеливые нотки, — где твое оружие?

— Да тут должно валяться, ежели не затоптали. Дубинка у меня была в руках…

— Так, все ищем дубинку этого воина! — объявил Оттавио дееспособным стражникам. — Кто найдет получит крейцер!

— Она ворст? — Хартвин буквально через несколько ударов сердца обнаружил дубинку, открывшуюся к стене.

— Она. Умничка, Хартвин, сэкономил мне крейцер. Дай-ка… — Оттавио осмотрел оружие стражника, и лицо его исказила недобрая кривая усмешка.

— Молодец, ты, страж, как тебя звать?

— Францем-Ворчуном кличут, благородный господин.

— Обязательно напишу прошение, чтобы тебе из казны перфекта премию выписали. Пусть иль Грассо раскошелится!

— Дак за чтож, господин? Упустил ведь их.

— Никуда они теперь не денутся! — Оттавио рассматривал тяжелый свинцовый наконечник дубинки, выполненный в виде зубчатой короны. На нем было отчетливо видно пятно крови, и присохший уже клок волос с куском кожи. — Хартвин пойдем в сторожку. Захвати саквояж, скоро мы этих bastardo прищучим.

Последний акт

1

Вернувшийся к воротам Муравейника алландец был собран и деловит, впрочем, как всегда.

— Мы можем проследовать за негодяями, Отто? Это прекрасная нофость. Следует отправиться немедленно, возьмем несколько моих людей. Один из наших негодяефф ранен, а еще один судя по фсему не боец.

— Согласен. Действовать надо быстро, и не оповещать канцелярию о нашей удаче, по-моему там сквозит. Возьмем этих второстепенных персонажей, узнаем, кто же режиссер нашего кровавого спектакля.

— Сперфа их надо фзять живыми, Отто.

— Это я беру на себя. Как минимум одного я спеленаю чарами, главное его увидеть. Мог бы и всех троих, но формулу «Сна фей» я наизусть не помню, а времени заехать ко мне, чтобы взять мои записи, у нас я так понимаю нет?

— Нет. Эти типы дфажды от меня уходили. У них есть осфедомитель в префектуре, это очефидно. Круг посфященных в суть операции сейчас ограничен, но ффсе же, полагаю нам нужно спешить.

— Да пора сыграть последний акт, пьеса изрядно затянулась! Едем, Колман. По дороге расскажете, что там в часовне произошло. — Оттавио зашагал в сторону оставленной на улице коляски.

— Да что тут рассказыфать, — ар Хаас поспешил вслед за Оттавио. — Фсе как на предыдущем месте преступления. Изуродофанный труп. Срезаны татуировки. Принесен в жертву на алтаре Владыки Океана. Убит сегодня ночью. Скорее фсего предпоследний из остафшихся Майерофф. По фсему еще один должен быть там же, где и логово бандитофф.

Оттавио сел в коляску, и поставил на колени изъятый в караулке медный неглубокий таз, до середины заполненный водой. Хартвин с ар Хаасом с любопытством наблюдали за его манипуляциями. Тот поместил в таз лодочку, которую он выстругал из подобранного деревянного башмака, пока ждал возвращения алландца. Острый конец этого детского судна был измазан чем-то темным, там же был крепко примотан ниткой клок волос с куском кожи. Оттавио привычно впустил в себя холод Той Стороны, и скороговоркой начал повторять формулу поискового заклятия. На пятнадцатый удар сердца лодочка начала вращаться вокруг своей оси, а потом поплыла и уткнулась носом в борт посудины.

— Поразительно, Отто. Фперфые вижу поискофый талисман! На каком расстоянии он работает?

— Расстояние не имеет значения. Просто чары постепенно как бы испаряют кровь, и если разыскиваемый далеко, ее может не хватить для завершения поисков. Если кровь не свежая, она выдыхается быстрее. Но наши-то клиенты, in primo, не могли далеко уйти, а duende любезно предоставили нам волосы и кожу. Так что они у нас вот где, — Оттавио сжал покалеченную левую руку в кулак, и повернулся к кучеру, — едем на полночь. Если надо будет свернуть, я тебе скажу. Трогай!

2

— Стоп. Дальше пешком пойдем. — деревянный конец поискового талисмана, на котором был клок волос, покраснел, от него в воде начали расплываться розоватые пятна. — Они совсем рядом, и рана у нашего бандита еще свежая.

Оттавио аккуратно спустился из пролетки, держа в руках таз с водой. На мгновение он было решил отдать посудину Хартвину, но тут же отверг эту нелепую мысль. Тот непременно споткнется на ровном месте, либо его собьет с ног проезжающий мимо всадник, либо на него выплеснут помои… в общем если поручить Хартвину что-либо ответственное, непременно случится катастрофа.

Они покинули город уже около двадцати минут назад через Полночные ворота. Сейчас они находились на какой-то улице в предместье Эвинга, которое называлось «Вонючая слобода». Здесь располагались убранные из города полвека назад мастерские красильщиков, дубильщиков, варщиков мыла и прочие «ароматные» производства. Оттавио сам давно уже использовал маску с ароматическим маслом и дал порцию зелья Колману и Хартвину. Сопровождающие их стражники префектуры такой чести не удостоились и уже слегка позеленели.

— Остафайтесь здесь! — приказал стражам и кучеру ар Хаас. — Мы на разфедку.

Оттавио пошел вперед по переулку глядя на свой путеводный кораблик. Деревянная стрелка постепенно отклонялась от центра проулка, пока не указала на один из десятков пыльных заборов, окружавших местные мазанки. Пятна крови, расходящиеся по воде, приобрели насыщенный рубиновый цвет.

Оттавио отошел назад, поставил таз на землю и произнес формулу нейтрализации. Чары тут же ушли. В тазу образовался красноватый мутный лед с впаянной в него деревяшкой.

— Они здесь, Колман, в этом самом доме. Надо отправить троих вместе с Хартвином, стеречь заднюю дверь. А мы с тобой пойдем с фасада.

— Они могут наблюдать ф окна, это опытные фолки, их просто так не возьмешь. Чертоф забор!

— Все у нас получится! У меня хорошее предчувствие.

— Хорошо, я сейчас отпраффлю моих людей в обход. Одного возьму с собой.

В то время когда алландец отлучился к стражникам, Оттавио скинул верхнюю одежду и щедро измазал грязью камизу, лицо, руки и штаны. Сзади за пояс он заткнул кинжал и переложил в ближайшие кармашки пару фокусов, которые собирался применять в первую очередь. Обвязал пояс по верху веревкой, на которую тут же наложил заклятие «Путы Крауча». Как только Оттавио закончил приготовления, вернулся ар Хаас со стражником. Осмотрев, устроенный Оттавио маскарад алландец кивнул и улыбнулся.

— Забор сплошной, пробирайтесь за мной, пригнувшись. Действовать надо быстро, чтобы не убили заложника. Ну, помогай нам Владыки!

Оттавио развернувшись нетвердой походкой двинулся вдоль забора. Навалился на калитку со всей дури. Звякнуло. Защелка отскочила. Оттавио не скрываясь ввалился во двор, и сразу заорал:

— Мартаааа!!! Мужа всстречай! — чуть пошатываясь пошел к крыльцу — Встречай грю сука, праздник у нас седня!

Дверь дома распахнулась, и на крыльцо выскочил мужик со зверской рожей, пересеченной старым шрамом. Кривой Ганс. Значит ранен был Вонючий. Удачно, Кривой у этой сладкой парочки всегда был головой, тогда как Вонючий мускулами.

— А ты хто такой? — выпучив на бандита глаза вопросил Оттавио. — Что у меня дома делаешь? Где жена моя? Убью тварь!!!

И рванулся, резко качнувшись, к Кривому, который явно соображал, что ему делать с невесть откуда взявшимся пьяным мужиком. Левая рука обхватила фокус и налилась холодом. Правая, в то время как Кривой Ганс схватил «пьяного» за рубаху, как бы невзначай, самыми кончиками пальцев царапнула горло бандита.

— Frigidus, — выдохнул Оттавио в лицо Гансу формулу «Вина Гертруды» и сразу бросился к приоткрытой двери.

За его спиной падал в грязь парализованный деликвент, из левой руки у него выпал нож, который он собирался всадить назойливому пьяному придурку в печень.

Не останавливаться!

Оттавио распахнул дверь, одновременно срывая с пояса веревку и пригибаясь. Он был почти уверен, что второй братец поджидает его в коридоре прямо за дверью. Вкатившись кубарем в небольшую холодную прихожую, он увидел, как спина второго утырка исчезает в конце недлинного коридора.

