Тафгай. Том 9

Глава 1

Утром 30-го декабря 1973 года в калифорнийскую усадьбу La Casa Pacifica, получившую среди местных жителей тихоокеанского побережья неофициальное название «Западный Белый дом», приехал человек, которому в этом уходящем году вручили, ни много ни мало, Нобелевскую премию миру. Невысокий коренастый и широколицый мужчина, на крючкообразном носу которого прочно сидели большие очки в толстой роговой оправе, уверенной походкой проследовал к гостевому коттеджу. И звали этого гражданина соединённых штатов — Генри Киссинджер.

По какой причине Киссинджер, получив в 1950 году степень бакалавра искусств в Гарвардском колледже, вдруг переключился на изучение влияния ядерного оружия на внешнюю политику, история умалчивает. Но отработав три года в Фонде братьев Рокфеллеров, он накрапал отчёт под названием «Международная безопасность: военный аспект», который иначе как бездарным, назвать было нельзя. Скорее всего, философы Кант и Тойнби плохо стыковались в голове искусствоведа с ядерными боеголовками.

Однако это не помешало Генри Киссинджеру попасть в большую политику, где сначала он стал советником Нельсона Рокфеллера, губернатора штата Нью-Йорк, а затем плавно влился в команду 37-го президента США Ричарда Никсона. По всей видимости, республиканцы Рокфеллеров не очень-то доверяли Никсону, республиканцу из штата Калифорния. Поэтому в данный момент бывший искусствовед Киссинджер и отвечал за национальную безопасность, в которой он разбирался примерно так же, как бывшая прядильщица Катя Фурцева в искусстве. И на его фоне сам господин президент, который кроме университетов прошёл большую школу нелёгкой жизни, поднявшись из самых низов, выглядел профессиональным политиком с большой буквы.

— Хэлло, Генри, — помахал рукой Никсон, встретив своего советника Киссинджера около дверей гостевого домика. — Что случилось? У тебя такое лицо, словно это Рождество ты встретил в кругу бывших соратников Адольфа Гитлера.

— У меня такое лицо, господин президент, потому я отвечаю за национальную безопасность, будь она не ладна, — проворчал уроженец Германии, еврейская семья которого лишь в самый последний момент успела сбежать из «нацистского рая».

— Неужели нашей безопасности опять кто-то угрожает? — хохотнул Ричард Никсон.

После чего он пожал руку человеку, которому уже давно не доверял. Однако ни выпроводить непрошеного гостя из собственного поместья, ни выгнать из своего же правительства не мог. Ибо за Киссинджером стоял клан всемогущих Рокфеллеров. Кстати, Рокфеллеры и ему, сыну бедного бакалейщика, когда-то помогли сделать выдающуюся политическую карьеру.

— Вы всё шутите, господин президент, а у меня на руках последние рейтинговые опросы и они не утешительны, — проворчал Генри Киссинджер и, поправив на носу очки, вытащил несколько бумажных листов отпечатанных на машинке.

«Какие к чёрту опросы? Даже в рождественские каникулы от тебя нет покоя», — зло прошипел про себя Никсон, но улыбнувшись, сотни раз отрепетированной улыбкой, пригласил советника в гостевой дом.

Мысль о том, что советник Генри работает одновременно на двух господ, закралась в голову 37-го президента США ещё летом 1972 года. Тогда полиция задержала в вашингтонском комплексе «Уотергейт» пятерых агентов, пытавшихся установить подслушивающие устройства в штаб-квартире Демократической партии. Желание узнать, кто сливает «демократам» секретную государственную информацию, обернулось для Ричарда Никсона ямой, в которую он угодил сам. И вот теперь, полтора года спустя эта афера грозила погубить всю долгую и трудную карьеру.

Сразу стоит оговориться, что вторым большим игроком на мировом политическом Олимпе был клан Ротшильдов. Если Рокфеллеры продвигали во властные структуры всеми правдами и неправдами своих «республиканцев», то их извечные оппоненты двигали «демократов». И если нефтедобытчики Рокфеллеры делали ставку на реальный сектор экономики, то сила потомственных банкиров Ротшильдов была заключена в игле, игла в яйце, а яйцо в курице, которая несла золотые яйца. И звали эту «курочку Рябу» — Федеральная резервная система, а так же МВФ, центральные банки разных стран и прочий спекулятивный рынок ценных бумаг.

И если клан Ротшильдов мечтал о том, чтобы каждый человек носил в своём кармане маленький портативный банкомат и за определённый процент постоянно куда-то переводил деньги, то Рокфеллеры видели современный мир несколько иначе. По их мнению, Китай и СССР, где полным-полно дешёвой рабочей силы, должны были стать мировыми промышленными гигантами. Японии, Южной Корее и западной Европе отдавалось на откуп производство высокотехнологичной продукции. А соединённые штаты, где разместятся головные офисы всех крупнейших предприятий, где будет центр индустрии кино и развлечений, где будет чистый воздух, прогрессивная медицина и прекрасная экология, станут процветающим постиндустриальным государством.

Именно поэтому Ричард Никсон и его советник Генри Киссинджер первым делом закончили бессмысленную войну во Вьетнаме, выгодную только банкирам. К слову сказать, Ротшильды именно на войне, которую вёл в Европе Наполеон Бонапарт, и разбогатели. Затем Никсон и Киссинджер установили дружеские отношения с Китаем и с Советским союзом, где Ричарду Никсону лично пришлось целоваться с дорогим Леонидом Ильичом Брежневым. И хоккейная суперсерия 1972 года между сборной СССР и канадскими профессионалами, как знак примирения двух политических систем, стала в принципе возможной.

Конечно, хрен редьки не слаще, что Ротшильды, что Рокфеллеры, оба этих клана — настоящие хищные акулы мировой политики и бизнеса. Но в голодную годину кусок хлеба и мирное небо над головой, гораздо дороже куска золота.

«Неужели ты, сволочь, меня сдал? — подумал Ричард Никсон, когда он и Генри Киссинджер вошли в гостиную, где уже работал цветной телевизор на ножках фирмы „Motorola“, в экране которого разминались две хоккейные команды. — Неужели ты, свинья, переметнулся к другому хозяину? Что тебе пообещали Ротшильды, Иуда?».

– Какие опросы, Генри? — произнёс вслух президент США, удобно усевшись в кресле. — Сегодня воскресенье, люди готовятся встретить новый год, кому сейчас есть дело до мистера Никсона?

— Вам, господин президент, нельзя много пить, — заворчал Генри Киссинджер, покосившись на початую бутылку хорошего и дорого вина «Шато Лафит Ротшильд».

— Я у себя дома и у меня выходной, — рыкнул Никсон, которому надоело играть вежливого и приветливого парня. После чего он налил в стеклянный фужер дорогого красного вина и уставился в экран телевизора.

— Окей, господин президент, — криво усмехнулся Киссинджер и присел в соседнее кресло. — Кстати, именно по поводу хоккея я и хочу поговорить. По последним опросам общественного мнения в десятку самых популярных событий года попала эта русская команда, «Москоу Ред Старз». — Советник кивнул в сторону голубого экрана, где хоккеисты московской и бостонской команд наконец-то перестали нарезать круги вокруг своих ворот и потянулись к скамейке запасных, чтобы на льду остались только стартовые пятёрки.

— Ну и что? — поморщился Никсон.

— Вам ли не знать, как устроен примитивный мозг простого обывателя? — раздражённо забубнил Киссинджер. — Если русские лучше играют в хоккей, то в их пещерном сознании, коммунизм автоматически становится лучше капитализма. Как умение щёлкать по шайбе сочетается с экономикой, обывателей совершенно не волнует. И если русские запустили Гагарина в верхние слои атмосферы, то всё — нужно срочно разгонять фермеров и строить колхозы. Как будто эта чёртова ракета, пролетев по небу, сбросить им оттуда бесплатный сыр, мясо и чёрную икру? До их скудного умишки даже не доходит, что чем больше ракет полетит в этот чёртов космос, то тем хуже они будут жить, так как каждая такая хреновина стоит баснословных денег.

— Что ты конкретно предлагаешь? — Ричард Никсон, отхлебнув вина, перевёл взгляд с хоккея на своего советника по безопасности.

— «Москоу Ред Старз» нужно убрать из лиги, — коротко крякнул Генри Киссинджер. — Конечно, не своими руками. И сейчас, когда эти парни играют там, в Москве, это проще всего сделать.

— Ты на что намекаешь? — прошипел господин президент. — Хочешь, чтобы исламские террористы устроили теракт на борту самолёта? Я на это никогда не пойду! — выкрикнул Никсон, чуть-чуть не разлив вино на свою белую домашнюю рубашку.

— Вам нужно меньше пить, — пробурчал Киссинджер. — Позвоните после игры своему другу Ильичу, прямо туда на стадион. У нас в Калифорнии сейчас 9 часов утра, а там, в Москве 19 часов вечера. Самое время для звонка другу.

На экране телевизора в этот момент как раз показали правительственную ложу московского дворца спорта, где сидели Леонид Брежнев, Юрий Андропов, Константин Черненко, министр обороны Андрей Гречко и другие члены ЦК КПСС. И 37-ой президент, почувствовав как алкоголь тёплой, расслабляющей волной расползается по организму, подумал: «Какого черта? Почему я должен плясать под чужую дудку?».

Почти 40 лет он карабкался по карьерной лестнице, в надежде, что придёт время, и он сам начнёт принимать важнейшие решения. Пробьёт его час и он, помня тяжёлую жизнь своей семьи, облегчит жизнь простого трудового народа. Сократит налоги, увеличит пособия по безработице. И вот он — президент соединённых штатов, и какой от этого толк? Когда такие, как этот пройдоха Киссинджер, передают ему приказы не то от клана Ротшильдов, не то от клана Рокфеллеров.

Что касается «Москвы Ред Старз», то Никсону нравилась эта команда, которая в первый же сезон в Национальной хоккейной лиге наделала очень много шума. Шутка ли сказать, оставшись после старта сезона без пяти полевых игроков, московская команда до сих пор шла в лидерах регулярного чемпионата. Даже у букмекеров, которые принимали ставки на нового обладателя Кубка Стэнли, «Красные Звёзды» котировались очень высоко.

А ещё Ричард Никсон иногда с теплотой вспоминал далёкую Россию и крохотный уездный уральский городок Дегтярск. Ещё до войны, когда советская Россия проводила новую экономическую политику, его отец, чтобы сколотить первоначальный капитал, нанялся в английскую компанию «Лена-Голдфилс-Лимитед». Она арендовала у советской власти рудное месторождение в Дегтярске, куда и был направлен глава семьи, Френсис Никсон.

Юному Ричарду тогда исполнилось всего 15 лет, но он надолго запомнил те летние каникулы, проведённые в гостях у отца. И даже теперь он перебирал в памяти яркие моменты того лета, как с местными мальчишками играл в европейский футбол, как бегал на танцы, и как первый раз в жизни поцеловался и влюбился в местную симпатичную девушку. Наверное, ещё и поэтому русская ледовая дружина, играющая в НХЛ, грела ему сердце.

«Дегтярск-Дегтярск, как давно это было, словно в другой жизни», — подумал президент, взяв с журнального столика свежую газету со спортивными новостями, где на последней странице была большая статья посвящённая сегодняшнему матчу между командами «Москва Ред Старз» и «Бостон Брюинз», которая традиционно заканчивалась турнирной таблицей Национальной хоккейной лиги.

Восточный дивизион

_____________________________очки__игры___в___н___п___шайбы

Москва Ред Старз (СССР)_________48____35___19___10__6____144 — 97

Бостон Брюинз (США)_________ __47____32___22___3___7____144 — 92

Монреаль Канадиенс (Канада)____42____33___18___6___9____112 — 93

Нью-Йорк Рейнджерс (США)______39____35___15___9___11___127 — 107

Баффало Сейбрз (США)__________35____34___15___5___14 ___110 — 110

Торонто Мейпл Лифс (Канада)____34____35___14___6___15___130 — 105

Детройт Ред Уингз (США)________27____35___11___5___19____99 — 154

Нью-Йорк Айлендерс (США)______21____34___5___11___18___73 — 110

Западный дивизион

_____________________________очки__игры___в___н___п___шайбы

Чикаго Блэкхокс (США)__________41___32___15___11__6____108 — 65

Филадельфия Флайерз (США)____37___31___16___5___10___93 — 60

Сент-Луис Блюз (США)__________36____32___15___6___11___89 — 85

Атланта Флэймз (США)__________34___34___14___6___14___86 — 90

Миннесота Норт Старз (США)____29____34___10___9___15___97 — 114

Лос-Анджелес Кингз (США)______28___35___11___6___18___89 — 116

Ванкувер Кэнакс (Канада)_______20____33___7___6___20___86 — 129

Питтсбург Пингвинз (США)______20____34____7___6___21___79 — 129

— Почему вы молчите, господин президент? — с небольшой угрозой в голосе произнёс Генри Киссинджер.

— А если я этого не сделаю? Что будет тогда? — криво усмехнулся Никсон, отхлебнув ещё вина. — Эти русские парни идут на первом месте в чемпионате, собирают полные стадионы и радуют своим мастерством граждан моей страны, моих избирателей.

Президент гневно швырнул газету на журнальный столик.

— В данный момент они играют в Москве, — проворчал советник по безопасности. — Не валяй дурака, Рик. Ты сам знаешь, что если запустить в прессу скандал, произошедший в гостинице «Уотергейт», то твоей карьере конец. Сделай, как тебе говорят, и мы все от этого только выиграем. Ты же сам долгое время выступал против коммунистов? — хитро прищурился Киссинджер. — Так что случилось теперь?

— Я выступал против коммунистов, а не против русских. И потом мне нравятся эти парни и Ильич — хороший мужик, с которым можно иметь дело.

— Окей, вот и великолепно, — улыбнулся советник по безопасности. — Позвони господину Брежневу, пообещай ему новенький коллекционный «Кадиллак» или «Линкольн», сделай ему скидку на современное сельхоз оборудование, и все станут счастливы. Русские хоккеисты останутся дома, где их примут как героев, которые показали всей НХЛ, как правильно надо шлёпать клюшкой по чёртовой шайбе. Твой Ильич будет кататься на новенькой чёртовой машине. А наши избиратели постепенно успокоятся и перестанут требовать коммунистических преобразований. И наконец, ты, Рик, усидишь в кресле президента самой могучей страны Мира. Разве не об этом ты мечтал всю жизнь?

— Я мечтал несколько о другом, — буркнул Ричард Никсон и, допив вино и угрюмо кивнув, пролепетал, — хорошо, если этого требует национальная безопасность, то я позвоню.

* * *

Если говорит честно и откровенно, то предновогодняя Москва нашу первую советскую команду в НХЛ встретила неласково. Средства массовой информации прилёт из Нью-Йорка нашей героической ледовой дружины, которая носила звучное имя «Москва Ред Старз», откровенно проигнорировали. Словно Валерий Харламов, Виктор Коноваленко, Валерий Васильев, Борис Александров и я, Иван Тафгаев, приехали не из самой сильной лиги мира, а из товарищеского турне по Монгольской Народной республике. Хорошо хоть в гостиницу «Юность», что напротив Лужников, хоккеистов команды поселили без проблем, а так же лёд для утренних тренировок в лужниковском Дворце спорта предоставили без излишних бюрократических проволочек. Но на этом всё традиционное русское гостеприимство и заканчивалось.

Конечно, среди простых советских любителей хоккея ажиотаж стоял не шуточный. На первый московский матч против «Нью-Йорк Айлендерс», который мы выиграли — 9: 1, билетов было просто не достать. И вообще каждое появление хоккеистов на улице вызывало настоящее столпотворение. А сегодня перед вторым московским матчем с «Бостон Брюинз» какой-то псих и алкоголик, затесавшись в толпу любителей спорта, воткнул мне нож прямо в область сердца. И лишь каким-то чудом книга, подаренная писателем Вампиловым, которая лежала во внутреннем кармане пиджака, спасла мою перелётную жизнь. Неласково встретила нашу команду Родина.

Но вернёмся к игре. «Мишки» из Бостона или «Бостон Брюинз» сезона 1973–1974 годов представляли собой развесёлую хоккейную банду, ведомую Филом Эспозито, Бобби Орром и Кеном Ходжем. И с одной стороны я был очень рад и горд, что именно такую команду удалось привезти в Москву в это предновогоднее воскресенье, в это 30 декабря 1973 года. Другая сторона медали была менее приятной, ибо в лужниковском Дворце спорта, в правительственной ложе сейчас собрались первые лица государства, начиная от Леонида Брежнева и заканчивая Арвидом Пельше, которые после финальной сирены должны были проголосовать — играть нам дальше в НХЛ или нет.

С формальной точки зрения меня и моих партнёров по «Ред Старз» устраивала и ничья. Бостон, который в регулярном чемпионате шёл на втором месте, после 32-ух игр имел 47 очков, мы после 35-и матчей — 48. Но чтобы идейные противники товарища Брежнева, автора этой немного фантастической затеи, не могли докопаться до генерального секретаря, требовалась только победа, и желательно убедительная.

Осложнял выполнение поставленной задачи наш «малогабаритный ростер». Посудите сами — у соперника 20 хоккеистов в заявке, а у нас всего 15. Два вратаря — Виктор Коноваленко и Иржи Холечек, и две пары защитников — Валерий Васильев и Юрий Тюрин, Франтишек Поспишил и немец из ГДР Йоахим Цише. И наконец, три наши ударные тройки нападения: первая — юный гений прорыва, кулинар Борис Александров, ваш покорный слуга, Иван Тафгаев, и легенда №17, Валерий Харламов. Вторая тройка — Рихард Фарда, Вацлав Недомански и Николай Свистухин; третья — югослав Руди Хити, рижанин Виктор Хатулёв и поляк Веслав Ежи Йобчик.

Кстати, вся третья интернациональная тройка была моей личной головной болью. Однако стоит признать, что этот «головняк» был вполне сносен. Потому что самым злостным источником проблем нашей «Москвы Ред Старз» стал начальник команды Михаил Васильевич Зимянин, за глаза прозванный начальником Чукотки или просто Чукотка. Ещё летом уходящего года он специально для ЦК курировал вопросы по спорту, науке, культуре, образованию и СМИ. А этой осенью с чьей-то «лёгкой руки» товарища Зимянина назначили гробить нашу ледовую дружину. И по его милости Александр Рагулин, братья Солодухины, Олдржик Махач и Иржи Кохта вернулись из Северной Америки домой намного раньше времени.

Но хватит о грустном. Главный судья сегодняшней встречи чехословак Рудольф Батя бросил шайбу на точку вбрасывания, крюк моей клюшки треснулся о крюк клюшки Фила Эспозито, шайба отлетела на нашу половину площадки и переполненные трибуны Дворца спорта Центрального стадиона имени Ленина тут же принялись скандировать:

— Шайбу! Шайбу!

«Надо бы и в Нью-Йорке народ „шайбе“ обучить», — подумал я, пихнув как следует Эспозито в плечо, чтобы тот «грабли» не распускал.

— Фак! — Выругался «друг» Фил, когда я в средней зоне оторвался от него и, постучав клюшкой по льду, потребовал обратную передачу.

— Васька, дай! — Гаркнул я, чтобы Васильев на своей хоккейной работе не спал.

А то, как по гостинице в непотребном виде бегать, то это мы могём, а как сделать своевременный пас — это уж извини, подвинься. Но надо отдать должное, Валерий Васильев на работе сегодня не спал. Передача точно в крюк пошла моментально с моим выкриком. И тут же по левому и по правому флангам рванулись вперёд Александров и Харламов. Правда в момент приёма шайбы меня достал Фил Эспозито и снова зацепил крюком клюшки. Но и одного легкого касания вполне хватило, чтобы шайба от меня улетела к правому борту на ход Валерию Харламову, который уже через две секунды вместе с юным кулинаром Борей Александровым ворвался в зону атаки и выскочил на одного защитника гостей знаменитого Бобби Ораа и голкипера Жиля Жильбера.

Многие болельщики на трибунах вскочили на ноги, когда Харламов выкатил шайбу под бросок Александрову. И Боря, целя в ближний левый угол, без сомнений и раздумий щёлкнул по воротам гостей. Однако Жильбер, прыгнув по-футбольному, каким-то чудом эту шайбу отбил, отправив её на трибуны в виде бесплатного сувенира.

— Б…ять! — Рявкнул Боря Александров, хотя молниеносную атаку и замечательную игру вратаря Бостона зрители встретили громкими аплодисментами.

А после первой минуты, проведённой в ураганном темпе, наш старший тренер, канадец Эл Арбор, выпустил вторую пятёрку с центральным нападающим Недомански на острие атаки. Я плюхнулся на лавку, похлопал Бориса по плечу и, сказав ему, что в следующий раз шайба обязательно залетит в сетку погостить, тяжело вздохнул. Ведь где-то на подсознательном уровне я всё ещё ждал какого-нибудь подвоха или каверзы. Но покушение на меня провалилось, обыск и изъятие целебных препаратов врача и шамана Джона Смита Волкова не увенчались успехом, а секунды матча уже неумолимо тикали. «Теперь остался последний рубеж — обыграть „мишек“ из Бостона, — криво усмехнулся я. — И можно со спокойным сердцем встретить Новый год».

— Иван, — вдруг вывел меня из раздумий защитник Васильев, — это самое, мне всё покоя не даёт — о чём вы там с писателем-то толковали, когда тебя ножичком чуть не укокошили?

— Так, мелочи, — хохотнул я, — обсудили второй том «Мёртвых душ» Николая Гоголя. Если тебе это о чём-то говорит.

— Кажись, я такое не читал, — задумчиво пробормотал защитник. — И чё? О чём там сыр-бор?

— Прикинь, — с серьёзным лицом хмыкнул я, — один чудак-писатель с криком, что рукописи не горят, взял и бросил собственный роман в камин.

— Ну и?

— Даже обложки не осталось, — ответил я и тут же вскочил на ноги, так как к воротам Виктора Коноваленко протиснулся капитан команды гостей Джонни Буцик и с двух метров бросил под перекладину.

— Уух! — Вздохнули трибуны, когда Коноваленко намертво взял шайбу в ловушку, и снова на арене раздались аплодисменты.

— Смена, — угрюмо скомандовал Эл Арбор, и пара защитников Васильев — Тюрин вместе с тройкой Хити — Хатулёв — Йобчик весело пошла в бой.

Глава 2

Спортивный врач команды «Москва Ред Старз», который традиционно стоял за спинами игроков, пока те вели суровый хоккейный бой, по первой и основной своей специальности был обычным деревенским знахарем или проще говоря шаманом. Его умение залечивать синяки, шишки и рассечения, а так же снимать мышечную усталость в хоккее пригодилось как нельзя кстати. Кстати, если по советскому паспорту шамана звали Михаил Ефремович Волков, то по подложным американским документам он уже являлся уроженцем Чикаго Джоном Смитом. И в данный момент времени доктор Смит, как его любил называть старший тренер «Красных звёзд» канадец Эл Арбор, был не на шутку обеспокоен. Его шестое чувство буквально возопило, что приезд команды в Москву — это одна большая ловушка, которая скоро захлопнется. Ловушка для кого и как она захлопнется — этого шестое чувство не уточняло.

— Иван, Иван, — подёргал шаман капитана команды Ивана Тафгаева за плечо, пока тот сидел на скамейке запасных и полотенцем стирал пот с лица.

— Спокойно, шаманидзе, сейчас мы поднажмем, и шайбы посыплются как из рога изобилия, — хохотнул неунывающий капитан ледовой дружины.

— Слушай, Иван, — зашептал Джон Смит Волков, нагнувшись к самому уху, — а давай сразу после игры в Штаты улетим.

– Не понял? — опешил Тафгаев.

— Ну, Бостон ведь на чартере сюда приземлился. Вот и мы с ними обратно в Принстон или ещё куда переберёмся. Не нравится мне, как встретила нас Москва. Чую дело закончится скверно.

— Знаешь что, шаманидзе, ты давай прекращай употреблять растворы на основе грибов, кореньев и поленьев, ха-ха, — захохотал здоровяк Иван Тафгаев. — Партия и правительство нам поручило закончить этот год на первом месте в регулярном чемпионате. И мы это сделаем. Сегодня расколошматим Бостон, а потом… а потом суп с котом, ха-ха.

— Смена! — по-русски с сильным английским акцентом выкрикнул старший тренер Эл Арбор и тройка нападающих Александров, Тафгаев и Харламов выскочила на лёд.

«Ну, смотри, Иван, я тебя предупредил», — проворчал про себя шаман Джон Смит Волков и уставился на хоккейную площадку. А народ на трибунах, увидев своих любимцев на ледяном поле, тут же принялся скандировать: «Шайбу! Шайбу!».

* * *

На точку вбрасывания в средней зоне при счёте 0: 0 я выехал в тот момент, когда электронное табло показало, что шла десятая минута матча. Леворукий хоккеист Валерий Харламов встал справа от меня, а праворукий Борис Александров занял позицию слева. Сзади наш тыл прикрыли Валерий Васильев и Юрий Тюрин. Напротив, к точке подъехал Фил Эспозито, с которым мы уже несколько раз по-товарищески потолкались. Ведь старший тренер гостей Бэп Гвидолин против моей тройки всегда выпускал своё лучшее сочетание: Кэшман — Эспозито — Ходж, которым сегодня помогали защитники Бобби Орр и Кэрол Ваднаис.

Кстати, задира гренадёрского роста Ваднаис был штатным вышибалой «мишек» из Бостона. И чуть ли не в самом начале матча он предложил мне скинуть краги и помахать голыми кулаками, разобраться как мужик с мужиком. Наверное, коуч Гвидолин подумал, что за драку меня и его вышибалу удалят до конца игры, так как в Советском союзе такой перфоманс на льду карался с особой строгостью. Поэтому пришлось припугнуть Кэрол Ваднаиса сибирскими лагерями, потому что дикое кровопролитие на глазах генерального секретаря Леонида Брежнева могло аукнуться нам обоим. И мои угрозы были восприняты с полной серьёзностью.

Однако достаточно лирики. Чехословацкий арбитр Рудольф Батя бросил шайбу на лед, и все посторонние мысли мигом вылетели из головы. Все предостережения шаманидзе, что нужно срочно линять из Москвы, умчались на задворки сознания. Так как моя клюшка, действуя, словно в автоматическом режиме, быстрее клюшки Фила Эспозито выбила шайбу в сторону защитника Васильева.

— Васька, пробрось! — гаркнул я и ломанулся в зону атаки.

Конечно, советская хоккейная школа с пренебрежением относилась к входу в чужую зону через тупой и незамысловатый заброс шайбы за синюю линию, однако иногда лучше сыграть попроще и забить, чем посложнее и пропустить. И Валерий Васильев, правильно просчитав ситуацию, зашвырнул чёрную резиновую шайбу в левое закругление хоккейной площадки. Ведь наш шустрый Боря Александров, ускользнув от Кэна Ходжа, первым устремился к ней.

В этот же момент я, сделав несколько энергичных толчков ногами, попытался занять наиболее удобную позицию в четырёх метрах перед воротами голкипера «Брюинз» Жиля Жильбера. Само собой, и Бобби Орр, и его напарник Кэрол Ваднаис были категорически против этого. Поэтому пока Боря катил к шайбе, я отчаянно воевал за место на хоккейном пятачке, обмениваясь с канадцами тычками и ударами по корпусу. И если Орр был вынужден бросить меня и выкатиться на нашего юного гения прорыва, то бостонский вышибала, обхватив меня двумя руками, в наглую попытался повалить на лёд.

И в эту же секунду из левого угла площадки пошёл пас от Бориса в моём направлении. Шайба на хорошей скорости взлетела на уровень колена, зацепив по пути клюшку Бобби Орра. Но такая замысловатая траектория была даже к лучшему, так как из-за борьбы с Вадниасом единственное, что я мог сделать — это сыграть клюшкой, словно теннисной ракеткой. «Бэм», — услышал я глухой стук шайбы о черенок моего хоккейного орудия труда, и тут же за воротами раздался звуковой сигнал, который означал только одно — шайба влетела в сетку ворот.

— Гоооол! — взорвались переполненные трибуны лужниковского Дворца спорта.

«Первая пошла, дай Бог, чтоб не последняя», — улыбнулся я, принимая поздравления от своих партнёров по команде.

* * *

Старший тренер «Рэд Старз» канадец Эл Арбор в целом первым периодом матча остался доволен. И если первую шайбу, которую забросил лидер атак команды, Большой Таф, можно было назвать трудовой, то второй гол получился небольшим произведением хоккейного искусства. Сначала юный Борис Александров, получив шайбу в средней зоне, на хорошей скорости ловко накрутил двух оппонентов. Затем он же перед чужой синей линией отдал пас на разогнавшегося по центру Тафгаева, а тот, выкатившись на ворота бостонской команды и стянув на себя и голкипера Жильбера и защитника Вадниса, сделал очень хитрую передачу на правого вингера Харламова. И Харлам, как его часто называли партнёры на льду, вколотил шайбу уже в пустые ворота на радость всей московской публики.

К сожалению красивый счёт — 2: 0 недолго продержался на электронном табло. Два подряд совершенно глупых удаления «мишки» из Бостона реализовали чётко и хладнокровно. Первую ответную шайбу гостей из сутолоки на пятачке затолкал в ворота Виктора Коноваленко Фил Эспозито, а вторую шайбу пушечным щелчком от синей линии вколотил Бобби Орр. И почти на минуту переполненные трибуны Дворца спорта притихли, а кое-где даже раздался неприятный болельщицкий свист.

И очень хорошо, что перед самым перерывом отличился один из его любимых центральных нападающих — Вацлав Недомански. Эту голевую атаку начал Рихард Фарда. Он за счёт дриблинга привёз шайбу в зону гостей и хитрой передачей вывел на бросок Николая Свистухина, который открылся около правого борта. А Николай, в свою очередь, сделал ещё один пас на противоположный пустой угол ворот центрфорварду Недомански. И счёт стал снова в пользу «Ред Старз» — 3: 2. Тренеру Элу тогда показалось немного странным, что шайбу, заброшенную чехословаком, московские трибуны встретили довольно таки прохладно, и данную головоломку канадский специалист списал на загадочность русской души.

В общем, шагая в раздевалку, Эл Арбор намеревался своих подопечных хоккеистов немного похвалить, но и немного поругать. Для этого он срочно стал вспоминать русские слова на буквы «хэ», «бэ», «эс» и «пэ». Почему-то эти ругательства нравились его своеобразной русской ледовой дружине. Что характерно при помощи этих русских матерных словечек человека можно было и приободрить и заставить работать с удвоенной энергией. И друг в коридоре подтрибунного помещения, по ошибке свернув не в ту сторону, он стал свидетелем того, как врач команды доктор Смит и Большой Таф о чём-то жарко спорят.

— Тафи, что за дела? — прорычал Эл Арбор по-английски. — Живо в раздевалку!

— Фюнф минут, коуч, — почему-то на немецком языке ответил ему капитан команды Иван Тафгаев.

* * *

— Иван, — буквально рычал шаман Волков, перехватив меня после первого периода под трибунами Дворца спорта, — да включи ты голову! Я сейчас три раза подряд подбросил гадальные кости, и каждый раз нам, то есть нашей команде, выпал конец пути. Выиграем мы сегодня или проиграем — это уже неважно. Нас из Москвы не выпустят.

— Да почему я должен верить твоим костяшкам? — прошипел я. — Ты видел, как Брежнев на трибуне сегодня радовался, когда мы шайбы клепали? Нет? А я видел. Никто против Леонида Ильича в ЦК не попрёт. Брежнев любит хоккей и точка. И тут даже маразматик Суслов бессилен.

— Причём здесь ЦК? — заворчал шаманидзе. — Я за свои гадальные кости отвечаю. Во сколько хоккеисты «Бостон Брюинз» улетают в штаты?

— Вроде бы в час ночи, — пробурчал я.

— Вот и нам надо с ними. Попомни моё слово, не выпустят нас из Москвы, — немного ошалелые глаза потомственного шамана сверкнули нездоровым блеском, и я в какой-то момент отчего-то поверил своему необычному другу.

— Ладно, давай поступим так, — уже не так уверенно произнёс я, — сначала доведём матч до победного конца, а потом спокойно всё обсудим. Вдруг твои гадальные кости переволновались? Резкая смена климата, смена часовых поясов, акклиматизация. Ха-ха. Не грусти, шаманидзе, пройдут дожди, солдат вернётся, ты только жди.

Я хлопнул своего товарища и друга по несчастью по плечу и пошагал в раздевалку. Кстати, шаман Волков был таким же как и я, попаднцем во времени. Только его невидимая рука судьбы перенесла в прошлое из 1985 года, а меня перебросило уже после перестройки, гласности, ускорения и лавинообразного развала советских социалистических республик.

Я много раз думал, почему в прошлое закинуло именно меня — хоккеиста? Ни учёного, ни изобретателя, ни знаменитого писателя, а обычного парня, которому когда-то помешала построить богатую спортивную карьеру самая банальная травма колена? Что хотели таким образом изменить те силы, которые управляют жизнью миллиардов людей на планете Земля? И вот к какому выводу я пришёл: лучше не забивать голову вопросами вселенского масштаба, а жить так, как в последний раз.

— Какого чёрта, Тафи⁈ — рявкнул на меня по-английски старший тренер Эл Арбор, когда я появился в раздевалке, — где ты ходишь? Переведи парням, что так перед мистером Брежневым играть нельзя! Народ пришёл на трибуны, заплатил свои кровные деньги! А вы, бездельники, валяете дурака! Пора заняться делом, парни! Пора показать Бостону, кто здесь в Москве хозяин!

— Чё он так надрывается? — проворчал Валерий Васильев и, улыбнувшись, ответил нашему коучу, — окей, Эл! Итс ол райт! Мы сейчас много шайб будем забивать, только отдохнём.

Последние слова нашего легендарного защитника потонули во всеобщем хохоте.

— Чё вы ржёте? — обиделся Васильев.

— Мужики, — сказал я, — в защите давайте повнимательней и без удалений. Чуть что Сергеич подтащит. — Я кивнул в сторону вратаря Виктора Коноваленко. — И надо бы ещё забить. Правильно сказал тренер Эл, народ пришёл на трибуны, заплатив свои трудовые деньги, а мы валяем дурака. Для нас сегодня кроме победы нет другого результата! — рявкнул я, как Ленин на броневике. — Считайте, что сегодня у нас финал Кубка Стэнли! Выиграем — будет жить команда!

— А если нет, то мементо море? Моментально в море? — хохотнул Валерий Харламов, чем вызвал новый взрыв гогота.

— Тьфу на вас еще раз, — теперь обиделся и я.

* * *

Если быть до конца честным, то игра против «Бостон Брюинз» давалась легко. Из-за длительного перелёта через Атлантику наши гости были явно не в своей тарелке. Они чуть ли не под чистую проигрывали вбрасывание и часто не успевали верно оценить игровую ситуацию, поэтому нередко нарушали международные хоккейные правила. Но арбитр Рудольф Батя до поры до времени прощал «мишкам» из Бостона малозаметные зацепы клюшкой и грязноватые захваты руками.

Однако когда на 25-ой минуте матча Валерий Харламов на высокой скорости с дриблингом прошёл через центр, а на самой синей линии его по конькам ударил защитник гостей Дон Оури, судейский свисток уже не смолчал. Поэтому под одобрительный свист трибун Оури покатил в бокс для штрафников. И наш старший тренер Эл Арбор, усадив на лавку защитника Юрия Тюрина, выпустил на розыгрыш большинства четвёртого нападающего — Вацлава Недомански. А как только возобновилась игра, мы тут же заперли четвёрку обороняющихся парней из Бостона в их зоне.

— Не спешим! Не спешим! — командовал я, толкаясь перед вратарём Жильбером с канадцем Бобби Орром, пока мои партнёры передавали шайбу друг другу по периметру зоны атаки.

И хоть Орр игроком был выдающимся, шикарно владел коньком, прекрасно видел поле и обладал убойным щелчком, но в физической силе и габаритах значительно мне уступал. По этой причине сдвинуть мою мощную «тушу» с пятака ему было просто не под силу. «Фак, фак», — шипел он в моё ухо, тыча черенком клюшки в бок. «Спокуха, Бобби, — бурчал я в ответ в ожидании передачи, — побереги нервишки».

И где-то на пятнадцатой секунде розыгрыша лишнего игрока Валерий Харламов, сыграв в правом закруглении скрест с Вацлавом Недомански, устремился вдоль лицевого борта за ворота гостей. «Шикарный момент», — мгновенно сообразил я и, сделав резкий разворот, открылся на ближней штанге, при этом «посадив» Бобби Орра себе на спину.

— Дай! — рявкнул я, постучав клюшкой по льду.

Однако Валерий Борисович задумал что-то похитрее и от моментального паса воздержался. Тем более на него выкатился второй защитник гостей Кэрол Ваднаис, да и голкипер Жиль Жильбер, прикрывавший ближний угол, вполне мог прервать эту обостряющую передачу. А далее всё произошло очень быстро. За какие-то секунды Харламов ускользнул от Ваднаиса, заехал за ворота, показав всем видом, что сейчас выскочит на дальней штанге и положит шайбу в пустой угол, и как только Жильбер бросился на эту дальнюю штангу, Валера сделал замечательный пас из-за спины точно на крюк моей клюшки. И хоть бросать мне пришлось с неудобной руки, шайбочка влетела туда куда надо — в ближний угол ворот «Бостон Брюинз».

— Гоооол! — заорали возбуждённые красотой момента трибуны.

«Исполнил как Евгений Кузнецов в его лучшие годы», — подумал я, принимая поздравления партнёров. Хотя в данном моменте голевой пас вышел дороже заброшенной шайбы.

— Как передачка, сгодится для сельской местности? — захохотал Харламов, когда на табло высветился счёт — 4: 2 в пользу «Москвы Рэд Старз».

— Даже в лучших домах ЛондОна и Парижа обзавидуются, — хохотнул я в ответ.

— Подумаешь, я тоже так могу, — проворчал Боря Александров в тот момент, когда наша тройка нападения уселась на скамейку запасных.

Кстати сказать, в эту самую секунду Борис не соврал. Потому что буквально в следующей смене он повторил трюк Валерия Харламова. Правда на льду были равные составы, и атака на ворота гостей шла, что называется «с ходу», то есть без предварительной позиционной расстановки в зоне атаки. Наша тройка нападения, словно «летучий отряд» батьки Махно, прорвалась к воротам Жильбера, юный хоккейный гений Боря Александров пронёсся с шайбой вдоль левого борта, нырнул за рамку ворот, и, ловко отработав корпусом и клюшкой, отдал ещё один красивейший пас из-за спины. Народ на трибунах просто взвыл от восторга. Мне же вновь оставалось только не махнуть мимо открытого левого угла ворот, ведь Жиль Жильбер, опять купившись на обман, сместился к дальней правой штанге.

— Гоооол! — запрыгали на трибунах советские любители самой лучшей игры с клюшкой и шайбой.

— Ну, чё теперь скажете? — загоготал Борис Александров. — Сгодится для домика в Лондоне и Париже?

— Могёшь, — буркнул Валерий Харламов.

— Спасибо, мужики, за хет-трик на родном льду, буду должен, — сказал я и сгрёб в объятья и Харламова, и Александрова, и, подъехавших защитников, Васильева и Тюрина. А на табло тем временем высветился новый разгромный счёт — 5: 2.

«Всё, — подумалось мне, — теперь победа от нас никуда не денется. Осталось только по старой русской традиции немного потерпеть. Или как любил язвительно выражаться мой дед — нужно ещё чуть-чуть попердеть».

— Окей, гайс! — выкрикнул старший тренер Эл Арбор, встретив нас на скамейке запасных, — если сегодня победим, то каждому от меня по кружке лучшего ресторанного пива! — произнёс он по-английски.

— Иван, чё он опять лопочет не по-нашему? — разнервничался Валерий Васильев.

— Если уделаем Бостон, то тренер Эл каждому сегодня в ресторане купит по кружке старого прокисшего и разбавленного жигулёвского пивка, — буркнул я.

— Ес, мат твою, — поддакнул с гордым видом Эл Арбор, не обратив внимания на вытянутые и недовольные физиономии игроков.

* * *

«Весёлая игра, даже очень, — подумал, выглядывая на площадку из-за спин хоккеистов, шаман Джон Смит Волоков. — Только мне почему-то как-то не весело? Почему-то мне хочется всё бросить и бежать со стадиона, мелькая пятками, прямо сейчас?». Волков покосился на большое электронное табло, на котором отображались название команд, индикатор времени, итоговый счёт — 7: 4 и авторы заброшенных шайб, и отметил про себя, что игра по сути сделана. И если бы не упорство Фила Эспозито, который как остервенелый лез на наши ворота, и две шайбы в середине третьего периода отыграл, то после голов Валерия Харламова и Бориса Александрова, которые отличились вначале 3-ей двадцатиминутки, можно было бы давать финальную сирену.

«Вынесли без шансов, — усмехнулся шаман, припомнив слова своего друга Тафгаева, сказанные им, когда счёт стал — 7: 2. — Только какой в этом смысл? Что 7: 2, что 7: 4, что 8: 4, нет дальше пути-дорожки, приплыли товарищи хоккеисты. Помяните моё слово, не выпустят нас из Москвы».

И в этот момент Валерий Харламов удачно поборолся около ближнего к скамейкам запасных борта, отвоевал шайбу у нападающего гостей Уэйна Кэшмана и сделал резкую передачу к центральной красной линии. И на этот стремительный пас откликнулся 30-й номер «Ред Старз» Иван Тафгаев. Он весело, с улыбочкой на лице, протащил шайбу через среднюю зону, выманил на себя защитника Кэрола Ваднаиса, затем сделал большущий замах и, когда голкипер Жиль Жилтьбер выкатился из ворот, то Иван вместо убойного щелчка, сотворил ещё одну передачу на левый фланг. А слева уже на пустую рамку ворот выкатился юный Борис Александров.

— Давай, Малышатина! — заорали ему со скамейки запасных.

— Давааай! — загудели трибуны.

Но Боря, словно издеваясь, резко притормозил у самой линии ворот, и лишь спустя секунду катнул шайбу в сетку. Болельщики разразились громкими и продолжительными аплодисментами. А злющий Фил Эспозито, шарахнув клюшкой об хоккейный борт, разломал ни в чём не повинный спортивный снаряд на две равные половинки. «8: 4», — улыбнулся про себя шаман Волков и, убедившись, что осталось играть около минуты, первым поспешил в хоккейную раздевалку.

Искусству гадания на рунах, маленького Мишу Волкова обучила бабушка, которую все в деревне считали не то ведьмой, не то знахаркой. Бойкая седовласая старушка постоянно ворчала, что не дал ей Бог внучки, и учила родного внука всему, что умела делать сама, скрепя сердце. Может быть, по этой причине новоиспечённый Джон Смит Волков совершенно не владел боевой магией, и если назревал какой-то бытовой конфликт, старался лишний не связываться и отступить. Поэтому шаману Волкову кроме карьеры лесника больше ничего в жизни и не светило. Пока судьба не столкнула его с хоккеистом Иваном Тафгаевым. И если бы не Иван, то Михаил Ефремович прожил бы до 1985 года точно так же, как и в первый раз, не вылезая из леса и не видя такого чудесного, разнообразного и огромного Мира.

— Лучше бы в СССР, вместо почётной обязанности служить в армии и трудиться на заводах, фабриках и в колхозах, вписали бы в конституцию почётную обязанность хотя бы раз в год путешествовать по миру, — проворчал шаман Волков, тряся в руках мешочек с рунами. — В Египте не был, в Италии Колизей не видел, по пирамидам ацтеков не ползал, на лондонский Биг-Бен не смотрел.

На этих словах он закрыл глаза, отключил внутренний диалог, переключив всё внимание на звуки окружающего мира, и засунул руку в мешочек. И когда его кулак сжал первую попавшуюся костяшку с руническим знаком, внутренний взор шамана озарила яркая вспышка, после чего он увидел себя бегущим по заболоченному осеннему лесу. То тут, то там мелькали всё ещё нерастаявшие сугробы, а кое-где уже пробивалась мелкая зеленая растительность. Далее Волков разглядел собственное измождённое лицо, зэковскую тёмно-серую робу на своей худосочной фигуре и услышал своё же тяжелое дыхание. И тут до его уха донесся отчаянный собачий лай и немного хрипловатый голос прокричал: «стой, стрелять буду!». И тот Волков, который из видения, невольно оглянувшись назад, оступился и рухнул в болотную тину.

После чего Михаил Ефремович вздрогнул и, резко открыв глаза, прервал неприятное сердцу зрелище. Смотреть на то, как он будет барахтаться в болоте, и как его потом будут вытаскивать бойцы ВОХРа, окучивая прикладами по хребту, не было никакого желания. «Сегодня же бежать», — тихо прошептал себе под нос Джон Смит Волков.

Глава 3

Вечером того же дня в ресторане гостинцы «Юность» было как всегда весело, громко и шумно. И хоть до новогоднего праздника оставались ещё целые сутки, но ресторанные музыканты чуть ли не через песню, поздравляли всех с наступающим 1974 годом. И наша команда отрывалась в прямом смысле слова. Ведь тренер Эл Арбор, сдержав обещание, каждому купил по литровой кружке отменного чешского пивка.