— Mille cazzi nel tuo culo [135]! — Оттавио с низкого старта сорвался за сбегающим бандитом. Из дома донесся грохот выстрела. Оттавио нырнул в клубы вонючего порохового дыма, под звук второго выстрела. Пуля ласково погладив его волосы, с мерзким звуком впилась в косяк.

— Nexu ligatus! — веревка улетела в сторону смутного силуэта, маячившего посередине комнаты.

Блеск клинка, и веревка бессильно упала двумя половинками, не достигнув цели. Оттавио на миг застыл.

— «Отбил заклятие! Stronzo! Да так не бывает!»

Это промедление дорого стоило ар Стрегону, противник метнул в него тяжеленный разряженный пистолет, и попал рукояткой точно в лоб. Голова взорвалась резкой болью в глазах потемнело. Огромным усилием воли удерживая себя в сознании, Оттавио попытался вновь направить силу Той Стороны на веревку, сделал шаг вперед и упал, споткнувшись о чье-то тело. Это падение его спасло: клинок, мелькнув в пороховом тумане, вспорол рубаху на спине, оставив неглубокую, но длинную царапину. В следующее мгновение в комнату втек ар Хаас.

В центре задымленного помещения начался странный завораживающий танец. Движения обоих бойцов слишком быстры для того, чтобы можно было разобрать детали. Лишь клубы порохового дыма свивались в причудливые спирали возле дерущихся, опасливо расползаясь по углам. Жались к полу.

Это продолжалось пять ударов сердца. Потом переплетение тел распалось, на ногах остался стоять Ар Хаас. Его противник упал на колени, опираясь рукой в пол. Колман текучим движением переместился за спину оппоненту и коротким ударом в затылок вырубил его.

Надсадно кашляя, и матерясь на лацийском, Оттавио распахнул окно. Ар Хаас глубоко и часто дышал, камзол и рубаха вспороты, ребра пересекла кровавая отметина. Он наклонился и поднял с пола кинжал, которым сражался вонючий Ганс.

— Посмотрите, Отто.

Оттавио взяв в руку клинок сразу все понял, даже до того, как увидел узор на стали. Клинок холодил руку.

— Зачарованная сталь! Добрый трофей, Колман, поздравляю!

— Ja, — ответил алландец, рассматривая свой собственный корд, вернее оставшуюся от него рукоятку, лезвие было срублено под самой гардой. — А еще эта образина была слишком быстра для челофека. Ему бы еще умения немного и мне конец.

Оттавио наконец активировал заклятие, связывая бандита зачарованной веревкой.

Колман перевернул Вонючего Ганса, и Оттавио увидел на груди stronzo знакомый амулет. Точь в точь, как те, что были конфискованы в монастыре Святого Духа.

— Che cazzo [136]! Он одержимый, Колман! Я думал все амулеты уничтожены после дела Легиона!

— Как фидим, нет. Не фсе. Кто-то передал подарочек братцам. Фпрочем, это могли сделать и до того как фы, Отто, принялись разорять монастыри.

Оба смеются с облегчением. Пыхтя от натуги, стражник, бывший с ними, затаскивает в комнату связанного собственной одеждой Кривого. На нем амулета нет.

Оттавио стряхнул кровь бровей и втер в рану на лбу кровоостанавливающий порошок. Потом наклонился над телом, о которое споткнулся, уклоняясь от атаки «Вонючки».

Лицо разворочено выстрелом в упор. Субтильное телосложение. Молодая, хоть и грязная кожа. Тонкие пальцы и концы манжет в пятнах чернил. Ногти аккуратно подрезаны. Одежда недорогая, ношеная, но целая и не очень грязная. Под камзолом сверток с бумагами.

Оттавио, развернув сверток, присвистнул.

— Гляньте Колман тут расписание дежурств нашей стражи, и копии вчерашних приказов субперфекта!

Алландец, который пока Оттавио осматривал тело, приказал страже обыскать дом, взял пачку бумаги, бегло проглядел ее.

— Доступ к таким документам есть у любого писца в канцелярии. Но этот конкретный господин мне не фстречался. У меня хорошая зрительная память, я не помню ни у кого из клеркоф такой одежды. Уфы лицо фдребезги…

— Господин аудитор, ворст, — Колмана прервал Хартвин, забежавший в комнату, — Нашли! пленника, нашли! В погребе сидел! Живехонек, только слабый очень! Говорит зовут Франц Майер!

— Колман, я могу восстановить нашему трупу физиономию, — Оттавио смотрел на месиво, в которое превращено лицо неизвестного, — ненадолго и, возможно, не полностью, но все же. Правда ритуал жутко выматывает, и тело нельзя будет перемещать… Надо бы вызвать художника…

— Я зарисую лицо. Бумага есть, уголь тоже, составлять портреты я худо-бедно умею. Нет проблем, Отто. Сейчас отпрафим арестофанных и спасенного в Зеленый дом, под усиленную охрану, и приступайте.

3

Оттавио вернулся в Стеклянный дом уже в начале первого часа. Реконструкция лица неизвестного прошла успешно. Колман нарисовал портрет юноши. Более того, оба следователя знали это лицо, но никак не могли вспомнить, где видели парня. Он определенно бывал в префектуре, но служащим не являлся.

Первичный допрос бандитов ничего не дал, одержимый вообще был неконтактен, он только рычал и плевался. С Кривым Гансом начали работать палачи, но этот ломаный и битый жизнью мужик выдержал первые стадии допроса с пристрастием и ничего, кроме ругани и обещания выпустить всем присутствующим кишки, а потом трахнуть их во все отверстия, от него не добились.

Злой и невыспавшийся Оттавио, тем не менее, прошел сначала в кабинет, из-под двери в который пробивалась полоска света.

Там он с изумлением обнаружил дрыхнущего за рабочим столом Хартвина, которому стало плохо во время допроса, и он был отпущен домой спать. А в кресле Оттавио, подложив под щеку какой-то фолиант спала Элиза.

— Кхм…

Пришлось посильнее хлопнуть дверью. Оба спящих воспряли. Хартвин бестолково хлопал глазами и душераздирающе зевал. Зато Элиза пробудилась сразу, как бывалый воин, стряхнула с себя сон, глядя на Оттавио вполне осмысленным взглядом.

— Элиза, — Оттавио развел руками в которых держал портрет покойника, — что вы здесь делаете?

— Ждала вас с важными новостями и заснула. — Элиза сверкнула своей быстрой яркой улыбкой. — А зачем вам портрет Германа?

— Вы знаете парня?

— Да это Герман, племянник старого пьяницы Саффера. Довольно неприятный молодой человек. Мне как-то раз пришлось ему разъяснять нюансы тона которым можно разговаривать с благородной дамой. И особенности положения рук во время разговора. Проткнула ему стилетом ладонь, проще говоря. По-другому не понимал.

— Ничего себе. С вами, Элиза, шутки плохи. Но он был неприятный.

— Что?

— Был неприятный и молодой. Сегодня, вернее уже вчера, ему снесли выстрелом половину черепа. Постойте, тот самый Саффер? Секретарь субпрефекта?

— Именно он, верно.

— Dia cane! Простите Элиза… что за известия у вас, простите еще раз за мою несдержанность!

— Мне пришло письмо от моего приятеля, архивиста из Ютланда. Если опустить ненужные детали, Оттавио, то нашлись следы Апостата Майера — Грязный язык, пропавшего сто лет назад. Он бежал за границу, женился на ютландской знатной девице и взял ее фамилию. Фамилия же семейства.. — Элиза сделала драматическую паузу, — Моррисон. И, да, Джеймс — наш субпрефект — прямой потомок Апостата по мужской линии.

Тихо застонав и схватившись за голову, Оттавио выбежал в коридор, распахнул входную дверь и рванул в сторону Зеленого дома. Он физически чувствовал как время утекает сквозь пальцы. К тому же, на грани слуха вновь слышался мерзкий шелест песка, стекающего по стеклу.

4

Попав в Зеленый дом, Оттавио сразу понял, что опоздал. Они оставили Майера в канцелярии, под охраной четырех стражей, которым было строго приказано никого к спасенному не пускать. Сейчас охрана отсутствовала, комната, выделенная спасенному члену уничтоженного рода, пустовала.

— Где Франц Майер? — едва отдышавшись от бега выкрикнул Оттавио одному из рано пришедших на работу клерков.

— Это который тут сидел? Его господин субпрефект увел, охрану он отпустил. Как раз первый час пробило, — клерк с некоторым недоумением разглядывал растрепанного, запыхавшегося аудитора, который даже шляпу не удосужился надеть.

Оттавио еще раз застонал. Прошла минимум половина часа, ар Моррисон с жертвой могли быть где угодно.

— Они пошли в Пантеон, — косясь на аудитора, продолжил клерк, — по крайней мере я видел, как они зашли через главный вход. А что случилось, господин ар Стрегон?

Оттавио, не отвечая, выскочил из канцелярии, скатился на первый этаж по лестнице с ангелочками и побежал в сторону Пантеона.

На входе ему пришлось сдать оружие. Внутри шла утренняя служба. Преосвященный Ромуальд произносил пламенную проповедь об истинном Откровении перед заложниками из знатных городских семейств. Выбора у них не было, поэтому все они сидели. Оттавио окинул взглядом деревянные скамьи для высокопоставленных лиц, не обнаружил там субпрефекта и обратился к стоящему возле входа служителю:

— Скажите, был ли здесь господин ар Моррисон?

— Да, конечно. Он с сопровождающими пожелал воспользоваться Полуденной башней, чтобы подняться на крышу. Остальные лестницы на реконструкции, — эти слова служитель проговорил уже в в спину, вновь сорвавшемуся с места следователю.

Каменная лестница спиралью вилась внутри башни, подъем казался бесконечным. Где-то вначале пути Оттавио сбросил на ступеньки камзол, оставшись в одной камизе, и сейчас едва плелся, опираясь рукой на внутреннюю стену и периодически приостанавливаясь, чтобы перевести дыхание. Башня, одна из двух — украшающих фасад здания Пантеона, имела в высоту около 8 фадденов (80 метров). Внешние стены, с виду вполне надежные, были сложены из каменных плит толщиной лишь в четыре пальца. Они перемежались окнами, просто отверстиями в кладке, в которых очередная плита отсутствовала. Такие прорези серьезно снижали вес всей конструкции. Оттавио побаивался высоты и даже не мог заставить себя опереться рукой на внешнюю стену. Казалось она не выдержит, камни вывалятся наружу, увлекая за собой зазевавшегося колдуна.

На очередном повороте, в месте, где лестница переходила в короткую ровную площадку, Оттавио спугнул пару голубей. Посмотрев вслед выпорхнувшим из окна птицам, он наклонился и почти машинально подобрал с пола два пера, зажав их в кулаке. Стало полегче, появилось чувство защищенности от падения. Главное успеть произнести формулу.

Уже на самом верху, перед последним поворотом лестницы на крышу собора, он осознал, что в спешке не взял с собой никакого оружия. Правда, Оттавио не сомневался в своей способности скрутить субпрефекта при помощи чар. Глубоко вдохнув холодный утренний воздух, Оттавио преодолел последний пролет и вышел на крышу Пантеона.

Гекатомба 1

Крыша Пантеона была открыта всем ветрам. Небольшой, декоративный купол, стоящий на тонких столбах- опорах, накрывал пустое пространство над каменными плитами настоящего купола, уложенными на прочные деревянные балки. Внутри этого пространства, под самым центром фальшкупола, находился алтарь.

Предмет, который не должен был быть здесь и сейчас.

От алтаря во все стороны разбегались линии и узоры, формирующие огромную, в половину крыши Пантеона, гексаграмму. На алтаре лежало спутанное веревками обнаженное тело молодого мужчины, того самого Франца Майера, последнего из проклятого рода. Подле алтаря стоял ар Моррисон с ритуальным клинком-пентаклем в руках.

Оттавио несколько ударов сердца оценивал открывшуюся ему картину, выбирая чары, которыми можно было достать Моррисона, и эти несколько мгновений замешательства решили дело.

Сзади из-за колонн фальшкупола к нему бросились двое. Он попытался вскинуть руку в ритуальном жесте, однако напавшие на него люди были профессиональными волкодавами префектуры, натренированными брать подозреваемых живыми. Мир перевернулся, и Оттавио обнаружил себя, согнувшимся в три погибели, с заведенными сзади выше головы руками, а у горла своего почувствовал острую сталь.

— Почувствую холод, перережу тебе глотку, колдун, — прошипел один из стражников в ухо Оттавио. — Не дергайся!

Оттавио подтащили поближе к краю гексаграммы. Субпрефект подошел, осторожно переступая линии с другой стороны. Остановился за чертой.

— Так-так, господин аудитор. Вы все же завершили свое расследование и обнаружили злодея. Вы знаете, мне бы хотелось чтобы в вас было поменьше служебного рвения! Вы, колдуны, gosh [137], слишком хороши.

— Джеймс, — прохрипел Оттавио, — я на самом деле ни хрена не понимаю. За каким демоном вам все это понадобилось? Чего вы добиваетесь?

— Тут все просто, Отто. Я собираюсь получить то, что мое по праву! Дар, заблокированный духом-хранителем. Дар, который эта семейка просрала! Если уничтожить проклятый род, до последнего человека, принося членов рода в жертву Владыкам, проклятие будет разрушено. Того же, кто исполнит работу ждет награда. А если этот кто-то имеет право крови… Наградой будет дар!

— Если перебить весь одаренный род, дух получит свободу от договора, идиот! Темные духи! Дажа если нет, Джеймс, все это, чтобы получить семейный дар? Вам же тридцать восемь, когда вы собираетесь учиться им управлять? Ведь это бездна боли, саморазрушительной, на грани постоянной смерти, работы! Годы, чтобы управлять силой на уровне адепта и годы, чтобы стать повелителем! Зачем вам все это, а? Колдуном не становятся в одночасье!

— Странно, Оттавио, слышать подобное от одаренного, рожденного в особой семье, — ар Моррисон казалось смотрел сквозь аудитора, и Оттавио понял что тот его не слушает. — Вы, одаренные, особая каста, как и ваши семьи. Вы получаете доступ к силам, невероятным для обыденного человека! Здоровье, способность лечить почти любые повреждения и власть! Власть, Оттавио! Между любым одаренным и нуллумом пропасть, которую не перейти!

— Джеймс, не смешите меня, ваш головорез может меня ранить. Много у меня этой самой власти или у ар Моссе? Да мы…

— Ой, да заткнись ты, ар Стрегон, — субпрефект прервал речь Оттавио, подчеркнув свои слова резким жестом. — Вы с ар Моссе просто два идиота. У вас нет ни здорового честолюбия, ни умения лизать нужные задницы. Старая кровь слишком застоялась в жилах ваших семей. Вы привыкли все получать сразу просто по праву происхождения, — на этом месте Оттавио чуть не задохнулся от возмущения, — и, кстати, ты не получил бы даже эту должность, если бы не был колдуном. Так и сдох бы в переулках Вышеграда, отрабатывая очередной заказ, не так ли господин бывший бретер? Кто считает трупы нуллумов, даже райсхснайтов? Ты и титул-то получил потому что одаренный. А я — я достиг потолка! В Ютланде я не имел бы даже такого места, как в сраном Эвинге, там вообще не продохнуть от потомков одаренных кланов! Мне нужен этот дар, Оттавио! Он мой по праву! И я его получу, выпустив кровь последнего из Майеров на их родовой алтарь!

— Что???? — завопил Оттавио, насколько ему позволял нож у горла и скрюченная поза, — ты притащил СЮДА родовой алтарь? Ты собираешься принести человеческую жертву в ИХ доме, на чужом алтаре??? Ты, кусок идиота, выбрал отличный способ самоубийства!!!

Ар Моррисон брезгливо посмотрел на покрасневшего от гнева и натуги Оттавио и покачал головой:

— Каждую жертву нужно было принести конкретному Владыке. А последнюю — на родовом алтаре. Есть ли для этого место лучше Пантеона? Тебе не запутать меня, не остановить на последнем шаге… — и, обращаясь к своим громилам, — скиньте его вниз.

— Горло перерезать? — деловито осведомился тот, что держал кинжал.

— Нет, не стоит, пусть думают, что же сподвигло имперского аудитора прыгнуть с крыши Пантеона. А нам пора ставить точку в истории и убираться из этого мерзкого городишки.

Оттавио проволокли по площадке и швырнули вниз на обшитый листовой жестью скат купола Пантеона. Он несколько раз перекувыркнулся через голову, на секунду завис над краем крыши и рухнул вниз с высоты 8 фадденов.

2

Выкрикиваемую им формулу «Крыльев Гермеса» громилы наверное приняли за предсмертный вопль. Падение резко перешло в планирующий полет, однако, стена здания, выстроенного напротив Пантеона, приближалась слишком быстро.