Само собой такая детская доза была исключительно для начала праздника души и тела. Поэтому я со своей стороны тут же всех предупредил, чтобы ничего крепче, чем этот пенный напиток, даже и не думали сегодня употреблять. А когда кое-кто начал ворчать и возмущаться, то припугнул, что по возвращению в Штаты за нарушение спортивного режима могу срезать коммерческую премию долларов этак на 500. «И вообще, чтоб завтра утром вышли на раскатку, и хотя бы с ленца пощёлкали по воротам», — закончил я свою короткую речь, пригрозив здоровенным кулаком.

Подействовали мои угрозы или нет, сказать было сложно. Но ближе к 11-и часам вечера, кроме тренера Эла, который немного перенервничал и ушёл спать, все хоккеисты прочно стояли на ногах, и даже более того, парни резво отплясывали под заводные хиты советской и мировой эстрады. В данный момент музыканты играли так называемую «Синюю песню», под которую на танцпол высыпал почти весь ресторан.

Синий, синий иней лег на провода,

В небе темно-синем синяя звезда,

О-о, о-о только в небе, в небе темно-синем, — красивыми голосами выводили тощенький солист в красном концертном костюме и немного пухленькая солистка в длиннющем тёмно-синем платьем до пола.

— Синий, синий иней! Синий, синий иней! — орал Валера Васильев во время танца, при этом умудряясь ещё и подсвистывать в такт, словно пьяный баянист на деревенской дискотеке.

— Эх, если бы не Филька Эспозито, то порвали бы Бостон, как тузик грелку! — перекрикивая музыку, сообщил мне, а так же Валере Харламову Боря Александров. — А так всего 8: 4. Ничего, мы ещё их в плей-офф нахлобучим!

— До плей-оффа неплохо бы сначала дожить, — заметил Харламов, потешно пританцовывая на месте.

Кстати, Валера, в котором смешались горячая русская и испанская кровь, вообще любил потанцевать. Даже после тяжёлого матча в ресторане мог спокойно попрыгать под музыку. Лично я выходил на танцпол только за компанию, и по большим праздникам. И сегодня был такой праздник, мы выполнили требования нашего советского партийного руководства.

— Верно, — буркнул я и, вытянув шею, попытался рассмотреть, куда затесался шаман Волков, который ещё час назад вроде бы ушёл в туалет.

Очень уж мне не нравилось его сегодняшнее поведение и какое-то странное паническое состояние. Почему-то товарищу шаманидзе взбрело в голову, что нашу энхаэловскую команду со дня на день прикроют, а хоккеистов, не выпуская из Москвы, распустят по своим прежним клубам. И даже когда после финального свистка в раздевалку вошёл телекомментатор Николай Николаевич Озеров и пригласил всю команду завтра днём в Останкино на большое праздничное интервью, Волков всё равно упрямо мне прошептал: «Ничего, Иван, не будет, ни интервью, ни команды».

— Мальчики, можно к вам? — раздался приятный женский голосок и в наш тесный мужской круг вклинились три симпатичные девушки примерно 25-летнего возраста.

По крайней мере, в полутьме танцевального зала барышни выглядели очень даже ничего. Одеты модницы были в заграничные платья с такими тоненькими поясками на талии. И пахло от ухоженных волос этих нечаянных подруг приятными французскими духами.

— Валяй! — хохотнул Васильев и тут же, присвистнув, принялся подпевать ресторанным музыкантам, — синий, синий иней! Синий, синий иней!

И девушки, не обидевшись на такой хамоватый ответ, очень быстро «разбавили» нашу мужскую компанию таким образом, что между каждым представителем сильного пола оказалось по одной представительнице пола прекрасного.

— А, правда, что вы те самые известные хоккеисты, что из Америки приехали? — спросила нас самая высокая из девушек с русыми волосами, которые вьющимися локонами опускались на плечи.

— Ес, ес — обэхээс! — загоготал Харламов, чем вызвал улыбку на моём лице, а так же звонкий смех двух других девчонок, которые ростом были чуть пониже, зато имели более аппетитные женские формы, и отличались цветом волос, одна — рыженька, другая — жгучая брюнетка.

— Мальчики, а давайте после танца выпьем шампанского, — опять высказалась за своих подруг эта высокая и стройная девушка. — Расскажите нам про Америку, где мы ни разу не были. Правда, девчонки?

— Ничего мы в этой жизни пока не видели, — наигранно обиженным голосом произнесла рыжеволосая барышня.

— Не мОгем, у нас сегодня пивная диета, ха-ха, — громко захохотал Валера Васильев и вновь девчонки дружно и звонко засмеялись.

— Шампанское тренер не разрешает, — хитро улыбаясь, поддакнул Боря Александров.

— По последним данных американских учёных, во время регулярного хоккейного сезона шампанское вредно для спортивного долголетия, — авторитетно заявил Валера Харламов, чем опять повеселил наших случайных подруг.

И тут меня словно кто-то огрел твёрдым предметом по голове. Червячок сомнения мгновенно прокрался в мою душу и вдруг меня осенило: «А девочки-то эти не простые. Очень даже не простые. Не было их вначале вечера. Я бы таких красоток точно бы запомнил. Значит, вошли в зал недавно и сразу же направились к нам, потому что заранее знали, кто мы такие. Иначе в потёмках рассмотреть кто здесь хоккеист, а кто нет крайне сложно».

— А мы и от пива не откажемся. Правда, девчонки? — храбро заявила самая высокая из подруг.

— Правда! — пискнула улыбчивая брюнетка.

— Кстати, меня Ира зовут, — не по этикету первой представилась высокая девушка. — А это мои подруги: Наташа и Оля.

— Очень хотелось бы про Америку послушать, — произнесла, снова изобразив актрису, рыженькая Оля.

— Валера, Валера, Боря, Иван, — быстро представил нас Харламов и словно по заказу музыканты допели так называемую «Синюю песню».

— Не нравится мне всё это, — проворчал я в образовавшейся временной тишине. — Пойду, посмотрю, как там себя чувствует наш доктор Смит. На него от чего-то плохо действует акклиматизация, — сказал я Ирине, Оле и Наташе, и, развернувшись, стал пробиваться к выходу из ресторана.

— Извините, девочки, — буркнул Валерий Васильев и ринулся за мной.

— Куда вы, мальчики? — опешила красавица Ирина, которая мне чем-то внешне напомнила актрису Татьяну Ташкову.

— Извините, девушки, — хором произнесли Александров и Харламов, и тоже потопали следом.

— Проведаем доктора Смита и вернёмся, — добавил на прощанье Валера Харламов.

Фойе гостиницы «Юность», где было много посторонних людей, я и мои друзья пересекли молча. И лишь когда наша четвёрка оказалась на пустынном лестничном пролёте, на ступеньках которого была расстелена красная ковровая дорожка, Харламов спросил:

— Вроде ничего подруги, чё ты сорвался? Хорошо ведь общались? Никуда твой шаманидзе до завтра не денется.

— Начнём с того, что эти симпатичные барышни на сто процентов внештатные сотрудницы КГБ — это раз, — пробурчал я, не сбавляя набранную скорость. — Как я их раскусил, объяснять долго. А во-вторых, скажу вам как самым близким друзьям, наш доктор бежать намылился.

— Куда, твою мать? — удивлённо пролепетал Васильев.

— В Аргентину, вот куда! — резко ответил я и, остановившись, постучал себя костяшками по лбу. — Волков почему-то решил, что нашу команду собираются прикрыть, а ему в Союзе оставаться нельзя.

— Не может такого быть, — возмутился Валерий Харламов. — Ведь нас сам Николай Озеров завтра в «Останкино» пригласил.

— Точняк, телевизор — это дело серьёзное, — поддакнул Валера Васильев и мы снова в хорошем спортивном темпе пошагали по лестнице, ведущей на верхние этажи, — там, Иван, шутки за зря шутить не будут.

— Вот и я думаю, что не может такого быть,– бросил я через плечо. — Но как-то подозрительно быстро девочки из КГБ прибыли. Как будто им час назад поступила команда: «приглядеть за ценными клиентами».

— Это ещё за кем? — недовольно буркнул Боря Александров.

— За тройкой нападения — Вицин, Никулин и Моргунов! — чуть ли не рявкнул я. — Думай, Малышатина, анализируй, соображай. Это полезно для поддержания серого вещества в дееспособном состоянии, во избежание преждевременного маразма. Наверно что-то всё-таки экстраординарное произошло, — сказал я, когда наша четвёрка вышла в коридор третьего этажа. — Ведь товарищ Брежнев на трибуне был более чем доволен. Обыграли одну из сильнейших команд НХЛ с достойным счётом — 8: 4.

— Точно, — кивнул Валера Васильев, — мы, когда делали круг почёта, он нам вот так ручкой помахал. — Васильев очень смешно изобразил товарища Брежнева на мавзолее во время первомайской демонстрации и добавил, — а я ему клюшечкой махнул, ха-ха.

— А вдруг шаманидзе прав, как нам тогда быть? — спросил Валера Харламов, когда мы остановились около номера, где временно разместились шаман Волков и старший тренер Эл Арбор.

— Сам не знаю, — проворчал я и постучал в дверь.

И сначала из глубины комнаты послышались чьи-то шаги, затем щёлкнул входной замок, и на пороге нас встретил заспанный канадский хоккейный специалист. Я бросил беглый взгляд за плечо старшего тренера и обнаружил, что кровать Джона Смита Волкова заправлена. И что характерно самого товарища шамана в комнате нет.

— Мы это самое, того самого, — замялся защитник Васильев.

— Я понимать, — по-русски буркнул Эл Арбор и продолжил уже на английском. — Доктор Смит срочно уехал к какой-то бабушке-целительнице по своим докторским делам. Сказал, что прибудет в команду сразу после Нового года. — Потом тренер Эл развернулся и взял какую-то сложенную вчетверо записку, что лежала около зеркала в крохотной гостиничной прихожей, и протянул это письмо мне. — Это новогоднее пожелание тебе и твоим друзьям. Простите, парни, но я устал и хочу спать, — сказал канадец, после чего закрыл дверь своего гостиничного номера.

Примерно 15 минут спустя, опасаясь гостиничной «прослушки», я, Харламов, Васильев и Александров выбрались из «Юности» на расчищенный уличный пятачок, на который медленно падал большими хлопьями мокрый и белый снег. Вообще надо сказать, что декабрь 1973 года выдался на удивление тёплым и снежным. Даже сейчас столбик термометра показывал всего минус 2 градуса Цельсия. Поэтому выйдя в одних пиджачках на воздух, и притворившись компанией курящих молодых людей, мы зимнего холода почти не ощущали.

Между тем прощальное письмо, оставленное шаманом Волковым, требовало немедленного осмысления и последующего за этим уничтожения. Из-за чего я первым делом разорвал бумажный листок на мелкие кусочки и разметал их по ветру, где пророческие шаманские слова и буковки тут же перемешались с огромными снежинками, устроив предновогодний хоровод.

Кстати, в своём прощальном послании кроме нескольких слов, в которых Волков просил нашего извинения за свой стремительный побег, так как по его мнению «ловушка почти захлопнулась», он оставил довольно точные предсказания будущего на хоккеистов Васильева, Харламова и Александрова. Обо мне наш доморощенный пророк написал всего одну туманную фразу: «Запомни, Иван, если тьма накроет с головой, то не выплывешь».

«Неужели всё так серьёзно? — думал я, держа незажжённую сигаретку во рту. — Неужели мы прощаемся на годы и десятилетия? Не может такого быть».

— Иван, — прервал минутное молчание Валера Харламов, — шаманидзе написал, что мне осталось играть самое большее до 1981 года. А потом, если я не сделаю «финт ушами», произойдёт что-то страшное. Что это может означать?

— Бред это может означать, мать моя женщина, — прорычал Валерий Васильев, которому Волков нагадал большую спортивную и тренерскую карьеру, но короткую послеспортивную жизнь.

— А мне он вообще написал, что из-за моего непростого характера примерно через 4 года моя карьера полетит коту под хвост, — прорычал юный Борис Александров. — Сбрендил наш шаманидзе, вот и весь сказ.

— Сбрендил-сбрендил, а товарищи из КГБ нам тоже мерещатся? — тихо пробурчал я и тут же добавил, — не оборачивайтесь, какие-то хлопцы из припаркованного «Москвичёнка» на нас упорно пялятся.

— Да ну тебя, Иван, — отмахнулся Васильев, — везде у тебя кэгэбешники. Мужик в сером плаще, б…ять, который сейчас в фойе газету читает — лейтенант КГБ, так? В гостиничном номере, б…ять, установлены микрофоны, и там, мать твою, говорить нельзя. Эти «гаврики» из припаркованной тачки, б…ять, тоже сотрудники из органов. А девочки красивые подошли, то спасайся, кто может — КГБ, б…ять, берёт на абордаж, ха-ха.

— Правильно, Иваныч, — поддакнул Борис, — если бы девочки сейчас были на задании, то они бы сами к нам на улицу выбежали. Где они? Нет их, ха-ха! Нет!

— Мальчики, а мы вас потеряли! — выкрикнула бойкая красавица Ирина, показавшись из стеклянных дверей гостиницы.

— Сейчас идём, барышни! — ответил я, чтобы девушки, выполняя спецзадание, в одних платьях не бегали за нами по заснеженной Москве. — Делаем вид, что всё прекрасно, — шепнул я своим друзьям и, сунув в карман нетронутую сигаретку, направился в гостиницу «Юность».

* * *

— Рассказываю, как мы живём там, на загнивающем западе! — ревел за столиком Васильев, которому нравилось, что на все его плоские и абсолютно не смешные шуточки девушки Ирина, Оля и Наташа реагировали весёлым и звонким хохотом. — Принстон, где мы квартируемся, городок маленький, как наша деревня, только ухоженный и красивый. Домики словно из мультика, чистота, б…ять, везде. Пардон, выскочило.

— Ха-ха-ха! — загоготали наши «случайные знакомые».

— Материтесь, Валера, спокойно, мы к этому привычные, — томно произнесла брюнетка Наташа.

— Представляете? Они там тротуары мылом моют, — Васильев набрал в лёгкие побольше воздуха, чтобы толкнут речь минут на десять-пятнадцать. — Так вот, в Принстоне большого катка нет, поэтому домашние матчи мы проводим в «Медисонском сквере», это огромный стадион в Нью-Йорке так называется. Выходишь на 8-е авеню, так улица по-ихнему называется, народищу видимо-невидимо, толпа, б…ять. И все тут же ко мне бегут и кричат: «Айрон мэн! Айрон мэн!». Это по-ихнему значит — железный мужик, моё тамошнее хоккейное прозвище. А я стою и автографы раздаю. Да что там говорить⁈ Хорошо живём!

— А я там, в отличие от некоторых, на телевидении снимался, — проворчал Боря Александров.

— А много вам платят? — спросила рыженькая Оля.

— Не в деньгах, счастье, — буркнул я и, грустно улыбнувшись, посмотрел на танцпол, где люди весело прыгали под песню «Кто тебе сказал», жизнь которой в этом мире подарило моё чудесное перемещение из будущего.

Я каждый жест, каждый взгляд твой в душе берегу,

Твой голос в сердце моём звучит звеня.

Нет никогда я тебя разлюбить не смогу,

И ты люби ты всегда, люби меня…

А ведь ещё каких-то 20 минут назад моя уверенность в том, что девушки были внештатными сотрудницами КГБ, полностью растаяла. И я реально начал думать, что этим красавицам просто кто-то рассказал о хоккейной команде «Ред Старз», которая остановилась в гостинице «Юность» и барышни приехали попытать счастья познакомиться с богатыми, по советским меркам, спортсменами. Конечно, крутить роман с женатыми мужиками — это низко и аморально, но такой мотив как деньги и заграничные подарки ещё никто не отменял. Так уж устроена наша несовершенная жизнь, что вокруг знаменитостей всегда крутится много, готовых на всё женщин. И это самая настоящая объективная реальность данная нам в ощущениях.

Однако, когда литры выпитого апельсинного сока, потребовали высвобождения, в туалете я пересёкся с нашим польским игроком, с Веслав Ежи Йобчиком. И Весла меня огорошил очень странным заявлением, сказав, что какая-то Анжелка на меня очень сильно обиделась. Дескать с ней и её подругами, которые днюют и ночуют в «Юности» ты ни-ни, а с залётными шмарами из «Интуриста» сразу сошёлся. Я Йобчику тогда ответил, что залётные шмары из «Интуриста» выполняют здесь ответственное задание правоохранительных органов, и присели за наш столик для маскировки. А сам подумал, что мой хороший друг шаман Волков был на сто процентов прав, когда написал, что ловушка захлопнулась. Потому что в эти застойные 70-е абсолютно все валютные проститутки сотрудничали с КГБ.

— Уважаемые москвичи и гости столицы! — прокричал со сцены солист безымянного ансамбля ресторанных музыкантов. — Поздравляю всех с наступающим Новым 1974-ым годом! И в честь этого знаменательного события звучит старая добрая песня: «Там, где клён шумит»! Дамы приглашают кавалеров!

Затем ударник выдал заковыристую сбивку на барабанах и соло-гитарист затянул известную всем советским людям мелодию. Поэтому начало новой композиции посетители ресторана встретили громкими аплодисментами. А сидящая рядом со мной Ирина схватила меня за руку и потянула на «белый танец». «Главное делать вид, что всё хорошо, всё прекрасно, всё идёт по плану», — подумал я, выйдя на центр танцевального зала, где «ночная бабочка» из «Интуриста», похожая на актрису Ташкову прильнула ко мне всем своим красивым телом.

— Вы уже решили, как будете встречать Новый год? — проворковала она.

— Есть кое-какие идеи, — пробурчал я и тут же, подумав, гори оно всё огнём, ляпнул, — лучше скажи, а почему вас из «Интуриста» срочно перекинули сюда?

После моего вопроса улыбка с лица очаровательной партнёрши по танцам слетела, как и не бывало. Однако мы, всё так же обнявшись, продолжили топтаться под музыку на месте, медленно поворачиваясь по часовой стрелке.

— Улыбайся, улыбайся, — прошипел я, — завалишь всё дело, я за тебя отдуваться не буду. И не дёргайся, я в теме. — Проворчал я, когда Ирина вдруг решила меня оттолкнуть. — Мой куратор, майор Шаманов, предупредил, чтобы я тебя и твоих подруг подстраховал если что. В детали только не погрузил. Да, улыбнись ты, — шикнул я и, схватив красотку своей лапищей чуть пониже спины, нагло сжал одно упругое полушарие.

— Не понимаю, о чём речь? — соврала девушка, но вернула вымученную унылую улыбку на лицо. — Ты нас с кем-то перепутал.

— Не звезди, — прошептал я на ухо «ночной бабочке», — кто вообще так по-дилетантски спланировал операцию? Тебя местная Анжелка с подругами вмиг расколола.

— Вот карга старая, — вырвалось изо рта «валютной проститутки».

— Короче, кого пасём? — свой вопрос я сопроводил ещё один хамским сжатием той части женского тела, что пониже спины.

— Сама ничего не поняла, — пролепетала «ночная бабочка», — привезли и сказали, чтобы ты, Валера, который Харламов, и ваш молоденький Борис никуда до часу ночи из гостиницы не делись. Бред какой-то. Тем более если ты в теме.

— Это не бред, это просто бардак. Да, улыбайся ты! Завалим операцию! — я сгрёб девушку в свои плотные объятья, а она в ответ разразилась громким заразительным смехом. — Мне майор Шаманов намекнул, что нашу команду хотят закрыть. Тебе что-то об этом известно?

— Тоже только намекнули, — призналась Ирина. — Что-то там на самом верху, в правительстве, в последний момент переиграли.

— Ясно, теперь запоминай, — зашептал я, прижавшись к самому уху девушке, — своим кураторам ни слова, что я в курсе операции. И подругам своим ни-ни. Мой майор Шаманов уже второй год не может вычислить «крота», который «сливает» информацию западным спецслужбам. То, что команду «сняли с пробега» — это так, мелочи, предлог. В этой конторе, я тебе скажу, такая подковёрная борьба идёт, что лучше не встревать. Кстати, одну девочку из гостиницы «Москва» за её «длинный язык» недавно «пришили». Вот так.

— Как мне это всё надоело, — тяжело вздохнула «ночная бабочка» Ирина. — Уехать бы на запад, и всё забыть.

Глава 4

Утром 31-го декабря на тренировочном катке «Кристалл» на свою хоккейную дружину было страшно смотреть. Лица помятые, красные из-за повышенного кровяного давления, которое является побочным эффектом утреннего похмелья. А чехословацкий вратарь Иржи Холечек, натянув на себя тяжёлую вратарскую амуницию, даже не смог выкатиться на лёд, так и остался сидеть на скамейке запасных. Чехи вообще вчера повеселились на славу, выпив по 15 литров на брата. А вот старший тренер Эл Арбор, хоть спиртного не употреблял, слёг в гостинице с какой-то неприятной простудой. Поэтому я, окинув взглядом нашу болезненную «Москву Ред Старз» тихо скомандовал:

— Против часовой стрелки, вдоль борта, покатили в прогулочном темпе. Не спешим, жилы не рвём. Запомните — тренировка на похмельную голову чревата сердечно-сосудистыми осложнениями.

— А чё мы тогда сюда припёрлись? — заворчал Васильев, но, как и все парни, медленно покатил по льду тренировочного катка. — Между прочим, нам надо к интервью в «Останкино» морально, б…ять, подготовиться.

— Разговорчики в строю! — гаркнул я. — Успеем в «Останкино», — соврал я.

Известие, что вопрос с нашей командой уже решён, о котором парни ещё не знали, больно ударило по моему душевному состоянию. Ведь столько сил было вложено в этот немного провокационный проект. Сколько нервов было потрачено? А сколько денег я заплатил из своего кармана, чтобы организовать предсезонные сборы и продажу сувенирной продукции? Обо всём этом страшно было даже подумать.

Хотя совсем крохотная надежда, что команда продолжит выступать в НХЛ, глубоко в подсознании теплилась. Потому что перед кассами лужниковского Дворца спорта всё ещё толпился народ, сновали спекулянты и продавались билеты на хоккейный матч 2-го января против американской команды «Лос-Анджелес Кингз». Но скорее всего в правительстве решили побаловать москвичей, и заранее запланированную игру не отменять.

— Развернулись на сто восемьдесят и покатили спиной! — скомандовал я, дунув в свисток. — Валерий Борисович, а вам нужно отдельное приглашение? — обратился я к Харламову, который как ехал лицом вперёд, так движение и продолжил.

Легендарный 17-ый номер на моё замечание недовольно крякнул и, развернувшись как все, покатил спиной. На сосредоточенном лице Харламова, с которым мы жили в одном гостиничном номере и вчера перед сном откровенно поговорили, читалось то же самое разочарование, что и сейчас царило в моём сердце. Валерий был вторым человеком в команде, знавшим о закрытии нашего хоккейного проекта.

* * *

Вчера, во втором часу ночи, когда мы после ресторана еле-еле отделались от навязчивых «ночных бабочек», Харламов на пустынной лестничной площадке спросил:

— Иван, признайся, шаман Волков был прав? Нас закрывают?

— Да, прав, — не стал юлить я. — И девочек этих подослали, чтобы мы ненароком не сбежали из страны, чтоб не улетели в Штаты с «мишками» из Бостона.

— И что теперь будет? — набычился он.

— Ничего, — пожал я плечами, — вернёшься в ЦСКА. Поедешь на чемпионат мира в Хельсинки. Ещё раз станешь чемпионом мира.

— А что значат слова шамана про 1981 год? — Харламов уставился на меня, словно почувствовал, что я знаю всю правду.

— Давай подумаем вместе, — ушёл я от прямого ответа. — В 81-ом тебе исполнится 33 года. А так как ветеранов наши отечественные тренеры не любят, тебя начнут задвигать на вторые роли, уберут из сборной. Ты начнёшь волноваться, переживать и на нервной почве так повредишь здоровье, что играть больше не сможешь. Звучит логично?

— Вроде бы логично, — кивнул Валерий. — И какой я должен сделать «финт ушами»?

— Нууу, — протянул я, — а ты устройся работать в цирк. Цирковой аттракцион: «Валерий Харламов и медведи на льду», звучит? Ха-ха.

— Иди ты в жопу, — улыбнулся он. — Знаю я что делать, не глупее тебя. Эх, обидно, что нас закрывают. Мне в НХЛ понравилось. Огромные стадионы, телевидение, ажиотаж, толпы болельщиков, шикарные гостиницы. Ну почему у нас в Союзе всё не так? Я недавно в чёрных очках прошёлся по Красной площади, так меня никто не узнал!

— Всё просто, — пробурчал я. — В нашей стране чемпионат угробили ради сборной СССР. Потому что сборная — это витрина, лицо страны советов. А то, что за этой красивой витриной у нас бардак, гостиницы с клопами, нет нормальных коньков, клюшек и амуниции, нет больших хоккейных арен, нет качественной спортивной медицины и питания, это в ЦК никого не волнует. Пыль в глаза пустили проклятым капиталистам, а там хоть трава не расти. Давай не будем о грустном, — хлопнул я Харламова по плечу. — Нас ещё официально не закрыли, может быть, ещё выкрутимся.

На этих словах на лестницу, словно бы случайно выскочил человек в сером плаще, который несколько часов подряд читал газету «Правда» в просторном фойе гостинцы. Поэтому я громко произнёс, что хорошо в стране советской жить и пошагал в гостиничный номер.

* * *

— Закончили пенсионерские покатушки! — хохотнул я, дунув в свисток. — Сейчас делимся на две команды, и каждая на своей половине поля отрабатывает бросок в касание после диагонального паса от одного борта к другому. Сергеич, едешь направо, — сказал я вратарю Коноваленко. — Братья по разуму из социалистической Европы тоже направо.

— А мы, русские, куда? — с вызовом спросил Васильев.

— Мы налево, — буркнул я, покатив за корзиной с шайбами.

— По пустым воротам бросать? — увязался следом легендарный динамовский защитник.

— А мы будем атаковать ворота под очень острым углом, — отмахнулся я, но подъехав к скамейке запасных, где прикемарил Иржи Холечек, всё же толкнул его в бок и спросил, — Иржи, ты как? Может скорую вызвать?

— Мне хорошечно, — пролепетал чехословацкий голкипер, не открывая глаз.

— Хорошечно ему, — тут же забухтел под ухо Валерий Васильев. — Вот выпустим тебя против Лос-Анджелеса, чтоб ты кучу шайб пропустил, и чтоб тебе до конца жизни стыдно было, тогда будешь знать, как нарушать спортивный режим.

— Я по-русски плохо понимать, — невозмутимо отмазался Холечек.

— Ну и командочка у нас, — продолжил бухтеть Васильев, когда я высыпал шайбы на лёд. — Как премию получать, так они по-русски каждую буку понимают, едрён батон. А сделаешь им внушение, б…ять, так моя твоя не понима. И как мы только до сих пор идём на первом месте, ума не приложу.

— Валерий Иваныч, ты чё развоевался? — не выдержал я. — Поменьше текста. Давай так, ты от правого борта пасуешь, я от левого. Потом смена.

— Мне за державу обидно, — буркнул Валерий Васильев и, гаркнув: «Малышатина, держи!», сделал диагональную передачу от синей линии в левое закругление.

И Боря Александров с первой же попытки, находясь под очень острым углом к воротам, всадил шайбу под перекладину. Я же со своей стороны принялся пасовать в противоположное правое закругление площадки, где разместились Валерий Харламов, Николай Свистухин и Виктор Хатулёв. И такая незамысловатая монотонная тренировочная работа: броски и передачи, незаметно привела моё неспокойное душевное состояние в умиротворённое равновесие.

«А что если улететь в Штаты с хоккеистами „Лос-Анджелес Кингз“, они ведь тоже сюда на чартере прилетят? — вдруг подумалось мне. — Ведь не смогу в чемпионате СССР играть. При всём уважении к нашим мастерам, это будет ощутимый шаг назад. И потом у меня в Штатах жена, которая должна со дня на день родить. А застряну здесь, ей-богу сопьюсь и покачусь по наклонной. Только как сбежать, когда обложили со всех сторон? Даже путан из „Интуриста“ в срочном порядке подослали. Захлопнулась ловушечка, ёкарный бабай. Зря не послушал шамана».

— Товарищ, Тафгаев! — вдруг от борта меня окрикнул широкоплечий мужчина в сером пальто.

— Раздача автографов строго после тренировочного занятия, — проворчал я, хотя сразу понял кто этот тип с заметной военной выправкой.

— Товарищ, Тафгаев, вам одну бумагу нужно срочно подписать, — соврал этот мужик, заметно разволновавшись.

— Ну, так несите её на лёд! — рявкнул я и, постучав клюшкой, потребовал, чтобы Юра Тюрин сделал мне диагональную передачу в правое закругление.

Юрий, криво усмехнулся, и чётким отработанным движением низом катнул шайбу в моём направлении. А через секунду я, тоже не задумываясь, махнул клюшкой и эта шайба, громко звякнув о штангу, забилась в сетке пустых ворот.

— Товарищ, Тафгаев, хватит валять дурака! — заорал второй широкоплечий мужчина в подобном одеянии, который рысью выбежал из подтрибунного помещения.

После этого крика тренировка сама собой прекратилась. И вся команда теперь с интересом смотрела то на меня, то на этих мужчин с военной выправкой.

— Я в отличие от некоторых захребетников, живущих за государственный счёт, не валяю дурака, а занимаюсь своей профессиональной деятельностью, и делаю это очень хорошо, — прорычал я. — Продолжили тренировку! — рявкнул я на хоккеистов и крикнул нашему защитнику. — Юра, дай!

И Юрий Тюрин, чтобы не захохотать, прикусил губу и ещё раз «вырезал точную нацеленную диагональ». Однако я, разозлившись на этих «государевых слуг», шарахнул по шайбе так, что она, чиркнув по перекладине, улетела в заградительную сетку. «Б…ять, — выругался я про себя. — Не дадут поработать, суки».

Затем я всё же подъехал к этим двум товарищам из «ларца», одинаковым с лица. Они почему-то покосились друг на друга, увидев мой вопросительный взгляд, и наконец, один из бойцов невидимого фронта прошептал:

— Вас срочно ожидает к себе один очень высокопоставленный товарищ. Дело касается вашей команды.

— Так бы сразу и сказали, конспираторы, — проворчал я. — Я так понимаю, интервью в «Останкино» на сегодня отменяется?

— Отменяется, — буркнул второй боец.

* * *

Выходной праздничный день 31-го декабря для председателя КГБ Юрия Андропова выдался насыщенным и напряжённым. И в данный момент он не готовился к праздничному застолью в кругу семьи, а сидя в хорошем кожаном кресле на конспиративной квартире разбирал экспертный отчёт одного очень авторитетного советского инженера по поводу сверхзвукового самолёта ТУ-144. Кроме того Юрию Владимировичу было поручено грамотно закрыть хоккейную команду «Москва Ред Старз». Почему товарищ Брежнев резко отказался завоёвывать НХЛ, что укрепляло авторитет всех социалистических стран на международной арене, председатель КГБ мог только догадываться. И он готов был поручиться, что в эту историю вмешались наши заокеанские «друзья».

«Шла бы команда где-нибудь в хвосте, то ни были бы только рады. А тут такая неувязка, Москва лидер чемпионата», — усмехнулся про себя Андропов и снова вернулся к проблемному сверхзвуковому самолёту.

Так называемая «битва за сверхзвук» началась в конце 50-х годов. Английские и французские инженеры объединили свои усилия для создания сверхзвукового пассажирского самолёта «Конкорд». В ответ наша партия и правительство приказало заняться подобной разработкой КБ Алексея Туполева. В этом соревновании контора Юрия Владимировича сработала выше всяких похвал, в СССР были переправлены чертежи и доставлено 90 тысяч листов документации на конкурирующую иностранную разработку. И первый испытательный полёт наш ТУ-144 совершил 31 декабря 1968 года, а «Конкорд» взмыл в воздух 2 марта 1969 года. Однако в июне этого 1973 года на авиасалоне в Ле-Бурже на виду у трёхсот тысяч человек наш ТУ-144 развалился прямо в воздухе. Погибли все 6 членов экипажа и ещё 8 человек на земле, так как самолёт рухнул на французскую деревушку.

И вот сейчас Юрий Андропов листал отчёт составленный инженером другого советского конструкторского бюро. «Самолёт ТУ-144 категорически не годится для выполнения пассажирских перевозок, — писал он. — Во-первых, не было ни одного полёта проведённого без внештатной ситуации. Во-вторых, Туполев, идя навстречу пожеланиям ЦК, построил более скоростную машину, чем французский „Конкорд“. Из-за чего наш ТУ-144 потребляет в полтора раза больше керосина и если на принимающем аэродроме будет нелётная погода, то ему просто не хватит горючего, чтобы сесть где-то в другом месте. Кстати, из-за высокой скорости при посадке считанные аэродромы Советского союза смогут принять эту машину. Третье, мой коллега Туполев зачем-то на каркас на болтах навесил дюралевые панели. Кто и как будет контролировать эти несколько тысяч соединений, которые разгерметизируются через пару месяцев? Четвёртое, если очень дорогой в обслуживании „Конкорд“ создают, чтобы катать богатых пассажиров через Атлантику, кто в СССР сможет позволить себе выкладывать больше ста рублей за билет, чтобы эксплуатация самолёта стала рентабельной? Пятое…».

На этой строчке Андропов отвлёкся от чтения, так как щелкнул замок входной двери, и в квартиру, судя по звукам из прихожей, вошло несколько человек. Юрий Владимирович тут же встал с кресла и спрятал отчёт за дверцей мебельной стенки.

— Товарищ Тафгаев прибыл, — коротко бросил его подчиненный, и Андропов, кивнув головой, коротко произнёс:

— Зови.

* * *

Место, куда меня привезли подручные председателя КГБ Юрия Андропова, находилось в самом центре Москвы и выглядело оно, как хорошая богатая, но без особых излишеств, квартира. И первые десять минут Юрий Владимирович зачем-то рассказывал мне о том, в какое сложное время мы живём, зачем-то поведал о непростой международной обстановке, добавил, что запад спит и видит, как насолить первому государству рабочих и крестьян.

— Можно вопрос? — прервал я председателя КГБ, ибо с детских лет не переносил пустопорожней болтовни. — А интеллигенция рылом не вышла, чтобы стать частью нашего первого в мире государства? И если государство принадлежит рабочим и крестьянам, то почему лучше всех живут работники торговли и чиновники высшего уровня?

До кучи мне захотелось подкинуть ещё народную мудрость, что народ и партия едины, разняться только магазины, но я благоразумно от неё воздержался. Андропов как-то странно на меня посмотрел, недовольно крякнул, поправил на носу очки и, пробурчав, что в данный момент мои вопросы неуместны, перешёл к делу:

— Вчера после матча, прошло короткое заседание ЦК, на котором было принято решение команду «Москва Ред Старз» снять с чемпионата НХЛ. Послезавтра, 2-го января, вы ещё сыграете один последний матч, после чего хоккеисты обязаны будут вернуться в свои прежние клубы. Понимаю, что слышать тебе такое нелегко. Но роспуск команды требуют интересы государства.

— Первый раз в жизни слышу, что спортивные победы, которые прославляют страну, противоречат интересам государства, — пролепетал я, так как хоть и был морально готов к этой новости, всё равно на что-то ещё надеялся. — В нашу ледовую дружину не было вложено ни единого рубля государственных денег. При этом казна получила почти миллион долларов дохода. Ладно, не помогали, но зачем начальником команды был назначен человек, которому нельзя доверить даже руководство пивного ларька? Первое, что он сделал — это целую пятёрку хоккеистов обманом выслал домой. А перед рождественскими праздниками он бегал пьяный по Принстону, орал неприличные частушки, позоря весь Советский союз.

— Я тебя, Иван, отлично понимаю, — буркнул Юрий Владимирович.

— У нас в каждой газете аршинными буквами написано, что мы строим общество будущего, — продолжил я наседать на председателя КГБ, потому что меня буквально стало распирать от злости. — Как его можно построить, когда всё делается с точность до наоборот? Такие проекты как наша «Ред Старз» нужно поддерживать, вы разрушаете. Нужно деньги вкладывать в развитие своей инфраструктуры, в облагораживание своих городов и деревень, а деньги улетают на поддержку африканских людоедов. Нужно дружить с капиталистами и перенимать у них всё самое лучшее, а вы только сейчас мне сказали, что запад спит и видит.

— Всё сказал? — прошипел Андропов.

— Ещё не всё, — завёлся я. — Не хотите учиться у капиталистов, посмотрите на югославов, у которых такого слова как «дефицит» просто не существует. Поучитесь, как нужно сочетать мелкий частный бизнес и большую государственную собственность.

— Хватит! — рявкнул Юрий Владимирович и в комнату влетел с пистолетом в руке один из его помощников.

— Кофе принести, пожалуйста, — хмыкнул я.

— Не надо кофе, — распорядился Андропов. — Товарищ Тафгаев сейчас уходит. Выйди, Костя, всё в порядке, — буркнул он своему подчинённому, который мгновенно выполнил приказ. — Значит так, — Юрий Владимирович закрыл глаза, чтобы собраться с мыслями, и после небольшой паузы произнёс, — нужно, чтобы вы 2-го числа проиграли команде из Лос-Анджелеса. Не перебивай, — проворчал он, заметив, что я собираюсь категорически возразить, — сейчас объясню, зачем это требуется. После матча главные газеты страны напишут, что эксперимент с командой «Ред Старз» закрыт из-за большого числа финансовых нарушений. А региональные средства массовой информации скажут, что правительство было не удовлетворено спортивными результатами.

— Зачем же так сложно? — нахмурился я.

— Чтобы народ много не возмущался, и сам себе что-нибудь нафантазировал, — усмехнулся Юрий Андропов. — А если закрывать ваш коллектив из-за финансовых нарушений, то ты присядешь года на три. Это ведь ты подключил к незаконной коммерческой деятельности американского финансиста Ричарда Адамса. И люди начнут ругать партию и ЦК, за то, что не проследили и посадили как всегда «стрелочника». А так, хоккеисты вернутся в свои прежние клубы, и всё пройдёт тихо да гладко. Мы ещё Харламова, Васильева и Александрова успеем заявить на Чемпионат мира в Хельсинки.

— А меня?

— Тебя в сборную взять не получится. Потому что в прошлом сезоне ты выступал за команду из Чикаго, и имеешь действующий статус профессионального хоккеиста.

— А мои друзья «любители» эти месяцы побывали в неоплачиваемом отпуске, так что ли? — криво усмехнулся я.

— Правильно понимаешь, — кивнул Андропов и, встав с кресла, протянул мне руку для прощального рукопожатия.

— У меня жена в Штатах осталась, скоро родить должна, — проворчал я, пожимая ладонь председателя КГБ.

— Как родит, так пусть переезжает сюда, — улыбнулся Юрий Владимирович. — Она ведь у тебя там на телевидении работала? Вот и у нас, устроим её в «Останкино».

— Ясно, — кивнул я. — А ещё по контракту Спорткомитет нам должен большие деньги, они будут выплачены?

— Будет премия, в виде новеньких автомобилей «Волга» марки ГАЗ-24.

— С паршивой овцы хоть шерсти клок, — себе под нос пробурчал я и пошёл на выход, но в дверях развернулся и задал ещё один вопрос, — а если мы случайно обыграем «Лос-Анджелес Кингз», ведь стыдно сливать игру при своих зрителях, что будет тогда?

— Я же уже сказал, тогда ты сядешь на три года за валютные махинации, — по-простому ответил председатель КГБ Юрий Андропов.

* * *

Новогодний праздник, который в детстве представлялся большим и волшебным торжеством, лично для меня с годами свернулся в банальные посиделки с салатом оливье, заливной рыбой и шампанским. Но в похороны встреча Нового года ещё никогда не превращалась. И вот такой скорбный час настал. И побоявшись того, что хоккеисты с горя «нарежутся» как в последний раз, я предложил всей команде, вместо посиделок в ресторане, дойти до Красной площади и встретить первые минуты 1974 года под реальный бой часов на Спасской башне.

Но от этой затеи резко отказались чехи, привыкшие к комфорту, затем к ним примкнули поляк Йобчик, югослав Хити и немец Цише. И на иностранцев, которые при желании легко могли перебраться обратно в НХЛ, поэтому закрытие «Ред Страз» трагедией не считали, я махнул рукой. Кстати, Фарда и Недомански в той истории, что была известна мне, этим летом и так должны были подписать соглашение с клубом ВХА «Торонто Тороз». Теперь же на хороший контракт у чехословаков было гораздо больше шансов.

— Ну и хрен с ними, с иностранцами, — забухтел Валерий Васильев, когда так называемая «русская часть команды» вышагивала по берегу реки Москвы в направлении Кремля. — Чё делать-то будем, Иван? — задал он вопрос, который волновал меня самого.

— А Иван у нас в цирк пойдёт работать, — захохотал Валерий Харламов. — Смертельный хоккейный номер: «Тафгаев и медведи на льду».

— Тикать надо мужики, — неожиданно предложил Боря Александров. – Нужно улететь вместе с Лос-Анджелесом. Как матч закончится, прыг к ним в автобус и поминай, как звали.

— Я бы рискнул, — пробасил Виктор Хатулёв. — Мне в Штатах понравилось. Там мой хоккей — быстрый и жёсткий. Да и деньги другие.

— Чё вы лопочите, идиоты? — рыкнул Виктор Коноваленко. — Вас дураков сначала поймают, а затем посадят. Закончите с хоккеем в рассвете лет. Про побег забудьте. — Коноваленко погрозил кулаком двум нашим самым молодым хоккеистам-обормотам.

— Правильно, Сергеич, — поддержал вратаря защитник Юрий Тюрин. — Мы сделали всё, что могли. Так ведь, мужики? Команду закрыли не по нашей вине. Значит, с чистой совестью останемся на Родине.

— Точно, у нас и в Союзе уровень не хуже, — поддакнул Николай Свистухин. — Премиальную «Волгу» можно продать и купить кооперативную квартиру. Юрка прав, мы сделали всё, что могли. Иван, ты-то чё молчишь?

Хоккеисты, не сговариваясь, остановились на тротуаре и уставились на меня, словно я пророк Моисей, который сорок лет гонял древних евреев по крохотной Аравийской пустыне.

— Что делать, что делать? — тихо пробормотал я, собираясь с мыслями. — Первое, про побег забыть. В день игры Дворец спорта так перекроют, что мышь не проскочит. Второе, возвращаемся в родной чемпионат и доигрываем его с полной отдачей, чтобы получить вызов в сборную. Из сборной перебраться за океан намного проще. Выиграл чемпионат мира, отдал долг Родине, свободен. Теперь, что касается денег от рекламы. Деньги, примерно по 10 тысяч долларов на каждого, положены на депозит в Дойче банке.

— И как ими, ёкарный бабай, можно воспользоваться? — спросил Васильев.

— Всю сумму с процентами можно снять в любом отделении этого банка ровно через три года, — в первый раз улыбнулся я, видя озадаченные физиономии хоккеистов. — Если бы я эти баксы раздал вам на руки, то их по возвращению в Союз обменяли бы по курсу — 80 копеек за одну американскую зелёную бумажку.

— А по сколько нам обменяют эти доллАры через три года, ёк макарёк? — опять спросил Валерий Васильев.

— Объясняю для особо одарённых, — хохотнул я. — Выехал, допустим, товарищ Харламов в Хельсинки играть товарищеский матч против сборной Финляндии. Зашёл в Дойче банк, снял некоторую сумму, купил на неё джинсы или аппаратуру, и привёз в СССР не запрещённые законом доллары, а разрешённый товар. И тогда 10 тысяч баксов постепенно превратятся в 60 тысяч рублей.

— Я всегда, мужики, говорил, что Иван у нас голова и палец ему в рот не клади! — захохотал Харламов. — Пошли праздновать Новый год под бой курантов!

— Подождите, — остановил всех Коноваленко. — А куда у нас делся тренер Эл?

— Забыл сказать, — пробурчал я. — Приехали ребята из «конторы», собрали нашего разболевшегося тренера и увезли на аэродром. Он сейчас на самолёте, который перевозит дипломатическую почту, летит в Нью-Йорк. Тренер Эл просил передать, что мы были замечательной командой.

Глава 5

В среду 2-го января 1974 года после первого периода матча против «Лос-Анджелес Кингз» нашей ледовой дружине устроили самые настоящие королевские в кавычках проводы. Как только прозвучала сирена на перерыв, почти весь зал принялся свистеть, топать и улюлюкать. И я вполне допускал, что заводилами такого поведения болельщиков были специально подготовленные люди, как бы случайно рассевшиеся в разных секторах лужниковского Дворца спорта. В современном мире на просторах интернета такую нечисть назовут «троллями», людьми, которые от осознания собственной никчемности, гадят везде и всюду, куда могут дотянуться их шаловливые ручки. Ведь чтобы обмазать всё коричневой субстанцией, кроме плодовитости, большого ума и таланта не требуется.

— Я на второй период, ёкарный бабай, не выйду, — рыкнул Валерка Васильев, плюхнувшись в раздевалке на деревянную лавку. — Кому это, б…ять, надо⁈ Горим 0: 2, и по чужим воротам ни одного броска.

— Так можем же случайно забить, — проворчал Боря Александров, стараясь не смотреть в мою сторону.

— Валерка прав, — поддержал друга Валерий Харламов, — если нужно проиграть, то давайте несколько штук забросим, а потом столько же пропустим. Ещё никогда меня народ на трибунах не освистывал.

— И мы показывать такой слабый игра не хотеть, — высказался за коллег из соцлагеря Франтишек Поспишил.

— Хороши друзья, нечего сказать, — вдруг разговорился молчун Юрий Тюрин, — а если мы случайно этот Лос-Анджелес раскатаем, вам-то чё? Ничё! А Ивана посадят.

— Мужики, дайте пять минут извилинами поскрипеть, — пробурчал я.

Мне самому такой хоккей был противен и омерзителен. Тем более рано утром в номер передали записку, что в Чикаго у меня родился сын. Разве мог я в такой день играть спустя рукава?

— Тихо, граждане, Чапай думать будет, — хмыкнул Борис Александров и тут же получил затрещину от Валерки Васильева.

И крылатая фраза из довоенного фильма про героя гражданской войны «Чапаева», вызвав усмешку на моих губах, породила какое-то неожиданное озарение. «А ведь меня так и так посадят, — вдруг дошло до моих „куриных мозгов“. — Обманул меня Юрий Андропов как великовозрастный хулиган маленького мальчика. Если в газетах напечатают, что команда закрыта из-за финансовых нарушений, то Михаил Суслов, которому я попортил много крови, первым потребует от Политбюро ЦК возбуждения уголовного дела. Леонид Брежнев, обожающий хоккей, какое-то время посопротивляется, пока Суслов не перетащит на свою сторону Константина Черненко, лучшего друга нашего генсека. И не пройдёт и месяца, как за мной приедет карета „скорой милицейской помощи“. А ведь Андропов всю эту цепочку заранее просчитал. Вот почему он сразу вычеркнул меня из сборной СССР. Обложили, значит, со всех сторон, как волка. Ничего, я ещё напоследок покусаюсь».

— Мужики! — громко произнёс я. — Послушайте меня внимательно. Мы проделали большой и сложный путь! Какие только палки не вставляли в наши колёса, мы всё перелопатили! И как только не старались наши недруги, мы всё равно держались на первом месте! Но судьбу команды предрешил не хоккей, а какие-то странные договорённости там, в высоких кабинетах. Так давайте хлопнем дверью напоследок. Расколошматим Лос-Анджелес так, чтоб чертям стало тошно! — последние слова я буквально прокричал.

— Дурак, тебя же посадят, — пролепетал Юрий Тюрин, пока остальные парни недоумённо переглядывались.

— По крайней мере, сидеть буду с чистой совестью, — рыкнул я. — Мужики, играем на полную катушку! Я всё сказал.

— А может, ещё и не посадят, мать твою, — хохотнул Васильев. — Пугают, козлы позорные, специально на понт берут. Играем мужики, играем, твою мать!

— Дааа! — заорал вся наша раздевалка.

И на второй период матча все парни, на свитерах которых красовался огромный квадратный логотип «Москвы Ред Старз» выскочили как из катапульты. Гости из солнечного Лос-Анджелеса, не ожидав такого напора, первые минуты только и делали, что отбивались в своей зоне. А невысокий юркий с хорошей реакцией голкипер «Кингз» Роги Вашон крутился в воротах словно юла.

Почувствовали перемену в нашем настроении и зрители на трибунах. И уже кое-где стали слышны выкрики: "Шайбу! Шайбу!'. А вот ложа для почётных гостей сегодня пустовала. Товарищ Брежнев смотреть на то, как наша команда по его приказу будет сдавать игру, почему-то не пожелал. Вообще у наших первых лиц государства издревле так повелось, если где-то какая-то победа, то они тут как тут, а если провал или неудача, то они как бы и ни при чём. Это бояре не досмотрели, вот боярам и предъявляйте свои беспочвенные претензии за фиаско. А сакральную, почти святую фигуру царя трогать не моги.

Засуетился на скамейке запасных и канадский наставник гостей Боб Пулфорд. Кстати, Пулфорд в 1976 году возглавит сборную США на первом Кубке Канады. Выше пятого места американская команда на том турнире не поднимется, но не по причине тренерских промахов и недочётов, а потому что сейчас в 70-е эту сборную делать просто не из кого.

— Держите Большого Тафа! Внимательней с Тафом! Внимательней! — орал от борта Боб Пулфорд, предчувствуя, что гол назревает, когда моя тройка нападения прижала его парней к воротам Вашона.

В этот момент в левом закруглении заложил резкую «улитку» Боря Александров, а на синей линии ближе к левому борту постучал клюшкой по льду Валерий Васильев.

— Сыграй через зад! — рявкнул я, имея в виду, чтобы наш юный гений прорыва отдал шайбу на синюю линию.

— Сам туда иди, — буркнул Борис и, тут же получив сильный удар в бок, грохнулся на лёд.

Однако каким-то чудом шайба отлетела в моём направлении, но бросить по воротам мне не позволил высокий и широкоплечий защитник гостей Терри Харпер. Он клюшкой двинул меня в спину, и я, теряя равновесие, лишь в последний момент смог зацепить шайбу крюком и откинуть её на синюю линию. А что сделал с этой шайбой Васильев, уже не рассмотрел. Зато когда развернулся и врезал Харперу в ответ, атака на ворота гостей шла с правого фланга. Валерий Харламов одним финтом убрал с дороги второго защитника гренадёра Барри Лонга и без замаха мощно бросил в дальний от вратаря угол. Роги Вашон рухнут на колени, и отбил шайбу плечом. Но юркий чёрный резиновый диск ударился в перекладину и по замысловатой траектории отскочил в поле. И тут пришёл мой черед доказывать, что я не зря ем «горький хоккейный хлеб». И я как заправский бейсболист слёта клюшкой вколотил шайбу в сетку ворот «Лос-Анджелес Кингз».

— Гоооол! — взвыли трибуны самого вместительного Дворца спорта в СССР.

«Первая пошла», — рыкнул я про себя, принимая поздравления партнёров по команде.

— Змена! — скомандовал наш второй вратарь Иржи Холечек, который в отсутствии старшего тренера сидел около калитки и следил за тем, чтобы хоккеисты менялись строго по очереди. — Езли мы выхрат, то я стэйт первы тренер чехословак, ктерый победит в НХЛ, — захохотал он, когда моя тройка уселась на лавку.

А когда на лёд вышла тройка Рихард Фарда, Вацлав Недомански и Николай Свистухин, Холечек по-деловому крикнул на площадку: «Вацла! Дей!».

— Докатились до тренера чехословака, — прошипел Боря.

— Ты молись, чтобы ему не пришлось накладывать тебе швы, — хохотнул я. — Иржи ведь сегодня у нас ещё и за врача.

— Сам молись, — недовольно буркнул Борис.

— Распоясался ты, Боря, под нашим нечутким руководством, — засмеялся Харламов, пихнув юного гения прорыва в плечо.

А тем временем тройка Вацлава Недомански, которую с тыла страховали защитники Васильев и Тюрин, так же как и мы осадили ворота Роги Вашона. Однако после пары-тройки хороших передач Рихард Фарда заковырялся около правого борта и под прессингом гостей шайбу потерял. И контратака в нашу сторону пошла со скоростью разжимающейся пружины. Хоккеист финского происхождения Юха Видинг, мелькая своей русоволосой шевелюрой, получив пас в средней зоне, резко рванул по правому флангу на ворота Виктора Коноваленко. И защитник Юрий Тюрин стал единственным, кто успел вернуться назад и перекрыть центр площадки.

В данный момент он катил спиной к воротам Коноваленко и караулил передачу от финского легионера на бегущего по левому флангу канадца Боба Невина. Вся наша скудная скамейка запасных разом встала на ноги, а с трибун вновь раздался неодобрительный свист. Юха Видинг вкатился в нашу зону защиты, обозначил бросок по воротам, но в последний момент сделал передачу на своего партнёра. Тюрин упал на лед, перекрывая пас, но шайба юркнула под телом защитника и выскочила на крюк клюшки канадца. И Невин уже бросал по пустым воротам практически в упор. Мы охнули, Коноваленко наудачу махнул клюшкой, и шайба к всеобщему облегчению врезалась в лопасть, то есть в специальное утолщение вратарской клюшки. После чего эта шайба взмыла гораздо выше ворот.

— Кдо такле храдже? — обругал Холечек, вернувшихся на скамейку запасных хоккеистов.

— Еди к чёрту! — огрызнулся Недомански.

— Змена, — невозмутимо скомандовал новоиспечённый тренер.

И на ледяную площадку выехала новая тройка нападения: Руди Хити, Виктор Хатулёв и Веслав Йобчик, в защите первую пару Васильева сменили Йоахим Цише и Франтишек Поспишил.

— Хат! Дей! — прикрикнул Иржи Холечек в спину Хатулеву, призывая того действовать, делать, то есть показать настоящую искромётную игру.

Виктор улыбнулся, так как почти всех нас веселило слишком деловое поведение второго вратаря, которого как тренера никто не воспринимал. Затем рижанин встал на точку, и мастерски выиграл вбрасывание. «Моя школа, — подумал я. — Не зря после каждой тренировки упражнялись».

И тут уже провалились игроки американской команды. Гости решили нашу третью тройку чуть-чуть попугать и подавить активным прессингом в зоне зашиты. Но шайба от Хатулёва отлетела к чехолсоваку Поспишилу, а тот не думая ни секунды бросил в контратаку шустряка Йобчика. Польский хоккеист нашей команды, получив шайбу, лихо разогнался в средней зоне, ускользнул от большого и неповоротливого защитника гостей Боба Мердока и вылетел один на один с вратарём Роги Вашоном.

— Давай! — заорали на трибунах.

И Веслав, сделав всего один обманный финт, швырнул шайбу с кистей точно в ближний угол под вратарскую ловушку. Вашон даже не успел сложиться, как юркая шайба забилась в сетке, и за воротами вспыхнул красный фонарь.

— Гоооол! — заголосили болельщики, позабыв, что ещё полчаса назад освистывали и Харламова, и Васильева, и меня.

— Вторая пошла, — громко объявил я, поздравляя партнёров по команде с успехом.

* * *

Когда прозвучала сирена на второй перерыв, даже в подтрибунном помещении можно было услышать дружное скандирование трибун: «Молодцы! Молодцы!». И такой перемене настроения было целых пять причин: шайба Веслава Йобчика, шайба Вацлава Недомански и ещё три штуки, которые я забросил с помощью Валерия Харламова и Бори Александрова. И когда мы с гордо поднятой головой топали в раздевалку, на табло горел счёт — 5: 2 в пользу «Москвы Ред Старз». «Вот так примерно нужно играть в день рождение сына», — думал я, стараясь наслаждаться моментом и не заглядывать в будущее, которое, честно говоря, пугало. И в подтверждение нехороших мыслей широкоплечие парни в серых пальто сновали по коридору то туда, то сюда.

— Товарищ, Тафгаев, можно вас на два слова, — окликнул меня один мужчина в точно таком же сером одеянии, подкараулив меня около дверей в святая святых каждой хоккейной команды.

— Проходи, Валер, всё в ажуре, — буркнул я, когда защитник Васильев остановился рядом и с угрозой посмотрел на широкоплечего незнакомца.

— Ну-ну, — хмыкнул Васильев.

После чего я отдал свою клюшку защитнику и отошёл с этим неизвестным мужичком в сторону от раздевалки.

— Товарищ Тафгаев, как-то нехорошо получается, — криво усмехнулся незнакомец, — вы же обещали, что не будете сегодня на игре сильно упорствовать. Так что случилось теперь? Как это понимать?

— Для начала представьтесь и покажите удостоверение, — спокойно произнёс я, хотя внутри всё буквально клокотало, а правый кулак сжался сам собой и готов был в любой момент вонзиться в кривую усмешку этого постороннего товарища.

Незнакомец недовольно покряхтел, вытащил из внутреннего кармана красные корочки, и махнул ими перед самым моим носом. И за какую-то секунду мне удалось разглядеть, что незнакомец был капитаном КГБ, и фамилия его была не то Первушин, не то Первухин, не то Первачков.

— Я действительно кое-что пообещал товарищу Андропову, — тихо сказал я. — И председатель КГБ кое-что пообещал мне в ответ. Но выяснились две маленькие неувязки.

— Какие? — нетерпеливо перебил меня капитан КГБ. — Давайте устраним.

— Товарищ Андропов не может гарантировать своё обещание, так как не является первым лицом государства, а я не могу гарантировать своё, так как хоккеисты не являются моими боевыми холопами, — на последних словах я ткнул пальцем в этого капитана.

— Зря ерепенишься, Тафгай, — он опять криво усмехнулся. — Если ты думаешь сбежать, как в прошлый раз, то даже не дергайся, тут уже давно всё перекрыто.

— А я уйду через канализационный коллектор, понял? — я щелкнул языком. — Вызывай подкрепление, товарищ капитан, а то вмиг разжалуют и вышлют из благоустроенной Москвы в тайгу комаров кормить и зону охранять.

Услышав про канализацию этот «боевой холоп» товарища Андропова чуть ли не позеленел и рванул к ближайшему телефону быстрее, чем я направился в раздевалку к своей практически уже не существующей команде. «5: 2 маловато будет, — зло улыбнулся я про себя. — Надо бы ещё столько же положить. Может быть, в последний раз играю на московском льду».

* * *

На последней минуте матча при счёте 9: 2 в нашу пользу Дворец спорта буквально стонал от восторга. И хоть в начале третьего периода гости попытались организовать что-то наподобие навала на ворота Виктора Коноваленко, но получив две шайбы в разящих контратаках быстро «сдулись», и уже больше думали о том, чтобы доиграть без травм и повреждений.

Кстати, оба раза отличилась моя тройка нападения. 6-ю шайбу после красивой комбинации положил Валера Харламов, а 7-ю воткнул Боря Александров. А вот шайбы под номером 8 и 9 были записаны уже на моё имя. И мне даже изобретать-то ничего не пришлось, я лишь дважды удачно сыграл, подставив клюшку под бросок от синей линии. Вратаря Роги Вашона гости заменили, чтобы не добивать его психику. Но мы уже остановиться не могли.

— Дей ми десет! — требовал десятую шайбу новоиспечённый тренер Иржи Холечек, стуча кулаками по краю хоккейного борта. — Дей ми десет!

— Сергеича с ворот убирай! — гаркнул я тренеру, пока мы перекатывали шайбу в зоне атаки.

— Шайбу-шайбу! Молодцы! — беспрерывно скандировали болельщики.

Не знаю как, но Виктор Коноваленко сам догадался, что ему нужно покинуть ворота, чтобы мы выпустили шестого полевого игрока и дожали соперника. Он глянул на табло, где истекали последние двадцать секунд, и как заправский конькобежец в прямом смысле слова рванул к нашей скамейке запасных. Взамен тут же выпрыгнул Вацлав Недомански.

— Кам? — опешил Холечек.

— Еди до прдели? — отмахнулся нападающий, послав надоевшего соотечественника в одно интересное место.

Тем временем защитник Юрий Тюрин, не выдержав паузу, с кистей накинул шайбу на пятачок. Наверное, Юра полагал, что моя клюшка сегодня чем-то сродни волшебной палочки, один взмах и шайба в сетке. Однако на сей раз крюк моей клюшки и чёрная вёрткая шайба разминулись. Она плюхнулась в сутолоку перед воротами и принялась скользить и прыгать под моими коньками и коньками защитников гостей. А новый вратарь «Кингз», несколько секунд созерцая этот бардак, взял да и прыгнул прямо под ноги, чтобы накрыть шайбу своим телом.

Однако голкипер гостей сначала уронил Терри Харпера, затем на вратаря присел свой же здоровяк Барри Лонг, а вредная непослушная шайба досталась мне. Но находясь спиной к воротам, которые перекрывали три этих богатырских тела, я глупить и жадничать не стал. Я катнул её чуть-чуть в сторону, на то самое место, куда прибежал со скамейки Вацлав Недомански. И чехословак прямо перед самой сиреной вколотил десятую шайбу в ворота «Лос-Анджелес Кингз».

— Гоооол! — заорали зрители на трибунах Дворца спорта, и тут же раздалась долгожданная для гостей финальная сирена.

— Шайбу-шайбу! Молодцы! — стоя горланили на трибунах болельщики пока наша «Москва Ред Старз» совершала круг почёта.

Широкоплечие ребята в серых пальто, появившись, словно из-под земли, мгновенно перекрыли все входы выходы, которые вели из хоккейной коробки в подтрибунное помещение. А я, пока мы медленно катили по кругу, откровенно прощался с друзьями и партнёрами своей команды.

— Насколько тебя обещали упаковать? — рыкнул Валера Васильев, покосившись на стражей закона и порядка.

— Три года с конфискацией клюшки, намудника и коньков, — буркнул я.

— Намудник-то им зачем? — проворчал Боря Александров.

— Спокойно юноша, Дядя Ваня так шутит, — хмыкнул Валерий Харламов. — Ты, Иван, тренировки там не бросай, упражняйся, когда будет возможность. Мы ещё за сборную Испании выступим, — тихо шепнул мне 17-ый номер сборной СССР. — Я до 81-го года в Союзе не останусь. Я теперь шаману верю, как самому себе.

— Торжественно клянусь, — грустно улыбнулся я, — что как только бригадир даст сигнал: «кончай работу», так топор, кайло, лопату или пилу сменю на клюшку и шайбу.

— Не смешно, — промямлил Харламов и тут же меня приобнял вратарь Виктор Коноваленко.

— Обязательно пиши, — прошептал он. — С этого дня я — хоккейный пенсионер. Время у меня сейчас будет навалом, я к тебе приеду.

— Напишу, — пробурчал я и громко произнёс, — мужики, спасибо за сегодняшний матч! Спасибо за хоккей! Бог даст, ещё поиграем.

Глава 6

Выпускница Пермского пединститута Надя Лебедева сельскую жизнь представляла себе исключительно по сюжетам из программы «Время», где хлеборобы бились за урожай, и по фильму «Дело было в Пенькове». В той романтической киноленте приехавшая в глухую деревню из Ленинграда молодая специалистка Тоня влюбилась в обычного тракториста и осталась поднимать с колен местный колхоз до тех пор, пока тракторы с помощью табуляторов не начнут пахать землю без посторонней человеческой помощи. Поэтому когда Надежду распределили учителем русского и литературы в крохотный городок Александровск, который от деревни мало чем отличался, девушка не сильно расстроилась. Тем более ей пообещали, что обеспечат жильём, возместят неизбежные коммунальные расходы, а ещё вместе с ней в александровскую школу №1 учителем английского языка отправилась выпускница с параллельного курса. А вдвоем, как известно, веселее.

Однако по приезде на новое место жительства Надя поняла, что три года отработать в таких условиях будет ох как не просто. Во-первых, жильём оказалась комната в деревянном частном доме, которую сдавала одинокая старушка. И делить эту комнату она была вынуждена со своей коллегой Викой Беляевой. Во-вторых, водопровода в доме не было, холодильник и телевизор отсутствовали как класс, а туалет системы сортир располагался во дворе. А когда заморосили осенние дожди, то на раскисшей улице можно легко было провалиться в грязь по колено. В-третьих, из развлечений в городке имелся лишь кинотеатр «Спутник» и дом культуры, где по субботам проходили танцевальные вечера. Но местная молодёжь так напивалась на этих танцах, что Надежда и её коллега Виктория от посещения дома культуры решили вообще воздержаться. А самое обидное заключалось в том, что тракторист с интеллигентным лицом актёра Вячеслава Тихонова в этом городке не проживал.

— Я так больше не могу, — заявила в один из унылых октябрьских вечеров Вика, высокая симпатичная с густой копной светло-русых волос девушка. — Дуры мы с тобой Надька! Нужно было на пятом курсе не за книжками сидеть, а замуж выскакивать и ребёнка рожать. Тогда бы нас никто в эту «Тмутаракань» не послал.

— За кого замуж? — проворчала Надя. — Может за тобой и ходил табун кавалеров, а у меня был всего один воздыхатель, да и тот никакой.

— Вот и надо было этого воздыхателя брать за грудки и перевоспитывать! — с жаром прошептала подруга по несчастью. — И потом ты вполне симпатичная девчонка: лицо миловидное, фигурка что надо. Только каштановые волосы я бы на твоём месте перекрасила под блондинку. И от мужиков отбоя бы не было. Но где теперь эти мужики? Где они теперь остались?

— А как тебе наш молоденький учитель физкультуры, Данила Петрович? — хитро улыбнулась Надя. — Он как в учительскую зайдёт, так глаз с тебя не сводит.

— Пфуу, — захохотала Вика, — худой, лопоухий, и к тому же глуповат. До конца учебного года я, конечно, здесь как-нибудь продержусь, а летом вернусь в Пермь и выскочу замуж за первого встречного. Да я здесь за три года просто одичаю!

И это обещание «одичать» Виктория повторяла чуть ли не весь следующий месяц ноябрь. Однако в декабре, когда снегом завалило всю местную грязюку, и городок немного преобразился, Надя вечерами всё чаще стала оставаться одна, так как Вика всё же ответила на ухаживания Данила. И панические разговоры постепенно свелись к нулю.

Кстати, Данил Петрович трудился здесь тоже после распределения, но ему оставалось доработать последний учебный год. Может быть, поэтому красавица Виктория снизошла до неприметного парня. А в субботу 14-го декабря из соседнего посёлка к Данилу приехал его друг, такой же, как и он, учитель физкультуры, и Надежда была торжественно приглашена на танцевальный вечер в ДК.

— Не боись, Надюха, — сказала Вика, когда Надя, вспомнив первое посещение этого сомнительного мероприятия, начала отказываться, — местная пьян к тебе сегодня не прицепится, так как мы под надёжной защитой. Молодые люди, я права? — спросила она парней.

— Пусть только сунуться, у меня первый разряд по боксу, — пророкотал невысокий, но коренастый однокашник Данила, которого звали Геннадий.

В принципе он производил впечатление физически крепкого парня, поэтому Надежда, отложив непроверенные тетрадки в сторону и надев своё лучшее платье, пошла вместе со всеми на танцы. И надо сказать, что вечер, который они проводили своей небольшой компанией, не обращая внимания на остальную публику, для Нади был лучшим за все последние дни. Она, наконец-то, почувствовала себя не ломовой лошадью, удел которой работа, работа и ещё раз работа, а человеком, который создан для радости, веселья и счастья. А когда на магнитофоне отзвучала последняя песня Данил, прикупив в буфете парочку бутылок вина, пригласил всех к себе домой. В отличие от девчонок, он снимал целую квартиру в двухэтажном 8-квартирном доме.

— Молодые люди, дайте закурить, — вдруг услышали они, когда с освещённой фонарями центральной улицы Ленина свернули в тёмный пустынный переулок.

Неожиданно к их дружной компании подошло трое парней, одетых в обычные рабочие телогрейки. «Заводчане что ли со смены возвращаются?» — сначала решила Надя, но рассмотрев хулиганские и не тронутые интеллектом квадратные лица, тут же поняла, что сигареты этих «рабочих» интересуют меньше всего. «Ну, вот и сходили на танцы», — с досадой подумалось ей.

— Мужики, мы вас не трогаем, и вы проходите мимо, — выступил вперёд боксёр Геннадий.

И вдруг, в следующую секунду похожий фигурой на медведя хулиган, который стоял в центре и перекрывал дорогу их компании одним резким и мощным ударом отправил Гену в сугроб. Боксёр перворазрядник тут же попытался вскочить, но его ноги совершенно престали слушаться. И Геннадий, даже не сумев распрямиться, вновь рухнул обратно в снег.

— Мужики-мужики, чё за дела? — затараторил Данил. — Нужны деньги? Возьмите, у меня есть десятка. И разойдёмся по-хорошему.

— Девочки твои? — криво усмехнулся главарь, нагло рассматривая красавицу Викторию. — Познакомь.

— Учителка, англичанка, зовут Вика, — просипел другой хулиган, который ростом был пониже и стоял по правую руку от главаря. — А это литераторша, как её, Надька, кажись.

— Девчонок не трогайте, — сквозь зубы процедил Данил, протягивая свою десятку.

— Чё англичанка-то твоя? — наслаждаясь моментом, спросил похожий на медведя амбал, небрежно забрав деньги себе.

— Моя, — вдруг прозвучал совершенно незнакомый мужской голос откуда-то сбоку от Нади.

Девушка резко развернулась и, увидев очень высокого плечистого мужчину, одетого тоже в телогрейку, от неожиданности ойкнула, поскользнулась и присела мягким местом на ближайший сугроб.

— Это чё за чучело? — усмехнулся главарь хулиганов. — Ты, мужик, вообще кто?

— Смерть твоя геройская, петух гамбургский, — рыкнул незнакомец.

И вдруг длинная рука этого мужчины со скоростью плети распрямилась, и теперь уже в снег полетел сам обидчик Геннадия. А дальше начался форменный цирк. Недолго думая два других «разбойника с большой дороги» разом накинулись на мужчину, но сперва точно в челюсть получил один нападавший, а затем кулак незнакомца встретил своим туповатым лицом и другой мерзавец. Но на этом драка не закончилась. Местные хулиганы оказались не из робкого десятка. Немного отдохнув на снегу, они с новыми силами бросились в бой. Но каждый раз, наскакивая на этого странного мужчину, получали обидные болезненные удары и летели отдыхать обратно. И так повторилось три или четыре раза. Надя, честно говоря, пребывая в небольшом шоковом состоянии, просто сбилась со счёта. И неизвестно чем бы всё закончилось, но в проулок на звук драки прибежали ещё трое местных молодых парней.

* * *

«Что за невезуха, — думал я, в автоматическом режиме размахивая кулаками, — второй день в городе и уже влип в драку. Не хватало ещё кого-нибудь покалечить. Срок накинут, волки позорные, глазом не успею моргнуть. Эх, только жизнь стала налаживаться».

— В очередь, в очередь, сукины дети! — рявкнул я, щедро раздавая хуки и апперкоты, падающим как кегли в боулинге хулиганам, которые надо признать они довольно резво поднимались обратно.

Но тут в полутьме я заметил ещё троих парней, поэтому как можно скорее отскочил спиной к стене облупившегося двухэтажного дома. И подняв кулаки к подбородку, принялся ждать нового нападения.

— Гаврила, наших бьют, — просипел, тяжело дыша, самый крепкий из этой троицы.

Он, пошатываясь, стоял на ногах и стирал кровь со своей малоприятной образины. Но незнакомый мне Гаврила, парень выше среднего роста и спортивного телосложения, бездумно в драку не полез. Он сначала осмотрел повреждения, которые получили эти три увальня, а затем обратил внимание и на меня. К тому времени я уже опустил руки вниз и немного расслабил потяжелевшие мышцы.

— Они сами виноваты, они к нам приставали, — смело заявила одна из девушек, — а молодой человек за нас заступился. И мы вообще сейчас в милицию пойдём. У Гены, наверное, сотрясение мозга.

Я покосился в сторону и только сейчас заметил, что на снегу лежало и постанывало ещё чьё-то тело.

— Не надо в милицию, сами разберёмся, — хрипловатым голосом произнёс Гаврила, сделав в моём направлении пару шагов.

— Да, с милицией шутки плохи, — пробурчал я.

И вдруг незнакомый мне Гаврила громко захохотал:

— Мужики, ха-ха, вы хоть знаете, с кем связались? Ха-ха! Это же хоккеист. Он вчера в наш литейный цех на работу пришёл устраиваться. Ха-ха. Ну, ты, Овчина, и нарвался.

— Какой ещё, б…ять, хоккеист? Он мне зуб выбил, сука, — пожаловался здоровяк, которого обозвали Овчиной.

— Такой хоккеист, — уже не таким весёлым голосом произнёс Гаврила, — Олимпийский чемпион, чемпион мира, который нашу американскую команду обворовал. Ну, чё много денег хапнул? — с вызовом уставился на меня этот незнакомый парень. — Команда шла на первом месте, могла ихний заокеанский кубок взять. А ты на эти доллары паршивые повёлся.

— Слушай ты, ухарь, — зло прошипел я, — запомни, в порядочном обществе без доказательств предъяву не бросают. Ты уверен, что это я команду обворовал? Нет? Вот и заткнись. И валите отсюда, пока я вас всех здесь не поломал и не сложил штабелями в один братский сугроб!

— Пошли мужики, — криво усмехнулся Гаврила, — потом с ним потолкуем. Он теперь с нашего «Машзавода» долго никуда не денется.

— Давай-давай, шевели батонами, — хмыкнул я в спину этой сопливой братве, которая с чувством собственного достоинства медленно пошагала на центральную улицу Ленина.

К этому моменту ребята и девчонки, за которых я заступился уже все стояли на ногах и о чём-то тихо перешёптывались.

— Не ходите, дети, ночью по улицам гулять, — усмехнулся я и направился к тому домишке, где мне одинокий дедуля по просьбе местного участкового сдал крохотную комнату.

— Постойте! — крикнула одна из девушек. — Подождите! А вы можете меня и мою подругу проводить до дома. Вдруг эти опять привяжутся. Меня, кстати, Вика зовут, — широко улыбнулась очень симпатичная молодая барышня.

— Иван, — крякнул я, покосившись на парней, у которых, по всей видимости, этой ночью с продолжением культурной программы выходил полный облом.

— А меня Надя, — представилась вторая не менее симпатичная девчонка. — Вы здорово дерётесь, Иван.

— Я не дерусь, я защищаюсь, — проворчал я и добавил, — показывайте дорогу, провожу.

А сам подумал, что впервые за этот жуткий 1974 год мне попались на глаза нормальные человеческие женские лица. Ведь сразу после матча с «Лос-Анджелес Кингз» меня поместили в «Бутырку», а спустя две недели, зачитав приговор, отправили на три года работать в «леспромхоз», затерянный в дремучей уральской тайге. С одной стороны, наказание могло быть и гораздо суровее, а с другой для профессионального хоккеиста, находящегося в рассвете лет, отлучение от любимой игры — это и есть самое страшное наказание.

Местечко, где мне пришлось пилить брёвна и валить лес называлось Вая. И хоть в этом посёлке, расположившемся на берегу Вишеры, имелся и свой клуб и наличествовал женский пол, но повальное пьянство и следующее за алкоголем половое распутство, доводили местное население до самого настоящего скотского состояния. Создавалась такое ощущение, что народ в этом богом забытом месте работает, чтобы потом все деньги пропить, и пьёт, чтобы был стимул работать.

Исключение составляли лишь несколько немецких семей, переселённых из Крыма ещё в 30-е годы. Жили они своим тесным мирком, разговаривали между собой только по-немецки и в отличие от остальных практически не пили. И дома этих немцев разительно отличались от других построек посёлка. Они имели высокие плотные заборы, крытые добротной крышей дворы, а во дворах у этих «куркулей» мало того что был настелен дощатый пол, так там стоял идеальный порядок. И было больно видеть, в каком запустении находились те хлипкие хибары, где проживали русские. В огороде кроме картошки у них ничего не росло, а дворы были завалены грязью и хламом. И если немцы держали коров, свиней, овец и гусей, то русские подчас вообще не имели никакой живности.

— О чём вы, Иван, задумались? — весело спросила меня Виктория, когда мы, дружно скрепя валенками по снегу, миновав здание какой-то школы, направились в сторону частного сектора.

— Когда на голову человека валятся неприятности, то он думает только об одном — за что ему это всё? — улыбнулся я. — Где я провинился? Что натворил?

— И вы уже наши ответа на свои вопросы? — захихикала Вика.

— Мне за несколько последних лет очень часто и по-крупному везло, — буркнул я. — А теперь, по всей видимости, судьба решила вернуть долг. Баш на баш.

— А можно поинтересоваться, что это за история с американской командой? — скромно пролепетала вторая девушка Надя.

— Слышали такое название — «Москва Ред Старз»? — хмыкнул я.

— Извините, Иван, мы с подругой в спорте ни бум-бум, — прыснула от смеха Виктория.

— Тогда объяснять буду на пальцах, — улыбнулся я. — Товарищ Брежнев осенью прошлого 1973 года поручил создать первую советскую команду в НХЛ. НХЛ — это заокеанская хоккейная лига. И на меня, как на большого специалиста в тамошнем хоккее, возложили эту почётную обязанность. Команду по приказу партии и правительства я естественно собрал. И до злосчастного нового 1974 года мы шли на первом месте в чемпионате НХЛ. И вдруг, по неизвестной мне причине, идея участвовать в чемпионате товарищу Брежневу разонравилась. Нас по-быстрому закрыли, а меня назначили виновником этого.

— То есть деньги у команды вы не крали? — спросила Надя.

— Конечно, нет, — хохотнул я. — Неужели я похож на человека, который ворует у своих лучших друзей? Хотя в таком виде, пожалуй, похож, — замялся я, почесав небритый подбородок и посмотрев на телогрейку, которая в этом году мне заменяла и куртку, и пальто, и модную американскую дублёнку. — В общем, меня за незаконные операции с валютой и за незаконное открытие иностранных счетов выслали в посёлок Вая.

— То есть вас наказали за то, что там, в США, разрешено? — догадалась Надежда.

— Бинго! — обрадовался я. — В яблочко.

— Ну, хорошо, — неожиданно ревниво заворчала Виктория, покосившись на подругу. — А как вы, спустя почти год, оказались здесь в Александровске?

— А я раз в неделю писал письма в Кремль, чтобы мне разрешили вернуться в Горький, где тоже есть свой леспромхоз. И где я бы мог и брёвна пилить для строительства развитого социализма и играть в хоккей в классе «Б» за горьковский «Полёт». У меня в Горьком живёт друг, и он уже почти обо всём договорился.

— Неужели письма подействовали? — спросила Надя.

— Нет, — усмехнулся я, — думаю, что мою писанину никто не читал. Однако судьба вновь улыбнулась мне. В сентябре этого года сборная СССР проводила серию матчей против сборной ВХА. И в шестой игре прямо на глазах нашего генерального секретаря канадский защитник Рик Лей жестоко избил Валерия Харламова.

— Я знаю, кто такой Харламов, — подняла правую руку Виктория.

— Молодец, садись пять, — улыбнулся я. — Так вот, какой-то журналист взял и написал, что если бы на льду находился Иван Тафгаев, то есть я, то такого безобразия просто бы не произошло. Не знаю, каким чудом, эта статья попала на стол правительства, но в начале декабря мне разрешили переехать в этот благословенный городок. И самое главное теперь я смогу играть в хоккей. Правда, здесь нет команды, выступающей в классе «Б», придётся играть на первенство области, но и это уже кое-что.

— А мы уже пришли, — объявила Надя, когда мы остановились около скромненькой избушки, из трубы которой шёл слабенький дымок.

— Тогда я вас поздравляю, — прокашлялся я, — мы с вами соседи. Я живу в следующем доме у Аркадия Иваныча, от которого постоянно пахнет самогонкой и чесноком.

— Это потому что он этим самогоном спекулирует, — хохотнула Вика. — Иван, у нас к вам есть одна очень большая просьба — наколите нам дров для бани, если, конечно, вас это не затруднит. А то мы — девушки слабые…

— К сожалению, с колкой дров я знаком исключительно теоретически, — соврал я. — Но если есть топор и берёзовая чурка, то, наверное, что-то одно может разрубить что-то другое. — Я заметил озадаченные лица девушек и, улыбнувшись, добавил, — завтра после тренировки наколю.

* * *

На следующий день в воскресенье 15-го декабря я впервые после матча с Лос-Анджелесом вышел на настоящее хоккейное ледяное поле. Кстати, хоккейную коробку местные умельцы установили на обычном футбольном стадионе, поближе к единственной зрительской трибуне. Я покосился на эту далеко не выдающуюся конструкцию и намётанным взглядом определил, что на пике хоккейного ажиотажа сюда может вместиться максимум человек пятьсот-шестьсот. Из-за чего я непроизвольно тяжело вздохнул, ведь после 18-тысячников играть для трёх Иванов — это то ещё испытание, и покатил против часовой стрелки.

Кстати, в посёлке Вая я тоже пытался хоть как-то поддерживать спортивную форму. Летом в свободное от работы время собственными руками построил на пустыре с невысокими бортами деревянную площадку размером 10 на 10 метров, сконструировал деревянную рамку ворот, на которую натянул часть рыболовной сети, и каждый вечер допоздна щелкал и бросал клюшкой шайбу по этим самопальным воротам. Поэтому абсолютно все местные бухарики считали меня чокнутым. Зато местные мальчишки иногда вместе со мной гоняли шайбу по этой маленькой хоккейной площадке. А спустя две недели, когда начальник леспромхоза отправил меня с ночёвкой на сенокос, один алкаш в пьяном угаре спалил этот укромный хоккейный уголок. Не скрою, обидно было до слёз: и наказать алкаша нельзя, вдруг с одного удара помрёт, и восстанавливать коробку бессмысленно, опять ведь сожгут.

— Здравствуй, Иван, — поздоровался со мной низенький, круглолицый и квадратный мужчина, появившийся около хоккейного борта. — Меня зовут Толь Толич, кхе, будешь играть под моим руководством.

— Приветствую, — ответил я, резко и эффектно затормозив на две ноги рядом со своим новым тренером. — Где коллектив? Почему никто не разминается? Время — деньги.

— Ты только не нервничай, — занервничал Толь Толич, который внешне так сильно мне напомнил мультипликационного гнома, что я еле сдержал смех. — Ты не забывай, что мы не профессионалы. У нас любительская заводская команда. Летом играем в футбол, зимой для поддержания формы в хоккей.

— А что вы делает осенью и весной? — съязвил я. — Играете в домино и городки?

— Ты только не нервничай, сейчас мужики переоденутся, — замялся мой новый старший тренер, пропустив колкость мимо ушей. — Ты мне лучше ответь: на какой позиции тебя лучше использовать?

— Сейчас посмотрю, на что годятся твои парни, и вместе подумаем, — ответил я и продолжил наматывать круги, развернувшись спиной вперёд.

Глава 7

«Здравствуй, племя младое, незнакомое», — усмехнулся я про себя, окинув взглядом будущих партнёров по команде. Хотя один знакомый всё же среди этих парней затесался. Им был тот самый вчерашний Гаврила, который обвинением в воровстве денег хоккейной команды обидел меня до глубины души. И в данный момент времени он стоял на точке вбрасывания и, криво ухмыляясь, намеревался это вбрасывание у меня выиграть.

Ещё я невольно обратил внимание на одного из защитников команды, который разительно выделялся ростом и телосложением. Этому, в прямом смысле слова, богатырю природа отмерила два метра в высоту и метровые плечи в ширину. Даже я со своим ростом метр девяносто на его фоне смотрелся довольно скромно. И все звали этого богатыря, не то по фамилии, не то по прозвищу, Боговик. Забавно, что с ним в паре играл парень по фамилии Богомаз. Созвучное получилось сочетание защитников.

«Боговик и Богомаз переехали БелАЗ», — улыбнулся я про себя и когда старший тренер Толь Толич бросил шайбу на лёд, заметно быстрее Гаврилы выбил её защитнику своей пятёрки. Сразу надо сказать, что в команде этого «Машиностроительного завода» имелось в наличии два вратаря, две пятёрки полевых игроков и два запасных паренька, которые ещё учились в десятом классе местной школы №1. Кстати, такой состав был оптимальным для любительского хоккейного коллектива, проводящего все свои матчи на морозном уральском воздухе. В три пятёрки, а тем более в четыре никто в здравом уме при минус 15-и градусах Цельсия не играет.

— Дай! — постучал я клюшкой по льду, заложив небольшую дугу в средней зоне.

И тут Гаврила, прихватив мой корпус клюшкой, наивно попытался меня заблокировать. Однако я, получив пас от защитника, неожиданно ударил по тормозам и этот резкий как газировка паренёк под хохот остальных хоккеистов эпически грохнулся на задницу.

— Пас! — потребовал от меня мой крайний нападающий, рванув вдоль правого борта.

«Не пасом единым жив хоккеист», — подумал я и очень перспективную передачу, которую бы сделал в реальной игре, не отдал. Мне сейчас важнее было определить уровень моих будущих одноклубников. Поэтому я, очень резво набрав скорость, сам в одиночку буром попёр на противоположные ворота. Первым на мой проход среагировал один из крайних нападающих противоборствующей пятёрки. Он на хорошей скорости подъехал ко мне и попытался хоть как-то выбить шайбу в сторону. Однако я жёстко двинул его плечом в плечо и быстро потерял из вида.

А уже через секунду на чужой синей линии меня встретила пара защитников Боговик и Богомаз. Богатырского телосложения Боговик покатил навстречу, а его более хитрый партнёр чуть-чуть откатившись назад, принялся страховать, надеясь, что я ошибусь и потеряю шайбу, толкаясь с его могучим напарником. Всё это я просчитал за считанные мгновенья и практически на автомате, показав корпусом, что сейчас полезу через центр, резко ушёл влево, прокинув шайбу Боговику между коньков. Хоккейный Илья Муромец от неожиданности покачнулся и, еле удержавшись на ногах, мгновенно остался позади. А его хитренький партнёр даже глазом не успел моргнуть, как я, обогнув его по дуге, выкатился один на один с вратарём.

Какой был передо мной голкипер заводской хоккейной команды, первый номер или второй, разбираться я не стал. За шесть метров до рамки, несколько раз резко переложив шайбу с внешней стороны крюка на внутренний, я без замаха швырнул её низом точно между вратарских щитков. И голкипер, запоздало упав на колени, первым делом посмотрел назад, где чёрная замёрзшая на морозе шайбу лежала в сетке ворот. «Прошел, словно стальной нож сквозь мягкий кусок сливочного масла», — подумал я, молча в полной тишине покатив на центр поля.

— Толь Толич, надо бы повторить, что-то я не успел разобраться в чём тут хунд беграден, — криво усмехнулся я.

— Хунд что? — не понял меня гномоподобный наставник местных футболистов и хоккеистов.

— Наша звезда спорта ещё не разобралась, где тут собака зарыта, — недовольно проворчал мой крайний нападающий, которому я зажили передачу.

— Вижу, что кроме футбола, хоккея и домино, ребята учат языки. Что ж похвально, — хохотнул я, встав на точку вбрасывания.

— Кхе, — кашлянул Толь Толич и крикнул своим «крылатым заводским гусарам», — собрались! Повнимательней в защите!

«Да-да, в защите повнимательней, в атаке поточнее», — пробурчал я про себя, перед тем как во второй раз подряд выиграть вбрасывание. После чего откатился на свою синюю линию и, получив обратный пас от защитника, для чистоты эксперимента проехал с шайбой за свои же ворота и уже из-за них рванул в атаку. «Посмотрим, на что вы годитесь», — бубнил я про себя, объезжая игроков чужой пятерки, словно стойки в гигантском слаломе. И мне даже не пришлось клюшкой вытворять что-то сверхъестественное, я уходил от соперников исключительно за счёт скорости и более качественной работы коньками.

И лишь когда меня встретила пара защитников Боговик и Богомаз, пришлось немного попотеть. За несколько метров до защитников я сначала качнул корпусом влево, затем вправо, а сам, резко ускорившись, пошёл через центр. Боговик пропустил меня, не создав никаких проблем, а вот более хитрый Богомаз чуть-чуть зацепил крюком клюшки мой корпус, но без серьезных последствий. «Уже хоть что-то», — успел подумать я, выкатываясь на одинокого и всеми брошенного голкипера заводской команды.

«Ну, товарищ вратарь, держи!» — буркнул я про себя и, немного сместившись влево, сделал самый настоящий богатырский замах. Кипер смело выкатился на встречу и раньше времени рухнул на лёд, наверное, решив, что погибать так с музыкой. Однако убивать простого смертного заводчанина в мои планы на сегодня не входило. Вместо убойного щелчка я опустил клюшку вниз, подгрёб шайбу под себя и на хорошей скорости объехал и распластанного голкипера, и рамку ворот, и уже, выскочив перед пустым правым углом, швырнул шайбу в сетку.

Однако мой цирковой хоккейный слалом от ворот до ворот не все встретили аплодисментами. Если быть точнее, то похлопали в ладоши лишь двое наших запасных хоккеистов. А остальные парни, которые сейчас находились на льду, смотрели на меня насторожено и враждебно.

— Извините, мужики, — сказал я. — С этой секунды играем в пас как по учебнику. Отдал, открылся, упал, забылся. Шайба летит быстрее, чем хоккеист скользит на коньках. Хоккей — игра командная. Это я так порезвился из-за длительного хоккейного простоя. Толь Толич, бросай шайбу, хватит сиськи мять.

* * *

После первой тренировки в сезоне меня разрывали на части противоречивые чувства. С одной стороны я снова вернулся в хоккей, а с другой — команда, в которой мне позволили играть, была в прямом смысле слова безнадёжна. Кончено, не все парни этой заводской ледовой дружины являлись обычными неповоротливыми деревенскими увальнями. С координацией движений и с игровым мышлением у половины был полный порядок. Особенно мне понравился мой правый крайний нападающий, который неплохо знал немецкий язык. Но абсолютно у всех зиял огромный провал в базовой коньковой технике. Те знания, которые в Канаде обычно дают детишкам с шести лет, этих ребят просто миновали.

— Как тебе мои орлы? — спросил Толь Толич, когда после душевой я вместе со всеми приводил себя в порядок. — Я всё понимаю, мы не высшая лига, но как сегодня играли? Как играли! — тренер погрозил кому-то своим маленьким кулачком. — Любо-дорого посмотреть! Орлы!

— Да уж, теперь держись высшая лига, трепещи ЦСКА, — буркнул я. — Тренироваться надо лучше. И основной упор нужно сделать на коньковую подготовку. Кстати, когда стартует чемпионат области? В местной газете про это ни слова.

— Сегодня у нас 15-е, значит в субботу 21-го декабря первая календарная игра, — ответил Толь Толич. — Я завтра в нашей раздевалке таблицу вывешу.

— Через пять дней? — хмыкнул я, озадаченно почесав затылок. — За пять дней даже кота не научишь ходить в лоток. Да уж, попал.