Оттавио, проговорив формулу еще раз, постарался закрутиться, чтобы превратить полет по прямой — в спираль, центром которой являлся Пантеон. Частично это удалось, он, развернувшись по огромной кривой траектории вмазался в стену, ограждающую парковую зону Зеленого дома от площади на высоте человеческого роста, причем умудрился оттолкнуться от стены ногами, прежде чем с воплем рухнуть вниз. Поднявшись и наскоро ощупав себя, он убедился, что пострадала в основном его гордость и одежда.

Он смотрел на крышу Пантеона, а немногочисленные зеваки смотрели на него, разинув рты. Еще бы! Не каждый день с крыши главного городского собора слетает аки курица с насеста известный колдун-кровопийца. Оттавио совсем уж было решил идти за нарядом стражи, когда фальшкупол Пантеона беззвучно взорвался. В воздух взлетели обломки столбиков, куски позолоченной обшивки и стелла со звездой Семерых. Крыша здания стремительно покрывалась льдом.

— Тут скорее нужна похоронная команда из св. Тертулия, а не стража, — хмыкнул Оттавио и зашагал к Зеленому дому.

Не успел он сделать несколько шагов, как звук, похожий на оглушительный пушечный выстрел, раздавшийся за его спиной, заставил его вздрогнуть и обернуться. Этот выстрел прогремел под сводами собора. Оттавио знал что это: с таким звуком обычно лопались толстые деревянные балки.

В куполе медленно, словно нарочито, предвестием неизбежной катастрофы, появилось отверстие. Часть плит, составляющих конструкцию крыши, неспешно провалились внутрь. От ослабленного разломом места по окружности крыши побежала трещина.

Два удара сердца, и практически весь купол, под душераздирающий скрип разрываемой жести, треск ломающихся балок и грохот падающих с огромной высоты камней рухнул внутрь здания. Из входа и лопнувших окон выметнулось огромное облако пыли вперемежку с брызгами цветного стекла.

Оттавио, застыв на месте, ошеломленно наблюдал за картиной величайшей в истории Эвинга гекатомбы. В основном зале собора находилось не менее трехсот человек. И шансов выжить у них не было почти никаких. От собора вновь донесся скрежет ломающегося камня и правая башня, та самая, внутри которой он поднимался наверх, накренившись, начала рушиться. Вот вершина башни раскололась. Часть каменных блоков упала внутрь здания, обрушивая перекрытия центрального предела. Остальные, падая практически вертикально вниз, по дороге разносили башню вызывая ее дальнейшее обрушение. Четыре удара сердца и башня рассыпается до основания, завалив площадь перед Пантеоном кучами камней и полностью заблокировав центральный вход в храм.

Бегство 1

Столько, сколько в этот злополучный день, Оттавио не бегал наверное никогда в жизни. Люди со страхом и недоуменим вглядывающиеся в искореженый купол Пантеона, лишившегося башни пока что едва ли обращали внимание на бегущего в одной камизе по улице колдуна. Однако долго потрясение продлиться не могло.

Оттавио прекрасно понимал как все что только что произошло выглядело со стороны. С купола центрального городского собора слетел «тот самый колдун» — кровавый мясник, убийца невинных горожан. А следом за этим здание обрушилось похоронив под обломками несколько сотен человек. Поэтому колдуну и его окружению следовало убираться из города немедленно. Под крыло к Секондино и маршалу Вальдштайну.

Да даже просто гибель всех заложников, во время «еретической службы», без всяких дополнительных условий делала бунт «обновленцев» совершенно неизбежным. Самое главное теперь было быстро убраться из города, пока люди не опомнились.

Запыхаясь он подбежал к дому, увидев на крыльце толпу его временных обитателей, с тем же потрясением вглядывающихся в силуэт собора, и заорал:

— Бегом снаряжаемся, надеваем доспехи, берем оружие, и двигаемся на выход из города. Бегом, бегом пока еретики не опомнились! Пока город не превратился в ад!

Ар Беккер опомнился первым, тут же начал давать распоряжения своим ребятам, двоих он оставил на входе мониторить ситуацию на улице, все остальные бросились в дом.

Оттавио молча пересчитывал своих, и понимал если сейчас кого-то нет на месте, ему придется выбираться самому. Ждать нельзя.

На месте ар Беккер со своими стражниками, ар Моссе, Элиза со своей компаньонкой, Милош и Хартвин. Де Бержака где-то темные духи носят. Придется уходить без него.

2

Спустя четверть стражи Оттавио с друзьями покинули стеклянный дом. В воздухе повисла мерзкая мелкая морось, то ли мокрый снег, то ли очень холодный дождь.

— Простите, благородный господин, обратился к Оттавио худощавый смуглый горбоносый дворянин, вооруженный тяжелой шпагой и двумя пистолетами. Возле него нерешительно переминались с ноги на ногу несколько горожан. Все с красными повязками. — Вы собираетесь покинуть город? Позволите нам присоединиться к вашей группе?

— Ваше имя?

— Бернард Ханвик, эксквайр (ютландский титул равный титула найта в райхе).

— Можете идти с нами, но если что ждать мы вас не будем.

— Благодарю. Поступаю под ваше командование.

— Куда идем? — спросил у Оттавио Удо ар Беккер, — к Красным или Рыночным воротам?

— До Красных ближе, но Рыночные ближе к лагерю Дино. А идти на виду городских стен, или делать крюк через предместья, это огромная потеря времени. Будем надеяться, что пройдем спокойно. Не должно так быстро начаться.

3

— Мятежники и еретики обновленцы, разрушив городской Пантеон, также взорвали пороховые погреба под Рыночными воротами, вызвав обрушение городских укреплений. Возглавили мятеж люди герцога Ландерконинг и графа Вальде. Они воспользовались тем, что мои войска рассредоточены по зимним квартирам по всему округу, но они жестоко просчитались, затевая свой подлый мятеж. Считаю своим долгом и святой обязанностью показать еретикам силу гнева вашего Императорского Величества. Обязуюсь быть беспощадным к врагам райха. Обещаю, что к весне мятеж будет подавлен, и округ Вестгау будет очищен от мерзкой ереси обновленцев. Каждому из бунтовщиков найдется своя веревка или плаха. Засим остаюсь верным слугой вашего Императорского Величества, маршал Альбрехт Вацлав Эусебиус гер Вальдштайн, граф Фридландский. Писано 13 февраля 1606 года от Откровения в пригороде имперского города Эвинга.

Маршал закончил диктовать донесение и вышел из душного чрева шатра на свежий воздух, оставив писцу доделывать рутинную работу с песком, горячим сургучом и шпагатом. Башни Рыночных ворот целые и невредимые едва проступали через серую морось угловатыми силуэтами. От них из города изливался редкий ручеек первых беженцев, стремившихся попасть под защиту имперских драгун.

— Полковник, все готово к подрыву ворот? — осведомился Вальдштайн у старшего ар Стрегона.

— Да мой маршал. Однако я прошу вас подождать. Мой брат наверняка прорывается ко мне, со своими друзьями, я хочу дать им шанс отступить из города.

— У вас есть половина стражи. Потом вы взорвете ворота, вне зависимости от того, успеет ваш брат к ним или нет. Вам ясно?

— Да мой маршал. Будет исполнено!

— Удачи вам Секондино. Я отбываю. Сворачивайтесь. Нам тут пока нечего делать. Вернемся к весне.

4

Спокойно пройти не получилось. Как только небольшой отряд покинул относительно благополучные кварталы, стало понятно что к воротам придется пробиваться с боем.

Переулки перекрывались наспех возводимыми баррикадами, на некоторых сидели люди с черными повязками, на некоторых с красными. Чем дальше отряд продвигался от центра тем больше было черных повязок. Некоторые горожане просто выбрасывали из окон мебель, чтобы максимально затруднить передвижение по их улице.

Кое-где уличные старшины уже организовывали стаскивание мебели в кучи перекрывающие переулки.

Окна второго-третьего этажей фархверховых домов ощерились отблесками на проржавевших стволах, проросли дымками подожженных фитилей.

Несколько раз их отряд обстреляли. Только доброй волей Владык никто не был ранен или убит. С крыш в них метали осколки черепицы. Из окон в них летели цветочные горшки и писсуары, их поливали помоями, и швыряли мусор. Однако впрямую нападать на довольно крупный и хорошо вооруженный отряд горожане пока не осмеливались.

Однако в этот день на улицы вышли не только горожане. местные дворяне тайно накапливали в городе отряды своей стражи, и многие из них уже вывели своих людей на улицы.

Верхушки башен Рыночных ворот уже виднелись над крышами окружающих отряд Оттавио домов, когда они напоролись всерьез.

Едва идущие впереди стражники ар Беккера, и примкнувшие к отряду горожане, повернули в очередную улицу, как увидели перекрывающую ее шеренгу аркебузиров. На солдатах были табарды с сигной рода Вальде — черный кабан на белом поле, и черные повязки. За аркебузирами виднелся строй алебардьеров в тех же самых накидках. Пока командир этих солдат вглядывался в незнакомцев, пытаясь определить, кого он видит перед собой, ар Беккер успел скомандовать ретираду. Запоздалый залп высек из стоящего на перекрестке дома куски штукатурки. Один из горожан, замешкавшись, рухнул в уличную грязь. Его тело пробило сразу тремя пулями. Кровь, пузырясь, толчками вытекала из ран.

Отряд ар Стрегона перешел на бег, вломился в переулок, вроде бы ведший в нужном направлении, однако пробежав по нему шагов пятьдесят, они обнаружили что попали в тупик.

Новичок — Ханвик немедленно начал ломать калитку, ведущую в чахлый садик на задах явно купеческого дома.

— Попробуем пройти прямо через дом, — крикнул он.

А из переулка уже слышался заполошный топот ног и звон амуниции. Они не оторвались от противника.

— Так. Все, кроме Удо и его ребят идут в дом, за господином Ханвиком! Ар Моссе, ты командуешь авангардом. Пройдите дом насквозь и ждите нас. Нам надо придержать этих прытких господ. — приказал Оттавио, и обернувшись к здоровяку, — Удо, мне надо чтобы вы придержали их тридцать-сорок ударов сердца, не больше. Потом резко бегите назад, как будто за вами мертвяки гонятся.

Ар Беккер со своими ребятами, чавкая сапогами, бросился в глубину переулка. Оттуда уже набегали давешние алебардьеры, парни с аркебузами в такой теснотище были бесполезны, да и заряжаются их громыхалки долго. Оттавио сместился вправо и методично, как на стрельбище выпустил в набегающую толпу все пять пуль, прикрывая приятеля. Промахнуться здесь было невозможно. Последнюю — серебряную пулю он приберег. Вызвав в рядах противника изрядное замешательство, он шагнул обратно на центр проулка и начал формулу сложного пятиступенчатого заклятия «Иглы стужи». Он ни разу не применял эти чары против людей, тем более в городе. Пять ступеней вообще считалось пределом для повелителя колдовства, но сейчас ему нужно было не просто убить своих противников, и отбить у них охоту соваться вслед за его отрядом. Что ж, он надеялся, что не забыл основные формулы. Фокусом же для этого заклятия служила обычная вода. Если учитывать погоду, момент для использования чар был идеальный.

Оттавио материализовал руну холода и направил ее максимально далеко по переулку.

Вторую отправил вверх, позволив ей разрастись от стены до стены. Гадкая морсь сменилась снежным крошевом.

В этот момент кто-то из алебардистов зацепил Удо за ногу крбюком гвизармы. Удо пошатнулся и тут же поймал тычок лезвия в плечо.

Третья руна отправляется вправо на стену. Увеличить максимально. От Оттавио пошел пар.

Удо взревев медведем, ломится вперед, расшвыривая противников. Один из его парней отползает, придерживая вывалившгиеся из рассеченного брюха кишки, двое оставшихся тычут своими алебардами в образовавшийся прорыв, валя сосредоточенных на Удо противников.

Четвертая руна уходит влево, замыкая фигуру заклятия. Внутри получившегося контура начинает сквозить лютый мороз, усиливающийся с каждымм ударом сердца.

Какой-то хват из заднего ряда цепляет Удо за шею. Еще один стражник с красной повязкой получает пулю из пистоля прямо в голову.

Оттавио стоит покачиваясь в трансе, объятый холодом. Ему осталось вывести пятую руну, но его реята еще живы еще дерутся там. Он терпит лютый холод, терпит тяжесть свалившуюся на плечи, перед глазами встает оффорт Барсука, оскаленные зубы, напряженыне мышцы, огромный камень… Вот вот сорвется, покатится вниз. А вот хер вам в зубы, шлюхины дети…

Стражник бежал к Оттавио, держась за левое плечо, из-под пальцев била кровь тонкой струйкой. Удо исчез под массой тел, но вроде шевелился еще. В него втыкались наконечники глевий и алебард, в такой толкотне рубящие удары невозможны. В воздух взлетали и тут же застывают фонтанчики крови. Следом за уцелевшим стражником бежали трое, и было понятно — скоро и остальные подтянутся… Пора.

Пятая руна — руна ветра. Оттавио выводит ее прямо перед собой. До ближайшего врага остается не больше двух шагов, когда заклятие обретает полную силу.

Первому бегущему ледяные иглы, несомые ветром начисто стесали лицо. Глаза взорвались, тело промерзло насквозь. Он упал под ноги колдуну и развалился на части, как фарфоровая кукла. Остальных ветер и лед швырнули к стене, начисто обдирая кожу, пробивая одежду, круша кости. В тесном переулке заработала гигантская ледяная мясорубка, ветер с сумасшедшей скоростью нес ледяные иглы, а падающий сверху дождь постоянно подпитывал заклинание. В воздухе повис кровавый туман, размельченная человеческая плоть, перемещанная с ледяной теркой, вместе с хрустом выворачиваемых, ломающихся костей, воплями ужаса и боли металась, рикошетя от каменных стен купеческих лабазов.

Через пять ударов сердца Оттавио все же «отпустил» Ту сторону, он уже почти потерял сознание. Ледяная круговерть в переулке улеглась, оставив за собой мешанину из покореженного железа и человеческого фарша. Преследовать Оттавио было некому, те, кто не попал под заклинание благоразумно взяли ноги в руки.

Он на заплетающихся ногах прошел через садик к задней двери, отметив что последний стражник не добежал таки. Лежит на земле, головой в кровавой луже. Артерию перебили. Не жилец. Прошаркав по обломкам задней двери, Оттавио отметил что его встречают Ханвик, Элиза и Милош, остальные видимо уже ушли вперед. Он улыбнулся своему сыну и своей любимой женщине, и шагнул в коридор мимо Ханвика, с каждой секундой все больше приходя в себя.

Тринадцать ударов сердца

Оттавио сделал шаг в темноту коридора, собираясь догнать друзей, и махнул рукой своим спутникам. На движение сзади он среагировать не успел.

Ханвик ударил четко, быстро, профессионально — вонзил нож в шею Оттавио чуть выше ворота кирасы. И тут же вырвал клинок обратно вместе с изрядным куском мяса — лезвие ножа оказалось снабжено «рыбьей чешуей». Идеальное орудие для убийства одаренных.

Оттавио упал на колени, кровь из развороченной раны ударила струей. Потерял сознание он почти мгновенно.

С блеклого неба едва сочился мутный свет. Глаз, излучающий волны холода, смотрел вниз, как казалось ар Стрегону, — с изрядной долей злорадства. В этот раз не было долгого хождения по песчаной тропинке между изувеченных кустов, Оттавио сразу очутился на поляне перед родовым духом.

— Твой срок истек, Оттавио, сын Чезаре, — подумал дух. — Готов ли ты отправиться к Престолу Владык на новый цикл рождения?

— Я не могу… У меня там… Они погибнут. Мне нужно время!

— Срок истек. Я не могу ничего сделать и тебе нечем платить. Я предупреждал тебя, и ты выбрал свою судьбу сам.

— Время, хранитель! Дай отсрочку хотя бы для передачи дара! Год и день.

— С чего ты взял, что семейный дар слабеет через два поколения? С чего ты взял, что духов интересует немилость земных владык? Это нелепые суеверия твоего народа. Родовой договор не предусматривает наличие в вашей семье какого-либо титула. Духам безразличны ваши звания и регалии. Имеют значение лишь условия сделки и кровь. Твои отец и дед сохранили алтарь, и ты продолжил поклонение и принесение жертв. Ты не нарушал условий родовой сделки, Оттавио, сын Чезаре. Не нарушал личных обязательств. Дар перейдет достойному члену рода, потомку Чезаре по прямой линии, в полном объеме.

— Но ведь все знают… и все вот это, — Оттавио описал рукой круг, включающий поляну, разбитую сигну и самого хранителя рода. — …Алтарь?

— Алтарь. Камень на твоей шее. А все это, — дух обвел поляну своей шестипалой рукой, — символы из твоего сознания. Слепок ТВОЕЙ души. Моего тут нет ничего. Даже мой облик ты помыслил сам. Для другого члена рода я буду выглядеть иначе.