— Толь Толич, да он над нами издевается! — выпалил Гаврила, которого я несколько раз сегодня нежно впечатал в борт. — Не нравятся тебе партнёры? Тогда вали, уматывай, и без тебя сыграем!

— Толя, Толя, ты только не волнуйся, — запричитал старший тренер, успокаивая хоккеиста.

«Значит Гаврила — это производное от фамилии, а нет от имени», — догадался я и, не обращая внимания, на развоевавшегося паренька принялся складывать выданную мне штопанную-перештопанную форму в сумку.

— Расскажи лучше всем, как ты нашу заокеанскую команду продал! — продолжал кричать он.

— Гаврила, заткнись а, — рыкнул на него, молчун богатырского телосложения, по фамилии Боговик. — С Иваном у нас появился шанс выйти из своей группы в финальную пульку. А так, опять сольём почти все матчи. Или скажете, что я не прав? — обратился он к остальным хоккеистам.

— Правильно, — поддержал напарника по обороне Богомаз, — ты, Толик, слишком много на себя берёшь. Это ты капитан футбольной команды, а в хоккее ты — такой же как и все. Но, Иван, ты нас тоже пойми, мы все хотим знать, почему вашу команду сняли с чемпионата НХЛ?

— В газетах писали, что ты украл почти полмиллиона долларов и распихал их по закрытым счетам в иностранные банки, — тихо и загадочно произнёс старший тренер Толь Толич.

Я натянул на свой мощный торс сухой и чистый нательник и обвёл взглядом всех разом притихших парней. Космическая сумма в полмиллиона зелёных американских рублей наверняка будоражила воображение каждого спортсмена сидевшего в раздевалке. Нелепая по содержанию статья с громким заголовком «Рвач на ледяном поле», напечатанная в еженедельнике «Футбол-Хоккей», которую растиражировали и в других газетах, попортила мне много крови. Первое время в посёлке Вая ко мне каждый день подкатывали всякие мутные личности, и, набиваясь в компаньоны, буквально требовали рассказать, где я закопал оставшиеся деньги. Не хотели верить, что сумма целиком была положена под проценты в банк, о чём было поведано на страницах газет.

— Мужики, я устал уже оправдываться, — проворчал я. — Но вы сами-то подумайте, допустим, я украл эти доллары. Допустим. Команда идёт на первом месте, показывает отличный хоккей, делает великолепную рекламу всему соцлагерю, зарабатывает валюту для страны. Была бы проблема во мне, то меня бы одного и отдали под суд, а сверхудачный проект не тронули. Кто просто так будет резать курицу, которая несёт золотые яйца? Ладно бы мы проигрывали направо и налево. Но мы-то побеждали.

— Ну так, потому вас и разогнали, так как денег на зарплаты не осталось, — пролепетал Толь Толич.

— Лига, то есть НХЛ, за каждый наш домашний матч на счёт Спорткомитета переводила 125 тысяч долларов США, — произнёс я, чувствуя, как от бессилия перед мощным рупором пропаганды, начинаю закипать. — Разве с этой суммы нельзя было немного заплатить хоккеистам?

— Почему же тогда закрыли команду? — уже более спокойно поинтересовался Гаврила.

— Сами подумайте, — буркнул я. — И ещё одно — завтра после рабочей смены получасовая тренировка. И так каждый день. Будем учиться ездить на коньках. А то если собрать сборную Канады из одноногих инвалидов, то она вас вынесет с двухзначным счётом, — после этих слов я быстро надел свитер и, накинув телогрейку, вышел из раздевалки.

А ведь после той злосчастной газетной статьи мне так до конца и не отмыться. Всегда найдутся твердолобые люди, которые скажут, что нет дыма без огня, у нас просто так не сажают, что не всё так однозначно, и что партии и правительству виднее. Или ещё хуже, пройдёт время и меня как врага советской власти прямо обвинят в том, что наша команда не выиграла Кубок Стэнли. Почему-то некоторые считают, что если бы не враги, то мы сейчас непременно бы летали на Венеру и Марс, чтобы пить там пиво, есть шашлык и садить яблони.

Примерно такие мысли роились в моей голове, когда я стремительно вышагивал в направлении почты. Мне прямо сегодня же захотелось дать телеграмму Виктору Коноваленко, чтобы он, когда сможет, привёз в этот городок баул с моей хоккейной формой, настоящие канадские клюшки, канадские коньки и сумку с нормальной американской одеждой. Ходить в тёмно-серой телогрейке и валенках мне откровенно надоело.

Кстати, Виктор Сергеевич единственный кто из друзей написал больше одного письма за этот кошмарный уходящий год. В своих посланиях он спешил сообщить, что его в очередной раз проводили на хоккейную пенсию, что теперь тренирует мальчишек и работает ассистентом старшего тренера горьковского «Торпедо». И даже намекнул, что директор автозавода «ГАЗ» Иван Киселёв лично заинтересован, чтобы я вернулся в их главную городскую команду. Оставалось дело за «малым», чтобы с меня сняли дисквалификацию и разрешили переехать в Горький.

* * *

Во второй половине этого в целом неплохого воскресного дня я, как и обещал, зашёл в соседний дом, чтобы, словно художник-реалист топором изобразить реальную и осязаемую поленницу берёзовых дров. По этому случаю две начинающие учительницы Виктория и Надежда решили закатить небольшой праздничный ужин. И пока я вполне профессионально махал топором, девчонки суетились на кухне, колдуя то над кастрюлей с супом, то над сковородкой, где шкварчало сало и жарилась картошка. Не осталась в стороне и хозяйка дома, маленькая и суховатая баба Тося. Она, обёрнутая в телогрейку, высунулась на улицу и стала раздавать команды:

— Ты енто, мил человек, дрова сношай под навес. А то их к утру снегом занесёт, и потом их сам чёрт не сыщет. И ежели тебе в охотку, то мне бы ещё до калитки дорожку от снега разгрести. А то с девок какой спрос? Сам должен понимать, никакого.

— Коли поняли приказ, выполняйте в сей же час, — хохотнул я, смахнув пот со лба. — Не извольте сумлеваться, чай оно не в первый раз.

— Ась? — не поняла бабуля, поэтому я тут же ответил по-простому:

— Прокопаю и дорожку, не волнуйтесь.

А ещё через какое-то время на улице показалась Виктория с распущенными завитыми локонами светло-русых волос. Глаза у девушки были подведены, губы накрашены, тени уложены. «Для меня красилась, — догадался я. — Интересно, что будет дальше и какие от этого всего будут последствия? С девушками любого возраста лучше всегда держать ухо востро. Ещё не известно, что Виктория Батьковна себе нафантазировала».

— Иван, вы скоро? У нас уже почти всё готово, — кокетливо поинтересовалась учительница английского.

«У меня в школьные годы англичанка такая же была симпатичная, с миловидным лицом и красивой фигурой, — подумал я, перестав махать топором. — Из-за чего мы, парни, английский язык так и не осилили, ибо слишком часто отвлекались на посторонние темы. Пришлось учить язык гораздо позже и самостоятельно».

— У меня тоже почти всё готово, — кивнул я на целую гору наколотых поленьев. — Дайте мне ещё пять минут. Отнесу дрова под навес, чтоб их снегом не занесло.

— Вот и замечательно, — захихикала девушка. — А может, вы нам поможете и баню растопить?

— Попарю, ээээ, то есть растоплю, — буркнул я.

— Ловлю вас на слове, — захохотала Виктория.

* * *

Если бы Наде Лебедевой кто-нибудь ещё три дня назад сказал, что она будет сидеть в бане с совершенно посторонним мужчиной, то она бы просто рассмеялась ему в лицо. О каких посторонних мужчинах могла идти речь, когда Надя только и мечтала, как бы побыстрее отработать три года в этой глуши и вернуться в свой родной город Пермь. Однако вчерашний вечер резко перевернул всё с ног на голову. Внезапная встреча с этим странным ссыльным Иваном Тафгаевым спутала все карты.

Сказать, что он ей понравился, это не сказать ничего. Сначала Иван приснился прошлой ночью, а затем, когда она проверяла тетради со школьными сочинениями, мысли девушки постоянно возвращались к этому странному человеку. Но хуже всего было то, что её подруга и коллега Вика, моментально позабыв учителя физкультуры Данилу Петровича, тут же переключилась на ссыльного Ивана Тафгаева. И хоть Надежда ревнивым человеком себя не считала, сейчас это чувство вышло на первый план.

— Скажите, Иван, а в Америке бани есть? — игриво захихикала Виктория, пока они, закутавшись в простыни, грелись в парилке.

— И финские сауны есть и русские бани, — смущённо ответил он. — Соединённые штаты уникальная цивилизация, в которой собраны выходцы почти со всех стран и континентов. По этой причине, американское — это значит интернациональное. За исключение, пожалуй, МакДональдса и автомобиля «Форд». И по этой же причине голливудское кино смотрит весь мир, так как американская киноиндустрия — это большая интернациональная команда.

— А у нас пишут, что в США угнетают негров и индейцев, — проворчала Надя.

— На моих глазах никого не угнетали, — хмыкнул Иван. — Про прошлые века судить не берусь. Но я думаю, что тогда у многих людей жизнь была не сахар, включая негров, индейцев и русских крепостных крестьян. Кстати, по статистике негры, которые сейчас проживают в Штатах, по уровню благосостояния заметно опережают своих собратьев из жёлтой жаркой Африки. И я даже скажу по секрету, — загадочно прошептал он, — американские негры живут значительно лучше, чем жители посёлка Вая. В Штатах почти у всех есть водопровод.

— При чём здесь водопровод? — спросила Надежда, которой непременно захотелось поспорить.

— Дорогая Надя, — официальным тоном произнёс Иван, — хочу сообщить, что величие страны заключается не в ракетах, а в клозетах. Пока народ по маленьким и большим делам ходит в выгребную яму, нормальной человеческой жизни построить нельзя.

— Точно! — выпалила Вика. — Я каждый раз, когда захожу в этот маленький деревянный домик с дыркой в полу, меня тошнит. А если приспичит ночью? Или когда мороз под двадцать градусов Цельсия? Бррр!

— Фуу, Вика, — поморщилась Надя.

— Надька, это жизнь, — захихикала её подруга-соперница.

— Это жизнь, — пробурчал Иван, задумавшись о чём-то своём, и сказал, — девчонки, я предлагаю разделиться. Сначала быстро по-армейски помоюсь я, а потом с чувством, с толком и с расстановкой вы? А то мне завтра к семи часам утра на работу. Поздно уже.

— Ладно, — пожала плечами Виктория.

После чего Надежда и её подруга разом спустились с верхней полки и направились на выход из этой крохотной парилки. Однако когда Надя вышла в предбанник, то Вика неожиданно задержалась там. Из-за закрытой двери вдруг послышался звук упавшего на пол ковшика и Надежда, приоткрыв дверь, обомлела, потому что её подруга-соперница бессовестно целовалась с Иваном Тафгаевым.

* * *

«Это жизнь, — подумал я, когда девушка с великолепной фигурой и светло-русыми волосами внезапно повисла на моей шее. — Так уж устроила нас природа, что мужчине без женщины долго быть нельзя, кстати, как и женщине без мужчины. Это с годами, когда буйство гормонов пойдёт на спад, одиночество не будет доставлять больших и серьезных психологических проблем. А когда тебе нет ещё и тридцати, когда организм в самом рассвете физических сил, быть одному практически невозможно. Из-за чего так называемая любовь на расстоянии и выживает лишь в одном случае из тысячи подобных».

Кстати, целовалась эта учительница английского просто замечательно. Испытывал ли я в этот момент муки совести? Да. Винил ли я себя за слабость? Нет. И как профессиональный хоккеист, который привык просчитывать игровую ситуацию на несколько ходов вперёд, я был практически уверен, что поступил совершенно верно. В моих планах до сих пор тлела мечта — когда-нибудь вернуться в штаты к жене и сыну, поэтому из этих двух прекрасных девушек я выбрал более деловую и пробивную Викторию, для которой наш последующий разрыв не станет трагедией. Я только не ожидал, что Вика сама начнёт действовать самым решительным образом, без единого моего намёка.

— Между прочим, я женат, — буркнул я, когда наши губы разомкнулись.

— На ком? — тяжело дыша, спросила девушка.

— На американке, ты её не знаешь, — хмыкнул я.

— А мы ещё посмотрим, вернёшься ты в свою Америку или нет, — улыбнулась учительница английского и сбросила вниз простынь, которая прикрывала её шикарное тело.

— Давай рассмотрим этот вопрос в другом месте и в другое время, — сказал я, подняв простынку и прикрыв ей обнажённое женское тело. — Мне перед Надеждой не очень-то удобно.

— Смотри, пожалеешь, — пробурчала девушка, покинув крохотную деревенскую парилку.

«Я уже сотни раз пожалел, что не послушал почти год назад в Москве шамана Волкова», — проворчал я про себя.

Глава 8

— Вот так мы и работаем! — с гордостью сообщил Гаврила, мой новый партнёр по хоккейной команде, когда небольшая экскурсия по литейному заводскому цеху №10 подошла к концу.

В ответ из моего рта чуть было не вылетело короткое и ёмкое выражение на букву хэ, и это не слово «хорошо». Шум, вонь, пыль, повышенная загазованность, жар, исходящий от котлов, где плавился металл, искры, летящие в разные стороны. Да в леспромхозе на валке деревьев было в сто раз лучше и полезней для моих спортивных лёгких, которые должны вдыхать и выдыхать свежий, обогащённый кислородом воздух. А тут в первую минуту, наглотавшись какого-то газа, меня едва не вывернуло наизнанку.

— Такое ощущение, что со времён купца Демидова здесь ничего не изменилось! — выкрикнул я, чтобы Гаврилов услышал мой голос в этом постоянном грохоте.

— Шутишь? Ха-ха! Ладно, я работать! Вон мастер идёт, он скажет, что будешь делать! — Гаврила на прощанье махнул мне рукой.

«Что я буду делать? — подумал я. — Ноги я буду делать. Если отработаю здесь хотя бы полгода, то про профессиональный хоккей можно смело будет забыть. Легкие, нахватавшись всей это вредной гадости, больше никогда не будут работать как прежде. А я, глупый, обрадовался, что моей „важной персоне“ сделали послабление, разрешили играть в хоккей, из посёлка в тайге перевели в какой-никакой городок. Да меня просто кто-то решил по-тихому сгнобить».

— Привет! — пожал мне руку невысокий коренастый мужик в тёмно-серой робе. — Можешь называть меня Иваныч! Пойдем, покажу твоё рабочее место!

— Извини, Иваныч, я к директору забыл зайти! Обидится, если с ним не поздороваюсь! — я хлопнул мастера по плечу. — Буду на этом самом месте минут через пять, может через десять, в крайнем случае, через пятнадцать! Слава труду! — я сжал кулак, как это делал Че Гевара, произнося: «Но пасаран», и рванул из цеха, словно пошёл в стремительную хоккейную контратаку.

«Думай, думай, Иван, — бубнил я себе под нос, вышагивая по территории завода среди серых унылых цеховых корпусов. — Если сейчас ты не почешешься, то завтра будет поздно. Либо придётся ещё раз рискнуть и, бросив всё, бежать в сторону финской границы. Хотя какая граница? Что я плету? Одно дело пробираться через лес вместе с шаманом Волковым, который в этом самом лесу родился, и совсем другое ползти в одиночку через малознакомую местность, где я давным-давно не был. А может закосить под дурака?».

Эта идиотская мысль пришла в голову, когда я вошёл в стандартное четырёхэтажное здание заводоуправления. «Да тебе и косить не надо, — обругал я сам себя и, припомнив слова шаманидзе, что если тьма не накроет меня с головой, то выплыву, пробормотал, — бежать и косить — это та самая тьма и есть. Нужна какая-то принципиально новая и неожиданная идея, а иначе будет звездец. Одним словом — влип ты, товарищ Тафгаев. Поэтому придётся раскорячиться и вытащить себя за волосы из этого болота, где увяз по самую макушку».

В приёмной директора завода, куда я заглянул, присутствовало ещё человека четыре. Я сказал секретарше, что пришёл к товарищу Рогуту Григорию Филипповичу по личному вопросу и, усевшись в уголок, принялся ждать. А чтобы скрасить ожидание с журнального столика в мои руки перекочевал свежий номер «Боевого пути». Почему-то именно так в наше мирное время называлась газета, которая являлась печатным органом боевого александровского горкома КПСС.

* * *

— Здравствуйте, Григорий Филиппович, — скромно пробурчал я, когда спустя примерно час вошёл в кабинет директора завода.

— А, Иван, очень рад, — тут же соврал мужчина приятной наружности, в жилах которого наверняка текла не то цыганская, не то молдавская кровь.

Директор машзавода имел мясистый нос и короткие тёмные вьющиеся волосы. Однако простоватый вид гуцульского лица разительно меняли большие квадратные очки, которые добавляли образу руководителя градообразующего предприятия строгости и умеренной интеллигентности.

— Сам хотел с тобой встретиться и поговорить, — ещё раз приврал он.

— Ну да, не каждый день на работу устраиваются Олимпийские чемпионы, — хмыкнул я и тут же подумал, что для лучшего взаимопонимания с человеком, который врёт и не краснеет, нужно тоже врать и не краснеть, поэтому, прокашлявшись, стал молоть языком напропалую. — Я пока сидел в вашей приёмной почитал нашу местную газету. Замечательный у нас оказывается печатный орган. Боевой. Фотографии в газете хорошие. Но должен признаться, что статья, которая касается наших социалистических обязательств на следующий 1975 год, не впечатляет.

— Кхе, — крякнул товарищ Рогут. — Что именно тебя смущает в обязательствах?

— Масштаб не тот, мелко, — я вытащил «Боевой путь» на директорский стол и, ткнув пальцем наугад, прочитал, – повысить квалификацию: рабочих — 1000 человек, ИТР и служащих — 75. Кого сейчас удивишь всего одной тысячей человек?

— А сколько надо? — заинтересовался директор.

— Надо повышать квалификацию раз в год всем сотрудникам предприятия. И делается это легко, главное грамотно составить график курсов повышения квалификации прямо в стенах предприятия, — брякнул я первое, что пришло в голову. — Размах? Размах.

— Кхе, — опять крякнул товарищ Рогут. — Ну, допустим, у тебя всё?

— Я только начал, — сказал я, снова уткнувшись в печатные буквы газетной статьи. — Вот. Вот-вот-вот-вот. — Пять раз повторил я коротенькое бессмысленное слово, чтобы потянуть время. — Аха, вот. Экономический эффект от научной организации труда всего 67 тысяч неконвертируемых рублей. Куда это годится для солидного предприятия?

— А сколько надо? — немного раздражённо произнёс директор, посмотрев на часы.

— Полмиллиона, минимум! — я аккуратно стукнул по столу кулаком. — И я знаю, как эти полмиллиона организовать.

— Кхе, — кашлянул Григорий Филиппович и, посмотрев в мои «честные глаза», задумался на долгие двадцать секунд. — Ну, допустим, я тебе поверю. Что ты хочешь взамен? Давай на чистоту, ты ведь не просто так пришёл в мой кабинет. Значит, тебе что-то надо.

— Давайте на чистоту, — я отложил газетку в сторону. — Почему меня устроили работать в цех, где мне грозит неизбежный силикоз лёгких? Через два года, когда с меня снимут дисквалификацию, я уже так бегать и играть больше не смогу.

— А как же в литейном цеху работают другие люди?

— Они работают там по своему желанию, без принуждения. И могут уволиться в любой удобный для себя момент. Почему меня устроили работать именно в этот цех?

— Пфууу, — задумчиво выдохнул товарищ Рогут, — Я тут не при чём. Ко мне на завод пришло предписание от вышестоящего начальства, с которым я ссориться не буду и не хочу. А если ты откажешься работать, то на завод прибудут санитары и препроводят тебя на излечение, сам должен понимать куда. И тогда ты, Иван, извини, даже на первенство области играть не сможешь. Кому-то ты там наверху очень сильно насолил.

— Ясно, — я встал из-за стола, уже обдумывая детали побега.

— Подожди, — остановил меня в дверях директор Машзавода, — а про полмиллиона ты просто так сказал или у тебя есть план?

— Есть кое-какие намётки, — соврал я, хватаясь, как утопающий за соломинку. — Пятьсот тысяч у меня может и не получится, но четыреста я сделаю.

— Кхе, — недоверчиво крякнул он, — что тебе для этого надо?

«То есть ради премий и наград и возможного назначения в Москву мы готовы рискнуть. Так, товарищ Рогут? — улыбнулся я про себя. — А что мне надо? Да хрен его знает, что надо. Поэтому пришла пора чистейшей игровой импровизации».

— Мне нужно, — уверенно произнёс я, снова раскрыв газету «Боевой путь», — точнее говоря для нашего общего дела нужно… мммм. Дайте мне месяц на разработку проекта, который наш завод либо озолотит, либо впишет золотыми буквами в историю советской промышленности. А там уже здравствуй Москва, Большой Кремлёвский дворец, аплодисменты, переходящее трудовое красное знамя и ваша скромная необременительная должность с хорошим окладом в министерстве путей сообщения.

— Даю неделю, — недовольно проворчал товарищ директор, но в его глазах на какую-то долю секунды мелькнул озорной огонёк ловкача, проныры и махинатора.

«Гуцул, он и на Урале гуцул», — подумал я.

* * *

Не знаю почему, но покинув проходную завода, я почувствовал себя почти полностью свободным человеком. Передо мной устремлялась вдаль центральная улица Ленина, воздух был морозен и чист, а мысли туманны и неопределённы. Какой денежный проект можно предложить директору маленького захолустного заводика я не имел ни малейшего представления. «Жаль, что мне не дали месяц на разработку финансовой комбинации, а ещё лучше год», — буркнул я под нос и пошагал в местный кинотеатр.

Кстати, кино в этом городке крутили сразу в двух местах, кроме кинотеатра иногда сеансы встречи с чудесным миром киношных грёз устраивали прямо во Дворце культуры. На это я обратил внимание ещё в день прибытия и постановке на учёт в отделение милиции, где должен был отмечаться два раза в неделю. И вроде бы сегодня в ДК предлагали к просмотру вестерн киностудии ДЕФА с коротким и говорящим названием «Апачи» с Гойко Митичем в главной роли.

— Иван! — внезапно меня окликнул знакомый голос, который принадлежал старшему тренеру Толь Толичу.

Маленький квадратный мужичок, похожий на сказочного гнома отделился от компании нескольких мужчин и поспешил в моём направлении.

— Ты что, Ваня, заболел? — запричитал он. — У нас скоро чемпионат.

— На первенство областной водокачки, — проворчал я. — Толь Толич, всё окей, я в форме. Кстати, почему у нас форма такая драная?

— А почему ты не на работе? — ещё сильнее встревожился мой новый наставник, пропустив мимо ушей вполне справедливый вопрос.

— Директор Григорий Филиппович дал специальное поручение, — соврал я. — Не хватает нашему «Машзаводу» научной организации труда. А я в этом деле, по своей первой специальности, большой специалист. Сейчас засяду в библиотеку и к следующему понедельнику такой план мероприятий накатаю, ахните.

На этих словах ко мне подошли ещё трое мужчин.

— Ну-ну, — недоверчиво буркнул Толь Толич и представил своих спутников. — Это товарищ Бушуев, комсорг цеха №7, это товарищ Никулин, комсорг цеха 19, а это корреспондент из газеты, товарищ Селиванов.

Я по-быстрому, можно сказать, по-хоккейному пожал руку каждому из товарищей и тут же поинтересовался в свою очередь:

— Товарищи, я конечно здесь человек новый, однако не могу не спросить, а почему вы в рабочее время не на своих рабочих местах?

— Кхе-кхе, — смешно закашлялся Толь Толич. — У нас городской рейд совместно с газетой. Смотрим, в каком состоянии находятся детские хоккейные площадки.

— Поэтому я на самом что ни на есть рабочем месте, — хохотнул корреспондент. — Кстати, дадите мне небольшое интервью? Ещё никогда не общался с Олимпийским чемпионом.

— Спрашивайте, — буркнул я, пожав плечами.

— Давайте поговорим по дороге, некогда, — заворчал Толь Толич, и вся наша компания двинулась вперёд по центральной улице города.

— Скажите, Иван, а где лучше развит хоккей, у нас или там за океаном? — спросил газетчик Селиванов.

— Ясное дело мы сильней, — прохрипел кто-то из комсоргов. — Мы эту Канаду дважды шарахнули, значит за нами сила.

— Чтобы оценить уровень развития хоккея, одних результатов сборной не достаточно, — ответил я. — В Северной Америке хоккей — это целая индустрия, которая развлекая людей, зарабатывает большие деньги, которые потом тратятся на зарплаты, на налоги, на поддержание детского и юношеского хоккея, на производство хоккейной амуниции. Поэтому в США и в Канаде нет проблем ни с клюшками, ни с коньками. Поэтому там огромных крытых хоккейных арен в разы больше, чем у нас. Да что говорить, у нас кроме Лужников и нет ничего.

— А мы их всё равно шарахнули, ха-ха-ха! — загоготал один из цеховых комсоргов.

— Большая беда нашего хоккея в том, что он сидит на государственной шее, — продолжил я, проигнорировав боевого комсорга. — Игра в наших маловместительных дворцах спорта не окупает все расходы по содержанию команды мастеров. Да и чемпионат наш организован бездарно.

— Для окупаемости у нас есть профсоюз, — проворчал Толь Толич.

— Вот я и говорю, что советский хоккей плотно сидит на шее всего трудового народа, — немного резко рыкнул я. — Или у нашего профсоюза больше нет забот, чем содержать почти что профессиональные хоккейные команды? Придёт время и такая финансовая безответственность и безалаберность горько аукнется всему нашему хоккею, и не только ему.

— И какой из этого следует вывод? — спросил корреспондент Селиванов, по усмешке которого я понял, что он мне не верит.

— Вывод самый не утешительный, — рубанул я. — Мастера спорта в нашем хоккее есть, и обыграть Канаду в отдельно взятой игре мы можем, но в Северной Америке создаётся лига, которая вскоре станет номером один во всём мире. И в неё со всего земного шарика поедут и побегут лучшие мастера. А где-то с 90-х годов, натренировавшись в НХЛ, чемпионаты Мира начнут на регулярной основе выигрывать и чехи, и финны, и шведы и канадцы.

— Ну про финнов ты, Иван, загнул, — захохотал Толь Толич. — Никогда эти чухонцы не выиграют чемпионат Мира. Всё, мы пришли.

Наша компания остановилась рядом со зданием школы №6 около неплохой хоккейной коробки, у которой были прочные деревянные борта, добротная заградительная сетка и освещение в виде висящих на проводах ламп. А вот зрительских трибун эта ледяная площадка не имела совсем. Из чего возникал резонный вопрос: «Для кого играют здесь хоккеисты? Для людей или для галочки?».

— Про финнов вы, Иван, конечно, пошутили, — одёрнул меня за рукав газетчик Селиванов.

— Ничуть, — буркнул я, — следующий год у нас ведь 1975? Значит, ровно через двадцать лет сборная Финляндии в первый раз станет чемпионом мира.

— Товарищ Селиванов! — выкрикнул Толь Толич, выйдя на площадку, которая кое-где была завалена снегом. — Напишите в газете, что чистить лёд некому. Непорядок! Кстати, Иван, тренировка сегодня вечером состоится здесь.

— А как же стадион? — поинтересовался я.

— На стадионе света не хватает, — промямлил старший тренер. — Там всего два фонаря, шайба улетит куда-нибудь, не найдёте. Бардак.

— Вот вы, товарищ Селиванов, спрашивали, где лучше развит хоккей, — сказал я корреспонденту. — Так вот, наша хоккейная команда базировалась в Принстоне, городок сопоставимый по размерам с Александровском. И в Принстоне была крытая хоккейная арена на три тысячи человек. И когда там в хоккей играли простые студенческие команды, стадион забивался под завязку. Выводы делайте сами.

После этих слов я попрощался с мужиками и пошагал в библиотеку, размещавшуюся в ДК, в ста метрах от этой хоккейной коробки. А вдруг книги, которые сеют разумное, доброе, вечное, мне подскажут выход из создавшегося тупика. Вдруг мой мозг озарит, какая-нибудь невероятная прорывная идея и мне не придётся бежать через финскую границу.

* * *

Домой из дворца культуры я вернулся ближе к пяти часам вечера, когда на улице уже стало смеркаться. Настроение было отвратное. Перелистав несколько книг по металлургии и по металлообработке, я не придумал ровным счётом ничего. А вот мозги мои гудели так, словно я с разгона ударился головой о бетонную стену. В моей голове смешались какие-то допуски и посадки, какой-то феррит и цементит, а ещё до кучи невидимым сверлом буравил мою бедную черепушку странный и неизвестный перлит.

Зато хозяин дома Иннокентий Харитонович сегодня как обычно не лежал на диване в состоянии самогонного опьянения, накрыв лицо газеткой. Наверное, за неимением телевизора старику под советскими газетами снились красивые сны о светлом коммунистическом будущем. Сегодня этот худой и высокий 65-летний дед что-то напевая себе под нос, сидя в кладовке, где был спрятан самогонный аппарат, лепил из глины некую человеческую фигуру. И судя по изгибам тела, глиняная фигура определённо принадлежал молоденькой и легкомысленной женщине, так как в руках скульптора была без верхней и нижней одежды.

— Привет, Харитоныч, — поздоровался я, впервые заглянув в эту маленькую деревянную комнатёнку, которая не имела ни единого окна.

— Здравствуй, Ваня, — улыбнулся дед, пыхнув «беломориной», зажатой во рту. — Замечательный сегодня день. Спонтанный творческий порыв. Вдохновение! Руки сами просятся в работу!

— Аха, пир духа, — буркнул я, рассматривая фигурки, которые стояли на полках этой крохотной мастерской.

Кстати, посмотреть было на что. Иннокентий Харитонович с большим вкусом и любовью ваял сцены из охотничьей жизни. Здесь были представлены десятисантиметровые зайцы, олени, медведи, утки, лоси и бобры. И фигурки этих животных были не статичны, они имели живые динамичные позы. Другими словами вся эта живность из обожжённой глины, куда-то бежала, взлетала и прыгала. И вдруг мне на глаза попалась фигурка охотника, который стоя на одном колене, целился из двустволки.

«Даааа! — заорал я про себя. — Это же то, что надо! Гениально! Что пользовалось повышенным детским спросом в конце семидесятых и начале восьмидесятых? Миниатюрные фигурки индейцев, ковбойцев, пиратов и викингов. Помнится, наборы этих пластиковых 6-сантиметровых бойцов просто сметали с прилавком магазинов. Вот где моё „Эльдорадо“. Вот мой путь на свободу».

— Харитоныч, а ты этому ваянию из глины где-то учился? — пролепетал я, боясь вспугнуть удачу.

— Было дело, но не доучился, — печально хохотнул старик. — За пьянку попёрли из художественного училища, а потом уже было не до искусства. Мать болела, нужно было деньги зарабатывать. А это так, никому не нужное баловство, — Харитоныч кивнул на свою работу, в которой смутно угадывалась Виктория, молоденькая учительница английского языка.

— Позволь, дорогой товарищ, с тобой не согласиться, — многозначительно произнёс я, подняв указательный палец правой руки вверх, — это никакое не баловство. Я сегодня общался с директором нашего завода. И знаешь, что мне поведал товарищ Рогут?

— Понятия не имею, — язвительно усмехнулся дед.

— Он мне сказал: «Иван, выручай, только на одного тебя надежда, не хватает нашему „Машзаводу“ нового импульса для дальнейшего развития». Вот он этот импульс развития, — я снял с полки десятисантиметрового охотника и сунул его под нос Иннокентия Харитоновича.

— Предлагаешь, организовать охоту на зайцев во внерабочее время? — захихикал вредный старик.

— Я предлагаю сделать набор оловянных солдатиков для советских магазинов, — прошептал я. — Если быть точнее, то восемь фигурок североамериканских индейцев и столько же ковбоев. Ты видел, что крутят в кино? «Чингачгук — Большой Змей», «След Сокола», «Белые волки», «Сыновья Большой Медведицы», «Золото Маккены», «Апачи». Рынок для таких солдатиков буквально подогрет. Понимаешь меня?

— Не совсем, — буркнул дед.

— Это потому что самогонка плохо влияет на серое вещество, — я постучал безымянным пальцем по своему лбу. — Харитоныч, ты станешь знаменитым человеком. Передовиком производства. Переедешь из этой халупы в большую светлую квартиру. А на заводе тебе предоставят собственную просторную мастерскую и установят памятник прямо на проходной, кончено, спустя энное количество лет.

— Кхе, херня, полная херня, — недоверчиво закряхтел старик, отвернувшись от меня и вернувшись к ваянию обнажённого женского тела.

— Ну, хорошо, про памятник я пошутил, — я легонько пихнул деда в плечо. — Но в остальном-то, правда. Ты впишешь своё имя в историю советской детской игрушки. Мы ещё подобные наборы для девочек придумаем с барышнями разных исторических эпох и балеринками.

— Что конкретно от меня требуется? — спросил Иннокентий Харитонович, после минутного молчания и сопения.

— Нужно завтра в наших домашних условиях вылепить восемь разнообразных индейских фигурок, сделать из гипса форму и отлить их в олове. Остальные вопросы я решу сам.

Я протянул свою огромную ладонь деду и тот, ещё немного покряхтев, пожал её своей жилистой и крепкой пятернёй.

* * *

Этим вечером в хоккейной коробке, которую возвели около школы №6, пятнадцать здоровенных мужиков, включая меня, заново учились стоять на коньках. Сегодняшнее занятие я решил посвятить езде спиной вперёд и резкому торможению на две ноги с последующим разворотом на сто восемьдесят градусов. Правда, перед тем, как коньки принялись резать лёд, пришлось поработать скребками и помахать лопатами, ведь за пару часов снега навалило видимо-невидимо.

«Нет, это не Принстон, это гораздо хуже», — бухтел я себе под нос, стирая пот со лба. Если бы в Принстоне увидели местную раздевалку, где в помещении четыре на четыре метра переодевается целая хоккейная команда, а в углу этой комнатушки топится самая настоящая русская печь, то они сочли бы нас сумасшедшими. Кстати, сегодня я просто впал в ступор, когда каждый хоккеист принёс по берёзовому полену, чтобы было чем топить. Иначе переодевались бы при минусовой температуре. И естественно, что ни о каком душе здесь речи даже не велось.

— Закончили упражнение! — рявкнул я, когда мы намотали несколько кругов, двигаясь исключительно спиной вперёд. — Переходим к рывкам от одной синей линии до другой, с резким торможением на две ноги.

— Слушай, Иван, а может, лучше поиграем? — сжалился над мужиками старший тренер Толь Толич. — Зачем нам это торможение? Народ пришёл со смены, устал.

— Мужики, я всё понимаю, — сказал я, — работать и тренироваться тяжело. Но правильное выполнение базовых элементов нам поможет в игре на пару шайб меньше пропустить и на ту же парочку больше забросить.

Однако хоккеисты упрямо косились на Толь Толича, и мои требования выполнять не спешили. Всё же для них хоккей был чем-то на вроде рыбалки, хороший предлог отдохнуть от семьи, съездить в другой город за счёт профсоюза, в охотку поиграть и после матча попить водочки с шашлыком. Поэтому я взял из корзины одну шайбу и бросил её перед собой.

— Леша Боговик, — обратился я к самому крупногабаритному игроку команды, — покажи всем, как ты умеешь защищаться от нападающего, который прорвался к нашим воротам по левому борту.

Я толкнул клюшкой шайбу вперёд и сам покатил вдоль левого борта. Боговик, чтоб перед товарищами не ударить в грязь лицом, рванул параллельным курсом. Мы на очень хорошей скорости пересекли синюю линию, затем промчались ещё десять метров, а перед самой лицевой линией ворот я моментально затормозил на две ноги, развернувшись к своему преследователю спиной и, доработав ногами, крутанулся на сто восемьдесят градусов. Алексей тоже ударил по тормозам, но, не рассчитав скорость, грохнулся на попу и с разгона врезался в борт. Я же в свою очередь забросил шайбу в сетку.

— Нужны какие-нибудь комментарии? — спросил я, вернувшись на центр площадки.

— Значит так, слушай меня! — скомандовал Толь Толич. — Отрабатываем торможение, успеем ещё поиграть.

Глава 9

Как-то раз мне в руки попалась прелюбопытная статья, которая объясняла: «Почему насекомые ночью летят на свет уличных фонарей?». По мнению автора этой работы, мотыльки простую лампочку накаливания воспринимают как источник тепла, необходимый им для размножения. Другими словами ночные бабочки летят на свет, чтобы продолжить свой чешуекрылый род. И этим мы, люди, в чём-то похожи. Представьте: поздний летний вечер, тёмные аллеи городского сада, а в самом центре его светится десятками огней танцевальная площадка. И ноги сами собой понесут туда, навстречу романтическим приключениям и неожиданным приятным знакомствам.

Примерно такой эффект произвела на горожан и наша хоккейная коробка, которая на фоне слабенького уличного освещения сияла как гигантский праздничный торт. Парни, девушки, мужчины, женщины и дети, которые после тяжелого будничного дня спешили домой, буквально облепили городскую тренировочную площадку. И когда я, выдав очередной сольный проход, кистевым броском с десяти метров вогнал шайбу в левый верхний угол ворот, раздались аплодисменты и давно позабытое скандирование: «Шайбу! Шайбу!». И мне ничего не оставалась, как подняв одной рукой клюшку верх, поприветствовать почтеннейшую публику.

— В пас надо играть, — тихо проворчал Генка Комолов, невысокий рыжеволосый молодой человек, которого я постепенно стал выделять из всей остальной массы хоккеистов.

— Не учи папу Карло стругать Буратино, — улыбаясь, прорычал я.

Генка или Комол, как его называли в команде, чуть ли не с первого раза схватывал все мои упражнения и на этой второй тренировке так лихо изобразил «улитку», то есть специальный резкий вираж, что его оппонент от неожиданности плюхнулся на пятую точку. «Уникум, — подумал я тогда. — Если бы его отдали в хорошую хоккейную школу лет в шесть, то сейчас бы этот 25-летний Генка забрасывал шайбы в Высшей лиге. К сожалению, родился он в маленьком захолустном городке, где играют в хоккей с декабря по март, пока не начнёт таять единственная добротная ледяная площадка. И таких уникумов в нашей богатой на таланты земле десятки сотен, и никто о них никогда не узнает. Есть конечно „Золотая шайба“, но даже и она минует маленькие захолустные городки».

Кстати, сразу после шикарно исполненной «улитки» я подъехал к Толь Толичу и сказал: «Вот для моей тройки нападения правый крайний — Генка Комолов». «А кто у тебя сыграет слева?» — по-деловому поинтересовался старший тренер. «Для начала попробуем ученика 10-го класса „А“ Ваню Степанова, — буркнул я. — У него неплохая стартовая скорость и редкий для хоккея правый хват клюшки, как у Бори Александрова. Он даже внешне чем-то его напоминает. А дальше будет видно». «Может всё же лучше налево поставить Толю Гаврилова? — вдруг упёрся Толь Толич. — Он резкий, настырный, боевитый». «Гаврила слишком борзый — это первое, — рыкнул я. — А у меня рука тяжёлая — это второе». «А третье?» — вперился в меня старший тренер заводской команды. «Как бы не случился внезапный, кармический и судьбоносный перелом нижней челюсти, — ответил я. — Пусть Гаврила побегает в центре второй тройки нападения, так для всех спокойней будет».

— И-ван! И-ван! — вдруг донеслись до меня знакомые звонкие голоски двух молоденьких учительниц, пока я поднятой клюшкой верх благодарил собравшихся болельщиков.

Я кивнул головой Виктории и Надежде и снова встал в центральный круг вбрасывания. Напротив выехал Толик Гаврилов, с которым мы на этой тренировке уже успели поцапаться. Обиделся деточка на то, что я не буду работать с ним бок о бок в литейно-пыточном цеху. Обвинил меня, что бегаю от настоящей тяжёлой мужской работы. Я же заявил, что от тяжёлой работы на лесоповале никогда не бегал, и в вашей «литейке» ничего тяжёлого для меня нет, кроме профессионального заболевания лёгких, которое я себе позволить не могу и не буду. А на детский вопрос: «кто тогда там будет вкалывать?», ответил стандартно: «дети генералов — раз, дети дипломатов — два, дети министров — три».

Наконец Толь Толич бросил шайбу на лёд. И я мало того, что успел выбить её на свою половину площадки, так ещё как следует двинул Гаврилова плечом. Странно, но на мой удар парень не среагировал. Вместо того он, стиснув зубы, бросился прессинговать защитника моей хоккейной пятёрки. И тот, отчего растерявшись, вместо нормальной передачи на фланг, сделал необъяснимый пас прямо на клюшку этому психованному Толику Гаврилову.

«Куда, твою дивизию⁈» — выругался я про себя и бросился в защиту. Но хоккей — это не шахматы, хоккей — игра стремительная, даже при всём желании я не успевал накрыть соперника. Поэтому Гаврилов свободно обогнул по дуге моего первого горе-игрока обороны, ускользнул от второго защитника и, выкатившись на хорошую ударную позицию, щёлкнул по воротам. Благо, что шайба пролетал в несколько сантиметров от правой стойки. Затем она ударилась в борт и отскочила на крюк клюшки моему правому крайнему нападающему Ивану Степанову или, проще говоря, Стёпке.

— Дай! — зарычал я.

И Стёпка в ту же секунду шмальнул шайбу в моём направлении. «Не тормоз, уже хорошо», — отметил я и полетел на ворота наших спарринг партнёров. Сначала за счёт скорости в средней зоне без труда ушёл от двух нападающих соперника, затем пересёк центральную красную линию и резко отпасовал на левый край атаки, где давно уже стучал клюшкой по льду Генка Комолов. Далее пришёл его черед блеснуть мастерством. Приняв пас, Геннадий грамотно качнул корпусом и, ловко ускользнув от попытавшегося его сбить с ног здоровяка Лёши Боговика, рванул на чужие ворота, путь к которым стал открыт.

Вот в чём настоящая прелесть хоккея: ещё несколько секунд назад Гаврилов мог забить нам, а теперь опасность на другой половине ледяного поля. Зрители в восторге, голкиперы в панике, второй защитник соперника Вася Богомаз, который сейчас спиной откатывался к своим воротам — последняя и не самая прочная преграда, а я, подключившись параллельным курсом в атаку, кричу:

— Комол, дай!

— Давай! — заголосили зрители. — Шайбу давай!

И Комолов, поддавшись на уговоры, дал. Он как мог, изобразил бросок по воротам и в последний момент хитро отпасовал в левую сторону. Богомаз, конечно, попытался эту передачу перехватить, но на сей раз безуспешно. И шайба, точно юркнув в крюк моей клюшки, через доли секунды забилась в сетке, ибо олимпийские чемпионы с трёх метров по пустым воротам не промахиваются.

— Гооол! — обрадовались болельщики.

— Толь Толич, труби отбой, — сказал я, победно подняв клюшку вверх. — Достаточно на сегодня.

— Да уж, хватит, пожалуй, — согласился старший тренер и издал звонкую трель из своего спортивного свистка.

Народ недовольно заворчал, когда хоккеисты стали покидать ледяное тренировочное поле, а я, чтобы поздороваться, в прямом смысле слова подкатил к Виктории и к Надежде.

— Привет, соседи, — улыбнулся я, отметив в очередной раз красоту девушек. — Приобщаетесь к спорту или пришли поболеть за кого-то персонально?

— Приобщаемся, — хихикнула Вика.

— Мы сегодня испекли пирог с капустой, хотим вас, Иван, пригласить на чай, — скромно пролепетала Надя, которая классической русской красотой как её подруга не обладала, зато чем-то смутно напоминала актрису Веру Сотников в молодости.

— Пирог — это хорошо, а капуста, так вообще замечательно, — пробурчал я. — Только давайте сегодня вы ко мне. У меня на вечер с хозяином холостяцкой берлоги Иннокентием Харитоновичем запланирована серьёзнейшая работёнка. Может и вы, как педагоги, что-то интересное подскажете.

— Ну не знаю, может быть, — буркнула Виктория, незаметно ткнув свою подругу в бок, которая тут же хотела дать своё согласие. — Нам ещё тетради проверять.

— Ясно, ковка школьной успеваемости — это неотъемлемая часть бесплатного советского образования, — понимающе кивнул я. — Пождите пять минут, сейчас переоденусь и провожу вас до дома, а то мало ли что. Здесь, увы, не Принстон.

* * *

— Стой, не шелохайся! — скомандовал вредный старик Харитоныч, когда я, изображая фигуру индейца, стреляющего из предполагаемого лука лыжной палкой, решил опустить затёкшие руки вниз. — По твоей задумке работаю, вот и терпи.

Он уже целый час лепил из пластилина 6-сантиметровые фигурки воинов индейского племени и не давал мне спокойно попить чаю с капустным пирогом и поговорить с пришедшими в гости молодыми и очаровательными учительницами, Викторией и Надеждой. Сначала я изображал Чингачгука, который целился куда-то из винчестера, и вместо винтовки мне пришлось взять в руки обычную хоккейную клюшку. Затем я недолго побыл мудрым индейским вождём, многозначительно смотрящим вдаль, скрестив руки на груди. Потом преобразился в молодого и горячего индейского парня, который замахивался на условного противника топором для колки дров, то есть томагавком. И вот дошло дело до лука и стрел. Именно в этот момент в дверь хаты постучались мои симпатичные соседки. И сейчас они сидели за столом и весело хихикали.