— Их убьют. Элиза, сын… Дай мне столько ударов сердца, сколько потребуется, чтобы спасти их сейчас! Чтобы… чтобы проститься.

— Что взамен, Оттавио, сын Чезаре?

— Посмертная служба. Передам тебе свою душу, о Удачливый.

— Твоя душа становится моей безраздельной собственностью. Ты отработаешь долг, выполняя поручения владельца твоей души. За каждый удар сердца, подаренный мной, твоя душа выполнит одно поручение. И лишь по завершении посмертной службы твой дух будет свободен и сможет отойти к Престолу Владык. Тебе обещано вознесение, даже если ты не отслужишь всей службы, но в тварном мире умрет твой третий прямой потомок по мужской линии, либо же род твой прервется. Я сказал, Оттавио, сын Чезаре из монских Стрегонов, а ты услышал.

— Ты сказал, а я услышал, о Великодушный. Я принимаю сделку.

Actum:

Оттавио возвращается и открывает глаза в тот момент, когда лишенное сил тело начинает заваливаться на бок. Кровь из шеи бьет алой струей, которая быстро иссякает.

Глухой звон кирасы о деревянный пол. Он совершенно не чувствует боли, однако едва может шевелиться.

Сердце в первый раз толкнулось в грудь Оттавио.

— Привет тебе от советника Ризенталя, встретитесь у престола Владык! — говорит ему убийца, уверенный, что Оттавио его уже не слышит.

Тумм. Еще один удар, из раны вяло выплескивается кровь

— Я сожалею, молодой человек, синьора! — Ханвик извлекает шпагу, левой рукой тянет с портупеи пистоль, обращаясь к его сыну и Элизе, застывшим в четырех шагах от упавшего Оттавио. — Мне не заказывали вашу смерть, но мне не нужны свидетели.

Удар сердца.

Элиза резко взмахивает рукой, и от тела убийцы звеня отлетает, стальной стилет. Ханвик смеется:

— Мою заговоренную кольчугу не пробить ни сталью, ни свинцом! Так что стреляй, парень, и покончим с этим!

Удар сердца! Туумм.

Сын Оттавио стоит, держа в руке колдовской пистолет, на который убийца глядит с насмешкой. Тот самый пистоль, который Оттавио зарядил последней серебряной пулей. Но простец не может активировать знак огня на запальной трубке.

Не одаренный — не может.

Оттавио тянется к Той Стороне, но чувствует лишь пустоту. Как будто никакой Той стороны нет и не было. Как будто он не повелитель, а жалкий нуллум. Дар молчит, как будто Оттавио уже мертв. Но сердце бьется! Сердце…

Из левого глаза ар Стрегона выкатывается слеза.

Он резко бьет убийцу в колено правой ноги, тот, пошатнувшись, удивленно смотрит на Оттавио.

Туммм.

— Живучие вы твари — колдуны, — в лицо Оттавио заглядывает пистоль.

Изо рта Милоша вырывается пар. Глаза белеют. Рука, судорожно сжимающая рукоять оружия, начинает покрываться тонкой корочкой льда.

Выстрел! Он совпадает с еще одним ударом сердца Оттавио.

Тумм.

Убийца, удивленно глядя на отверстие в кольчуге прямо напротив его сердца, отлетает назад, нелепо взбрыкнув ногами в сапогах со шпорами, и падает ломая хлипкую хозяйскую мебель.

Туммм.

Элиза бросается к Оттавио, падает перед ним на колени. За ее спиной Милош начинает кричать, раздирая камзол на груди, от него исходит волна стужи.

Он падает на пол, выгибается дугой, изо рта и ноздрей вырывается пар, мгновенно превращающийся в изморозь.

Тумм.

— Возьми… — из задубевших губ исходит полушипение-полувой. Оттавио протягивает Элизе кусочек гранита, который оказался не аспектом, а алтарем. Нож убийцы перебил медную цепочку, ее конец свободно соскальзывает с груди. — Ему в руку или к открытому участку…

Тумм

— Я знаю, Оттавио, знаю. Но вы… живы?

— Нет, Элиза. Я убит. Быс… быстрее… прошу…

Тумм

— Да, конечно, — ее губы трясутся. В глазах стоят слезы. Но Элиза поднимается и подходит к Милошу, содрогающемуся в конвульсиях от пробивающей его насквозь пульсации Той Стороны.

Тумм

Она кладет амулет на обнажившуюся грудь юноши, и Милош затихает, дар покоряется, признает его и прячется. До поры.

Элиза возвращается к Оттавио.

Тумм

— Шкатулка. В мешке. Надо каплю его крови на символ и каплю на замок… Другой не унесет… Там завещание… Найдите Дино… Элиза…

— Что, Оттавио?

Туммм

— Мне жаль… Я… Прощайте… Хватит, хранитель!

Тумм

Actum est.

Эпилог

Иногда лучший способ погубить человека — это предоставить ему самому выбрать судьбу.

М.А. Булгаков. «Мастер и Маргарита»

Оттавио вернулся на поляну к духу-хранителю, как только его сердце остановилось, теперь уже навсегда.

— Сделка заключена. Тринадцать ударов сердца в обмен на тринадцать поручений.

— Сделка… жаба ты мерзкая. Я даже сделать ничего не смог!

— Ты передал алтарь. Твоя самка о нем не знала. В результате сделки твой потомок остался жив. Я действовал как хранитель рода, в рамках сделки и договора, на пользу монских Стрегонов.

— И ты поимел с этого свою выгоду, stronzo!

— Да. Теперь я могу отдать последний долг высшему, освободиться от всех своих обязательств, кроме договора с твоим родом. Прощай, Оттавио, сын Чезаре. Ты был правильным подопечным. Пусть Владыки примут твою душу, когда исполнится твоя служба. — Do, ut des. Do, ut facias, Nox Dominus.

Поляна, окруженная хищными кустами, исчезает, истаивает, прорезываясь черными пятнами. Оттавио стоит на белом мраморе, под светом мириад звезд.

На платформе с каменным столом из его сна.

На столе поблескивают осколки стекла от разбитой колбы. Остатки песка сметает невесть откуда взявшийся в этой пустоте ветер. Пустая деревянная подставка сиротливо блестит серебром надписи: «Оттавио, сын Чезаре из рода монских Стрегонов».

Темный силуэт, клубящийся возле балюстрады, сгусток тьмы, усеянный светящимися точками протягивает к Оттавио руку:

— Приветствую своего нового ночного охотника, — слышит ар Стрегон вкрадчивый липкий шепот, накатывающий со всех сторон.

— Ты не Криос и не Кронос…

— Я Нокс. Сын Селены и Криоса. Я — тени, пляшущие на грани видимости, отбрасываемые пламенем костра. Я — ночная тьма. Я — господин живых мертвецов. Я — ужас жертвы и азарт хищника. Люди и духи называют меня Ночным Хозяином. Я и есть Ночь. Отныне и до исполнения службы я — твой повелитель. И вот твоя первая служба, убей этих людей!

Перед мысленным взором Оттавио вспыхивают образы четверых мужчин — ландскнехтов. Пространство вокруг него причудливо изгибается, превращается в серый желоб с туманными стенами, по которому он соскальзывает вниз, вниз… Кажется это падение длится вечность. В конце пути Ночной Охотник внезапно понимает что его дух вновь облекся плотью. Мертвой плотью. Он открывает единственный оставшийся глаз, хотя у упыря и нет нужды в человеческом зрении. Он видит врагов внутренним взором, чувствует как трепещут огоньки их жизней.

Ночной Охотник подхватывает лежащую рядом алебарду, и вонзает ее набегающему обгорелому мужчине в пах.

Один огонек погас.

Встать, круговой удар, и голова второй цели, отделенная от тела врезается в стену кареты.

Еще один огонек погас.

Охотник запрыгивает на крышу кареты, и прямо с нее бросается на еще одного наемника, полосуя ему горло отросшими на руках когтями. Второй рукой он перехватывает меч, и завершая движение втыкает его в сердце последнему из ландскнехтов.

Два огонька погасли.

Дело сделано, пора уходить.

На мгновение Охотник задерживает взгляд на Оттавио ар Стрегоне, выскочившим из-за кареты.

Вытирает меч об одежду убитого человека.

Салютует своему Альтер эго, и отправляется обратно к своему господину.

?? Do, ut des. Do, ut facias, Nox dominus. — Даю, чтобы ты дал. Даю, чтобы ты сделал, Ночной Хозяин.

Примечания

1

Ex officio — по долгу службы.

2

Бауэры — крестьяне

3

Фадден — чуть больше 10 метров

4

Анландцы — жители королевства Анланд, печи выложенные керамическими цветными плитками их изобретение.

5

Передача дара. У большинства Старых Семей родовой дар проявляется только у одного члена семьи, и передается от главы рода к другому мужчине в семье, после смерти главы рода. Это должно произойти в течении восьми дней после смерти. При этом наследником становится не старший мужчина в роду а тот, кто получит дар. Бывают разные варианты.

6

Нуллулм — человек не имеющий колдовского дара.

7

De dolo malo — по злому умыслу, старолацийский.

8

Счет времени. В империи время отсчитывается с рассвета до заката: Первый час после рассвета, второй и т. п., ночь же делится на стражи, а в деревнях ее называют «ночной час»

9

stronzo — мудак.

10

In primo, Deinde, Ad tertium во-первых, во-вторых, в-третьих и так далее, старолацийский.

11

Коппер — самая мелкая медная монета.

12

Dominus habentis maleficа. Повелитель колдовства. Университетское звание, соответствующее доктору наук. Старолацийский.

13

Гросс-Экберт — столица Второй Священной Империи — Secundum Sancti Raiche.

14

Morte, ex supernaturali gratia — смерть в результате сверхъестественного воздействия. Старолацийский.

15

Найт — низший дворянский титул, в прошлом рыцарь. Сейчас — любой урожденный дворянин, не имеющий собственного титула.

16

Мон — горная цепь, отделяющая Лацию от Второй Империи.

17

Приставка «ар» к фамилии означает, что носитель получил личный не наследуемый титул из рук императора за верную службу или личные заслуги. Статус титула равен статусу найта, а сам титул произносится райхснайт. В северных пределах Второй Империи все прирожденные дворяне носят приставку «гер» к фамилии, а в южных, населенных лацийскими племенами — приставку «иль». По идее, Оттавио, если он родился в семье благородного должен представляться как «Оттавио иль Стрегон»

18

Война Верных с Истинными, сторонников императора священной империи со сторонниками Истинного Престола Владык, которая, с некоторыми перерывами, длится в Лации уже почти сто лет и является вялым продолжением войны за инвеституру.

19

Гексограмма — защитная заклинательная конструкция, в которой каждый луч посвящен одному из шести Владык: Гипериону (Солнце, огонь), Кею (небо, небесная ось), Океану, Гее (земля), Тетис (мать, жизнь), Криосу (смерть), а центр обычно Кроносу (время, судьба).

20

Орден Чистых — религиозная организации в Иберии, которая настаивает на чистоте крови иберийского дворянства и уничтожает тех, в ком есть кровь иноверцев.

21

in aeternum — на вечные времена. Старолацийский.

22

Задушить золотой цепью или шнурком — по регламенту о сословных способах казни, который является приложением к имперскому уголовному кодексу — Каролине — женщин благородного сословия, начиная от герцогини и выше, душили золотым шнурком за большинство преступлений

23

Pro et contra — за и против. Старолацийский.

24

Actum и Actum est. — Этими словами в тексте выделяется переход в изложении к настоящему времени (Actum), и окончание перехода (Actum est). Переход нужен, чтобы подчеркнуть, что события происходят «здесь и сейчас», увеличить динамику. сами слова просто выделяют этот прием в тексте.

25

Dio cane — вульгарное выражение типа «черт побери». Лацийский

26

Faccia di merdа, tua madre troia — сраный урод, мать твоя шлюха. Лацийский

27

Magister habentis maleficа — магистр колдовства, университетское звание, примерно равное званию академика.

28

Нуллум — от старолацийского nullum (пустой), презрительное название для неодаренных в академической среде.

29

Фокус — материальный компонент заклинания, это может быть порошок, кристалл или специально изготовленный амулет.

30

Шуляйтер — староста.

31

Геллос — еще одно имя Владыки Гипериона.

32

Керы — слепые духи-помощники Криоса, собиратели душ.

33

Va fa'n'fica, stronzo — пошел в (женский половой орган), мудак

34

Tuus dabit tibi — твое отдаю тебе. Ритуальная формула жертвоприношения

35

Каролина — имперский уголовный кодекс.

36

Ab asinos ad equis — из ослов в лошади. Поговорка. Означает сомнительное продвижение по служебной лестнице. Старолацийский.

37

Крейцер — самая мелкая серебряная монета. В ней примерно от 70 до 100 копперов (зависит от состояния крейцера). Десяток крейцеров составляют серебряный талер.

38

Силена — имя богини — луны.

39

Baciami il culo, вastardo! — поцелуй меня в жопу, ублюдок. Жаргон латийский.

40

Pezzo di merda, — Mille cazzi nel tuo culo! — Кусок дерьма, тысяча членов ему в задницу. Жаргон латиский.

41

Bravo — наемный убийца. Лацийский.

42

Свиньи — жаргонное название цеховых стражников.

43

Имперский город — город, признавший своим сюзереном императора и получивший из его рук так называемую «вольную грамоту». Имперские города платят налоги только в казну империи, имеют обязанность по выставлению определенного количества войска по требованию императора или его представителей. По сути, в описываемый период времени имперские города были одной из основных опор власти императора и главным источником пополнения имперской казны.

44

Фогт — назначаемый лично императором судья.

45

Баннум — право выносить смертные приговоры, которым император наделял некоторых своих вассалов, судей или суды. Считалось, что право распоряжаться жизнью и смертью подданных империи, в судебном порядке, есть только у императора. Банн — смертная казнь — юридический жаргон.

46

Серебряный замок — императорская резиденция

47

Facta loquuntur — Факты говорят — только факты. Судья, как и полагается юристу, употребляет в речи много лацинизмов.

48

Extra formam — без всяких формальностей

49

Капитан компании — командир отряда наемников или ландскнехтов.

50

Ворст — начальник, шеф.

51

Драбантская компенсация — капитаны рот наемников имеют право на выплату жалования не только себе, но и своим телохранителям — драбантам. Чиновникам, приравненным по чину к капитанам, выделяют компенсацию, равную оплате двух годовых жалований драбантов.

52

Amicos quod paterna — друзья и родичи

53

Одноногий — Карл VII король Свении. Потерял ногу, получив пулю в колено в битве при Деммине.

54

Гнезно — столица Великой Литты.

55

Крашеные — пренебрежительное название свейских пехотных команд нового строя. Каждый полк одевается в мундир своего цвета, который строго определен армейским регламентом. В остальном старом свете это нововведение пока что вызывается издевательские шутки. Особенно в среде ландскнехтов, которые и ввели в обиход словечко «крашенные».

56

Сведборг — столица Свейи.

57

Выделенный сержант — должность. Сержант, находящийся на постоянной военной службе городу и отвечающий за подготовку новобранцев, сбор ополченцев в случае нужды, и за свой участок городской стены. У Удо, кроме того, есть офицерский патент, который дает ему право на имперский титул.

58

Серые мундиры — из некрашеной шерсти были дешевы, и поэтому обычно ополченцев, в том числе офицеров, за городской счет одевают именно в них.

59

Второй Райх — часть официального названия империи.

60

Война за инвеституру — война между императором Оттоном II и Святым Престолом Владык за право назначения понтификов и прелатов. Император хотел сам назначать верховных богослужителей в своих владениях, а Великий Понтифик, естественно, был против. С этой войны начались так называемые лацийские войны, идущие уже больше 150 лет.

61

Лебедь, медведь и дракон — королевские знамена, соответственно Свеи, Норвея и Датланда.

62

Хальден — имперское владение, захваченное два года назад королем Датланда.

63

Церковь обновления — зародившееся в королевстве Моравия сто пятьдесят лет назад еретическое течение, гласящее, что церковь должна отказаться от богатств, земельных владений и прочего и смиренно заниматься своим делом. В чем-то похоже на наших протестантов.

64

Non sei in tempo per il Secondino — ты не вовремя, Секондино.

65

Квинт — пятый.

66

Одержимые — впускают духа непосредственно в свое тело. Договор может быть на несколько лет или до смерти одержимого. Опасность заключается в том, что дух может овладеть телом, оттеснив разум одержимого. Кроме того, одержание — технически сложный и дорогой ритуал, который даже при самых благоприятных условиях может закончиться смертью или безумием одержимого. Этот вид овладения силами Той Стороны не одобряется Истинной Церковью, хоть и не запрещен. Для проведения ритуала требуется специальное разрешение церковных властей.