— Ну, хоть вы, девушки, скажите этому дурню, что ничего из его ерундовой затеи не получится, — проворчал Иннокентий Харитонович, продолжая лепить индейца по прозвищу Зоркий Сокол.

— Да, Иван, — кивнула головой Вика, — ты — отличный спортсмен, так зачем тебе возиться с игрушками для детей? Для любого серьезного дела, нужно, прежде всего, иметь соответствующее серьёзное образование.

— Вот и я о чём, — подкрякнул старик Харитоныч.

— Позвольте с вами, королева Виктория, не согласиться, — усмехнулся я, всё так же стоя в позе лучника. — Для любого серьезного дела требуется: природная смекалка, звериная интуиция и чёткий финансовый расчёт. И интуиция мне шепчет, что эти оловянные фигурки будут буквально сметаться с прилавков наших советских магазинов.

— И в чём же заключается твой финансовый расчёт? — решила поспорить красавица Вика.

— Он заключатся в оптимальном размере фигурки, — пробурчал я, стараясь не шелохнуться. — Если сделать её меньше 6-и сантиметров, то пропадёт необходимая для детского интереса детализация. А если отлить солдатика больших размеров, то произойдёт перерасход материала, увеличение стоимости и неизбежное падение спроса. Всё, Харитоныч, перекур, — выдохнул я, опустив руки вниз, и присел рядом с девчонками за стол.

— Перекур, так перекур, — прогундосил вредный старик, оставив табурет с пластилином в сторону. — К завтрему дню не успеем, потом не жалуйся.

— Нам бы ночь простоять, да день продержаться, — хохотнул я, разливая по кружкам чай.

— А мне, как учителю литературы, идея Ивана показалась интересной, — неожиданно высказалась Надя. — Эти забавные фигурки могут подтолкнуть детей к чтению исторических книг и художественной литературы. Меня только смущает, что вы сделали упор на солдатиках, которые привлекут главным образом мальчишек. А как же девочки?

— Сделаем один пробный набор и для девочек, — улыбнулся я. — Пиратки «Карибского моря»: Кира Найтли, Зои Салдана, Наоми Харрис и Пенелопа Крус.

— Кто? — хором спросили меня все, кто был сейчас в доме.

— Кто-кто? — пробубнил я, обругав себя идиотом. — Это, кхе, условные примерные имена девушек-разбойниц с пиратских кораблей. Насколько я знаком с женской психологией, то им, то есть вам, очень важно, чтобы каждая фигурка имела своё индивидуальное имя. Нам, мужикам, достаточно простого утилитарного обозначения: лучник, копейщик, снайпер.

— Это точно, — крякнул Харитоныч, откусив большой и аппетитный кусок капустного пирога.

И вдруг я краем глаза заметил, как Виктория аккуратно пихнула в бок свою подругу. После чего Надежда, что-то тихо пробубнила и пролепетала:

— Вы меня, Иван и Иннокентий Харитонович, простите, но мне нужно к завтрашнему дню целую стопку сочинений проверить. Поэтому я пойду. Не буду мешать вашей работе.

— Мне, девонька, в моём возрасте ничего помешать не может, — захихикал Харитоныч, хитро покосившись в мою сторону.

Не знаю как, но вредный хозяин дома всю эту щекотливую ситуацию, когда молодые и красивые девушки сами приходят в гости к здоровому и полному сил мужику, просчитал на раз. И после того, как Надя ушла домой, он понимающе крякнул и, сказав, что ему надо поработать с полчаса в мастерской, оставил меня и Вику наедине. Что мне оставалось делать, учитывая туманные перспективы будущего, в котором я мог застрять в подобном маленьком городке на долгие годы? Ведь ещё не факт, что спустя пару лет мне разрешать вернуться в большой мир и в такой же большой спорт. Что мне оставалось делать? Не тормозить!

Поэтому я сгрёб Викторию в свои стальные объятья и слился с ней в долгом и дурманящем мозг поцелуе. Сказать, что девушка охотно ответила на него, не сказать ничего. Вика буквально впилась в мой рот, а через полминуты она, тяжело дыша, прошептала:

— Пошли в твою комнату.

Я поднял её на руки и стремительными шагами унёс в свою маленькую коморку, где кроме кровати и тумбочки больше ничего не помещалось. Однако уложить девушку на кровать я поостерёгся. Это железное мебельное чудо советской промышленности, когда я поворачивался с боку на бок, скрипело с такой силой, что звук был слышан даже на улице. Поэтому, поставив девушку на ноги, я прижал её к стене и снова поцеловал.

— Давай ляжем, — шепнула она.

— Только не это, разбудим весь район, — усмехнулся я и развернул свою нечаянную подругу спиной к себе.

В конце концов — это не самая худшая поза, чтобы два изголодавшихся мужских и женских тела насытились друг другом. Вика сначала тихо хохотнула, а затем, когда одним резким движением «стыковка Союза и Аполлона» произошла, она примерно также тихо и простонала. Что случилось дальше, рассказывать не имеет смысла, если бы не одно но.

В какой-то момент, когда сексуальное напряжение достигло близкого к финалу уровня, перед моим внутренним взором сверкнула быстрая и короткая вспышка. И на какие-то секунды я увидел широкую городскую улицу, по которой ехали «Нивы», «Москвичи», «Запорожцы» и старенькие советские «Волги». И в одной из машин ехала Виктория, она выглядела замечательно, но примерно на восемь или десять лет старше, чем сейчас. А рядом на водительском сиденье сидел какой-то важный лысенький мужчина.

То, что это её будущий муж и перед моими глазами разыгрывается год 1985 или 1986 я догадался скорее интуитивно. А ещё мне подумалось, что предсказывая будущее своим друзьям, я обрёл дар видеть будущее и других людей, при определённом подключении двух тел друг к другу. И тут случилась новая вспышка. Та же самая 30-летняя Виктория, одетая по моде 80-х, вбежала в обычную панельную «хрущёвку», поднялась на второй этаж и постучала в какую-то квартиру. Затем дверь открылась, и она бросилась на шею молодому парню неформальной внешности. «Либо художник, либо музыкант, — подумал я. — Значит один мужик для денег, другой для души. И я почему-то не удивлён. И уж тем более не имею права ни обвинять и ни осуждать. Сам хорош».

— Ой! Ой! Ой! — внезапно несколько выкрикнула Вика, затем по её телу мгновенно, как будто бы пробежал электрический ток, и она обмякла, повиснув на моих сильных руках.

Необычное видение в моей голове тотчас испарилось, словно мимолётный сон. Я резко отпрянул назад и, потерев пальцами виски, уселся на кровать.

— Странно, очень странно, — пробормотал я.

— Что-то не так? — выдохнула моя подруга.

— Знаешь, мне почему-то привиделось будущее, — улыбнулся я. — Солдатики эти оловянные разлетаются из магазинов, как горячие пирожки в морозный день.

— Дурак, — захихикала она.

* * *

«Дурак дураком, а мыла-то не ем», — подумал я, когда на следующий день на столе директора местного «Машзавода» расставил восемь оловянных индейцев из племён апачей, гуронов и ирокезов. На Рогута Григория Филипповича смело взирали с перьями на голове, вышедшие на тропу войны миниатюрные фигурки, которые сжимали в руках луки, копья, томагавки, ножи и винчестеры. Рогут тоже смотрел на «мои художества». Он целую минуту размышлял над тем, как меня культурно послать в далёкое и эротическое путешествие. Только пока стеснялся.

— Это какая-то шутка? — наконец криво усмехнулся Григорий Филиппович. — Я что-то совсем отстал от жизни. Что ты мне принёс? Здесь тебе разве детский сад? Чтоб завтра же вышел на работу в литейный цех! Иначе… кхе.

— Ясно, понятно, — кивнул я головой и вытащил из кармана брюк записную книжку, где имелись кое-какие расчёты. — А теперь от эмоций перейдём непосредственно к делу. Набор солдатиков называется «Индейцы из прерий». Рыночная стоимость такого набора 4 рубля ноль-ноль копеек. То есть по 50 копеек за фигурку. Себестоимость одной фигурки с учётом магазинной надбавки и транспортных расходов ровняется 15-и копейкам. При литье олова в специальную металлическую форму, называемую кокиль, в день комсомольско-молодёжная бригада из двадцати человек может произвести 4 тысячи штук. А в год один миллион 440 тысяч фигурок, что принесёт заводу дополнительный доход в полмиллиона рублей. Если быть точнее, то 504 тысячи. Я закончил, спасибо за внимание.

— Бред, — пророкотал товарищ Рогут.

— Посмотрим, что вы скажете, когда через три года подобные фигурки, плохо и криво сляпанные из дешёвого пластика, производства ГДР и Донецкого завода игрушек будут буквально сметаться с прилавков магазинов, — с жаром прошептал я. — Тогда вы вспомните наш сегодняшний разговор и вспомните, какой уникальный шанс вы упустили.

— Да кому нужен целый миллион этой ерунды⁈ — вскрикнул директор, махнув рукой на моих оловянных индейцев.

— Детям, которых в СССР 40 с лишним миллионов, — спокойно произнёс я. — Коллекционировать, меняться, устраивать целые битвы народов. Да в год этой, как вы высказались, ерунды нужно производить 10 миллионов минимум. Миллион — это так, капля в море. Миллион фигурок — это всего 125 тысяч наборов. А ведь кроме индейцев есть планы отливать ковбоев, пиратов, викингов, казаков, стрельцов, наполеоновских гренадёров с огромными шапками, преображенский и измайловский полки, наборы фигурок для девочек. По этим моделькам можно изучать историю всей мировой цивилизации!

— Десять миллионов говоришь? — задумчиво пробормотал товарищ Рогут, до которого стала доходить, развернувшаяся перспектива.

— Не хотите, как хотите, — буркнул я, собирая со стола оловянные фигурки индейцев.

— Пожди, — остановил он меня, — дай один день на размышление. Может быть, в качестве эксперимента и стоить из сэкономленного олова, отлить пару сотен. Зайди завтра. А этих чудаков с перьями пока оставь. Я подумаю.

«Давно бы так, при цене трёхкомнатной кооперативной квартиры в 9 тысяч рублей полмиллиона — это гигантская цифра», — усмехнулся я про себя и вернул всех Чингачгуков на прежнее место.

* * *

«Оловянные солдатики вроде бы сдвинулись с мёртвой точки, — подумал я, покинув директорский кабинет. — Сейчас нужно срочно порешать хоккейные вопросы. Ибо переодеваться в маленькой барачной комнате с русской печью в обнимку нельзя, тренироваться без душевой кабинки нельзя, играть в рваной форме нельзя. И вообще себя нужно уважать, чтобы потом уважали другие. Тогда и народ потянется на трибуны, тогда и хоккей будет соответствующего качества».

Примерно такие мысли роились в моей голове, когда я спешил по коридорам заводоуправления в кабинет профсоюзного комитета. Кстати, если сравнить советские профсоюзы и аналогичную организацию где-нибудь в штатах, то это будет маленькая домашняя собачка и злой бульдог соответственно. Так как сражаться за права рабочих стране победившего социализма было равносильно самоубийству. И что вообще можно сделать против единственного монопольного собственника, которым является государство в лице всемогущего генерального секретаря ЦК КПСС? Ровным счётом ничего. Поэтому наш профсоюз с гордо поднятой головой выполнял функции культурно массового сектора, при этом распределяя путёвки в дома отдыха и санатории, членам партии и передовикам в первую очередь, беспартийным и алкоголикам во вторую.

— Толь Толич, физкульт-привет! — весело и громко поздоровался я, войдя в большую офисную комнату, где за каждым из шести столов кто-то сидел и что-то писал. — Здравствуйте, товарищи! Профсоюз — это школа коммунизма и друг трудового народа!

— Ты чего разорался? — зашептал старший тренер, подскочив от неожиданности на стуле. — Здесь люди, между прочим, работают.

— Я тоже не прохлаждаюсь, — прошептал я, склонившись над его столом, который был завален разными бумажными папками. — С нашим городским хоккеем нужно срочно что-то решать. И у меня есть несколько деловых предложений.

— Что случилось, Толь Толич? — спросила серьёзная женщина в деловом костюме.

— Ничего, — проворчал тренер, который по совместителю числился заводским инструктором физвоспитания.

— Советский хоккей в опасности, товарищи, — прямо ответил я.

Глава 10

Сегодня в заводской столовой, по которой разносился кисловатый запах квашеной капусты, подавали два основных фирменных блюда: компот из сухофруктов и пюре с котлетами. На мой вопрос: «когда я увижу вместо хлебных котлет хотя бы цыплёнка табака?» толстая тётка на раздаче ответила можно сказать вежливо: «Самый умный что ли? Не задерживай очередь! Давай топай в свою Америку, там тебе будут и цыплята, и куры! А у нас тут всё строго по КЗоТу». Я же, пробурчав: «какую страну просрали?», от дальнейшей дискуссии уклонился, тем более очередь действительно была нервная и немаленькая.

— Ну и любишь ты, Иван, поругаться, — недовольно проворчал Толь Толич, с большим аппетитом уплетая картофельное пюре.

— Да, характер у меня не сахар, — кивнул я головой. — Я только одного понять не могу, куда у нас мясо девается? Мы живём практически в сельской местности, почему в магазинах нет куриных грудок, куриных голеней, свиных отбивных и свиных сосисок?

— Скажи спасибо, что суповые наборы есть из костей, — хохотнул старший тренер. — Холодец с хреном — во закуска! — показал он мне большой отогнутый палец.

— Ладно, вернёмся к нашему хоккею, — буркнул я, с тоской вспоминая Принстон, Москву и даже город Горький, где общепит был совершенно другого, более высокого уровня. — Итак, мы имеем две хоккейные площадки: на одной есть хорошая раздевалка и одна трибуна для зрителей, а на другой смонтировано качественное освещение. Какой в этом случае напрашивается вывод?

— И без тебя знаю, — крякнул Толь Толич. — В одном месте светильники открутим, в другом прикрутим.

— Правильно, но это ещё не всё, — улыбнулся я, хлебнув для вдохновения простого советского компота. — Нужно срочно построить дополнительные деревянные трибуны.

— Это ещё зачем?

— Затем же, как и всегда, — хмыкнул я. — В нашем милом городке проживает 20 тысяч человек, значит полторы тысячи болельщиков при хорошей игре и результатах нам собрать вполне по силам. И при цене в 30 копеек за билет команда получит неплохой дополнительный премиальный фонд. Ты мне, Толь Толич, просто поверь, за деньги играть совсем другой интерес. Появляется нешуточный азарт, жажда победы и необходимая для повышения мастерства ответственность и концентрация. Иначе сегодня парни сыграют лучше всяких похвал, а завтра придут после ночного загула и наполучают полную авоську шайб. Логично?

— Логично-то логично, — тяжело вздохнул старший тренер, — только даже на футбол все норовят пролезть без билета. Допустим, что придут на матч твои полторы тысячи, а за проход заплатит максимум человек двести.

— Об этом я как-то не подумал, — пробурчал я и, почесав свой волшебный затылок, тут же предложил выход из тупика, — а давай мы по номерам проданных билетов разыграем ценный приз?

— Чего? — опешил Толь Толич.

— Не чего, а что, — хохотнул я. — Я тут видел в промтоварах радиоприёмник марки «Альпинист» за 30 рублей. Вот его и разыграем. Но это ещё не всё. Нужно организовать для болельщиков горячий перекус: чай, пирожки и слабоалкогольный глинтвейн, а с комбината питания, с которым мы заключим договор, стрясём дополнительные деньги. И деньги эти пойдут на оплату труда сотрудников нашей ледовой арены, на новую хоккейную форму и на человека, который эту форму после каждой игры будет стирать. Примерно по таким законам и живёт лучшая лига мира.

— Ерунда, — крякнул тренер, дожевав котлету. — Ничего у тебя не получится. Здесь тебе не Америка. Придёт на хоккей в лучшем случае человек триста и премиального фонда хватит ровно на три бутылки водки и банку солёных огурцов. Ха-ха-ха.

— Посмотрим, — проворчал я. — Ты мне лучше скажи, кто нам может построить временные деревянные трибуны?

— Это я решу через наш профсоюз, — гордо ответил Толь Толич. — Профсоюз поможет. Тем более весной трибуны можно будет легко разобрать на дрова. А ещё лучше оставить их для футбола. Что ж я раньше до этого не допетрил? — задумался он.

— Лучше поздно, чем никогда, — буркнул я. — Значит с тебя — трибуны, с меня — реклама и пиар.

— Чего? — спросил меня тренер, услышав незнакомое слово «пиар».

— Пиар — это по-английски означает паблик рилейшнз или связь с общественностью. По науке работаем, Толь Толич, — хохотнул я. — С любительщиной пора кончать.

— Ну-ну, — усмехнулся он.

* * *

— Вон и твои пришли, — хмыкнул перед стартовым вбрасыванием Толя Гаврилов, когда молоденькие учительницы Вика и Надя появились около хоккейного борта.

Вообще надо сказать, что сегодняшняя вечерняя тренировка вновь собрала множество народа. И людей можно было понять: по телевизору и в кино смотреть нечего, до субботних танцев в ДК ещё далеко, а компьютерные технологии, которые в будущем займут почётное первое место в списке возможного досуга, пока доступны только большим научным и исследовательским центрам. Другими словами, некуда во вторник вечером простому человеку податься, вот и идёт он к городской хоккейной коробке, где залётный олимпийский чемпион кошмарит заводскую хоккейную команду.

— Что значит мои? — опешил я, поставив клюшку около точки вбрасывания.

— Да ладно, дело житейское, — усмехнулся Гаврилов. — Эти учителки по сути-то ничьи. Вот если бы ты кого из наших баб в баньке попарил, то тогда бы тебе мужики живо бока намяли, и я бы не помог.

И в этот момент Толь Толич бросил шайбу на лёд. «А чему я удивляюсь? — подумал я, автоматически выбив эту шайбу на свою половину поля. — Тут на весь городок всего два пятиэтажных „небоскрёба“, каждый каждого знает и для них любой приезжий — это чужой и странный человек из большого и непонятного мира. Одно название, что город, а уклад всё равно деревенский».

Я откатился поближе к своей синей линии и мгновенно получил передачу от своего же защитника. И вдруг кто-то из зрителей рявкнул: «Давай, американец, делай!». «Ну, правильно, — усмехнулся я про себя, легко накрутив в средней зоне Толю Гаврилова, — если в Штатах я для всех русский, то на Родине — американец».

Затем я вырвался на так называемый свободный лёд, сделал несколько энергичных толчков ногами, пролетел центральную красную линию и сыграл в стеночку с крайним правым нападающим Генкой Комоловым. Кстати, от Геннадия сегодня отчётливо попахивало пивком. Наверно после смены замахнул пару бутылочек местного луньевского пенного напитка. Видать, на трезвую голову играть ему было не интересно. Однако, не смотря на это, обратный пас от него вышел на загляденье. Он одной передачей разом обрезал пару защитников соперника: Боговика и Богомаза. И я, не снижая скорости, вылетел один на один. Вратарь обречённо выкатился чуть-чуть вперёд, и в тот же момент я пульнул точно между щитков. Шайба забилась в сетке, а Толь Толич, дунув в свисток, указал на центр ледяной площадки.

— Гооол! — громче всех закричали Виктория и Надежда.

Я кивнул головой девушкам, поднял клюшку вверх, поблагодарив остальных болельщиков, а сам подумал, что если застряну здесь на два сезона, то мне как серьезному хоккеисту конец.

* * *

— Задержись, поговорим, — обратился ко мне Толь Толич, когда тренировка подошла к концу.

К этому моменту девчонки убежали на родительское собрание, пообещав перед сном заглянуть в гости, чтоб послушать мои американские сказки. Поэтому я особенно никуда не спешил и, закинув последнее полено в печку, которая обогревала эту крохотную раздевалку, присел на скамейку.

— С постройкой дополнительных трибун договорился, — отчего-то виновато промямлил он. — Правда, плотники требуют оплату вперёд.

— Сколько? — напрягся я, так как сегодня уже выдал нашему заводскому художнику аванс в 25 рублей за пять красочных объявлений, которые намеревался разместить в кинотеатре, в клубе, на проходной завода, в школе №1 и в помещении местного центрального промтоварного магазина. Что поделать, если без финансовых вливаний рекламная компания в принципе невозможна?

— Триста рублей просят, вымогатели, — крякнул Толь Толич. — Профком на это средства выделять отказался, своих у меня нет, а ждать, когда на игры пойдёт народ и за билеты заплатит деньги, они, буржуи недорезанные, не хотят. Говорят, что наш хоккей кроме пары сотен человек здесь никому не нужен! Ты, представляешь, нет⁈ Хоккей никому не нужен⁈

— В чём-то они и правы, — пробурчал я. — Комолов сегодня пьяненький пришёл. Кроме него ещё от троих перегарчиком несло. Я в одиночку на одном коньке забрасываю по десять штук за 20-минутную двухсторонку, куда такое годится? Однако триста рублей — это не деньги. Такие траты даже мне по карману. Триста деревянных на деревянные же трибуны я дам. Только возьмёшь с работничков расписку.

— Зачем это? — смешно почесал затылок мой новый старший тренер.

— Толь Толич, ты же взрослы человек и должен понимать, что финансы не терпят к себе наплевательского отношения, — немного вскипел я. — По этой расписке, во-первых, мы с плотниками будем в расчёте. Во-вторых, я верну свои вложения, взяв их из билетной кассы. И в-третьих, подробный финансовый отчёт после первых двух спаренных игр ты должен представить в свой профком. Мне ещё с ОБХСС не хватало проблем, — усмехнулся я и, встав с лавки, закинул баул с формой на плечо. — Что ещё?

— Я всё думаю, Иван, ночами не сплю, как мы будем играть? По какой схеме? — тренер вытащил из внутреннего кармана пальто обычную школьную тетрадку и, раскрыв её, показал мне какие-то квадратики, кружочки и стрелочки.

— Мы будем играть по принципу: чем меньше собственных ошибок совершим, тем лучше, — я взял в руки это сочинение хоккейного любителя-новатора, полистал, стараясь не улыбаться и в голос не ржать, и вернул тетрадь обратно. — Первое: защитники выбрасывают шайбу через борт и в атаку дальше центральной линии не подключаются. Второе: атаку ворот соперника проводим слёта, без расстановки, и тут же откатываемся в среднюю зону. Этим завтра и займёмся. Кстати, где будет завтрашняя тренировка?

— На стадионе, — улыбнулся Толь Толич. — Электрики утром свет перемонтируют, и теперь будем играть только там, где есть хорошая раздевалка и душ.

— И это уже первая замечательная новость, — многозначительно произнёс я и чуть-чуть не хлопнул старшего тренера по плечу, немного позабыв о нашей колоссальной разнице в росте и весе.

А на улице, где мела позёмка, перенося неприкаянный снег с места на место было как-то по-особенному спокойно и хорошо. Небольшие компании молодых людей спешили на последний сеанс в кино, где сегодня крутили польскую картину «Анатомия любви» с Барбарой Брыльской в главной роли, и на которую дети до 16-и лет естественно не допускались. В хорошо подсвеченном дворце культуры тоже кипела какая-то жизнь, ведь оттуда доносились звуки симфонической музыки. А перед самим зданием ДК, где смастерили невысокую ледяную горку, сейчас было особенно оживлённо и весело. Разновозрастная малышня визжала на всю центральную улицу Ленина и каталась на алюминиевых санках, школьных портфелях и даже на обычных картонках.

И вдруг такая радужная и идеалистическая картина в одно мгновенье для меня рассыпалась в пыль и в прах. Я заметил на противоположной стороне улицы худощавую до боли знакомую фигуру шамана Волкова. По крайней мере, его потёртый и кустарным образом сшитый тулуп я не мог спутать ни с чем. Первая мысль, которая пришла в голову была, что этого не может быть, шаманидзе сейчас в Штатах и работает, скорее всего, в Чикаго спортивным врачом. А вторая: «вдруг он перешёл границу и приехал на Урал, чтобы передать мне весточку от Лизы?».

Я быстро поозирался по сторонам, чтобы убедиться в отсутствии «хвоста» или милиции, и, наплевав на правила дорожного движения, буквально рванул через дорогу на другую сторону улицы. Однако незнакомец, похожий на Волкова, словно почувствовав преследование, прибавил шаг и свернул в плохо освещённый проулок. Конечно, нужно было закричать: «шаманидзе, стой! Это я — Иван!». Но я на такое не решился. Вдруг за ним тоже была установлена слежка. Поэтому, больно прикусив нижнюю губу, я молча ринулся к тому перекрёстку, где скрылась фигура шамана.

По дороге я перескочил какой-то снежный завал, затем чуть не поскользнулся на валенках, наступив на накатанный до льда участок тротуара и наконец, вылетел в этот самый проулок. Из-за скудного освещения разглядеть, куда делся шаманидзе, оказалось не так-то уж и просто. Но уличный фонарь, который стоял около дальнего двухэтажного барака внезапно высветил фигуру в знакомом тулупе. Этот худосочный мужчина повернулся и, я готов дать гарантию, посмотрел именно на меня.

— Волков! — наудачу крикнул я, потому что лицо странного мужика разглядеть так и не удалось.

Но услышав мой выкрик, этот человек развернулся и во всю прыть побежал прочь. «Ты куда, дурик?» — прошептал я и, плохо разбирая, что творится под моими ногами, полетел следом. «Поймаю, уши откручу, — бухтел я себе под нос, работая ногами как в самой стремительной контратаке. — Я тебе покажу, настойку из мухоморов и примочку из волчьих ягод. Я тебя так познакомлю с традиционной медициной, что ты навсегда позабудешь своего Карлоса Кастанеду».

И не прошло и нескольких секунд, как я уже был около этого одинокого уличного фонаря. Но куда бежать дальше не имел ни малейшего понятия, ведь знакомая фигура шамана Волкова просто растворилась в темноте этого зимнего вечера.

— Неужели показалось? Неужели нервы шалят? — пробурчал я и, немного покрутившись на месте, потопал домой.

* * *

В хижине старика Харитоныча сегодня опять собралось приятное общество. Молоденькие учительницы Вика и Надя очень громко и долго хохотали, рассказывая тему родительского собрания, на которое пришёл сотрудник милиции и прочитал целую лекцию о том, как радиохулиганы разлагают советскую молодёжь. Оказывается, где-то в нашей округе стал регулярно выходить в эфир некий радиолюбитель по прозвищу Пентагон. И этот недостойный строитель коммунизма вместо того, чтобы освещать выполнение пятилетнего плана, рассказывал трудовому народу скабрёзные анекдоты и крутил музыку: «Deep Purple», «Led Zeppelin», «Pink Floyd», а так же песни Владимира Высоцкого и Аркадия Северного.

— И теперь милиция просит, чтобы родители обратили самое пристальное на занятия своих отпрысков, ха-ха, — хихикнула Вика, — и в случае чего немедля докладывали куда следует. Потому что сорняки нужно уничтожать на корню.

— Да, – крякнул Иннокентий Харитонович, продолжая лепить миниатюрную фигурку американского ковбоя, — дело Павлика Морозова, едри твою за ногу, цветёт и побеждает.

— А что будет этому Пентагону, если поймают? — заинтересовалась Надежда и в её вопросе прозвучала тревога за судьбу недальновидного хулиганистого паренька.

— Сначала оштрафуют, — ответил я, застыв в позе «охотника за головами», который, не целясь, стреляет от пояса сразу из двух револьверов.

Кстати, старик Харитоныч сам предложил сделать ещё один набор оловянных солдатиков. Его почему-то захватила эта творческая идея. Поэтому я этим вечером снова изображал фигуры североамериканских ковбоев.

— Вот и правильно, нечего в эфире хулиганить, — хмыкнула Виктория.

— А если поймают повторно? — спросила Надя.

— Дадут условный срок, — буркнул я. — А вот на третий раз отправят уже в санаторий.

— В какой? — хором спросили девушки.

— В санаторий ВЦСПС, — хохотнул Харитоныч, — где каждого научат, как валить, цеплять, срезать, пилить сосны и прочую древесину. Надо бы этого идиотика Пентагона отыскать, вразумить и предупредить.

— Вот ещё, — проворчала Вика, — сам дел натворил, теперь пусть перед законом держит ответ. А ты, Иван, как считаешь?

— Иногда очень сложно ответить на самые простые вопросы, — улыбнулся я. — Вот представьте на минуту, что вы знаете, что в будущем «Deep Purple», «Led Zeppelin» и Аркашу Северного разрешат, и более того станут совершенно свободно крутить по радио и продавать в музыкальных магазинах. Тогда какой был смысл в том, что это всё запрещали в прошлом? Тупость какая-то получается.

— Мы не знаем, что будет в будущем, — неожиданно обиженным глоссам произнесла Виктория.

— Если внимательно проанализировать прошлое и настоящее, то будущее можно предугадать с высокой вероятностью, — возразил я.

— Ну-кася предугадай чёнить, — захихикал старик Харитоныч.

— Легко, — буркнул я. — В своё время я успел поиграть в хоккей и в Высшей лиге СССР и в НХЛ. С коммерческой точки зрения и по уровню зрительского ажиотажа заокеанская лига в разы привлекательней нашей. Значит, в будущем неизбежно наша отечественная лига будет копировать формулу розыгрыша НХЛ. То есть мы сначала будем проводить регулярный чемпионат, а затем матчи плей-офф. Или вот группа «Deep Purple», которая не нравится нашим старичкам из Кремля. Когда старички отойдут в мир иной, эту музыку будут слушать все кому не лень. Это всё элементарно.

— Это не честно, такие предсказания не считаются, — завозмущалась Вика. — А ты предскажи то, что произойдёт через год, чтоб можно было проверить.

— Через год? — задумался я. — Ну, допустим, сейчас в прокате идёт с большим успехом польский фильм «Анатомия любви». И наши мужики буквально залипают на польскую актрису Барбару Брыльску. Значит, примерно через год Эльдар Рязанов снимет новогоднее кино с её участием, и название будет примерно такое: «Ирония судьбы, или с лёгким паром».

— Бред, — обиделась Виктория.

— Почему с лёгким паром, если кино про новый год? — заинтересовалась Надя.

— Потому что под новый год, каждый русский человек ходит в баню, чтобы встретить светлое будущее чистым, — захохотал я и распрямился. — Всё, Харитоныч, больше позировать не могу. Устал. Кстати, девчонки, а давайте завтра сходим на «Анатомию любви»?

— Мы завтра не можем, — Вика локотком сердито толкнула подругу в бок, и девушки тут же засобирались домой. — Нас завтра пригласили в ДК на выступление агитбригады из местного училища.

— И много на это представление собирается народу? — спросил я.

— Полный зал, — обидевшись на мои идиотские предсказания, прошипела Виктория и сказала Надежде, — чего стоишь? Пошли.

И барышни, не прощаясь, чуть ли не пулей выскочили из хаты. Иннокентий Харитонович немного покряхтел, похихикал и с издёвкой произнёс:

— Ну, молодёжь, ещё полюбиться как следует не успели, а уже поцапались? Хи-хи-хи.

— Спокойно, старик. Милые бранятся, только тешатся, — пробурчал я.

А сам тут же подумал, что выступить на сцене вместе с агитбригадой — это прекрасная возможность рассказать каждому жителю города о предстоящем чемпионате «областной водокачки». Оставалось только найти подходящий костюм для выхода на подмостки. И так как в данный момент я располагал старенькой хоккейной формой, штопаным свитером, тельняшкой, телогрейкой, валенками и тёплыми ватными штанами маде ин СССР, это сделать было не просто.

Глава 11

Во вторник 17-го декабря, когда до первого календарного матча оставалось всего три тренировки я, в прямом смысле слова, напросился выступить с номером спортивно-художественной самодеятельности в местном дворце культуры. Кира Нестерова, низенькая полненькая, но шустрая и суперактивная руководительница агитбригады под названием «Фреза», встретила мой добровольный порыв с большим скепсисом.

— Ярик, ещё раз проверь аппаратуру! — визгливым голосом распоряжалась она, бегая по сцене. — Сусанина, только попробуй у меня слова забыть! Пулей вылетишь из самодеятельности!

— Я не забуду, — пролепетала высокая и симпатичная девушка, одетая в белую рубашку и озорную мини-юбку, которая на всеобщее обозрение выставляла красивые длинные ноги.

Кстати, и все участники агитбригады одеты были примерно одинаково: белый верх, черный низ. И я от этих молоденьких ребят и девчат ничем не отличался. Белая рубашка и черные брюки от своего свадебного костюма мне одолжил защитник команды Лёша Боговик. Правда он умоляющим голосом сто раз повторил, чтобы я был предельно аккуратен и ничего случайно не порвал. Я же ему заявил, что все будет возвращено в лучшем виде: выстиранное, выглаженное и заштопанное. «Не надо штопать, — обиделся на меня наш здоровяк. — Ты главное в брюках никуда не садись и ни к чему не прислоняйся». «Слово олимпийского чемпиона», — пробормотал я.

— С какой песни начинаем? — промямлил парень с электрогитарой.

— Начинаем как всегда! — взвизгнула товарищ Нестерова. — Мой адрес — не дом и не улица! Мой адрес — Советский союз!

— А когда мой номер? — спросил я, выйдя на сцену с клюшкой в руках и с коробкой, в которую был упакован радиоприёмник марки «Альпинист».

Я решил сразу рассказать зрителям о лотерее и показать главный приз. Кончено, «Альпинист» — это не навороченный западногерманский магнитофон, и даже не советский «кассетник», но подарить такой аппарат было не стыдно. И для первого раза, чтобы привлечь народ на трибуны, транзисторный приёмник вполне годился. Ещё из карманов моих брюк выпирали четыре хоккейные шайбы.

— А может не стоит, товарищ Тафгаев, — поморщилась руководительница «Фрезы». — У нас выступление динамичное с высоким темпоритмом, где никаких технических пауз просто не предусмотрено. Хотите, чтобы мы объявили о вашем хоккее? Хорошо. В конце программы Сусанина скажет несколько слов. Наташа, подойди, — командным голосом произнесла Нестерова, и длинноногая блондинка с голубыми глазами чуть ли не трусцой подбежала к нам. — Сделаешь объявление про этот ваш…

— Хоккей, — подсказал я нужное слово.

— Сделаю, пишите текс, — пожала плечами девушка и, с большим интересом рассмотрев мою могучую фигуру, крайне удивилась, заметив сильно оттопыренные карманы.

«Аха, кажется, кто-то что-то запомнит, когда на сцене появятся такие ножки и огромные глазища. Нет уж, милая барышня, о хоккее мне лучше поведать самому. И кстати, а куда мы так пристально смотрим?» — подумал я и, широко улыбнувшись, произнёс:

— Не имею права доверять такую скользкую тему кому-нибудь другому.

— В каком смысле скользкую? — испугалась товарищ Нестерова.

— В самом прямом, — хмыкнул я и пару раз прокашлялся. — Хоккей — это игра на льду. А лёд, как известно, у нас скользкий.

— Ха-ха-ха! — залилась раскатистым и звонким смехом Наташа Сусанина.

— Это у вас юмор такой, товарищ Тафгаев? — проворчала Кира Нестерова.

— Помилуйте, это неоспоримый физический факт, — буркнул я, а Сусанина, чтобы снова не захохотать и пулей не вылететь из самодеятельности, прикрыла рот листками со сценарием.

— Ладно, — медленно пробормотала товарищ Нестерова и обратилась к пареньку, который в данный момент времени изолентой прикручивал микрофоны на стойки. — Ярик, сделаешь паузу в середине программы, сразу после сценки про бездельника Петрова. Пусть выступит наш гость с клюшкой. Даю вам две минуты, товарищ Тафгаев. Не расслабляемся! — тут же крикнула Кира Нестерова своей весёлой агитбригаде. — Повторяем текст! Кто перепутает слова, пулей вылетит у меня из самодеятельности!

— А зачем вам клюшка? — поинтересовалась Сусанина, поправив светло-русую чёлку на лбу.

— Сюрприз будет, — хохотнул я и пошёл за сцену учить слова собственного рекламного объявления.

* * *

«Дорогие товарищ, друзья, в эту субботу в 16 ноль-ноль на городском стадионе состоится открытие хоккейного сезона», — бубнил я про себя, медленно вышагивая взад и вперёд в маленьком коридорчике за сценой. А в это время там, под огнём театральных софитов агитбригада «Фреза» исполняла песню «Мой адрес — Советский союз». Зал, который вместил в себя старшеклассников и заводскую молодёжь, был полон. И надо отдать должное ребята не только пели, но и сами играли на трёх электрогитарах и одной ударной установке. А вот на синтезатор денежных средств, которые выделил профсоюзом, скорее всего, не хватило.

— Дорогие товарищи, друзья, поддержите команду, — пробормотал я вслух. — «Металлист» быстрей, чем свист.

И вдруг в этот коридорчик вбежал какой-то смутно знакомый паренёк. Пиджак на этом парне неряшливо расстегнулся, оттопыренные уши чуть-чуть покраснели, а ещё от него веяло морозом и небольшим алкогольным перегаром. «Выскочил на улицу, освежился, выпил, теперь не может найти дорогу в зрительный зал», — подумал я, и хотел было объяснить «потеряшке» куда идти, куда поворачивать, как вдруг он просипел:

— Вот ты-то мне и нужен.

— Слушай, давай после концерта перетрём, — буркнул я. — Некогда пока.

— Чё испугался? — криво усмехнулся этот неизвестный мне самоубийца. — Значит, слушай сюда. Вику оставь в покое. Она моя. Понял меня?

— Не понял, — улыбнулся я. — Ты кто, чудо в перьях?

— Щас поймёшь, — пообещал паренёк и словно кот прыгнул на меня, растопырив пальцы рук.

Я, конечно, увернулся, нормально сработали боевые рефлексы. Однако этот чудик всё же ухватил меня за рубаху. И когда он, потеряв равновесие, грохнулся на пол, то в его руке оказался большущий клок белой свадебной рубашки Леши Боговика, которую я поклялся беречь как зеницу ока.

— Ты что наделал, дурик? — процедил я сквозь зубы, стараясь унять злость, ведь покалечить парня, который сейчас валялся под моими ногами, было проще простого.

— А ты меня ударь, как следует, — захихикал он. — Не можешь, хи-хи? Посадят, хи-хи. Вика моя, понял?

— Если человек идиот, то это надолго, — рыкнул я и резко схватил мерзавца за ухо, до которого было проще всего дотянуться.

— Ыыыы, — застонал этот недоделанный Отелло.

— Не разобрал слов пощады, — прошипел я и ещё сильнее сжал бедный орган слуха и потянул его вверх.

— Про-про прости, про-про прости, — затараторил он, поднявшись на ноги, вслед за ухом.

— Это уже другой разговор, — улыбнулся я и, отпустив ушную раковину, отвесил смачного пинка под зад негодяю, который так же стремительно выбежал из коридорчика, как и появился.

Однако морального удовлетворения эта стычка мне не принесла. И теперь я стоял с порванной рубахой, напрочь позабыв слова, которые через полчаса должен был произнести перед почтеннейшей публикой. «Спокойно, Иван, спокойно, — пробормотал я про себя. — Только спокойствие, сейчас что-нибудь придумаю, ибо безвыходных ситуаций не бывает. Бывают только ситуации, из которых нет выхода».

* * *

На концерте агитбригады Надя Лебедева откровенно скучала. Ей, как учителю словесности, как большой почитательнице Толстого и Достоевского, любительские сценки, которые разыгрывали ребята и девчата в белых рубашках, казались глупыми и наивными, а песни виделись вычурно фальшивыми и наигранными. И вообще сегодня как никогда хотелось бросить эту школу и уехать домой. Во-первых, она впервые за несколько месяцев совместного проживания из-за какого-то пустяка поссорилась со своей соседкой по комнате Викой Беляевой. Во-вторых, ей всё здесь надоело. И в-третьих, она кажется влюбилась.

«И что Иван нашёл в этой вертихвостке? — подумала Надежда, покосившись на Викторию, которая сидела через четыре ряда и беззаботно улыбалась. — Подумаешь красавица? У неё ведь в голове одна пустота: ни ума, ни фантазии. А ещё наш нелепый физрук Данила Петрович за ней бегает, а она им вертит, как заблагорассудится. Кстати, куда он подевался? Был ведь где-то здесь в начале представления».

Надя покрутила головой, и вдруг в зале раздался громкий хохот, потому что на сцену вышел очень странный Дед Мороз. Одетый в типичный красно-белый тулуп актёр имел стандартную бороду из ваты и стандартный накладной красный нос. Однако на голове Деда Мороза красовалась хоккейная каска, а в руках вместо посоха сжималась хоккейная клюшка. «Иван?» — опешила Надя.

— Ооо, понимаешь ли, — необычно скрипучим голосом крякнул Иван Тафгаев, — летел сегодня из Нью-Йорка, значит, в Таганрог. В этот, туда. На этих, которые с рогами. Ну как их, понимаешь ли? Козлы? Нет, не козлы. Другие какие-то были животные, понимаешь ли.

— Бараны! — крикнул кто-то из зала, перекрикивая всеобщий гогот.

— Молодец, возьми с полки леденец, — моментально ответил Иван. — Так чтааа, я здесь всего на пару минут, фокус, понимаешь ли, покажу и обратно рвану в Геленджик, то есть в эту в Гренландию. Там сейчас хорошо, холодно.

— У нас тоже холодно! — гаркнул кто-то ещё.

— Значит, сядь на пенёк и съешь пирожок, — ответил Иван Тафгаев, переодетый в пьяного Деда Мороза. — А теперь давайте все вместе позовём Снегурочку, понимаешь ли. Сне-гу-ро-чка! Сне-гу-ро-чка!

— Снегурочка! Снегурочка! — заорал весь зал местного ДК.

И на сцену выпорхнула блондинка с длинными ногами, которая вынесла обычное эмалированное ведро. Увидев блондинку, Надя бросила короткий взгляд на Вику и к своему удовольствию заметила, что её бывшая подруга по несчастью, скорчила такое лицо, как будто проглотила кислую дольку лимона. «Теперь я посмотрю, что ты запоешь?» — мстительно усмехнулась Надежда.

* * *

Идея переодеться Дедом Морозом посетила меня можно сказать спонтанно. И мне очень повезло, что в костюмерной нашёлся подходящий наряд. Творческий коллектив ДК как раз готовился к детским новогодним ёлкам и буквально вчера закончил шить тулуп и сделал шикарную искусственную белую бороду. А вот до шапки руки костюмеров пока не дошли. Поэтому напялив тулуп, который скрыл рваную рубашку, и, натянув хоккейную каску, я подумал, что так нелепо Дед Мороз может выглядеть только с сильнейшего бодуна. Следовательно, на сцене мне сами собой пришли в голову интонации и повадки первого президента России Бориса Ельцина, который будет управлять огромной страной в состоянии постоянного алкогольного перевозбуждения.

«Осталось только ляпнуть, что я устал, я ухожу», — подумалось мне, когда Наташа Сусанина грациозно вынесла эмалированное ведро. Кстати, этому фокусу, которым планировалось удивить зрителей, я научился в посёлке Вая. Именно там длинными, тоскливыми вечерами я развлекался тем, что забрасывал хоккейные шайбы в обычное алюминиевое ведро.

Сначала мне долго не удавалось поддеть шайбу клюшкой так, чтоб она полетела с навесом, словно баскетбольный мяч. И первая алюминиевая ёмкость для воды из-за множественных вмятин пришла в негодность всего через две недели. Однако всем известно, что если долго мучиться, то что-нибудь получится. И вот однажды, я обратной стороной крюка потянул шайбу на себя, а затем резко вложил её плашмя в сам крюк клюшки. И хоть бросок был неточен, шайба всё равно полетела по требуемой параболической траектории. А затем с каждым днём броски становились всё точнее и точнее.

И вот сейчас, стоя на сцене александровского ДК, я намеревался забросить шайбу в ведро примерно с семи метров. Народ в зрительном зале немного поутих, пока я выкладывал на деревянный пол четыре хоккейные шайбы, и оставалось дело за малым — не опозориться. Иначе на хоккей люди просто не придут.

— Смертельный номер, понимаешь ли, — крякнул я в микрофон и первую шайбу запустил точнёхонько в ведро.

— Бам! — брякнул о стенку ведра первый черный резиновый диск, залетев внутрь.

— Бам! — тут же практически по той же траектории проследовала вторая шайба.

— Бам! — и третья шайба юркнула внутрь, сместив ведро сантиметров на тридцать в сторону кулисы.

«Чёрт», — выругался я и замер на пару секунд с последней четвёртой шайбой.

— Шайбу! Шайбу! Дед Мороз! — вдруг стали скандировать парни на первых рядах, вызвав у остальных зрителей взрыв хохота.

— Дома возьмёте столько леденцов с полки, сколько сможете проглотить, — прокрякал я в микрофон, подражая Ельцину, который что-то подобное скажет на встрече с избирателями в Казани. Правда, он будет иметь в виду суверенитет, а не леденцы.

После чего мои руки выполнили четкое и отработанное движение, и шайба устремилась в сторону эмалированного ведра. Однако она зараза всё же угодила в переднюю дужку, сдвинула это ведро ещё дальше и лишь каким-то чудом, перекувыркнувшись в воздухе, брякнулась вовнутрь.

— Гооол! — заорали парни с передних рядов, а остальной народ искупал меня в овациях.