67

Flagrante delicto — на места преступления.

68

De servo arbitio — «О рабстве воли», труд «обновленца» Мартина, который критикует тезис Истинной Церкви о свободе воли.

69

«Калечить городского судью» — Ратман — звание нобля или бюргера, который избран на должность городского советника в ратушу. Каждый ратман-советник имеет собственную сферу полномочий, например, ратман — казначей, ратман — бургомистр, ратман — канцлер. Ризенталь — ратман — шульгейтс, городской судья. Он никак не подчиняется окружному суду и не зависит от него, но и ар Стрегон ратманскому суду не подсуден, в силу дворянского статуса, поэтому и действует так нагло.

70

Шеффен — судебный заседатель.

71

Священная консистория — окружное управление, учрежденное императором Максимилианом I, чтобы присматривать за церковными иерархами и их владениями. В Весгау ее возглавляет понтифик Ромуальд.

72

Открытый лист — документ на предъявителя с пустой графой для вписывания имени.

73

Finis sanctificat media — Цель оправдывает средства

74

Зеленые печати — зеленый воск используется церковью. Квадратная биретто с семью кистями, квадратная шапочка, являющаяся обрамлением герба духовных особ. Семь кистей — знак понтифика — высшего церковного иерарха, аналог кардинала.

75

Выморочный алтарь — алтарь, потерявший хозяина.

76

Апостольской Палаты Лацийской Курии — апостольская палата, ведомство, которое управляет и хранит имущество Престола Владык. В том числе священные реликвии. Лацийская Курия — главный совещательный орган Престола, в который формально входят все понтифики и некоторые другие прелаты. Выше только Великий Понтифик.

77

Приор — настоятель, субприор, его заместитель.

78

Симбионт — название духов, которых подсаживают одержимым.

79

Сосуд — человек, согласившийся стать одержимым.

80

Те, кто рядом — простонародное название потусторонних сущностей.

81

Praestare — исполнять!

82

etc — и так далее.

83

Право баннума — право смертной казни.

84

Factum est factum — факт остается фактом

85

Imperium secretum imperiosissimum — тайная власть, самая сильная.

86

Лисса и Мания — владыки безумия.

87

Геллер — серебряная монета, которую печатает владение Раденбург. По весу равен эйзингскому талеру. По цене — дороже в полтора раза.

88

Redde, quod debes — отдаю, что должен, ритуальная фраза. Хартвин таким образом отдал себя во власть духу.

89

Жидкое серебро — ртуть.

90

Cagna — сука, лацийский.

91

Лар — дух, хранитель города.

92

Idiota — собственно, идиот. Лацийский.

93

Почти весь текст этого стихотворения принадлежит Сирано де Бержераку в переводе Дмитрия Кузнецова. Я только немного поменял пару строк под ситуацию.

94

Авгур — жрец, предсказатель и толкователь сновидений.

95

Пантеон — центральный храм Владык в городе или владении. Аналог кафедрального собора у католиков.

96

Пшеки — презрительное название жителей Литты и Моравии, которые имеют славское происхождение.

97

Vattone! Vecchio stronzo, Va fa'n'fica! — Оттавио несколько возбужден и говорит примерно следующее: «От. вали! не очень добрый старичок, отправляйся в эротическое путешествие, в промежность женщины!»

98

Ad ignis — Зажигай!)

99

Actum est, ilicet — дело закончено, можно расходиться

100

Орден Святой Рикельдис — орден, который владеет секретом очень быстрого перемещения. Орден не церковный, а светский, все его отделения возглавляются членами одного и того же рода, который в свое время сумел овладеть этим секретом.

101

Aut ne tentaris, aut perfice — или не берись, или доводи до конца.

102

Aurora musis amica — Аврора, подруга муз. Выражение значит, что утренние часы благоприятны для занятия наукой и искусствами.

103

Мадна — крупнейшая водная артерия восходной части империи.

104

Фециалы — военные священники, жрецы Марса.

105

Профос — сержант, исполняющий функции поддержания дисциплины, ведающий гауптвахтой и исполняющий обязанности отрядного палача.

106

sed Deus disponit — Так решили Владыки.

107

Do, ut facias — Даю, чтобы ты сделал.

108

Do, ut des — даю, чтобы ты дал.

109

Hoc erat in more majorum, sed Deus disponit Grata, rata et accepta. Actum est, ilicet. — Так поступали наши предки, такова воля Владык. Желательно, законно, допустимо. Дело сделано. Расходитесь.

110

Мартин из Киргхейм — главный идеолог Обновления, автор работы «De servo arbitio», упоминавшейся в предыдущей части, автор 37 тезисов «Что следует изменить в Церкви» и еще ряда программных документов, которые взяли на вооружение многочисленные секты обновленцев.

111

Nomen est omen — Имя предвещает (говорит само за себя). Старолацийский.

112

Razza di idioti — тупые ублюдки. Лацийский.

113

Грассо — толстый. Лацийский.

114

Сап — кожаный мешочек с песком, на струне или шнурке, который используют городские бандиты для того, чтобы оглушить жертву.

115

Fideles post mortem — Верны после смерти.

116

Sony-of-a-bitch — сученок. Ютландский.

117

Tua madre troia — мать твоя шлюха. Лацийский

118

Джакоб — мучитель, неумолимый. Рахе — месть.

119

Beneficia non obtruduntur — Благодеяния не навязывают.

120

Муравейник — жаргонное название района речного порта Эвинга. Официально он называется Бинненхаффен

121

1000 фунтов примерно 500 килограмм.

Тигровый глаз — полудрагоценный камень, золотистого цвета с коричневыми или черными прожилками. Самыми лучшими считаются камни полностью золотистые с черной вертикальной полосой посередине.

122

Наполи — столица одноименного княжества в южной Лации. В настоящее время ветвей рода Стрегонов три: Монские, это семья Оттавио. Наполийские, очень старое семейство, у которых живут сестры и мать Оттавио. И, наконец, Сараторские (столица провинции в Иберии). Все три рода одаренные, монские Стрегоны вторые по старшинству, наполийские — первые, а Сараторские создали род, выделившись из монских Стрегонов, и получили разрешение на алтарь всего 250 лет назад.

123

Моравские чашники — самая старая секта обновленцев в империи. В свое время кровопролитные моравские войны с перерывами длились около 20 лет. И чашники — простые горожане и вчерашние сервы, косили имперских рыцарей как траву.

124

Lex fati — закон судьбы

125

Монахи св. Тибальта-Утешителя служат владыке Криосу. Они занимаются похоронами, распоряжением мертвыми телами. У них же выставляют неопознанные тела для публичного обозрения, вдруг кто-то узнает покойника и назовет имя и родичей.

126

Перегон — расстояние от одной почтовой станции до другой, на которой меняли лошадей. Один перегон примерно 15–20 километров. Один перегон зимой можно было проехать за 2,5–3 часа.

127

Turpe senex miles — Старый солдат — жалкое зрелище

128

Ostende mihi — Покажи мне!

129

Ipso jure — по закону, в силу закона.

130

Color chart signa et habentis maleficia — «Цветовые таблицы следов колдовства»

131

Именная скамья — у дворян есть привилегия выкупать постоянное сидячее место в храме, чтобы присутствовать при массовых ритуалах. Это место называется «именная скамья».

132

Каноник — настоятель городского храма.

133

Poena sine lege — наказание без закона (убийство)

134

Omnes una manet nox — Всех ожидает одна ночь!

135

Mille cazzi nel tuo culo! — тысяча эээ неприятностей тебе в задницу. Лацийский

136

Che cazzo — какого… органа? Лацийский.

137

Gosh — аналог «ад забери, темные духи тебя возьми». Ютландский.

Content

Данил Коган
Воля и Сталь. Ночной хозяин

Предисловие

Часть 1. Хранители рода

Глава 1. Ex officio

Глава 2. De dolo malo

Глава 3. Pro et contra

Эпилог

Часть вторая. Одержимые

Глава первая. Ab asinos ad equis

Глава вторая. Amicos quod paterna

Глава третья. Flagrante delicto

Глава четвертая. Finis sanctificat media

Глава пятая. Imperium secretum imperiosissimum

Эпилог. Actum est, ilicet

Часть третья. Проклятые

Глава первая. Aut ne tentaris, aut perfice

Глава вторая. Nomen est omen

Глава третья. Beneficia non obtruduntur

Глава четвертая. Lex fati

Глава пятая. Turpe senex miles

Глава шестая. Poena sine lege

Глава седьмая. Omnes una manet nox!

Эпилог

Примечания