— Я, понимаешь ли, устал, я ухожу! — сказал я, не переставая улыбаться. — А вы приходите в субботу на хоккей, где будет разыгран суперприз! — я вытащил из мешка для подарков коробку с радиоприёмником «Альпинист» и добавил, — поддержите наш родной «Металлист»! В заключении, понимаешь ли, будет песня. Давай гитарист, играй!

Я махнул рукой и из ближайшей ко мне кулисы вышел парень с электрогитарой, которого кажется, звали Эдик и на трёх блатных аккордах заиграл элементарный музыкальный мотив. Я для куража набрал побольше воздуха и во всю силу своих спортивных лёгких заорал:

Новый Год к нам мчится!

Скоро всё случится!

Сбудется, что сниться!

Что опять нас обманут, ничего не дадут!

Ждать уже недолго!

Скоро будет елка!

Только мало толка!

Если Дед Морозу песню дети не запоют!

— Шайбу! Шайбу! Дед Мороз! С Новым годом! На хоккей! — выкрикнул я, убегая за кулисы местного ДК.

А следом за мной буквально вылетела красная как свекла руководительница агитбригады Кира Нестерова и прорычала в микрофон:

— Пять минут антракт!

Затем кулисы медленно сомкнулись, разделив артистов и зрителей толстой бархатной тканью. А на меня словно ураган налетели девчонки и парни из этого творческого коллектива. Кто-то меня обнимал, кто-то жал руку, кто-то хлопал по плечу, а кто-то из девушек даже умудрился чмокнуть в щёку, и все наперебой твердили, что моё выступление — просто бомба.

— Я так хохотала, что мне чуть плохо не сделалось, — шептала Сусанина, обнимая меня со спины.

— Сам от себя не ожидал, — бубнил я.

— Ну-ка, успокоились! — скомандовала товарищ Нестерова. — А то пулей у меня вылетите из самодеятельности! А вам, товарищ Тафгаев, я вот что скажу: «Я буду жаловаться на завод лично товарищу Рогуту за то, что вы своей хулиганской выходкой сорвали наше плановое представление». И вообще, больше к моей агитбригаде даже не приближайтесь!

— Тогда в следующий раз я выступлю с бабушками, которые поют народные песни, — хохотнул я. — Приходите на хоккей, в жизни станет всё окей. Так чтааа, понимаешь ли.

— Посмотрим, — рыкнула Кира Нестерова и тут же прикрикнула на свою творческую команду, — разошлись на исходные позиции! Второе отделение начинаем со сценки про передовиков производства! Ярик, готовь музыку.

И парни с девчонками, словно играя в прятки, мгновенно разбежались кто куда. «Ничего себе дисциплинка, мне бы такую в команду», — присвистнул я про себя. И чтобы перевести дух, уселся на табурет рядом со звуковым пультом, за которым работал Ярик, худой паренёк среднего роста с длинными каштановыми волосами.

— Отличная песня, — буркнул он. — Странно, но я раньше такой никогда не слышал. Это что-то новое из «Самоцветов»?

— Аха, «Песняры», — кивнул я. — Да это так, был экспромт, набор слов. Я сейчас и не вспомню, о чём пел.

И вдруг мой взгляд случайно зацепился за маленькую наколку, которая была выполнена на руке Ярика чуть повыше запястья. И наколка эта была в форме правильного пятиугольника, то есть пентагона. Исстари в народе говорили, что пятый угол — это то чего нет, или то, что найти нельзя. Может быть, Ярик, выходя в хулиганский радиоэфир, думал, что надёжно спрятался в своём пятом углу? Глупо, очень глупо.

— А ты случайно не знаешь, где раздобыть записи «Deep Purple», «Led Zeppelin» и «Pink Floyd»? — спросил я.

— Неее, такое не слушаю, — соврал мне паренёк и как бы случайно подтянул рукав рубашки вверх, чтобы скрыть свою маленькую предательскую наколку.

— Если ты такое не слушаешь, то передай одному наивному радиохулигану, что его ищут пожарные, ищет милиция, ищут фотографы всей страны, как парня кого-то лет двадцати, — сказал я.

И в этот самый момент театральные кулисы разошлись в разные стороны, а Ярик, застыв с открытым ртом, нужную музыку на магнитофоне не включил. Поэтому я сам хлопнул по клавише «пуск» и, постучав костяшками себя по голове, тихо прошептал:

— Умнее надо быть, Пентагон. Скажи спасибо, что я — свой.

* * *

Пробуждение утром следующего дня вышло крайне тяжёлым. Голова гудела так, словно я после вчерашнего концерта назюзгался так, как это сделала вся агитбригада «Фреза» в полном составе, намешав водку, пиво и вино. Наверное, сработал так называемый стадный инстинкт, когда один непьющий человек, оказавшись в компании, где все усугубляют, наутро испытывает что-то наподобие похмелья. Поэтому я, первым делом встав с кровати, босиком в одних трусах прошлёпал на кухню, где уже на печке грелся чайник с водой, а на противоположной полке стояла трёхлитровая банка домашнего хлебного кваса.

— Квасок — это хорошо, это лепота, — пробормотал я и, ухватив спасительный сосуд дрожащими руками, сделал прямо из широкого горлышка несколько больших глотков.

Затем я посмотрел на своё лицо в маленькое пошкарябанное зеркальце, и результатом увиденного в целом остался доволен. Синяков под глазами нет, неприятных опухолей тоже не имеется, нос прямой, подбородок волевой, только щеки чуть-чуть впалые, так жизнь такая, что некогда нагулять жирок, некогда перевести дух.

Вот и вчера после праздничного фуршета мне, словно многодетному отцу, почти всю молодёжь пришлось разводить по домам. А руководительницу самодеятельности, которая по ошибке стопку водки запила кружкой с пивом, я вынужден был лично занести на третий этаж. Кстати, товарищ Нестерова оказалась вполне нормальной женщиной, когда концерт закончился, и зрители стоя аплодировали, она сказала, что мой номер ей понравился и, что готова его включить в предновогоднюю программу. Я же ответил, что подумаю, так как для меня хоккей на первом месте.

А вот длинноногая и голубоглазая блондинка Сусанина меня разочаровала. Вчера три парня из-за неё подрались, а она знай хохочет, дескать они сами виноваты, и я им ничего не обещала. И когда эта взбалмошная барышня прошептала мне: «проводишь меня?», то я сразу отказался, сославшись на то, что мне как самому старшему товарищу Киру Нестерову, наверное, придётся нести. Хотя сам подумал, что если бы не мои соседки, то Сусанину я бы кончено проводил, оставив Нестерову спать прямо в ДК.

«Надо бы сегодня к Вике и Наде заглянуть, купить что-нибудь к чаю и помириться, — решил я, умываясь из рукомойника. — И чего они обиделись из-за предсказаний будущего? Я же ничего плохого пока не предсказал».

— Утро доброе, — проскрипел Иннокентий Харитонович, войдя в хату.

— Если это вопрос, то утро сегодня тяжёлое, — простонал я.

— Так ты вроде не пьёшь? — удивился Харитоныч. — Али было что вчера?

— Сок был берёзовый из продмага, — сказал я и сунул голову под струйку воды.

— Тут енто такое дело, — замялся старик, — записка странная пришла напрямки в почтовый ящик. Это чай не тебе?

Харитоныч протянул мне маленькую записку, которую я прочитал буквально за секунду, потому что она состояла из одной строчки: «У нас всё хорошо». И мне сразу стало понятно: у кого всё хорошо и кто доставил мне это послание. Однако я с ленцой равнодушно посмотрел на хозяина нашей «холостяцкой берлоги», почесал мокрый затылок, просчитывая всевозможные варианты, и пробурчал:

— Света что ли здесь маловато? Наверно, Харитоныч, и мне пора очки покупать? Ведь годы летят, наши годы, как птицы, и некогда нам оглянуться назад.

Затем с таким же равнодушным видом я взял записку в свои руки, сделал шаг к печке и очень быстро сунул её в огонь. И маленький листок бумаги за мгновенья превратился в крохотную горстку пепла. А Иннокентий Харитонович, став свидетелем моего варварского поступка, буквально затрясся и жалобно простонал:

— Это ты чевой сейчас сделал?

— Ты же сам сказал, что это какая-то ерунда? — удивился я. — Сам подумай, зачем нам коллекционировать разную макулатуру? Мы что с тобой пионеры?

— Ты чевой сделал? — чуть не плача проплетал старик Харитоныч.

«Да я-то сделал всё как надо, — подумал я, улыбаясь простоватой и глуповатой улыбкой. — Как будто я маленький и не понимаю, зачем меня подселили к человеку, который свободно под надзором участкового торгует самогонкой? Только мне одно интересно, отчёты о моём поведении ты, Иннокентий Харитонович, каждый день пишешь в контору или через раз?».

— Ну, всё, не надо истерик, — я приобнял старика. — Я тебе таких записочек штук сто накарябаю. А давай так: «Здесь сильно штормит. Боимся, как бы не потонуть. Приятель наш по болезни уволился. Шлю тебе с ним, Анюта, живой привет. Будь с ним ласкова. За добрые слова одень, обуй, накорми». Каков слог, оцени?

— Что это была за записка? — упрямо уставился на меня старик.

— Наша соседка в баню сегодня вечером приглашала, — прошептал я. — Дело молодое, Харитоныч, ха-ха!

И тут в дверь дома кто-то позвонил. Я выглянул в окно и увидел, что за околицей стоит чёрный автомобиль марки «Волга» ГАЗ-24. «Вовремя сгорело послание, которое принёс шаманидзе», — подумал я.

Глава 12

Когда чёрная «Волга» везла меня по центральной улице этого крохотного городка, то я не мог перестать улыбаться и тихо хохотать, потешаясь над самим собой. Чего только я не успел нафантазировать за те секунды, пока в избе не появился водитель «черной зловещей автомашины», который оказался личным шофёром директора «Машзавода» товарища Рогута. Выяснилось, что Григорий Филиппович, соскучившись по моей свободолюбивой натуре, потребовал привезти её на сегодняшнее утреннее заседание руководства предприятия. «Наконец-то до директора дошло, что оловянные солдатики — дело крайне перспективное», — подумал я, потому что даже не сомневался, что речь пойдёт именно о них.

Однако войдя в директорский кабинет, я застал там товарища Рогута в гордом одиночестве. Григорий Филиппович отчего-то не сидел за своим столом, перебирая корреспонденцию и сводки с полей битвы за производственный план, а стоял ко мне спиной и смотрел в окно, которое выходило на улицу Ленина. Что он хотел разглядеть среди падающих на землю больших хлопьев снега? Какие мысли роились в голове директора? В принципе догадаться было не сложно. Ибо мы все, так или иначе, перед принятием важнейшего решения, хотим заглянуть в будущее.

— Доброе утро, — поздоровался я, прикрыв за собой дверь кабинета.

— Здравствуй, Иван, — коротко буркнул директор и, развернувшись, подошёл к своему столу, на котором стояли восемь оловянных фигурок североамериканских индейцев. — Честно говоря, поначалу я в эту твою затею нисколечко не поверил, — Рогут взял фигурку индейца с луком и очень внимательно на неё посмотрел.

— Дали поиграть этих солдатиков своим детям? — догадался я.

— Кхе, — недовольно крякнул директор. — Ты даже не представляешь, какая была сегодня истерика, когда я забрал этих чингачгуков на работу. Присаживайся пока, сейчас остальные подойдут.

«Как же всё-таки у нас любят собираться и заедать, — думал я, спустя час бесплодных разговоров, которые вели: директор завода, секретарь парткома, бригадиры разных цехов и комсомольские вожаки. — Если так дело и дальше пойдёт, то нужно будет объявлять перерыв на обед и потом снова начинать переливание бессмысленных слов и предложений из пустого в порожнее и обратно».

Только один человек среди всех собравшихся высказался по делу и по уму. И это был защитник нашей заводской команды — Василий Богомаз, который в свободное от спорта время работал на заводе слесарем 7-го разряда. Он чётко сказал, что на производство одного стального кокиля, то есть специальной формы, куда заливается металл, уйдёт минимум один день, а то и два, так как работа слишком тонкая. Следовательно, на запуск производства наборов индейцев, ковбоев и пиратов потребуется целый месяц. А ещё Богомаз предложил использовать не дорогостоящее олово, а сплав: цинк-алюминий-магний.

— У нас в следующем году заканчивается 9-я пятилетка! — гудел секретарь парткома Юрий Георгиевич, широкоплечий и коренастый мужчина примерно 40-а лет. — Поэтому предлагаю производство этого детского баловства перенести на 1976 год.

— Производство этого, как ты выразился, баловства нам может по самым скромным подсчётам дать 200 тысяч рублей экономии в год! — рявкнул товарищ Рогут.

«Всё, по четвёртому кругу пошли, — подумал я, тоскливо посмотрев за окно. — Сейчас комсорги начнут по одному возмущаться, что в цехах и так работать некому. Так откуда возьмутся люди на этот экспериментальный литейный цех?».

— А я так скажу! Прямо! — гаркнул комсорг Бушуев. — В цеху, едрить, работать некому. А вы предлагаете вырвать из процесса лучшего слесаря Богомаза! Так мы никогда не договоримся.

— Я тоже считаю, что сейчас отвлекаться на ерунду мы просто не имеем права, — поддержал коллегу молодой перспективный и симпатичный бригадир комсомольско-молодёжной бригады товарищ Собянин. — Ответим трудовыми успехами на призыв нашей родной коммунистической партии!

«Это какой-то дурдом, — с грустью подумал я. — Деньги буквально валяются под ногами, осталось только нагнуться и их поднять, но это не входит в наши пятилетние планы, в которых чёрным по белому написано дать стране угля, а не игрушечных солдатиков. Потому что так завещала и запланировала наша партия. Правда она сидит за тысячи километров в Москве и просто не в состоянии понять, что жизнь меняется гораздо быстрее пяти лет, и что мир намного сложнее, чем это описывали в своих сочинениях Маркс и Энгельс. Помнится, в природе существовал такой динозавр с огромным телом и маленькой головой, который тоже с большим опозданием реагировал на нападение быстрого и вёрткого хищника. Он плохо кончил».

— А пусть Иван выскажется, — предложил Василий Богомаз. — Мы, который день вместе тренируемся, и мне кажется он толковый и деловой мужик.

— Знаем мы его дела! — отмахнулся парторг завода. — Разорил нашу заокеанскую команду, теперь здесь отсиживается и по девкам бегает, кобель.

— Благодарю за лестную характеристику, — улыбнулся я, удивившись скорости распространения слухов. — Товарищи, дело которое мы сейчас обсуждаем гораздо серьёзней, чем кажется на первый взгляд. Наш завод производит оборудование для местных угольных шахт. Верно?

— Нет, для Америки, — хохотнул парторг Юрий Георгиевич, чем вызвал всеобщий хохот.

— В этот, в Нью-Йорк конвейеры посылаем! Ха-ха-ха! — громче всех гоготал комсорг Бушуев.

— Теперь внимание: уголь, который добывают в шахтах, сжигается в кочегарках и на местной Яйвинской ГРЭС, — продолжил я, проигнорировав шутку. — Однако и кочегарки и ГРЭС не сегодня так завтра переведут на более дешёвый газ. А это значит, товарищи заводчане, что шахты скоро одну за другой начнут закрывать. Нет шахт — нет заказов на завод. Не будет заказов на завод, то чем вы будете кормить свои семьи?

После моего вопроса смех в одночасье прекратился. И на лицах некоторых мужиков, лично я, разглядел озабоченность, и даже испуг.

— Спокойно, товарищ Тафгаев, страна нас не оставит! — рявкнул парторг. — Там поумнее тебя люди сидят, — Юрий Георгиевич показал пальцем на электрическую лампочку. — Я считаю, что наш сегодняшний балаган пора закрывать. Сначала выполним пятилетний план, а через год рассмотрим идею с солдатиками.

— А если в этом году решиться клепать подобные игрушки, ну скажем, свердловский «Уралмаш»? — спросил я в полной тишине. — Это огромное предприятие завалит солдатиками все уральские магазины. Что вы скажете тогда? Кто вас потом на чужой рынок сбыта пустит?

— Что значит, кто пустит⁈ — заревел белугой парторг. — Мы, между прочим, не при капитализме живём, товарищ Тафгаев.

— Как вы это объясните детям и их родителям, когда они увидят на прилавках магазинов наш набор солдатиков за 4 рубля, а рядом за 3 рубля точно такой же с «Уралмаша»? — прошипел я.

— Ладно, хватит разговоры разговаривать, — наконец высказался директор завода. — С завтрашнего дня вы, товарищи Богомаз и Тафгаев, начинаете работать над кокилями. А потом мне представите список всего, что нужно для открытия экспериментального цеха.

На этих словах тут же стали возмущаться бригадиры и комсорги, но товарищ Рогут разом заткнул всех, сказав, что для низкоквалифицированной работы можно привлекать студентов училища и приказал всем расходиться по рабочим местам.

«А жизнь-то налаживается, — подумал я, покидая кабинет директора. — Не прошло и недели, как я уже начальник экспериментального литейного цеха. Кстати, кроме студентов можно привлечь к литью фигурок и старшеклассников. Смену после учёбы отпахал, три дня отдыхаешь, зато появятся деньги на джинсы, магнитофон и на прогулки с девушками. А девчонки придут работать, заработают на косметику и новые платья. А если летом поступят в ВУЗ, то будет на что снимать квартиру, ведь учиться и жить в общаге — врагу не пожелаешь».

— Иван, на тренировку-то сегодня приходить? — дёрнул меня за рукав Вася Богомаз.

— Обязательно, — крякнул я, — пока ты мой временный подчинённый, я с тебя ещё больше на льду буду спрашивать. Защита в нашей команде — это одно из самых слабых мест. Слабее только вратари, ёкарный бабай.

* * *

Умельцы, которые взялись мастерить деревянные трибуны для городского хоккейного стадиона, оказались не такими уж бессребрениками. Триста рублей за работу они взяли, но потребовали ещё восемьсот тугриков за доски и бревна. Либо по окончании сезона они всю эту конструкцию разбирают и продают на дрова. И на сегодняшней вечерней тренировке кроме стука молотков, то тут, тот там раздавался возмущённый голос Толь Толича, который позабыв обязанности старшего тренера, ругался с таким же горластым бригадиром плотников. Толь Толич требовал обосновать откуда нарисовались ещё 800 целковых, а бригадир отмахиваясь ворчал, что эти деньги взялись из леса, вместе с древесиной.

Лично мне отвлекаться на такие пустяки было некогда и откровенно лень. Двадцать минут поработав с командой над катанием, я перешёл к двухсторонней игре, где главным были не заброшенные шайбы, а разбор ошибок по ходу матча. Каждые 15–20 секунд я дул в свиток, останавливал встречу и объяснял партнерам, куда и как требовалось сделать пас, куда бежать, куда открываться, как входить в зону атаки и как выходить в защите из-под прессинга.

— Выскочили вдвоём на одного, обязательно сделай пас с фланга на фланг! — покрикивал я. — А ты бросай в касание на точность, а не на силу. Защита, смелее отдавайте передачи с ударом об борт. Это просто и надёжно. На чужой синей линии, если чувствуешь, что не пройдёшь защитника за счёт скорости или дриблинга, забрасывай шайбу с навесом в противоположное закругление. Это дёшево и сердито. Ещё можно запустить шайбу вдоль своего борта, чтобы она, проскользив за воротами, выскочила на противоположный край. Не думаю, что ваши областные вратари умеют прерывать такие передачи. Вошёл в зону атаки, видишь отдать некому, а тебя со всех сторон обложили, то бросай по воротам и лезь на добивание.

— Учишь нас примитивному канадскому хоккею? — неожиданно вклинился в мой монолог Генка Комолов.

Геннадий сегодня был трезв как стёклышко и у него многое на льду получалось. Двоих, троих накручивал в лёгкую. А ещё он отлично пасовал и здорово открывался под бросок. Вот только на все мои рекомендации и замечания он, криво усмехаясь, всё сильнее раздражался и что-то шептал себе под нос.

— Вспомните, как в первом классе вы рисовали палочки, прежде чем писать буквы, — ответил я всем хоккеистам. — Вы все сейчас в первом классе. Наша задача играть быстро и предельно просто, совершая минимум невынужденных потерь.

— Бей-беги, — снова хмыкнул Комолов.

— А хоть бы и так, — рыкнул я. — Как вы играли до меня?

Я подхватил шайбу, шарахнул её в борт и, когда она отскочила на мою клюшку, стал изображать типичного новичка на льду, который, насмотревшись телевизора, решил, что всё уже знает и умеет. Я медленно потоптался на месте вокруг шайбы, вытянул шею, почесал свою каску и, помахав кому-то рукой, сделал пас в ту самую сторону.

— Пенсионерско-комбинационный стиль, — прокомментировал я. — В реальной игре долго думать и смотреть, кто отрылся, а кто нет, некогда. Поэтому если будем играть просто и быстро, то соперник, какой бы хороший он не был, с нами сильно помучается. И вообще хватит разговоров! У нас до первой игры осталось всего две тренировки. Разошлись по местам! — рявкнул я и, дунув в свисток, мысленно добавил: «иначе пулей у меня вылетите из самодеятельного хоккея».

* * *

В раздевалке после душевой, когда хоккейные мысли в моей голове перестали прыгать как необъезженные скакуны, я коротко переговорил с двумя нашими десятиклассниками. С Иваном Степановым, который прочно закрепился в моей тройке нападения, и его однофамильцем Сергеем Степановым, который пока так же прочно обосновался на лавке и не тянул по уровню мастерства даже вторую тройку нападения.

— Парни, видели, какие трибуны возводятся? — спросил я их, как следует растираясь полотенцем, чтобы не простыть по дороге домой.

— Мы ещё вас видели в форме Деда Мороза в ДК, — захихикал Ванька Степанов. — Давно так не ржали.

— Закончу с хоккеем, пойду в артисты, — кивнул я. — Есть у меня, старики, одна хорошая идея, но нет для её воплощения смышлёных ребят. У вас в классе есть парни с головой на плечах?

— Что делать-то надо, Иван Иваныч? — спросил Сергей, невысокий, но физически развитый парень.

— Нужно во время матча бить в барабаны и скандировать хоккейные кричалки, — улыбнулся я, так как меня по имени отчеству давным-давно никто не называл. — Наш хоккей непобедим. Всем мы жару зададим. Эй-эй-эй, Металлист забей. Шайбу! Шайбу! Металлист!

— Ты чему, Иван, пацанов учишь? — заворчал Толь Толич, который красный как рак вошёл в раздевалку. Наверное, переговоры с бригадиром плотников, прошедшие в морозной дружеской атмосфере, ни к чему путёвому не привели.

— Учу «культуре боления», — хохотнул я. — Хочу, чтобы на стадионе во время матча никто не уснул. Раз мы намереваемся продавать билеты, то должны дать людям достойное зрелище.

— Учи-учи, — буркнул старший тренер и первым делом налил себе горячего чая.

— На морозе кричать нет просто, — хитро усмехнулся Сергей Степанов. — Если только попробовать за интерес.

— Окей, заплатим по рублю, — улыбнулся я. — Ибо каждый труд должен оплачиваться.

— Сколько? — чуть не подавился чаем Толь Толич. — По рублююю? — тренер испепеляющим взглядом посмотрел на десятиклассников и нравоучительно добавил, — кругом одни вымогатели. Вот из-за таких как вы, мы коммунизм никогда не построим. Те кровососы просят 800, эти штыбзики по рублю. Жирно не будет⁈

— Толь Толич, вообще-то бесплатный труд развращает, — заступился я за парней. — Работодатель начинает наглеть, не ценя усилия сотрудника, а сотрудник, делая свою работу на «отвались», привыкает жить по принципу и так сойдёт. Нам такой советский хоккей не нужен. Ведите одноклассников, всем заплатим по рублю, — сказал я парням.

— Ладно, хрен с этим рублём, что с трибунами делать, Иван? — жалобно промямлил Толь Толич.

— Соорудят добротные конструкции с козырьками от снега, выкупим, — хмыкнул я. — А сделают тяп-ляп, больше ни рубля не дадим. Пусть смело разбирают на дрова.

— И то верно, — обрадовался старший тренер. — Пойду ещё поговорю с этими узурпаторами.

* * *

От стадиона, где играла хоккейная команда, до моего временного жилища в природе существовало две дороги. Длинный путь, который пролегал по улицам города, занимал 15 минут размеренного шага, а короткая тропка через лесок всего 7. С одной стороны длинный путь был спокойней и надёжней, а с другой после работы и нервной тренировки лишние минуты на дорогу терять просто не хотелось. Поэтому, вытащив китайский металлический фонарик и попрощавшись с парнями, я пошёл по короткой тропке через лес.

На выходе со стадиона мне пришлось столкнуться с Лёшей Боговиком, которому я пообещал вернуть брюки и рубашку в ближайшие дни, надеясь, что к этому времени в магазин завезут белые рубахи большого размера.

— Ты смотри, не вернёшь мои вещи, жена меня убьёт, останетесь без защитника, — проворчал он.

— Она же у тебя метр шестьдесят, а ты 195 сантиметров в высоту, — хохотнул я, махнув рукой. — Как она до тебя дотянется?

— Ты её плохо знаешь, — пробурчал Боговик, кивнув мне на прощанье.

А дальше я углубился в лес, который в ночную пору жил своей собственной потайной жизнью. Старик Харитоныч, который ваял в глине сцены из охоты, поговаривал, что тут в округе полно зайцев, белок и лис, а медведи и волки стараются близко к людям не соваться, побаиваются человеческого присутствия. И это было хорошо, так как лисы и зайцы меня совершенно не пугали. И лично я, весело скрепя валенками по утоптанной снежной тропе, подумал, что страшнее человека, зверя нет. Вот с кем надо быть всегда настороже. Человек в отличие от животного, может легко «переобуться в воздухе» и, сказав одно, поступить совершенно по-другому. И предательство в некоторых случаях современный «хомо сапиенс» воспринимает как предвидение, а не банальную подлость.

А ещё мне на ум прямо сейчас пришли слова сегодняшней записки, где говорилось, что у нас всё хорошо. Значит всё хорошо было у Лизы, у ребёнка, у кота Фокса и, наверное, у шамана Волкова, раз он опять решился перейти финскую границу. Вот уж в прямом смысле слова безбашенный человек. «Интересно, где он в данный момент кукует?» — подумал я и резко остановился, так как в луче фонарного света промелькнула светло-серая перепуганная белка.

— Ох, — от неожиданности вырвалось из моего рта.

И вдруг мне показалось, что кто-то ещё идет за моей спиной. Я отчётливо услышал характерный скрип шагов по снегу. Я резко развернулся и пошарил лучом китайского фонарика по тропе, кустам и деревьям. Но в луч фонаря никто больше не попал.

— Эй, кто здесь? — спросил я уверенным, но негромким голосом. — Предупреждаю, денег у меня нет, а острый топор есть.

В подтверждении я показал крюк клюшки, который издалека мог вполне сойти за лезвие топора. «Померещилось», — решил я и продолжил путь. «А вдруг не померещилось? — тут же пришла вторая мысль. — Вдруг кто-то крадётся. И если он крадётся, то наверняка это не друг, а враг». Поэтому я намеренно ускорил шаги, досчитал про себя до десяти и резко замер на месте. И до моего слуха опять долетели чьи-то торопливые поскрипывания по снегу.

— Долго будем играть в прятки? — рыкнул я, развернувшись и положив баул с формой на утрамбованную корку снега. — Выходи, я тебя нашёл.

Я сделал один осторожный шаг навстречу странному незнакомцу, затем ещё один. Посветил фонариком вдоль тропы, в этом месте она хоть и петляла, но изгибы были незначительны. И тут из-за дерева в метрах десяти показалось перепуганное лицо Ярика, звукорежиссёра из агитбригады «Фреза».

— Ты нормальный? — проворчал я. — Ты же меня чуть до инфаркта не довёл.

— Хотел поговорить, — тяжело вздохнул паренёк. — Я думал, что вы меня обязательно сдадите в милицию. Собрал вещи, сижу, жду. Почти весь день прошёл, и никого нет. Вот я и решил с вами без свидетелей встретиться.

«То-то ты вчера с сабантуя свалил быстрее всех», — усмехнулся я про себя и произнёс:

— Я же дал слово, что никому не скажу, где прячется радиохулиган по кличке Пентагон. Неужели я похож на человека, который не отвечает за свои слова?

— Не знаю, — пожал плечами Ярик. — О вас говорят, что вы обокрали нашу хоккейную команду.

— Это официальная версия, — поморщился я и, развернувшись, пошагал по тропе домой.

Однако паренёк припустил следом и через несколько секунд поравнялся со мной. Чувствовалось, что ему не терпелось сказать мне что-то важное. А где ещё рассуждать о вечных темах, как не здесь? Вокруг полный тайн пустынный лес, над головой сквозь кроны деревьев тонкой полоской просвечивает гигантское звездное небо, и в довершении тишина буквально давит на уши своей безразличной пустотой.

— В эфир месяц не выходи, — буркнул я. — Кличку свою антисоветскую поменяй на… на… на Ёжика в тумане. Кстати, классный никнейм. И мультика пока такого не сняли.

— Что такое никнейм?

— По-английски это значит «дополнительное имя», — кивнул я, не сбавляя шага. — Анекдоты антисоветские в эфире не рассказывай. Лучше всего говорить о том, что свербит твою душу и сердце. Тогда появится смысл, чтобы рисковать хулиганским радиоэфиром.

— Без анекдотов не интересно, — протянул Ярик.

И в этот момент я резко остановился, чтобы посмотреть на этого непутёвого и бестолкового недотёпу.

— Запомни, Ёжик в тумане, все антисоветские анекдоты придумываются в кабинетах КГБ. А потом они же их распространяют через своих агентов в народ, чтобы, таких как ты чудиков пачками вылавливать.

— А зачем? — почесал свой большой лоб этот великовозрастный идиотик.

— В этом заключается суть плановой экономики, — хохотнул я. — В КГБ тоже же есть свой план по посадкам. Кого-то серьёзного взять - это дело не одного года, тут нужен ум и смекалка. А на вас лохов ушастых никакого ума выдающегося не надо.

— Это же подло? — промямлил Ярик.

— В жизни вообще много подлости, привыкай, — тяжело вздохнул я. — Ну, всё, вон моя деревня, — махнул я рукой на частные домики, которые уже тусклыми огоньками просвечивали через голые ветки деревьев. — Мне вперёд, тебе налево.

— Пожди, Иван, — окликнул меня паренёк, когда я отошёл на несколько метров. — Если вам на хоккей нужна музыка? Я могу организовать.

— Замётано, — улыбнулся я. — Отдыхай пока, Ёжик в тумане, на нары всегда успеется.

Глава 13

В субботу 21-го декабря за четыре часа до первого календарного матча чемпионата области я бегал по стадиону как заведённый. Падал легкий снежок, из динамиков звучала знакомая с детства песня «Трус не играет в хоккей», а товарищи плотники всё ещё настилали доски на козырёк боковой трибуны. Два дня назад Толь Толич с этой бригадой из-за презренных денег так сильно поругался, что теперь все вопросы пришлось решать мне. Я же постоянно возникающие разногласия разруливал по-простому, делайте свою работу по-человечески, заплатим ещё.

В результате у нас получилась большая, добротная на семь рядов центральная трибуна, и две подобной конструкции боковые трибунки. Кроме того были сооружены два тёплых бокса для хоккеистов сидящих на скамейке запасных, и один маленький тёплый бокс для судей и штрафников. За эти самые боксы, а так же за разбор первых двух зрительских рядов, с которых ничего не было видно, я выложил ещё двести рублей. И эти деньги были последними, которые я имел в своём распоряжении после года проведённого на лесоповале.

— Как успехи? — крикнул я бригадиру плотников-вымогателей.

— Через два часа забьём последний гвоздь, — захохотал он. — А тебе, Иван, баня случаем не нужна? А то мы с мужиками быстро сварганим и дорого не возьмём.

— Я тут с вами и без бани весь в мыле, — проворчал я и побежал в тёплый вагончик, где у нас по плану должна была разместиться точка общепита типа рюмочная-закусочная-кафе.

Кстати, с теплым вагончиком, в котором имелась печка буржуйка, помог директор завода товарищ Рогут. И вагончик этот поставили сразу после входа на стадион. Идея заключалась в следующем, по моему разумению каждый человек, купив билет на хоккей, по дороге должен был заглянуть сюда, чтобы дополнительно потратиться на пирожок, чай или горячий глинтвейн. Либо, ознакомившись с ассортиментом, люди должны были посетить этот уютный уголок во время хоккейного перерыва. Ведь на морозе почти у каждого нормального человека просыпается просто зверский аппетит.

— Здравствуйте товарищи, — поздоровался я с двумя дородными и румяными барышнями примерно 30-и лет. — Готовы к перевыполнению месячного плана по продаже пирожков и чая на 300 процентов?

— А вы, гражданин, кто такой будете? — строго спросила меня одна из женщин, окинув презрительным взглядом мою видавшую виды телогрейку и штопаные валенки.

Честно говоря, этот вид бича, то есть вид бывшего интеллигентного человека, бесил и меня самого. Но приодеться я не мог по двум причинам: во-первых, в местном магазине ничего приличного не было, а во-вторых, у меня просто-напросто закончились деньги. В отличие от меня строгая женщина была одета в очень неплохой импортный джемпер. Из чего следовало, что передо мной заведующая столовой №5, с которой мы вчера основные вопросы решили по телефону.

— Я тут отвечаю за всё, — смущенно буркнул я и, показав корочки начальника экспериментального литейного цеха, добавил, — можно сказать, начальник всего. Где ценники на сегодняшний ассортимент товара?

— Так это вы из Америки приехали? — улыбнулась заведующая, мгновенно переменившись в лице и поправив игривую чёлку на широком лбу. — А я вас представляла несколько иначе.

— Несколько иначе я выглядел в Нью-Йорке на 8-ой авеню, — крякнул я. — Сейчас мой деловой костюм состоит из телогрейки и ватных штанов. Именно в таком облачении я сначала поднимал советскую лесную промышленность, а теперь тащу из болота ваш Машиностроительный завод. Где ценники?

— Люба, дай журнал, — всё так же улыбаясь и откровенно рассматривая меня в упор, произнесла заведующая столовой.

«Флиртует, едрён батон, — подумал я, пока её подчинённая из-под прилавка вынимала толстую тетрадь. — Удивились, значит, моему костюму работяги? Сейчас я вас барышня ещё не так удивлю».

— Посмотрим-посмотрим, — пробурчал я, заглянув тетрадь, где значилось лишь пять наименований: чай — 5 коп.; пирог с капустой — 15 коп.; пирог с картошкой — 15 коп.; пирог с мясом — 30 коп. и гледвейн 100 гр. — 40 коп.

— Не гледвейн, а глинтвейн, — усмехнулся я.

— Исправим, — хохотнула заведующая, — мы — девушки смышлёные, ха-ха. Правда, Люба? Кстати меня — Галя зовут.

— Хорошее имя, и что характерно — редкое, — улыбнулся я. — Я вас по вчерашнему разговору запомнил, Галина Игоревна. Значится так, на первый матч хоккейного сезона сюда пожалует предположительно полторы тысячи человек. Поэтому только на одном глинтвейне вы заработаете минимум 450 рублей. Посему следует, что аренда этого «теремка» на колёсах вам обойдётся в 250 целковых за один сегодняшний день.

— Сколько⁈ — хором выпалили Люба и Галя.

— 250, — кивнул я, — и водкой из-под прилавка не торговать. Не хочу, чтоб народ перепился и испортил праздник спорта. А вы, милые барышни, как думали? Новенькие трибуны, музыка, работа билетеров и группы поддержки, реклама матча — это всё стоит больших капиталовложений и нервов, которые не восстанавливаются.

— Всё равно 250 рублей — это слишком дорого, — проворчала заведующая Галина.

— Если вы сегодняшней выручкой останетесь недовольны, то я возьму меньше, но завтра на этом месте будет торговать столовая №1, — сказал я, закончив короткие, но продуктивные переговоры.

* * *

Я слышал, что самые первые костяные коньки археологи обнаружили где-то недалеко от Одессы. По их мнению, конькобежную забаву придумали древние киммерийцы, которые гоняли на этих костяшках в перерывах между охотой, рыбалкой и войной с грозным царём Урарту Русой Первым. Как они катались на тех древних костяных конёчках, мы уже никогда не узнаем, но возможно это выглядело примерно так, как это делала сейчас молодая школьная учительница Виктория. В данный момент эта красивая во всех отношениях девушка, стоя на прямых и дрожащих ногах, опираясь руками на спинку стула, пыталась сделать хотя бы одно отталкивающее движение лезвием конька.

— Вика, держись! — пискнула её подруга и коллега Надя, нарезая круги вокруг неё.

И тут стул неожиданно выскочил вперёд и грохнулся на гладкую поверхность льда, а молоденькая «англичанка» сначала взвизгнула, затем пошатнулась и, не сделав и шага, шмякнулась на свою очаровательную попку. «Странное дело, — подумал я, — почему-то одни люди встают на коньки и сразу едут, а другие в точно такой же ситуации сразу падают. Загадка природы».

— Ну, всё ясно, — пробурчал я, — феерический выезд после первого периода матча двух очаровательных хоккейных болельщиц, которые должны разыграть беспроигрышную лотерею, отменяется.

— Почемууу? — заревела Виктория.

— Потому что для кое-кого это может плохо закончится, — сказал я и, сделав несколько раскатистых движений, подъехал к Вике и, подняв её на ноги, повез к калитке, через которую можно было покинуть опасный для здоровья лёд.

— Для кого? — шмыгнула носом красавица.

— Для того, кто не умеет правильно падать и правильно стоять на коньках, — проворчал я, помогая девушке присесть на скамейку запасных.

— И что? — снова захныкала Виктория. — Надька теперь одна будет выступать?

Я покосился на молоденькую учительницу литературы и отметил про себя, что та очень неплохо и уверенно владела коньками. Однако позволить Надежде покрасоваться одной на ледяном поле не мог. Во-первых, Вика обидится, а во-вторых, Надя решит, что теперь она мне нравится гораздо больше, чем её подруга.

Вообще, надо сказать, что за два последних дня между мной и этими девушками установились какие-то очень странные отношения. Эти девчонки словно сговорившись, приходили на каждую мою тренировку, затем мы вместе шли домой, а потом допоздна пили чай и разговаривали на разные темы, начиная от международной политики и заканчивая культурой и литературой. Иногда в наш разговор встревал и старик Харитоныч. А когда Вика и Надя возвращались к себе, то он, хихикая, подзуживал: «Какая из двух твоя, хи-хи? Блондинка аль шатенка, хи-хи? Ну, ты, Иван, и ходок».

С одной стороны общество очаровательных девушек мне было приятно и откровенно льстило, но с другой — я не совсем понимал, что за таинственную игру они затеяли? Неужели эти молоденькие учительницы о чём-то поспорили на меня? А может быть, они приревновали к Сусаниной? Однако эту красавицу из агитбригады «Фреза» я не видел с того дня, когда прошло моё представление в ДК.

— Выступать будете вдвоём, но без коньков, — ответил я. — Расстелем от калитки красную ковровую дорожку. И уже тогда…

— Это кто тут красивых девушек доводит до слёз? — послышался знакомый и хрипловатый голос за моей спиной.

«Коноваленко!» — мгновенно пронеслось в моей голове, а когда я развернулся и, выглянув из бокса для запасных игроков, увидел долгожданного друга, то радости не было предела.

— Виктор Сергеевич! Такие люди и без телеграммы! — загоготал я. — Барышни, познакомьтесь! Олимпийский чемпион, лучший вратарь Советского союза и заокеанской хоккейной лиги НХЛ, Виктор Коноваленко собственной персоной!

На этих словах я снова выехал на лёд, затем перелез через борт и уже тогда обнял так называемого «хоккейного пенсионера».

— Это твоих рук дело? — кивнул Коноваленко на трибуны и тёплые боксы для игроков.

— И музычка тоже, — хохотнул я, а из динамиков, словно по заказу зазвучала песня из кинофильма «Хоккеисты»:

Синий лед…

В жарких схватках раскаленный лед.

Парни в шлемах, словно пять ракет

Летят вперед, чтоб у чужих ворот

Зажечь победы свет…

* * *

За минуту до стартового вбрасывания на новеньких трибунах городского стадиона было так тесно, что я даже немного испугался: выдержит ли деревянная конструкция всех любителей хоккея или нет? И хоть доблестный командир бригады плотников уверял, что рёбер жёсткости более чем достаточно, я для себя решил, что в следующий раз обязательно ограничим количество посадочных мест. Кстати, наш запасной игрок Серёжка Степанов сообщил, что его одноклассники, которые здесь подрабатывали в качестве билетёров и группы поддержки, реализовали почти две тысячи билетов. И для маленького городка — это было невероятно много.

«Ладно, хватит титьки мять», — подумал я и, окинув взглядом трибуны, подъехал к боксу, где расположился главный судья матча. В обязанность этого человека входило ведение протокола и управление шахматными часами, которые за неимением какого-либо табло строго отмеряли минуты и секунды чистого игрового времени.

— Товарищ судья, я скажу пару слов перед стартом? — спросил я, взяв в руки мегафон.

— Только покороче, — проворчал мужчина, который вместе с ещё двумя арбитрами приехал из другого города и большим желанием, оставаться здесь допоздна, не горел.

— И ещё Виктор Коноваленко проведёт символическое вбрасывание, окей? — улыбнулся я.

— Виктор Сергеевич, конечно, человек уважаемый, только постарайтесь в темпе, — тяжело вздохнул он.

«Быстро же забываются кумиры, быстро», — подумалось мне, пока я выезжал на центр ледяной хоккейной площадки.

— Уважаемые александровцы и гости города Александровск! — гаркнул я в мегафон. — Спасибо, что сегодня пришли на стадион поддержать любимую команду!

— А я болею за «Спартак»! — выкрикнул кто-то из толпы.

— Бывает и так! — ответил я. — Давайте аплодисментами поблагодарим тех людей, благодаря которым состоялся сегодняшний праздник! Это директор «Машзавода» товарищ Григорий Рогут и секретарь парткома Юрий Шаврин! — я выждал три секунды вялых народных аплодисментов и добавил, — а теперь символическое вбрасывание произведёт Олимпийский чемпион Виктор Коноваленко!

И вот при этом имени люди действительно захлопали не жалея ладоней, а мой радиохулиган Ярик ещё раз включил песню «Трус не играет в хоккей». Коноваленко немного сутулясь и косолапя, пошагал к центру поля, от нашей команды выскочил на точку Толик Гаврилов, а от команды гостей выехал какой-то здоровый и косматый мужик.

— Да ладно, не надо было, — скромно забубнил Виктор Сергеевич, взяв шайбу в ладонь.

— Давай-давай, кумир миллионов, а то молодёжь кроме Третьяка потом больше никого и не вспомнит, — тихо буркнул я и из динамиков детский голос бодренько запел:

Звенит в ушах лихая музыка атаки…

Точней отдай на клюшку пас, сильней ударь!

И всё в порядке, если только на площадке

Великолепная пятёрка и вратарь…

Коноваленко помахал рукой болельщикам, пожал руку хоккеистам и швырнул шайбу вниз. И косматый мужик из команды соперника резко загрёб эту шайбу под себя, показав тем самым, что наши гости приехали не номер отбыть, а дать самый настоящий бой. И их олимпийским чемпионом в составе ледовой дружины хозяев поля не напугать. И снова на трибунах раздались аплодисменты.

— Иван, я тебе кое-что хочу сказать, только нам всё время кто-то мешает, — шепнул Виктор Коноваленко, когда короткая официальная часть закончилась, хоккеисты разъехались в разные стороны, а мы на несколько секунд остались в центральном круге одни.

— Вечером спокойно поговорим, в баньку сходим, — хлопнул я друга по плечу. — За вещи мои и хоккейную амуницию проси, что хочешь. Ничего не жалко. Утомился уже телогрейку носить.

— Да, подожди ты, — прошипел он. — Три дня назад ко мне на улице подошёл какой-то тип и попросил тебе передать, что летом с тебя снимут дисквалификацию. Сказал, что в Кремле есть порядочные люди, которые за тебя хлопочут. Ты это понимаешь? Ты скоро вернёшься в высшую лигу.

— А если это чья-то злая шутка? — опешил я от такой новости.

— Была бы это шутка, то ты бы сейчас лес валил, а не в хоккей играл, — хмыкнул он.

— Ладно, вечером спокойно поговорим, — кивнул я, пытаясь переварить услышанное.

«Вот это поворот», — вертелось в моей голове, когда я встал на точку и главный судья, дав стартовый свисток, бросил шайбу вниз. «Неужели скоро на свободу? — подумал я и без вариантов проиграл вбрасывание. — Неужели отмучился? Неужели всё?».

Но тут включилась группа поддержки и я моментально очнулся. Старшеклассники отчаянно застучали в пионерские барабаны и стали скандировать: «Металлист! Бум-бум-бум! Металлист! Бум-бум-бум!». И все посторонние мысли тут же вылетели из головы, и я полностью окунулся в хоккейное противостояние.

— Спокойно! — рявкнул я своим парням. — Сели на синюю линию!

При этом я сам резко выкатился вперёд, прессингуя защитника команды гостей. А в гости к нам сегодня пожаловали самые настоящие шахтёры из Гремячинска. И кстати, команда этих смелых и отчаянных парней носила гордое имя — «Шахтёр». Однако защитник «Шахтёра», когда увидел, как я решительно на него накатываю, сплоховал. Он неловко чиркнул клюшкой по шайбе, и та, вместо того, чтобы плавно и стремительно проскользить на противоположный фланг второму игроку обороны, медленно откатилась всего лишь на метр.

И я как коршун, рванув на неё, двумя быстрыми шагами преодолел несколько метров и первым завладел этой шайбой. Неловкий защитник сматерился, сначала попытался меня ухватить рукой, затем зацепить клюшкой, но всё оказалась тщетно. Ведь моя скорость была гораздо выше, поэтому я через секунду в гордом одиночестве летел на ворота наших гостей из Гремячинска.

Трибуны загудели. Голкипер чуть-чуть выкатился из ворот. А я, не доезжая пяти метров, резко ушёл вправо, и когда вратарь гостей вынуждено пошёл следом, с неудобной руки запустил ему шайбу между коньков. И чёрный резиновый диск очень аккуратно въехал в сеточку ворот.

— Гоооол! — закричали зрители на трибунах.

«А жизнь-то налаживается», — в сотый раз подумал я, подняв клюшку вверх. И вдруг явственно представил, как после моего освобождения эти деревянные трибуны разберут на дрова, хоккейную коробку и заградительную сетку растащат на огороды. И вместо спортивного праздника здесь ровно через год будут лежать сугробы, и будет завывать метель. А что произойдёт с оловянными индейцами и ковбоями? А вот они, скорее всего, останутся надолго. Потому что в таких укромных уголках страны спорт — это хобби, а работа — это жизнь.

— Ну, что мужики, теперь поняли, почему я требую от вас играть через борт⁈ — крикнул я, проезжая мимо своей скамейки запасных. — Чтоб таких подарков сопернику я от вас не видел!

* * *

Старший тренер заводской футбольной и хоккейной команды Толь Толич в тот день, когда узнал, что в его коллектив вольётся олимпийский чемпион по хоккею, сначала обрадовался. А затем, пораскинув мозгами, загрустил. Ведь у этого чемпиона была очень неприглядная репутация: забияка, драчун, вор и нахал. В газетах писали, что Иван Тафгаев, играя в НХЛ, отправил в больницу несколько человек, зверски избив их на льду. Припоминали ему, что он дрался и в чемпионате СССР. И конечно сильнее всего смущало то, что он украл деньги у своих товарищей.

Толь Толич даже хотел поговорить с директором завода, чтобы Тафгаева перенаправили куда-нибудь в другой город. Что хорошего можно было от него ожидать? Приедет, сразу начнёт пить, драться с местными хулиганами, будет гулять с развратными женщинами, развалит команду, а ещё что-нибудь обязательно украдёт. Ведь если олимпийский чемпион покатился по наклонной, то ему больше никто не поможет.

Однако действительность превзошла все ожидания. В команде появился деловой, хваткий, непьющий, упрямый как таран хоккеист, который был полной противоположностью тому Ивану Тафгаеву, о котором писали газеты. И сегодня две тысячи человек буквально стонали от восторга, так как заводская команда в первой игре сезона громила крепкого соперника из Гремячинска со счётом 10: 3. А первый период вообще прошёл с тотальным преимуществом и закончился со счётом 6: 2. Уже потом гости немного опомнились.

Но самое интересное было в том, что простоватая манера игры, которую Иван прививал команде, давала результат. Только оказалась шайба у защитника, как он, не глядя, трясь ей в борт, и вот уже шайба в средней зоне у своего же крайнего нападающего. И крайний тоже играет без долгих раздумий: бабах диагональ под чужую синюю линию, и вот уже на другом фланге в зону атаки влетает наш же нападающий. А это уже опасный момент. Соперник не успевает сообразить, что делать, как ему уже надо всей командой отбиваться у своих ворот.

А как Иван играет на пятаке перед чужими воротами? Это же просто танк! На нём два человека висят, как груши, а он знай шурудит своей длинной клюшкой, запихивая шайбу за шайбой. Или ещё проще, кто-то из своих накинул шайбочку на ворота, а Иван клюшкой, словно теннисной ракеткой трясь и вынимай товарищ голкипер очередную банку.

— Так можно и против команды мастеров сыграть, — пробормотал себе поднос Толь Толич.

— С таким вратарём даже чемпионат области не взять, — неожиданно ответил ему Виктор Коноваленко, который весь матч провёл за спинами хоккеистов на скамейке запасных. — Из 6-и бросков 3-и штуки в ворота запрыгнуло. Куда такое годится? И вообще мастера работают с шайбой значительно быстрее ваших ребят. Даже Ивану сейчас в высшей лиге придётся очень нелегко.

— Ничего, товарищ Коноваленко, мы тоже по науке тренируемся, — пробурчал Толь Толич. — Сегодня только первая игра. Ребята ещё разыграются.

— Конечно-конечно, — тихо засмеялся Виктор Сергеевич.

* * *

— Сколько осталось до конца? — спросил я перед вбрасыванием в зоне атаки, смахнув пот со лба.

— Тридцать секунд, — буркнул Генка Комолов, который в этой игре выдал мне три замечательные передачи, но пока сам остался без заброшенной шайбы.

— Как только судья вбросит шайбу, сразу беги к правой штанге и жди, — шепнул я, по привычке прикрыв рот крагой.

— Зачем это? — уперся мой правый крайний нападающий.

— Проверим хоккейный закон Френеля, — соврал я. — Только клюшку не забудь поставить на лёд.

— Ладно, давай проверим, — по-деловому проворчал Комолов.

Судья подозвал меня и хоккеиста гостей в левый круг вбрасывания. За спиной застыли два наших защитника Вася Богомаз и Лёша Боговик, которому я сегодня вернул брюки и подарил настоящую американскую белую рубашку, взамен порванной нашенской. Слева замер в ожидании отскока шайбы Ваня Степанов, который матч провёл на четверку с плюсом. А группа поддержки за воротами соперника завела любимую на сегодня кричалку: «Эй-эй-эй! Металлист забей!». И раз все были готовы рефери, недолго думая, швырнул шайбу вниз.

Шлёпок по черному боку резиновой шайбы вышел образцово показательным. И она почти мгновенно отлетела на синюю линию, где ей завладел наш здоровяк Алексей Боговик. Я же резко рванул не на пятак, где нашим гостям из Гремячинска уже порядком надоел, а на левую штангу. Здесь был и открытый лед, и хоккейный закон Френеля можно было проверить только с этого места. Боговик, который меня стал понимать с полуслова, тут же с кистей швырнул шайбу в моём направлении. И мне ничего не оставалось, как треснуть по ней слёта в надежде, что шайба сама найдёт клюшку Генки Комолова, который притаился на правой штанге.

— Бым! — раздался глухой звук деревянного крюка о замёрзшую на морозе резину.

И эта резиновая шайба, словно повинуясь моей фантазии, после нескольких рикошетов, из-за застывших на пятаке вратаря и двух защитников гостей, вдруг выскочила на клюшку Геннадия Комолова. И Генка, не растерявшись, чётко вколотил одиннадцатую банку для пущей радости двух тысяч любителей хоккея.

— Гооол! — закричала подогретая глинтвейном толпа.

— Гол! — гаркнул Комолов. — Работает твой Френель, Иван! Ей богу работает закон!

— Какой Френель, Генка? — поинтересовался десятиклассник Ванька Степанов.

— Хоккейный, какой же ещё? — проворчал тот.

— Угол падения, равен углу отражения, академики, — хохотнул я, похлопав парней по каскам.

— Да, пофиг, — хмыкнул Комолов, — всё равно зыкински разыграли, — добавил он и радостно покатил на скамейку запасных.

* * *

После счёта 11: 3 в раздевалке только и разговору было, что про победу на первенство области. Парни наперебой фантазировали, как мы сначала разнесём всех в своей 4-ой зоне, а потом выйдем в финальную четвёрку и грохнем там самую матёрую команду, многократного чемпиона, пермский «Дзержинец». Виктор Коноваленко тихо посмеивался над моими новыми одноклубниками, но отмалчивался и не возражал. Я же старался держать серьёзную мину на лице и раньше времени ребят не расстраивать тем, что по условиям моей высылки я не имел права покидать границы города Александровска. Либо заранее поставив в известность участкового, мог съездить в соседнюю деревню или село, но вернуться обратно обязан был до 23-х ноль-ноль. Вот такой режимный выходил у меня сезон 1974 — 1975 года.

Глава 14

Баня, которую Иннокентий Харитонович соорудил на дворе своего дома, давно уже требовала капитального ремонта. По этой причине стены и потолок состояли исключительно из почерневшего от времени дерева, пол местами прогнил, а обвалившаяся штукатурка печи напоминала часть стены берлинского Рейхстага, после взятия его советскими войсками в 1945 году. А вот что касается полок в парной, то их я уже привёл в божеский вид, заменив полностью черную и гнилую конструкцию, державшуюся на одном честном слове, на свежеструганные и покрытые лаком досочки. И это были те самые доски, которые остались от разобранных первых двух рядов зрительских трибун.

Однако на мои хлопоты с баней, которая за неимением водопровода и горячей воды мне требовалась ежедневно, Харитоныч почему-то недовольно проворчал: «Да наплюй, всё равно обратно всё сгниёт, таков закон жизни». Я же ему категорически возразил: «Поверь, старик, если вовремя не вложиться в модернизацию, то не только баня рухнет, но и страна развалится. И это, я тебе скажу, может случиться резко, внезапно и что самое неприятное шарахнуть по голове».

И теперь на этих досках лежал олимпийский чемпион Виктор Коноваленко и блаженно стонал после каждого моего хлёсткого удара берёзовым веником по спине, ногам и пяточкам. Густые клубы горячего пара танцевали под потолком, капли пота заливали лицо, а обжигающий жар буквально проникал в каждую клеточку моего богатырского тела.

— Эх, хорошо-то как, хорошо, — кряхтел Виктор Сергеевич. — Будто заново родился. Поддай парку, Иван, что-то стал я замерзать, ха-ха.

— Силён ты, Сергеич, париться, я так долго не продержусь, — проворчал я.

Но всё же алюминиевым ковшиком с длинной рукояткой почерпнул из таза немного тёплой воды и уже в десятый раз плеснул её на каменку. И вода, попавшая на раскалённые добела камни, тут же громко зашипела, за пару секунд превратилась в обжигающий пар, а температура в крохотной парилке мгновенно подскочила на несколько градусов Цельсия вверх.

— Эх, хорошо, — снова крякнул Коноваленко. — А неплохо ты своих парней натаскал. И хоть уровень у команды аховый, но выучка уже чувствуется. Понимают куда бежать и кому пасовать.

— Делаю всё, что в моих силах, — по словам произнёс я, так как даже дышать в такой раскалённой атмосфере стало тяжело. А затем, помочив два берёзовых веника в тазу, принялся стегать своего дорого гостя, чтоб он больше не жаловался на холод и холодный приём.

— Потише-потише, зашибёшь, — закряхтел он спустя минуту. — Слушай, Иван, у меня всё из головы не идёт — кто эти люди, которые тебе помогают?

— Люди? — пробурчал я, сунув веники в таз и присев на нижнюю полку. — Так это контора Юры Андропова. Я когда сидел в Бутырке и ждал приговора, то мне первоначально пообещали насыпать пять лет строгого режима, а в зале суда вместо «строгача», объявили три года высылки. Я тогда сразу вычислил того, кто протянул руку помощи.

— Не понял, — помотал головой Коноваленко, присев рядом, — если Андропов сам тебя упрятал, то зачем же он тебя спустя год стал вытаскивать?

— Понимаешь, Сергеич, наше правительство не представляет из себя монолит, — улыбнулся я. — Самая большая «башня Кремля» — это Брежнев, за ним всегда последнее слово. Но кроме Леонида Ильича есть ещё две группировки, ещё две «кремлёвские башенки»: это Суслов со своими соратниками и Андропов со своими союзниками. Брежнев приказал Андропову нашу команду закрыть, и он чётко выполнил приказ. И тут Суслов, для которого я — личный враг, сделал так, чтобы мне выписали максимальное наказание. А Андропов наперекор сделал всё, чтобы я получил по минимуму. Помнишь, в 6-ом матче Суперсерии против ВХА Рик Лей избил Валерку Харламова? И сразу же появилась статья, где было упомянуто моё имя, дескать был бы Тафгаев на льду, то драки бы не случилось. То есть, кто-то специально подобный материал заказал и, скорее всего, переговорил с Брежневым. Поэтому спустя пару месяцев и состоялся мой перевод из посёлка Вая сюда, в Александровск, где есть хоккейная команда.

— Ерунда какая-то, — хмыкнул Коноваленко — Что ж тебя сразу не перевели в Горький, чтобы выступать за наш родной «Полёт»? Кстати, «Полёт» сейчас играет во второй лиге, и это гораздо лучше, чем чемпионат области.

— Возможно, так и было задумано, но вмешалась группировка Суслова, — тяжело вздохнул я. — И вместо крупного областного центра, города Горького мне пришлось осесть в обычном уездном городке.

— Ничего не понимаю, — пробормотал Виктор, — а что они хотят, ну, этот Суслов и твой Андропов? И зачем эти «башни Кремля» нужны товарищу Брежневу?

— Во-первых, работать же кто-то должен, значит, без ближнего круга соратников просто не обойтись. Во-вторых, если убрать одну группировку, то вторая моментально отправит Леонида Брежнева, как Никиту Хрущёва на заслуженную пенсию. А вот сказать, что хотят Суслов и Андропов не так-то просто. Я ведь с Юрием Владимировичем несколько раз общался, и насколько могу судить, в данный момент он владеет такой информацией о состоянии экономики страны, которую не знает никто.

— Нормальная у нас экономика, только в магазинах постоянно чего-то не хватает, — буркнул Коноваленко.

— Если мы покупаем зерно в США и в Канаде — это уже ненормально, — криво усмехнулся я. — Целые отрасли работают в убыток, благосостояние людей растёт гораздо медленней, чем в капстранах. Научно-техническое отставание от развитого мира постоянно увеличивается. В общем, мечтает Юрий Владимирович перестроить наш «советский колхоз» во что-то более прогрессивное, только не знает как. А товарища Суслова экономика вообще не волнует. Он почему-то думает, что если строго придерживаться научного коммунизма, вбивая его в голову каждому человеку с детства, то коммунизм построится автоматически. Если коротко, то Суслов — это сказочный фантазёр.

— А Брежнев? — спросил Виктор и, подчерпнув ковшичком воды, плеснул на каменку.

— Леонид Ильич размышляет примерно как мой старик Харитоныч, — хохотнул я, — если ничего в своей лачуге руками не трогать, никто ведь с голода не умирает, то ничего на его веку и не развалится. А потом гори всё синим пламенем. Ну что, ещё попарить?

— Подожди, — крякнул Коноваленко, ведь даже ему стало невыносимо жарко. — Тут моя Валя твой американский пиджак решила почистить и, представляешь, нашла во внутреннем кармане сберкнижку на десять тысяч рублей. Она тебе нужна или как?

— Кхе, поделим по-братски: книжка тебе, деньги мне, — захихикал я, так как про эту заначку давным-давно забыл. — Хватит прохлаждаться, ложись на лавку буду из тебя дурь выбивать.

— Какую ещё дурь? — насторожился мой дорогой гость.

— Такую, — крякнул я, схватившись за веники, — ты почему не играешь в воротах родного «Торпедо»? Я тут прессу смотрел, ваша команда в чемпионате болтается на последнем месте, а ты вместо того чтобы ловить шайбы, тренируешь пацанов. Поговори со старшим тренером, не молчи.

— Разберёмся, — проворчал Коноваленко и, тяжело вздохнув, снова лёг на верхнюю полку.

* * *

Не помню, откуда это повелось, но если после бани не накрывался стол, на который кроме закуски в обязательном порядке выставлялась и выпивка, то банный день не шёл в зачёт. Поэтому когда закончилась вода в котле, а банная печь перестала дымить, в большой комнате старика Харитоныча зазвучала музыка и заботливыми руками были разложены по тарелкам квашена капуста, отварной картофель, плавленый сырок, солёное сало и даже дефицитная колбаса.

Кстати, эти заботливые руки принадлежали заведующей столовой №5 Галине Игоревне, которая сегодня на несколько месяцев вперёд перевыполнила план по продаже мучных изделий. Кроме того эта миловидная полненькая женщина принесла две бутылки болгарского вина «Каберне». Харитоным же на такой оборот событий ответил пятилитровой бутылкой со слабоалкогольной домашней наливкой. А ещё мои соседки Вика и Надя принесли капустный пирог. И теперь тихо звучала сборка советской эстрадной музыки, девушки с небольшой настороженностью смотрели друг на друга, а я впервые за многие дни, переодевшись в американский деловой костюм, почувствовал себя человеком с большой буквы.

— Откуды махнитофон? — крякнул Иннокентий Харитонович, разливая по стаканам домашнюю наливку.

— Унёс со стадиона, чтоб не вводить во искушение местную гопоту, — улыбнулся я, вспомнив как тащил через лесок этот тяжёлый «бобинник», который принадлежал звукорежиссёру Ярику. — Завтра состоится второй матч, верну на место.

— Неужели опять придёт не меньше двух тысяч? — спросила Галина Игоревна, ведь ей было о чём беспокоиться, так как сегодня народ дружно схрумкал все столовские запасы пирожков, ватрушек и чебуреков.

— Если рассуждать логично, то полторы тысячи завтра будет наверняка, — ответил я, налив себе в стакан берёзовый сок. — Выиграли с крупным счётом, создали приятную праздничную атмосферу.

— Разыграли ценный приз и две хоккейные клюшки, — с гордостью добавила Виктория. — Так что если у вас, Галина, пирожков больше нет, то есть время договориться с другой столовой. Или я не права? — девушка призывно зыркнула на меня, как бы намекая, что Галине Игоревне пора домой.

Однако я тихо хохотнул и совершенно серьёзно ответил:

— Вы, Виктория Батьковна, не правы. Плодотворное деловое сотрудничество дороже пирожков.

— Правильно, — крякнул Харитоныч и, подняв стакан, добавил, — предлагаю первый тост: за сотрудничество.

После чего вся компания охотно чокнулась гранёными боками крепких стеклянных стаканов, и на какое-то время кроме музыки из магнитофона в комнате больше не звучало ничего. Я буквально кожей почувствовал повисшую в пространстве неловкость из-за большого числа незнакомых людей за столом. Поэтому все охотно и выпили, чтобы хоть чуть-чуть расслабиться.

— Допустим, пятьсот штук пирожков мы успеем настряпать, — обиженно произнесла заведующая столовой, легко осушив полный стакан домашней наливки. — Картошка есть, капуста тоже. Мяса, правда, совсем не осталось, а завоз только в понедельник.

— Может, есть рыбные консервы? — спросил Виктор Коноваленко, который до этого момента не произнёс ни слова.

— Есть, — обрадовалась Галина Игоревна. — Спасибо, Виктор, за идею.

— А чёрной икры у вас случайно не имеется? — язвительно спросила заведующую столовой Вика. — Или на худой конец красной?

— Кстати, бутерброды с икрой — тоже замечательная идея, — ответил я, предчувствуя, что девушки сегодня точно поругаются. — А если нет икры горбуши, лосося или севрюги, то можно использовать икру заморскую баклажанную. И ещё в морозный день хорошо расходятся бутерброды с килькой.

— О, идея! — захихикал Харитоныч. — Предлагаю выпить за идею!

— Хорошая идея, — кивнул головой Коноваленко и, разливая наливку по стаканам, успел мне шепнуть, что я в своём репертуаре, только появился в городе, как тут же завёл гарем.

«Какой гарем, Сергеич? — мысленно возмутился я. — В голове один хоккей и мечта выбраться из этой ямы, в которую угодил». А тем временем народ в избе снова выпил, и больше всех домашней наливки приняли на грудь Вика и Галя. Наверное, дурёхи, решили посоревноваться и доказать кто круче, кто способен больше употребить алкоголя, при этом не пьянея. «Либо напьются, либо подерутся», — подумалось мне, и тут в дверь дома кто-то ещё позвонил.

— Я открою, — хмуро буркнул я, недовольный слишком частым звоном стаканов и назревающим конфликтом.

— Если придут за самогонкой, гони их в шею! — пьяно хохотнул старик Харитоныч. — И скажи всем, я больше не гоню! Иннокентий Харитоныч теперяча художник-скульптор экспериментального литейного цеха. Мы с Иваном скоро такое наваяем, что чертям станет тошно!

— Очень интересно, расскажите, — заинтересовалась заведующая столовой, когда я вышел в сени.

«Мне тоже интересно, кто ещё заскочил на огонёк? — подумал я, накидывая поверх импортного дорогущего костюма отечественную копеечную телогрейку. — В ДК сегодня танцы, в кинотеатре фильм, который видеть детям до 16-и нельзя. А по телевизору идёт „Чисто английское убийство“, наши актёры играют ихнюю заграничную жизнь. И чего людям дома не сидится?».

Я выглянул на двор, который очень скромно подсвечивался светом из окна, выкрикнул дежурный и стандартный вопрос: «стой, кто идёт?», и от калитки на мой голос из сумрака вышел звукорежиссёр Ярик.

— Ты чего не на танцах? Учти, если всех красивых девчонок разберут, то потом придётся всю жизнь промучиться с некрасивой, — проворчал я.

— Я вообще-то не один, — замялся паренёк.

— Если привёл из леса гималайских шпионов, то веди их обратно, здесь вам не явочная квартира, — буркнул я и заметил, как на слабоосвещённый пятачок двора вышли: режиссёрка агитбригады Кира Нестерова и ведущая актриса того же творческого коллектива Наташа Сусанина.

— Мы, Иван, хотим поговорить, кхе, по делу, — пролепетала товарищ Нестерова.

— Мы не с пустыми руками, — весело сообщила длинноногая Сусанина, показав бутылку с какой-то «зажигательной смесью» и кастрюлю, не то с супом, не то с салатом оливье.

— Если строго по делу, то милости прошу, — хмыкнул я, представив, как сейчас изменится лицо Виктории, когда она увидит ещё и Сусанину, и добавил, — а по личным вопросам товарищ Тафгаев принимает строго по пятницам. Это так, на будущее.

* * *

Примерно второй час шло шумное застолье в хижине старика Харитоныча. Кстати, сам хозяин лачуги к этому моменту уже почивал на новенькой полке в бане, укрывшись тулупом. Оказалось, что его домашняя наливка имела очень хитрый накопительный эффект: сначала пьёшь-пьёшь и не пьянеешь, а потом хлоп и наступает мгновенное проникновение в нирвану с полным отключением двигательной активности организма. Немногим дольше продержались: молодая учительница английского языка и заведующая столовой №5. И теперь девушки, которые решили показать свою крутизну, лежали порознь — Вика на моей кровати в маленькой комнате, а Галина Игоревна на хозяйском диване в так называемой гостиной. И нашу «повелительницу пирогов и чебуреков» совершенно не беспокоил, играющий под ухом магнитофон.

— Ничего, — сказал я, оставшимся в строю гостям, — есть ещё две раскладушки. Давайте вернёмся к нашим новогодним огонькам. Значит, в понедельник 30-го концерт в посёлке Луньевка — это я смогу, 31-го концерт в нашем ДК — тоже смогу. 1-го во Всеволод-Вильве, где жил Пастернак, из уважения к классику подедморозю. А вот 2-го января в среду в Яйву не поеду.

— Это ещё почему? А? — очень смешно и пьяно икнув, спросила Сусанина. — Слабо? Всего четыре концерта в неделю, и уже прррр. И какой ты после этого Дед Мороз, а? Я тебя как штатная Снегурка «Фрезы» спрашиваю, а?

— Яйва слишком далеко, если к одиннадцати в город не вернётесь, то у Ивана будут проблемы, — ответил за меня Виктор Коноваленко, которого наливка, кажется, совсем не брала.

— Правда? — шмыгнула носом Кира Нестерова. — Это так несправедливо, — режиссёрка агитбригады последнее слово произнесла с очень большим трудом и, посмотрев на меня полными сострадания глазами, спросила, — и чего это мы так сильно напились?

— Ясно чего, — кивнул я на полупустую бутыль с наливкой, — этой вот домашней заразы. Завтра с Харитонычем по этому поводу проведу отдельную беседу.

— Ерунда, там и градусов-то как в пиве, — хмыкнул Ярик. — Просто день был сегодня хлопотный, насыщенный и… и я выпью ещё. Кто со мной, тот герой, ха-ха.

— Я пожалуй пойду, — пролетела Надя, которая весь вечер просидела тише воды и ниже травы. — Иван, вы меня проводите?

— Пошли, — пожал я плечами. — А вы, товарищи агитбригадовцы, учтите, если вы сейчас наклюкаетесь, то спать ляжете здесь. Я никого до дома не потащу. У меня после игры и так плечо побаливает.

— Подумаешь, напугал, — снова икнула Наташа Сусанина. — Ярик, наливай, а то уйду!

«С творческими людьми, которые дорвались до алкоголя, разговаривать бесполезно», — подумал я, выходя с Надей из единственной большой комнаты в доме.

На улице к тому времени повалил густой снег, а где-то высоко в небе завыла злая метель. И создавалось такое ощущение, что силы небесные в этот поздний час решили засыпать снегом решительно всё, что за долгие годы построил человек. Причём стихия безобразничала без всякой задней мысли, руководствуясь лишь тем, что сейчас настало время снега и безудержной метельной круговерти. Я зябко поёжился, поднял воротник американского пальто и опустил уши у зимней утеплённой бейсболки. А вот мою спутницу от обжигающего ветра спасал лисий воротник и точно такая же большая рыжая лисья шапка на голове.

— Завтра опять придётся начать день с лопатной гимнастики, — пожаловался я девушке, которая ступала за мной след в след.

— Ничего, это кое-кому полезно, — проворчала Надя.

— На меня намекаете? — спросил я, остановившись около соседской калитки.

— А на кого же ещё? — хмыкнула девушка. — Напоили гостей до беспамятства и рады!

— Наоборот, я попросил, чтоб Харитоныч никакого крепкого алкоголя на стол не выставлял. Кто ж знал, что наливка такая бронебойная?

— Да не оправдывайтесь! — неожиданно рявкнула Надя. — Стоите тут передо мной, смеётесь, а моя подруга Вика который день рыдает в подушку! Зачем вы ей морочите голову? Я же вас насквозь вижу, поиграете здесь годик и обратно улетите в свою Москву или вообще в Америку. И девки эти ещё прибежали. Тоже крутятся вокруг вас, словно вы пуп земли! А вам никто не нужен! Потому что вы никого не любите! Что вы улыбаетесь⁈

— Не могу вспомнить из литературы для какого класса этот спич, — буркнул я. — Идите домой, холодно, простынете.

— Бесчувственный чурбан! — гаркнула девушка и, выхватив из сугроба большущий комок снега, с размаху влепила его в мою грудь. — И не смейте ко мне подходить даже на пушечный выстрел!

— Учитывая дальность современной артиллерии, мне придётся переехать в другой город. К сожалению, пока такое невозможно, — ответил я и, развернувшись, потопал домой.

— Убирайтесь хоть на Луну! — выкрикнула Надя, и в этот момент в мою спину прилетел ещё один снежный комок.

— Запишитесь в гандбольную секцию, у вас хорошая рука, — улыбнулся я напоследок и, чтоб не прилетело в голову, зашагал ещё быстрее.

Глава 15

Утро следующего воскресного дня началось с того, что меня разбудил испуганный старик Харитоныч. Он проспал всю ночь в бане, из-за чего основательно продрог и полностью протрезвел. И теперь хозяин нашей холостяцкой берлоги с недоумением разглядывал женские тела, которые лежали вповалку. На его разложенном диване сладко посапывали заведующая столовой Галина Игоревна и руководительница агитбригады «Фреза» Кира Нестерова. А на моей кровати спали «валетиком» учительница английского Виктория и ведущая актриса «Фрезы» Наташа Сусанина, которая вырубилась прямо в танце, отжигая под песню Эдуарда Хиля «Потолок ледяной, дверь скрипучая».

Кроме того одну раскладушку занимал звукорежиссёр Ярик. А на второй раскладной кровати отдыхал олимпийский чемпион вратарь Виктор Коноваленко. Кстати, Сергеич продержался дольше всех, и единственный кто лёг спать без моей посторонней помощи. Остальных же, словно усатому няню, пришлось укладывать собственными руками. И уже потом, с мыслями, что на фронте и не такое терпели, я кое-как разместился на широкой и длинной лавке сам, подложив под голову телогрейку, а под спину ватное одеяло.

— Это чевой здесь вчера такое стряслось? — прохрипел Иннокентий Харитонович.

— Сначала обсуждали непростую мировую обстановку, потом поговорили о хоккее и кулинарии, а затем планировали серию новогодних представлений, в которых мне доверили роль Деда Мороза, — проворчал я и, встав с лавки, потянулся, чтобы расправить затёкшие мышцы.

— А чевой было опосля?

— А опосля кто-то решил похвастаться своей домашней слабоалкогольной настойкой, и вот результат, — я провёл рукой, указав на лежавших прямо в одежде гостей. — Ты чего в неё плеснул, враг рода человеческого?

— Я, между прочим, сразу предложил разбавить самогонку компотом, — зашипел старик. — За самогон я ручаюсь головой. А в этих домашних настойках я не специалист. Если угодно, ента была проба пера.

— Ладно, — отмахнулся я, — ставь чайник, жарь яичницу с салом. Сергеичу скоро на электричку, и остальным пора и честь знать. А я на улицу.

— Зачем это? — испугался Харитоныч, схватив меня за руку.

— Снег пойду разгребать, — улыбнулся я, — за ночь метра полтора намело. А ты что подумал?

— Так, ничего, кхе, — смутился старик. — А кто в хате прибрался? Чей-то я не уразумею.

— Ночная фея прилетела, палочкой махнула, — пробурчал я. — Я прибрался. Пол подмёл, посуду помыл. Я хоть и не дворянских корней, и нет графьёв в моём роду, но спать в свинарнике не привык. Ставь чайник, самогонщик.

* * *

Маленькое одноэтажное здание железнодорожной станции «Копи», именно так назывался местный вокзал, даже при всём желании не могло вместить всех людей, которые пришли сегодня проводить близких и родных в далёкое путешествие по необъятной советской земле. По этой причине в ожидании электрички народ массово мёрз на улице, при этом тихо о чём-то переговариваясь. И возможно кто-то, как мой хороший друг Виктор Коноваленко, уезжал из этого городка навсегда.

— Представляешь, Сергеич, здесь недалеко во Всеволод-Вильве жил Пастернак, — сказал я, чтобы как-то скрасить время в ожидании электрички.

— Ну и что? — буркнул он.

— Ничего, просто теперь в доме, где он жил музей Пастернака, — пожал я плечами. — А там, ещё севернее, в Чердыни жил Осип Мандельштам. Не по своей воле, конечно, его как и меня выслали, но из песни слов не выкинешь.

— Ну и что? — раздражённо проворчал Коноваленко.

— Как ну и что? — усмехнулся я. — Мандельштам со второго этажа больницы выбросился, а теперь на этой самой больнице висит, посвящённая ему памятная доска.

— А он что, насмерть разбился? — спросил далёкий от литературы Коноваленко.

— Почему сразу насмерть? Выжил, — поёжился я от холода. — Покалечился чуть-чуть. Он умрёт позже во Владивостоке, где ему вроде бы памятник собираются поставить. И вот вопрос, а мне где-нибудь здесь не прикрутят памятную доску? На проходной завода, например?

— Какая тебе доска? — удивился прославленный голкипер. — Ты же не Пастернак и не Мандельштам? Я-то думал, приеду, увижу тебя грустного и печального. А ты устроился как шейх: и блондинки рядом, и брюнетки, и шатенки. И где это видано, чтобы женщины сами приходили в гости со своей выпивкой и закуской?

— Извини, что разочаровал, — буркнул я.

И тут раздался длинный паровозный гудок. Народ на станции заволновался, зашумел, кто-то стал обниматься, а одна пожилая женщина даже всплакнула. Отчего-то разволновался и мой друг Коноваленко. Виктор закряхтел, стал как-то неуверенно озираться и вдруг скороговоркой выпалил:

— Когда закончится твоя дисквалификация, ты куда поедешь? В Москву, наверное? В ЦСКА или «Спартак»? Я прав?

— Мне в сборную надо вернуться, — виновато промямлил я.

— А помнишь, как мы наше горьковское «Торпедо» до золотых медалей дотащили? Помнишь, как Севу Боброва из Москвы привезли? Михалыч, кстати, теперь опять без работы.

— Знаю, на прошлом чемпионате Мира в Хельсинки после проигранного матча сборной Чехословакии ударил сотрудника дипмиссии, — кивнул я.

— Да, — захихикал Коноваленко, — врезал в челюсть прямо в раздевалке, когда с чехами обделались 7: 2. Кстати, чемпионат-то тот выиграли и у чехов взяли реванш — 3: 1. А Боброва потом и из «Динамо» попёрли. Редким козлом оказался тот дипломат. Теперь спасать надо Михалыча, а то сопьётся.

В этот момент электричка стала стремительно приближаться к станции «Копи», засвистела, застучала колёсами и издала ещё один длинный гудок.

— Предлагаешь мне приехать в Горький, вернуть тебя в рамку ворот и привезти из Москвы старшего тренера Боброва? — спросил я, предугадав мысли своего друга.

— Да! — решительно закивал головой Виктор. — Может, до золота и не дотянем, но за медали наверняка зацепимся! А сейчас в команде бардак, игры нет, молодёжь деградирует, старики побухивают и не тянут. Решайся, Иван. Хрен с ней с Москвой. Начнём драть всех подряд, и из Горького в сборную возьмут.

— Два раза в одну и ту же реку войти нельзя, — пробурчал я, когда электропоезд с громким скрежетом замер на месте и раскрыл свои железные двери.

— Ясно, э-эх, всё с тобой понятно, — отмахнулся Коноваленко и, взяв с обледеневшего перрона небольшую сумку, ссутулившись, пошагал в электричку.

— Сергеич, подожди! — рявкнул я, чувствуя, что может быть теряю последнего друга. — Постой!

— Ну? — обернулся он.

— Пффф, — выдохнул я, — ладно, хрен с ней с Москвой. Летом, как только закроют моё дело, приеду в Горький. Тем более я что-то никого из Москвы здесь не вижу. Значит, не нужен ЦСКА и «Спартаку» Иван Тафгаев. Верно?

— Верно! — заорал, обняв меня Коноваленко. — Иван, ты не пожалеешь. Мы ещё всем покажем! Пора нашему «Торпедо» выкарабкиваться из болота. Хватит болтаться в аутсайдерах.

— Вы только к следующему сезону из Вышки не вылетите, — улыбнулся я. — В первую лигу я не поеду, и не проси.

— Сплюнь, — захохотал вратарь, — нам ещё с Ленинградом играть, с саратовским «Кристаллом», с «Трактором» из Челябы. Мы свои очки возьмём, выкрутимся! — Коноваленко радостно махнул мне рукой и быстро закончил в тамбур электрички, тем более стоянка поезда здесь была всего три минуты.

«Ну, Коноваленко, ну проныра, — подумал я, стоя на перроне. — Уломал меня за тридцать секунд на возвращение в Горький. А ведь этой ночью я как раз уже начал планировать свой камбэк в какую-нибудь московскую команду. Ибо чемпионат СССР — это далеко не НХЛ, здесь все звёзды играют только в Москве. Между прочим, чемпионат 75–76 года должен взять московский „Спартак“, если, конечно, я не вмешаюсь в историю».

Тут диктор железнодорожной станции объявил, что электропоезд следованием «Березники — Пермь» отправляется с первого пути, и предупредил, чтобы граждане провожающие срочно покинули вагоны. Виктор Коноваленко грустно улыбнулся и ещё раз махнул рукой, и в этот самый момент все раздвижные двери поезда разом сомкнулись. Затем раздался громкий шип, и колёса медленно стали поворачиваться против часовой стрелки и состав всего из пяти вагонов тронулся в путь.

— Горький, так Горький, — пробурчал я себе под нос и вдруг натренированным периферическим зрением заметил в окне предпоследнего вагона шамана Волкова собственной персоной.

Михаил Ефремович мне подмигнул, улыбнулся и, показав большой отогнутый палец вверх, в очередной раз намекнул, что все будет хорошо. Я растерянно поднял правую руку, но помахать в ответ просто не успел, так как электричка прибавила скорость, и мимо меня протлел не только предпоследний вагон, но самый последний. А затем я ещё полминуты смотрел на то, как состав исчезает за правым поворотом железной дороги.

* * *

Второй домашний спаренный матч против шахтёрской команды из города Гремячинск сегодня мне в полной мере позволил убедиться в том, что советский любительский хоккей мало чем отличается от зимней рыбалки. Во-первых, и хоккей, и рыбалка проходят на льду. Во-вторых, результаты этих зимних забав были вторичны, ведь участников почти не интересовало, сколько будет заброшено шайб или сколько рыбы удастся выловить из проруби, на первом месте был сам процесс. А в-третьих, хоккеисты-любители сегодня пахли примерно так же, как и рыбаки. Что гости, что мы отравляли всё в радиусе нескольких метров, издавая непередаваемый запах алкогольного перегара вперемешку с ароматом одеколона и чеснока.

— Что за дела, Толь Толич? — прошипел я, когда со счётом 6: 5 в нашу пользу закончился первый период матча и хоккеисты потопали в раздевалку.

И ход этой части игры был следующий: я выходил на площадку — мы забивали, садился передохнуть на лавку — мы пропускали. Хорошо хоть зрители на трибунах смотрели на подобный хоккей с юмором, и когда я выскакивал со скамейки запасных, они дружно принимались скандировать: «Эй-эй-эй! Металлист забей!».

— Сам виноват, — шикнул красный как рак старший тренер. — Кто вчера раздал парням по десятке? Вот команда и сообразила на троих, точнее на десятерых. Нам ещё повезло, что соперник тоже не без греха. Вон какие красавцы опухшие. Мне свояк по секрету сказал, ха-ха, что в гостинице, где эти мужики остановились, они всю ночь гудели и за самогонкой бегали, ха-ха.

— Н-да, — помотал я головой. — Ладно, в следующий раз премиальные буду выплачивать только после второго матча. Выиграют подряд две игры, получат сразу по двадцатке, если будет победа и ничья, то выдам по «пятнашке».

— А если оба матча проиграем? — спросил Толь Толич.

— Значит, получат на пиво по рублю, — проворчал я и пошёл в административное здание заводского стадиона.

Тем временем на лёд выкатилась радостная Снегурочка из агитбригады «Фреза» Наташа Сусанина. Звукорежиссёр Ярик из радиорубки включил хоккейный марш, а старший тренер Толь Толич, удовлетворённо крякнув и вытащив из кармана проходной билет, остался около борта, чтобы посмотреть и принять участие в розыгрыше ещё одного радиоприёмника «Альпинист» и двух хоккейных клюшек.

А вот мои очаровательные соседки сегодняшнюю лотерею по разным причинам проигнорировали. Надежда из-за чего-то затаила на меня обиду, а Виктория была в таком плачевном состоянии, что её беспокоить я просто не решился. Городской организм девушки оказался слабее, чем деревенская домашняя настойка, поэтому Вике требовался ещё один день отдыха. Сусанина же в отличие от учительницы английского языка сегодня буквально цвела и пахла, как будто и не было вчерашнего застолья.

Кстати, у Наташи Сусаниной объявился богатый, по местным меркам, ухажёр. Представительный усатый мужчина, сотрудник местного горкома КПСС, приехал на стадион на собственном автомобиле марки «Москвич». И я в течение всего первого периода ловил на себе его ревнивый взгляд. Видать кто-то уже растрезвонил, что его зазноба провела ночь в обществе опального советского хоккеиста, то есть меня.

— Эхэ-хей! Здравствуй, Александровск! — выкрикнула в мегафон местная Снегурочка, когда я закрыл за собой дверь двухэтажного здания, где размещались раздевалки, душевые, судейская комната, радиорубка и крохотный директорский кабинет, который на правах заводского инструктора физвоспитания занимал Толь Толич.

— Мужики, значится так, — сказал я, войдя в раздевалку. — Со второго периода мы кое-что в игре поменяем. Первое: дадим шанс нашему второму вратарю. Глядишь, от перемены мест слагаемых, что-нибудь да изменится. Второе: после своей смены в атаке, я не поеду на лавку, а останусь играть в защите с Володей Зобниным. Буду отдыхать, охраняя наши защитные рубежи. И третье… Где у нас центр нападения второй тройки? Где Гаврилов⁈

— Тут я, — выглянул из туалета парень с фингалом под левым глазом, который надо полагать был получен на вчерашнем танцевальном вечере.

— Третье, — продолжил я, — к тебе на края с первых минут выйдут наши школьники: Серёга Степанов и… и… извини, как тебя зовут?

— Юра Кривокорытов, — смущенно пробурчал самый скромный десятиклассник.

— Вот он, — кивнул я.

— А четвёртое будет? — усмехнулся Толя Гаврилов и, нагло пыхнув сигареткой, выпустил дым прямо в туалетную кабинку.

— И четвёртое, — мстительно улыбнулся я, — во избежание несчастных случаев на хоккее, коммерческая премия сразу за два матча будет выплачиваться только по воскресеньям, и впредь никаких субботних десяточек больше не предвидится. Теперь пейте горячий чай и, чтоб через девять минут были на льду.

* * *

Наташа Сусанина, закончив в этом году десятый класс с тройками по всем точным наукам, давным-давно для себя решила, что советская космонавтика обойдётся как-нибудь без неё. Более того, девушку подташнивало, когда она видела малопонятные уравнения с иксами и игреками на доске. Зато когда по телевизору показывали советскую или зарубежную эстраду, то сердце Наташи в прямом смысле слова трепетало.

«Вот это жизнь, — думала она, — гастроли, цветы, поклонники, слава». Поэтому с детства в местном ДК Сусанина самозабвенно пела, танцевала и играла в самодеятельности. И все преподаватели в голос твердили, что она просто создана для большой сцены. Однако этим летом в Пермский институт культуры с первого раз поступить не удалось. Кто ж думал, что в этом году красивых и длинноногих девчонок на вступительные экзамены приедет более чем достаточно.

И хоть первый щелчок по носу от судьбы был обидным и чувствительным, Сусанина не сдалась. Она вернулась на малую родину, устроилась работать машинисткой в горком партии и стала заметным участником местной агитбригады «Фреза». В «Фрезе», которая часто с большим успехом гастролировала по городам и весям, Наташа планировала отточить свои артистические способности, подтянуть сценическую речь и уже на следующий год снова ринуться на штурм института культуры. И до последнего времени всё шло как по нотам, как вдруг Сусанина влюбилась.

И теперь, сидя на новеньких деревянных трибунах хоккейного стадиона и видя объект своего вожделения, который бегал по льду и постоянно забрасывал шайбы, Наташа ломала голову над двумя следующими вопросами: «Как она умудрилась втюриться, когда всю сознательную жизнь влюблялись только в неё? И что сейчас с этой любовью делать?».

— Ты где вчера была? — зашептал на ухо инструктор горкома КПСС Евгений Васильевич, который с самого первого дня работы оказывал Наташе знаки внимания и, намекая на серьёзность намерений, уже два раза предлагал руку и сердце. — Я приезжал несколько раз. Твоя мама сказала, что ты на репетиции, но там тебя не было? Где ты была?

— Вчера — это когда? — захихикала Сусанина, в планы которой выскакивать замуж за какого-то инспектора не входило.

— Вчера — это вчера. Не придуривайся и не морочь мне голову, — прошипел мужчина, щекоча усами щёку.

— А голова у нас — это что? — спросила Наташа, наигранно выпучив глаза.

— Голова — это вот, — Евгений Васильевич опустил голову, на которой была надета большая кроличья шапка.

— Это же кролик, ха-ха, — хохотнула Сусанина. — Как ты вообще мог такое подумать, чтобы я, человек искусства, морочила мёртвого кролика? Хи-хи-хи.

— Не придуривайся, слышишь! Мне всё рассказали. Я знаю, где ты была, и знаю с кем, — инспектор горкома кивнул в сторону хоккейного поля.

— А знание — это у нас что? — Наташа опять выпучила глаза. — Знание — это сила. Кажется, сказал Бэкон, но это не точно. А сила — это что?

— Не придуривайся! — чуть не вскрикнул несчастный ухажёр, которого удерживали от банального скандала только посторонние люди на трибунах. — Ещё раз увижу с этим Тафгаем. Убью.

И на этих словах зрители разом вскочили на ноги. Так как упомянутый в скандальном разговоре Иван Тафгаев, подхватил шайбу за своими воротами, обвёл одного игрока соперника, затем второго, потом прокинул шайбу между двух защитников гремячинского «Шахтёра», которые столкнулись друг с другом и полетели вниз, и, объехав эту парочку справой стороны, выбежал один на один. А бросок по воротам Иван нанёс без видимого усилия и замаха. Шайба просто вылетела из крюка клюшки, словно из пращи и в 12-й раз забилась в сетке.

— Гоооол! — закричал довольный сегодняшним хоккеем народ.

— Вот что такое сила, — весело сообщила Наташа своему ухажёру, — это как нож сквозь масло пройти через всю площадку и вколотить 12-у шайбу. Ты так можешь? Увы и ах, нет, — Сусанина, словно издеваясь, развела руки в стороны.

— Идиотская игра для дебилов, — прошипел инспектор горкома и стал ругаясь и чертыхаясь пробираться на выход с центральной зрительской трибуны.

— Как же вы мне, Евгений Васильевич, надоели со своей ревностью и глупостью, — пробормотав себе под нос, тяжело вздохнула Наташа Сусанина.

* * *

К концу матча, который я провёл, почти не покидая льда, ноги налились таким свинцом, что в последние пять минут каждое движение давалось через боль. Про атакующие действия я уже практически не помышлял. Зато с большой охотой раздавал разрезающие самонаводящиеся передачи. «А неплохая сегодня вышла тренировочка на будущее», — подумал я и под занавес игры удачно вдавил в борт игрока гостей. Затем отвоевал шайбу и вторым движением швырнул её под центральную красную линию, где её, по моему мнению, должен был выловить наш крайний нападающий, десятиклассник Юра Кривокорытов.

Этот скромный запасной игрок команды оказался не так уж и безнадёжен, как выглядел на тренировках. И кстати, он во втором периоде примерно после такого же красивого паса убежал один на один. Правда, обыграв вратаря, умудрился не попасть в пустой угол, но для первого раза и этого было достаточно. Вот и сейчас Кривокорытов правильно прочитал игровую ситуацию. И когда моя шайба, пролетев на метровой высоте, отрезала всю пятёрку гостей, Юра уже был тут как тут около красной линии. Он ловко принял шайбу, которая к этому моменту опустилась на лёд, и рванул на одинокого голкипера гостей.

— Давай! — заорали зрители на трибунах.

— Юрка, давай! — словно труба загудел, наверное, кто-то из родственников Кривокорытова.

И паренек, словно молния пересёк среднюю зону и, не снижая скорости, выкатился на отличную ударную позицию.

— Бросай! — заорал я. — Не мудриии!

И хоть мой голос наверняка не был слышен, Юра, не сближаясь с голкипером, швырнул с кистей, метя в правый верхний угол ворот. Однако шайба звякнула о штангу, отлетела назад и, когда народ разочарованно выдохнул, вратарь гремячинского «Шахтёра» лёгким движение клюшки сам же добил её в собственные ворота.

— Гооол! — заголосили трибуны.

— Даааа! — заорал сам автор заброшенной шайбы.

— Юрок — молодееец! — загорланил какой-то местный оперный бас.

— 14: 7, — буркнул я себе под нос окончательный счёт матча, когда судья, дунув в свиток, объявил игру законченной.

И вдруг случилось то, чего я никак не ожидал. Народ на трибунах дружно встал и принялся скандировать: «Молодцы! Молодцы!». И в этот момент из динамиков вместо традиционного хоккейного марша зазвучала песня, которую я очень давно не слышал. Откуда откопал её Ярик, можно было только гадать. Почему-то шевчуковская «Осень» в исполнении Владимира Высоцкого не прижилась в этом мире. На кухонных магнитофонах её гоняли мало, под гитару «Что такое осень» практически никто не пел, а по телевизору и радио вообще эту вещь вообще не поставили ни разу. Но как приятно было услышать эту песню именно сейчас, когда переменчивая судьба поманила меня новым вторым шансом.

Что такое осень? Это небо, — заревел хрипловатый голос Высоцкого над хоккейным стадионом.

Плачущее небо под ногами,

В лужах разлетаются птицы с облаками,

Осень, я давно с тобою не был…

— Мужики-мужики, круг почёта! — крикнул я своей заводской команде. — Зрителей за поддержку надо поблагодарить.

— Правильно-правильно, давай-давай, — захлопотал на скамейке запасных Толь Толич, отправляя остальных парней на ледяное поле.

Я привычным движением поднял клюшку вверх, как это делал, празднуя заброшенные шайбы, и медленно покатил против часовой стрелки вдоль борта. И вдруг с криком: «ура!», на меня вылетела Сусанина и повисла на моём плече.

— Ты чего? — опешил я. — Мы же не Олимпиаду выиграли? И даже не чемпионат области?

— Всё равно молодцы! Урааа! Победа! — заверещала она прямо в моё ухо.

А тем временем голос Владимира Высоцкого с характерным надрывом запел припев «Осени»:

Осень. В небе жгут корабли.

Осень. Мне бы прочь от земли.

Там, где в море тонет печаль,

Осень, темная даль.

— Ты, Сусанина, хоть понимаешь, о чём завтра будут болтать на всех угла? — пробормотал я, придерживая девушку за талию, чтобы она в своих зимних сапогах не грохнулась на скользкую, гладкую и жёсткую как бетон голубую поверхность льда.

— Пусть подавятся, — хмыкнула Наташа и закричала, — урааа! Победааа!

«Вот неугомонная, — подумал я. — Не доведёт она меня до добра. Прямо кожей чувствую, не доведёт».

Глава 16

Человеческий мозг — это крайне нежный и загадочный человеческий орган. И хоть он защищён самыми прочными костями черепа, повреждения этого органа центральной нервной системы неизбежны и распространены. Иногда после травм головы кое-кто вдруг начинал говорить на разных языках, или, позабыв свою родную речь, неожиданно вспоминал какое-то чужое и незнакомое наречие. Однако в большинстве случаев после сотрясений и инсультов природный компьютер в голове человека начинал работать с таким числом багов, что превращал нормальную жизнь в невыносимую пытку.

А ещё мозг поддается тренировке. По этому поводу существует расхожее мнение, что шахматы очень хорошо прокачивают так называемую мозговую мышцу. Лично я бы с таким утверждением не согласился. Во-первых, в шахматах первый десяток ходов теоретически расписан и просчитан давным-давно, что сильно ограничивает поле для умственного манёвра. А во-вторых, человека, который думает над каждым ходом по пятнадцать минут, иначе как тормозом назвать нельзя. Классные мозги должны работать быстро, моментально обрабатывая большие куски самой разнообразной информации. И способствует этому расширяющийся кругозор, подвижные игры, карточный преферанс и обязательное оттачивание профессионального мастерства, в какой бы отрасли вы не трудились.

Очень ёмко и точно про странности человеческого мозга сказал Григорий Горин: «Голова — предмет тёмный и исследованию не подлежит». Вот и сейчас, стоя на маленькой сцене актового зала перед тремя сотнями учащихся местного ПТУ я размышлял примерно так же, как и писатель-сатирик Горин: «Голова — предмет тёмный и работает она не у всех».

Стоило мне только заикнуться про оловянных солдатиков, как добрая половина студентов издала такой дебильный ржачь, словно я им показал уморительно смешной палец своей руки. Даже некоторые местные преподаватели язвительно захихикали. Но отступать мне было некуда. Ведь сегодня на календаре значилось: вторник 24-е декабря, а первую продукцию мой экспериментальный цех должен был дать на-гора ровно через неделю, в четверг 2-го января.

К сожалению, привлечь на производство взрослых рабочих я не мог, ибо государственный план по валу никто не отменял. И другой молодёжи в моём распоряжении не имелось. Так директриса школы №1 сразу заявила, что своих старшеклассников она на завод не отдаст. А если я буду упорствовать, то мы будем разговаривать в кабинете председателя местного горкома КПСС. Куда-куда, а в КПСС меня не как-то совсем не тянуло. Вот и осталась вся надежда на ПТУ, которое по мнению армянского радио относилось к деревообрабатывающей промышленности, так как принимало на учёбу дубы, а выпускало липу.

— А покажите нам Деда Мороза! — загоготал какой-то толстый и большой пэтэушник с третьего ряда, и от хохота согнулись пополам даже девчонки, которые обучались в училище либо на бухгалтеров, либо на кондитеров.

— Хорошо! — крикнул я. — Я сейчас покажу один фокус! Но эту минуту вы должны провести молча!

— Заткнулись все! — рявкнул басом ещё один детина, сидевший в центре зала.

И учащиеся ПТУ, услышав местного авторитета, через несколько секунд действительно престали ржать. Я вынул из внутреннего кармана пиджака заготовку для картонной коробочки и, высоко подняв вверх, показал её всему залу.

— Это чё? — в полной тишине выкрикнул какой-то хиляк, но получив локтем от авторитета в бок, моментально заткнулся.

— Это будущие деньги на джинсы, пластинки и магнитофон, — сказал я и начал складывать заготовку в картонный куб десять на десять сантиметров.

Но чтобы ещё сильнее захватить внимание великовозрастных балбесов я решил прочитать им стихи, точнее слова из песни «Прыгну со скалы» группы «Король и шут». Мне почему-то подумалось, что творчество одних музыкальных пэтэушников будет близко по менталитету другим студентам подобного учебного заведения. Ведь чтоб тебя услышала эта малосознательная публика, её нужно хоть чем-то зацепить за живое, хоть как-то докричатся до спящего где-то в глубине мозга. Поэтому я, собирая картонный куб, громко произнёс:

С головы сорвал ветер мой колпак.

Я хотел любви, но вышло все не так.

Знаю я, ничего в жизни не вернут,

И теперь у меня один лишь только путь.

Разбежавшись, прыгнуть со скалы.

Вот я был, и вот меня не стало.

И когда об этом вдруг узнаешь ты,

Тогда поймешь, кого ты потеряла.

— Это, товарищи студенты, разборная картонная коробка, — в полной тишине я показал, будущую упаковку под оловянных индейцев и ковбоев.

— А чьи это были стихи? — спросила одна из девчонок.

— Это малоизвестные стихотворные строчки Пастернака, — соврал я. — Он жил тут недалеко во Всеволод-Вильве и посвятил их одной крестьянке.

— Зыкинские стишки, — ляпнул хиляк, который, скорее всего, шестерил на местного авторитета.

— Некогда сейчас говорить о поэзии! — заорал я, перекрикивая снова загудевший зал. — Производство такой коробочки с наклеенной этикеткой, и восемью фигурками оловянных солдатиков внутри, стоит 50 копеек. За смену каждому реально собрать 20 таких коробочек.

— И нам выплатят по 10 рублей за смену? — выкрикнул с первого ряда какой-то очкарик, наверное, местный отличник.

— Молодец! — обрадовался я. — И чтобы работа не помешала вашему образованию, мне в экспериментальный цех требуется три бригады по 30 человек каждая. Смену после уроков отработал, два дня отдыхаешь и учишь уроки. Я думаю, что 100 рублей в месяц лишними не будут.

— А вы не обманите? — спросил очкарик, когда зал ещё сильнее загудел.

— Всё что будет прописано в договоре, всё будет с точностью выполнено! — закричал я. — Задавайте вопросы, а то мне ещё нужно успеть к художнику.

— А вы женаты? — раздалось от компании девчонок.

— Женат на американке, — кивнул я, — но это отношения к солдатикам не имеет.

— А если сделать за смену больше? — опять спросил очкарик.

— Форма оплаты сдельная, — махнул я рукой. — Что это такое, поинтересуйтесь у бухгалтеров.

— А девочек вы тоже берёте? — спросили девчонки.

— Беру в цех всех кроме бездельников, тунеядцев, алкоголиков и учеников первого курса, — сказал я, а сам подумал, что взял бы и первый курс, но многие «старшики» у детишек заработанные деньги начнут отжимать, и разгребать десятки подобных конфликтов времени просто не будет.

— А бригадир в цех не нужен, за отдельную плату? — криво усмехнулся местный авторитет.

— Паразиты мне не нужны! — рявкнул я. — А если кто-то думает, что силой или угрозами сможет отнимать часть зарплаты у честных трудяг, то сразу хочу огорчить: сначала поймаю, затем поломаю. Ещё вопросы?

— И кондитеров в цех возьмёте? — пискнула какая-то толстенькая девушка, наверное, большой специалист по пирожкам.

— Кондитеров возьму в первую очередь, — хохотнул я. — Выпечка тортов и отливка солдатиков — это практически одно и то же. Всё! — гаркнул я, когда зал снова зашумел невнятной какофонией разномастных голосов. — Завтра после учёбы всех желающих буду ждать в рабочей одежде на проходной завода!

— Мы сразу же начнём отливать солдатиков⁈ — докричался до меня местный отличник.

— Почти! Я познакомлю вас с особенностями производства и распределю по бригадам, — сказал я вслух, а про себя добавил, что завтра вы мне ещё разгребёте весь хлам из бывшего складского помещения, где будет наш экспериментальный цех.

* * *

— Голова просто гудит, — пожаловался я молоденькой учительнице английского, когда вместо художника, с которым надо было порешать вопрос по этикетке для солдатиков, забежал на часок домой.

У Виктории тоже выдался один свободный час посреди занятий в школе, поэтому мы и договорились провести это время с пользой для души и особенно для тела. Тем более старик Харитоныч сегодня допоздна застрял на заводе, ведь я лично для него выбил в заводоуправлении нормальную светлую художественную мастерскую. И сегодня, наконец-то, я и Вика остались наедине.

«Помнится, на советском телевидении прозвучала такая фраза, что в СССР секса нет. Так вот, в СССР для секса было всё, кроме подходящего места и времени из-за удручающего квартирного вопроса, который испортил не только москвичей, но жителей других городов», — подумал я, скидывая пальто и снимая пиджак, при этом успевая на тридцать секунд слиться в поцелуе со своей очаровательной подругой и посмотреть на наручные часы.

— У меня осталось всего пятьдесят минут, — выдохнула она, тоже отбросив в сторону пальто и сняв сапоги. — Как тебе твои новые работнички из ПТУ? Не появилась ещё желания кого-нибудь задушить?

— Мы ещё посмотрим, кто кого, — хмыкнул я, избавившись от рубашки, майки и расстегнув брюки. — А ваша директриса со мной даже и разговаривать не стала. Как только услышала, что я хочу старшеклассникам дать подзаработать, так сразу пригрозила горкомом КПСС.

— Мегера, — захихикала Вика, сняв через голову платье.

Затем мы опять слились в поцелуе, выбросив из головы производственные вопросы и думы о выполнении очередного пятилетнего плана, я по солдатикам, Виктория по успеваемости. Так же на задний план улетели и мысли о том, хорошо ли я поступаю или нет. И лишь где-то в глубине души, я получил чуть заметный укол совести.

— Хочу как в прошлый раз, — мурлыкнула девушка.

Однако я чуть присел, приподнял свою подругу на руки и прижал спиной к стене.

— Ой, — ойкнула она, прикусив нижнюю губу, когда наши тела резко соединились в единое целое.

— Некогда как в прошлый раз, — прорычал я, — мне ещё к художнику бежать.

— А ещё куда? — очень часто и глубоко задышала моя подруга.

— Потом на репетицию.

— А куда ещё?

— Потом на тренировку, — выдохнул я, – могу рассказать расписание вплоть до Нового года. Хочешь?

— Даааа, — простонала Вика, — только заткнись.

И на какое-то время в доме старика Харитоныча были слышны лишь стоны и всхлипы. Но лишь стоило мне закрыть глаза, чтобы погрузиться в чувственное восприятие пьянящей действительности, как вдруг перед моим внутренним взором вспыхнула картинка из будущего. Это был рок концерт на большом стадионе, где горела огромная чаша олимпийского огня. Я моментально догадался, что это Лужники. А затем я увидел бегающих по сцене волосатиков, услышал очень запоминающийся характерный гитарный риф и рассмотрел смазливого солиста с химзавивкой на голове, и понял, что это «Бон Джови». И если мне не изменяет память, то этот концерт состоялся перед самым развалом СССР, где-то в 1989 году или в 1990.

И тут я увидел саму Вику. У меня было полное ощущение, что я смотрю какую-то телетрансляцию, и видеокамера, закреплённая на кране, пролетела над головами ликующей толпы и остановилась над Викторией. Она прыгала и обнимала своего собственного мужа, того лысоватого мужчину из самого первого видения. Они вместе что-то восторженно кричали или подпевали, наблюдая на сцене концерт, который стал возможен только после крушения «железного занавеса».

«Как причудливо судьба тасует колоду, — подумал я. — Народ беззаботно ликует, а через год рухнет СССР и настанут совсем невесёлые лихие 90-е». И вдруг откуда-то пришло понимание, что Вика с мужем переехали в Москву. Значит, муж получил повышение, а молодой любовник был отправлен в отставку.

— Даааа! — выкрикнула Виктория, обмякнув в моих руках.

— Бон Джови, — пробормотал я.

— Что? — пролепетала она.

— Ты можешь такое представить, что через 15 лет сюда в СССР приедут все звёзды мировой западной эстрады? — выдохнул я.

— Этого никогда не будет, — улыбаясь блаженной улыбкой, произнесла моя подруга, когда я поставил её обратно на пол. — Ты всё как маленький играешь в предсказателя, хи-хи. Успокойся, ты не Вольф Мессинг. Наша коммунистическая партия никаких западных звёзд сюда просто не допустит. Это же ясно, как божий день!

«Да уж, — ухмыльнулся я. — Да Вольф Мессинг по сравнению со мной невинный ребёнок. Такие подробности будущего, которые известны мне, Мессингу даже и не снились. И ещё несколько таких бурных и жарких свиданий, то я чьё-то будущее буду знать в деталях».

— Ой, а ты разве не всё? — захихикал девушка, опустив глаза вниз.

— Понимаешь, голова не тем занята, — сказал я, немного смутившись. — Придётся о себе подумать после выполнения пятилетнего плана по стойким оловянным солдатикам.

— Так и быть, — хитро посмотрела на меня Виктория, — с одним стойким солдатиком я сейчас разберусь.

* * *

«Ни минуты покоя, ни секунды покоя», — напевал я про себя, когда стремительно вышагивал по коридору заводоуправления в кабинет нашего заводского художника. Странно всё-таки устроен человек, достаточно получить банальную сексуальную разрядку, и сразу рождается множество новых и свежих идей, что буквально кружится голова. Кстати, когда молодая учительница замечательного английского языка довела меня до кондиции, я мгновенно отбросил мысль об упаковочных этикетках.

«Нафига мне связываться ещё и с типографией? — вдруг осенило меня в тот самый кульминационный момент. — Это же дополнительные расходы и хлопоты. Этикетки надо напечатать, разрезать, а ещё и наклеить. Значит, нужен будет и сам клей. А потом всё это сделают неопытные руки обычных пэтэушников криво и с подтёками. Получится убого и несолидно. Проще всего заказать большую квадратную печать. Одним движением шлёп всю необходимую информацию на упаковку и готово. Просто и гениально».

— Ни минуты покоя, ни секунды покоя, — запел я, войдя в кабинет художника. — Привет, Константиныч, как поживают современные передвижники? В какую сторону теперь они передвигают искусство? В реализм или в кубизм и в психоделику?

— Я вас, Иван, жду уже битых полчаса, — обиженно произнёс сухощавый мужчина, который чем-то смутно усиками и испанской бородкой напоминал киношного Арамиса в исполнении актёра Старыгина, только к сорока годам заметно высохшего, как сухофрукт.

— Покорнейше прошу простить, — я сделал мушкетёрский реверанс. — Встречался со студентами ПТУ, так одна преподавательница не хотела отпускать, пока не выудила из меня всю интересующую её информацию. Разве я мог оставить приятного во всех отношениях педагога неудовлетворённой?

— Ладно, — проворчал Константиныч, — я тут кое-что уже набросал.

Художник показал мне несколько эскизов, которые напомнили мне чем-то Гжель и Хохлому. И я даже не с первого раза разглядел саму надпись, которая гласила, что это набор оловянных солдатиков. Константиныч заметил недоумение на моём лице и тут же выложил ещё один набросок, где без всякой художественной росписи трафаретными буквами было написано: «Набор солдатиков».

— Это уже ближе к теме, — кивнул я на простой и графичный эскиз. — Я вот что подумал, дорогой мой друг Константиныч, нужно изготовить большую квадратную печать и ставить на упаковку четкий тёмно-синий оттиск. Дёшево и сердито.

Затем я выразительно прокашлялся и выложил на стол купюру номиналом в 25 рублей. Художник не менее выразительно два раза кашлянул, покосился на запертую дверь и спрятал презент во внутренний карман пиджака.

— С вами можно иметь дело, — прохрипел 40-летний, помятый сложной творческой жизнью Арамис. — Сделаю я печать. Какое будет информационное наполнение?

— Значит так, — задумался я, моментально вспомнив жаркие вдохновляющие поцелуи Виктории. — Верхняя надпись такая: «Набор фигурок». Вторая строка крупными буквами: «ЧИНГАЧГУК». Третья строка: «Сделано: „Машзавод“ г. Александровск». И последняя строчка: «Цена 4 ₽». Хотя нет. Слово «цена» напишем, а сумму проставлять не будем. Пусть этим займётся сам магазин.

— Это ещё почему? — проскрипел художник.

— По законам рынка, чем сильнее спрос, тем выше цена на товар, — криво усмехнулся я. — И вот ещё что. В слове «ЧИНГАЧГУК» центральную букву «А» нужно изобразить как индейца, стреляющего из лука. Тем же макаром делаем печать и для набора фигурок ковбоев. Только большими буквами напишем слово: «ШЕРИФ».

— И центральную букву «Р» нужно изобразить в виде фигурки ковбоя? — догадался заводской художник.

— Точно, ковбой одной рукой поправляет шляпу, — кивнул я. — И последнее, эти две печати нужны ко 2-му января следующего 1975 года. Извини, но директор требует начать продажи уже в январе. Вопросы?

— Выпьешь? — спросил меня стремительно стареющий Арамис, вытащив ящика стола маленькую чекушку водки.

— Некогда, — захохотал я, — на том свете напьёмся, Константиныч! Я улетел.

«Что ж, два важных дела на сегодня сделано, — подумал я, выскочив из кабинета художника. — Со студентами ПТУ переговорил, печати для этикеток заказал. Завтра разгребём хлам из цеха, и нужно будет в старом неухоженном помещении покрасить стены, побелить потолок, а пол ошкурить и покрыть олифой. Следовательно, пора навестить бригаду наших заводских строителей. Думаю, что к Новому году они от денежной халтурки не откажутся».

— Иван! — вдруг выкрикнул Толь Толич, показавшись в другом конце коридора. — Пожди! — махнул он рукой и побежал мне навстречу. — Я тебя везде ищу! Ты где пропадаешь?

— Что ж я у художника-то не задержался? — пробубнил я себе под нос и, улыбнувшись, сказал, — Толь Толич, работа у меня такая. Ни секунды покоя, ни минуты покоя, что же это такое? Производство само себя не организует. Сейчас самая хлопотная пора.

— Хлопотная-расхлопотная, — заворчал старший тренер. — Ты почему мне ничего не сказал? Почему я от посторонних людей узнаю, что тебе выезжать с ночёвкой из города нельзя? У нас так-то в сезоне два дальних выезда: Соликамск и Красновишерск.

— Значит, поедете без меня, — пробурчал я и пошагал к строителям, цех которых находился на территории завода. — В чём проблема?

— Что значит поедем без тебя? — опешил тренер и, схватившись за голову, посеменил по коридору рядом, — ты же наше всё, я так этого не оставлю! — ещё сильнее завёлся он. — Ты вообще соображаешь, о чём говоришь⁈

— А вы как хотели? — крякнул я. — Свесить ножки и смотреть, как я буду в одиночку тащить команду в финальный турнир? Сыграете на двух выездах без моей волшебной самозабивающей клюшки, не переломитесь. Чему всегда учил старший тренер Тарасов А. В.?

— Чему? — переспросил Толь Толич.

— Хоккей — игра коллективная, и без коллектива никакая звезда команду не вытащит, — сказал я, подняв указательный палец вверх, и вышел на улицу, куда из-за декабрьского мороза тренер без шапки и в одном тоненьком пиджачке уже не побежал.

Однако, высунувшись из дверей заводоуправления Толич Толич ещё с минуту кричал, что этот вопрос он так просто не оставит, что с этой животрепещущей проблемой дойдёт до первого секретаря местного горкома, товарища Мазеина. «И вообще, — надрывался он, — участковый — нормальный мужик! С ним можно договориться! Для командного бюджета накрыть стол в ресторане теперь не проблема».

«Проблема не в столе и не в участковом, — думал я, топая по заснеженной дороге с колдобинами от следов трактора. — Проблема в том, что при моём примерном поведении, которое не даст даже малейшей зацепки, чтоб увеличился срок высылки, в следующем сезоне я буду играть в Высшей лиге. Высшая лига — вот главная цель, а чемпионат области — это всего-навсего тренировка».

* * *

Репетиция новогоднего представления агитбригады «Фреза» на сцене городского дворца культуры шла уже целый час. И всё это время я сидел в зрительном зале и, периодически засыпая, клевал головой. По задумке Киры Нестеровой мой дедморозовский выход предполагался в самом финале концерта. Я должен был, пародируя престарелого Ельцина, поздравить всех с наступающим праздником, показать фокус с шайбами и, вызвав Снегурочку на сцену, спеть вместе со всей агитбригадой и залом финальную песню: «В лесу родилась ёлочка, а рядом с нею пень». И хоть такой режиссёрский ход выглядел довольно-таки уныло, я не возражал.

— Как тебе мой новый парик? — хихикнула Наташа Сусанина, усевшись рядом.

— Пакля белая, — поморщился я. — У тебя же свои природные волосы растут до середины спины. Зачем тебе это недоразумение?

Я снял с головы девушки синтетический парик с косой, и вдруг меня осенила одна замечательная идея.

— А я думала, что ты на меня даже и не смотришь, — игриво проворковала Сусанина, которая сегодня каждую свободную минуту крутилась вокруг моей мощной хоккейной фигуры.

— Пффф, — выдохнул я. — А ты знаешь, что вчера на завод прибегал твой ревнивый жених из горкома КПСС?

— Да? — наигранно удивилась девушка.

— Да, — прошипел я. — Потребовал от меня держаться подальше и пообещал большие неприятности.

— А ты? — захихикала Сусанина.

— Предложил ему написать совместное письмо товарищу Брежневу о том, что современные девушки совсем отбились от рук, — хохотнул я. — Не хотят выходить замуж за членов партии, насмехаются над честными сотрудниками горкомов и райкомов и нагло флиртуют с беспартийными аморальными личностями.

— И что из этого следует? — Наташа прикрыла рот рукой, чтобы своим громким хохотом не помешать репетиции.

— Из этого вытекает сразу несколько конкретных предложений, — с серьёзным видом кивнул я. — Провести симпозиум обманутых женихов-коммунистов, широко осветить сие событие в прессе и снять художественный фильм, в котором легкомысленная и симпатичная девушка, прочитав в библиотеке «Капитал», бросает известного хоккеиста и уходит жить к простому инструктору горкома.

— И что мой так называемый жених? — затряслась от тихого смеха Сусанина.

— А он оказался не так уж и глуп, — мстительно улыбнулся я. — Сразу сообразил, что если такое идиотское письмо появится на свет и ляжет на стол председателя областного комитета партии, то про карьерный рост можно смело забыть.

— Я смотрю тут кому-то неинтересно, что происходит на подмостках нашей сцены⁈ — крикнула на нас Кира Нестерова, которая в данный момент сама была на сцене и разбирала с актёрами какую-то миниатюру. — Кто-то хочет пулей вылететь из самодеятельности, так⁈

— Очень интересно, Кира Владимировна, — затараторила Наташа. — Очень интересно.

— Тогда, Сусанина и Тафгаев, пожалуйте сюда и покажите, на что вы способны? — хмыкнула режиссёрка агитбригады «Фреза».

Глава 17

— Тааак, понимаешь, — крякнул я скрипучим голосом, который смутно походил на мало внятную речь Ельцина, когда появился на сцене в шубе Деда Мороза. — Прилетел, понимаешь, на оленях, поставил животных на стоянку, зашёл на минуту позвонить Снеговику по междугородке в Гренландию. Вышел: ни оленей, ни подарков, ни Снегурочки, понимаешь. Это куда я вляпался? Что это за населённый пункт, понимаешь?

— Вильва! — крикнула из зала Кира Нестерова.

— Как? — крякнул я. — Не слышу, понимаешь, пока летел, в ухо целый сугроб снега надуло. Что за станция такая?

— Вильва! — заголосили вместе с Нестеровой остальные актёры агитбригады.

— Сам вижу, что не Москва, — буркнул я. — Но раз вы такие горластые, давайте все вместе позовём Снегурочку. Вдруг она где-то здесь на оленях катается? На водительские права ещё не сдала, а уже ездит, понимаешь ли. Три-четыре, ка-ра-ул! — заорал я, когда актёры в зале выкрикнули имя Снегурочки. — А я говорю: «караул». У оленей подковы без зимней резины, у саней просроченный техосмотр. Давайте ещё раз и погромче. Три-четыре, Сне-гу-ро-чка!

И в зале кто-то позвал Снегурочку, а кто-то прокричал слово «караул». И тут из-за левой кулисы вышел Витёк. Этот актёр имел глуповатое выражение лица и во всех остросоциальных сценках играл граждан алкоголиков, хулиганов и тунеядцев. На нём была надета шубка Снегурочки, а на голове был напялен белый парик из синтетических волос, причём из-под парика наружу выглядывал его естественный черный чуб. Клюшка, которую я держал в руках, тут же рухнула на деревянный помост сцены.

— Что смотришь дед? — нагло заявил он. — Опять склерозом память отшибло? Ещё скажи, что я не твоя родная внучка — Снегурочка?

— Память моя, понимаешь, барахлит, но со зрением пока полный порядок, — проскрипел я и обратился в зал, – товарищи взрослые и дети, как вы считает: этот крокодил — Снегурочка или неизвестное науке существо?

— Крокодил! — закричали из зала другие актёры агитбригады, имитируя реакцию будущих зрителей.

— Нашел, у кого спрашивать, старый, они меня в первый раз в жизни видят, — загоготал Витёк. — Давай дед не тормози, гони подарки, и разойдёмся по-хорошему.

— Молодец, ха-ха, выкрутился, понимаешь ли, — сказал я в зал, затем по-стариковски крякнул, согнулся, держась за поясницу, и поднял клюшку с пола. — Дедушка я конечно старенький, память никуда не годится, одно ухо не фурычит, зато волшебные заклинания ещё помню.

— Хорошо, показывай своё допотопное колдовство и тащи подарки, а то я уже в кино уже опаздываю, — проворчал наш штатный злодей, посмотрев на часы.

— Трах-тибидох! — рявкнул я и ударил черенком клюшки по полу и в тот же момент парик с синтетическими волосами, который мы привязали на леску, взлетел в воздух и улетел за кулисы.

— Ааааа! — заорал Витёк, как это он делал во всех сценках, где его учили уму разуму и перевоспитывали в достойного строителя коммунизма, и выбежал со сцены.

— Товарищи взрослые и дети, давайте ещё раз позовём Снегурочку, пока не прилетел очередной прихватизатор подарков чубайсец, понимаешь ли, — обратился я в зал и сам же стал скандировать, — Сне-гу-ро-чка!

— Сне-гу-ро-чка! — вместе со мной стали звать внучку Деда Мороза актёры в зале.

А тем временем в той же левой кулисе Наташа Сусанина быстро нацепила на себя шубку, которую ей вернул наш штатный злодей, игриво поправила причёску и выпорхнула довольная до ушей на сцену с мешком подарков в руках.

— Ну, как вам, Кира Владимировна, наша идея с париком? — спросила она товарища Нестерову. — А потом мы с Иваном раздаём почётные грамоты передовикам производства и дарим подарки всем детям. Далее финальная песня.

Руководительница агитбригады сделал очень серьёзное лицо и, не обращая внимания на хихикающих актёров, которым наш актёрский этюд понравился, почти минуту расхаживала взад и вперёд перед первым рядом пустых зрительских кресел.

— А кто такой прихватизатор чубайсец? — спросила она меня.

— Это злой рыжий тролль из скандинавской мифологии, который ворует подарки к Новому году и Рождеству, — немного приврал я.

— Кира Владимировна, да вродь смешно получилось, — поддакнул Витёк. — Лично я, еле сдержался, чтобы не заржать в самом конце, когда парик улетел.

— Так и быть, – наконец улыбнулась Кира Нестерова, — пусть будет чубайсец. Теперь репетируем финальную песню, — режиссёрка два раз хлопнула в ладоши.

— Это уже без меня, — буркнул я. — У меня сейчас репетиция по хоккею с шайбой.

Затем я пожал трудовую ладонь звукорю Ярику, потом поручкался с исполнителем ролей злодеев и негодяев Витьком, спрыгнул со сцены и попрощался с остальными парнями и девчонками. А режиссёрка Кира Нестерова, когда я её по-товарищески обнял, пробурчала, что из меня при должном подходе может получиться толк. Мне же подумалось, что вот уедет Кира в другой более крупный город и здесь всё вернётся в своё привычное сонно-болотное состояние. Потому что кроме энтузиастов-пассионариев никому ничего в этом мире не нужно.

— А со мной не хочешь попрощаться? — спросила Сусанина, нагнав меня в фойе дворца культуры, где я перед большим зеркалом надевал на себя пальто и теплую бейсболку с ушами.

— Привет-привет, пока-пока, я долго буду ждать звонка, — пробурчал я. — Учи текст, а то Кира пулей выпроводит из самодеятельности.

— А обняться? — девушка преградила мне путь к выходу из дворца и развела руки в стороны.

— Слушай, Сусанина, кхе, Наташа, не усложняй, — замялся я. — Ты — Снегурочка, я — Дед Мороз, праздники отработаем и пока-пока.

— К этой своей побежал, к училке? — топнула ногой Сусанина, когда я её ловко обогнул справа.

— Как ты могла такое подумать? — хохотнул я в дверях и, показав баул с формой и клюшки, сказал, — пулей полетел на хоккей! Привет-привет!

* * *

На следующий хоккейный матч в субботу 28-го декабря наша команда приехала в посёлок Шахты, который располагался всего в 10 километрах от Александровска. Толь Толич меня ещё в автобусе напугал, что местный кружок спортсменов-любителей в хоккей, как впрочем и в футбол играть умеет справно. И уже в своей истории пару раз пробивался в финальную стадию, где давал достойный отпор лучшим командам области.

«Поэтому, мужики, покажем с первых минут, на что мы способны», — сказал старший тренер в раздевалке, которая располагалась в какой-то деревянной хибаре и не имела ни душа, ни массажного стола, ни нормальных человеческих кресел. Кроме того на местном хоккейном стадионе отсутствовали самые элементарные зрительские трибуны. Из-за чего поселковые любители спорта в количестве примерно ста человек, облепив большой естественный сугроб, приготовились взирать нам матч, стоя на ногах.

«В Горьком на первенство завода народу было больше раза в три», — с грустью подумал я и как капитан команды на построении громко произнёс:

— Команде шахта «Северная», наш…

— Физкульт-привет! — хором гаркнули парни из моей команды и клюшками дружно ударили по льду.

— Команде «Металлист» Александровск, физкульт-привет! — рявкнула в ответ ледовая дружина хозяев поля.

После чего судья попросил остаться на льду только стартовые пятёрки и пригласил на вбрасывание меня и центрального нападающего шахты «Северная».

— Привет, предатель, — хитро улыбнувшись, шепнул игрок принимающей команды.

— Зубы побереги, — рыкнул я и хоть злость не лучший помощник в игре на точке, вбрасывание я выиграл подчистую.

Шайба отлетела налево к Юре Кривокорытову, которого после хорошей прошлой игры было решено перевести в мою, первую тройку нападения. Юрок быстро отдал пас на защитника Лёшу Боговика, а Боговик тут же перевёл шайбу Васе Богомазу. Я постучал клюшкой по льду, и Василий сделал пас в моём направлении. И тут раздался свист со стороны так называемых трибун и кто-то громко крикнул:

— Тафгаев, предатель!

— Предатель! — тут же зазвучало то тут, то там. — Чтоб тебе пусто было!

Однако играть, когда тебя освистывают и матерят, я привык ещё в НХЛ, когда приезжал в Филадельфию или в какой-нибудь канадский город, где меня воспринимали как личного врага. Поэтому выкрики сотни поселковых болельщиков только раззадорили. И при получении шайбы, я хладнокровно и легко ушёл от опекуна, после чего швырнул шайбу под чужую синюю линию на набравшего хорошую скорость правого крайнего Генку Комолова. И Геннадий, буквально проскользнув вдоль борта, влетел в зону атаки. Однако второму защитнику хозяев льда удалось Гену затолкать в правое закругление. Зато я доработал ногами, пересёк чужую синюю линию и, выкатившись на шикарную ударную позицию, гаркнул:

— Комол, дай!

И самонаводящаяся шайба из правого закругления выскочила прямо на меня. Как Генка умудрился отдать пас точно и не глядя, оставалось только гадать и удивляться. Но в игре, когда счёт идёт на доли секунды, на удивление времени просто нет. Поэтому я сначала в касание щелкнул по шайбе, затем удовлетворительно кивнул головой, когда она влетела в сетку и лишь потом удивился качеству голевой передачи, которая была не хуже, чем в Высшей лиге.

— Предатель! — всё равно продолжали кричать зрители, стоя на снежных трибунах.

Хоккеисты первой пятёрки подъехали поздравить меня с очередной заброшенной шайбой и Генка Комолов, грустно улыбнувшись, сказал:

— Дааа, Иваныч, тебе сейчас не позавидуешь, теперь такое во всех городах будут кричать.

— Чё они, дурные что ли? — пискнул школьник Юра Кривокорытов. — Не понимают, что у нас как всегда «стрелочника» наказали?

— Во-первых, всё когда-нибудь проходит и заканчивается, — пробурчал я. — А во-вторых, давайте сейчас вторую забросим, и они тогда сами заткнуться.

— А бригадир-то, дело говорит, — пробасил здоровяк Лёша Боговик. — Даешь дуплет, мужики.

— Точно, свою правоту в хоккее надо доказывать шайбами, — кивнул головой Вася Богомаз.

Поэтому мы проехали мимо скамейки запасных, и я снова встал на центральную точку вбрасывания. Кстати, пятёрку гостей старший тренер шахты «Северной» по-быстрому поменял. Возможно, решил, что второе игровое звено сыграет и уверенней и надёжней. Однако сразу после вбрасывания мы снова завладели шайбой и под крики болельщиков: «предатель», понеслись в атаку. Правда, на сей раз соперник вовремя успел сесть на свою синюю линию. Два защитника расположились за этой чертой, а трое нападающих встали перед этой с позволения сказать границей зоны защиты.

— Пробрось вдоль борта, — быстро скомандовал я Юрке Кривокорытову, отдав ему пас на левый край.

И Юра как прилежный ученик швырнул шайбу с таким расчётом, чтобы она проскользила по борту, сделала вираж по закруглению и, просвистев за воротами, выскочила на правый фланг. А тем временем Генка Комолов по правому борту уже устремился к этой шайбе. Я кстати тоже не стал терять драгоценных секунд и словно трактор ломанулся через центр на пятак перед воротами. Двое хоккеистов соперника попытались меня клюшечками зацепить и притормозить, только всё это оказались напрасные хлопоты. Моя масса, помноженная на скорость, сносила ещё и не такие преграды. Поэтому один из наиболее настырных игроков хозяев льда от усердия шмякнулся на лёд.

— Держи Тафгая! — завопил старший тренер хозяев площадки.

«Поздно пить боржоми», — захохотал я про себя и, тут же получив пас от Генки Комолова, бросил с кистей. Однако голкипер хозяев, вспомнив своё футбольное образование, успел упасть таким образом, что всеем своим телом полностью перекрыл низ ворот. Шайба ударилась ему в живот и снова отлетала под крюк моей клюшки. И я уже приготовился добить её броском под перекладину, но в этот момент трое хоккеистов из команды шахты «Северная» разом вцепились в мои руки и плечи. И я, понимая, что момент бездарно упущен, чисто автоматически шибанул по шайбе коньком, направив её налево, где по идее должен был караулить отскок Юрка Кривокорытов. И через секунду шайба забилась в сетке, ибо мой расчёт оказался верен, Юра как примерный ученик приехал туда куда нужно.

— Гооол! — заорал Юрка, прыгая на месте. — Я забил, Иван Иваныч, забил!

— Молоток, — похлопал я паренька по каске.

— Слушай, Иваныч, а ведь действительно заткнулись, — захихикал Генка Комолов, кивнув в сторону притихших трибун.

— Дошло, что иногда лучше помолчать, — буркнул я и с грустью подумал: «Ну, вот, я уже для своих пацанов — Иван Иваныч. Ветеран спорта, ядрён батон».

* * *

В перерыве после второго периода матча, когда на 6 заброшенных шайб хозяев льда мы ответили чёртовой дюжиной тех же самых шайб, в нашу раздевалку постучался и вошёл старший тренер команды шахта «Северная». Чувствовалось по его озадаченному лицу, что счёт 6:13 не входил в первоначальные планы местных любителей хоккея.

— Толь Толич, я тут хотел, кхе, кое-чем поинтересоваться, — промямлил он, пожав руку нашему старшему тренеру.

— Слушаю тебя, Геннадий Григорьевич, — по-деловому крякнул наш наставник.

— Я хотел у товарища Тафгаева спросить, — кивнул тренер хозяев в мою сторону, — правда, что он обокрал нашу заокеанскую команду, из-за чего её сняли с чемпионата?

— Геннадий Григорьевич, — всплеснул руками Толь Толич, — ну вы сами подумайте, у парней был подписан контракт со Спорткомитетом, ну, как Иван мог забрать их деньги себе? И потом, ровно неделю назад к нам приезжал Виктор Сергеевич Коноваленко. Прославленный вратарь! Наша гордость! Приехал бы он в гости, если бы Иван его обокрал?

— А чего тогда в газете писали всякое разное? — смутился старший тренер хозяев, опять покосившись в мою сторону.

— На заборе тоже пишут всякое? — захихикал наш наставник. — Зачем же всему верить? Нужен был стрелочник, его нашли. Вот и весь сказ.

— Товарищ Тафгаев, — обратился ко мне Геннадий Григорьевич, — вы наш народ извините, они ведь не в курсе. Людям ведь всего не говорят.

— Если людям всего не говорят, и если они не в курсе разных подробностей, то зачем они делают выводы? — криво усмехнулся я. — Что это за холопья привычка: не читал, не видел, не знаю, но осуждаю? Ладно, я не в обиде, — отмахнулся я, — чем больше ваши любители хоккея полощут моё имя, тем чаще я поражаю ваши ворота. Юрок, сколько я уже настрелял?

— Девять штук, Иван Иваныч, — отчеканил Юра Кривокортытов. — У меня все шайбы и результативные передачи записаны. Я для школьной стенгазеты готовлю большой отчёт, чтобы значит потом…

— Молодец, — перебил я паренька. — Так что, Геннадий Григорьевич, предайте вашему народу большой привет.

— Ясно, — помрачнел старший тренер хозяев поля и перед выходом из раздевалки буркнул, — я примерно так и предполагал.

* * *

— Молодцы, мужики, так держать! — радовался Толь Толич в автобусе, который спустя сорок минут увозил нас из посёлка Шахты в родной Александровск. — Гремячинск хлопнули 11:3 и 14:7, а шахту «Северную», одну из сильнейших команд нашей группы, 16:8! Три матча — три победы…

«Спортивные победы — это хорошо, ради них и работаем, — подумал я, уставившись в окно и перестав вслушиваться в бравурные речи старшего тренера. — С солдатиками тоже дело сдвинулось с мёртвой точки. Цех студенты ПТУ привели в Божий вид. Василий Богомаз постарался на славу и сделал 16 оригинальных кокилей, каждый на две фигурки. Значит в январе, как и обещал директору, появится первая продукция оловянных индейцев и ковбоев. Правда, с набором пиратов и петровских гвардейцев Преображенского полка пока придётся подождать. Так как изготовление кокилей дело не быстрое и у Васи Богомаза не десять рук. В общем и в целом всё хорошо. Вот только с Викой нелады».

Я снова мысленно перенёсся во вчерашний роковой вечер, и вновь расстроился. А ведь начиналось вчера всё просто замечательно. Сходили в кино, посидели в кафе, много шутили, смеялись, разговаривали. Затем уединились в моей комнате, чтобы забыться в объятьях друг друга. Старик Харитоныч, видя, как бурлит моя личная жизнь, тактично перебрался работать в свою маленькую домашнюю мастерскую. А потом случилось это злосчастное видение из будущего, к которым я уже стал привыкать.

Сначала я увидел, как на обычную театральную сцену выбежал человек с автоматом и дал короткую очередь в потолок. Мне даже удалось запечатлеть в памяти штукатурку, которая посыпалась на головы ошарашенных людей. А потом в зал быстро стали проникать другие террористы и женщины-шахидки. И уже тогда я увидел саму Викторию. Девушка с огромными и перепуганными глазами наивно пряталась за спинкой впереди стоящего кресла, прижимая 14-летнего мальчика к себе. Все эти картинки будущего мелькали перед моим внутренним взором короткими и яркими вспышками. И в следующей последней вспышке я увидел, как Вика, которая выглядела значительно моложе своих 50-и лет, задыхается и теряет сознание.

— «Норд-Ост»! — выпалил я, напугав свою подругу, которая томно откинулась на подушке.

— Какой ост? — пролепетала Виктория.

— Я просто иногда ужасаюсь тому, какая беспросветная тьма и каша творится в головах некоторых людей, — с жаром прошептал я. — Как можно в принципе с помощью теракта решить хоть какой-то маломальский вопрос, когда правительству вообще начхать, что погибнуть какие-то люди?

— Я ничего не понимаю, — усмехнулась девушка.

— Я тоже не понимаю, что творится в головах террористов, — от возмущения я встал с кровати. — Убив ни в чём неповинного человека и нарушив заповедь «не убий» ты же тупо провалишься прямиком в ад.

— Ты имеешь в виду террористов на Ближнем Востоке? — Вика попыталась улыбнуться.

— Я хочу кое-что сказать, — пробурчал я, присев обратно на скрипучую кровать. — Запомни, если тебе подарят билет на мюзикл «Норд-Ост», который будет проходить в московском театре на Дубровке 23 октября 2002 года, то не ходи. А ещё лучше сообщи, что в этот день будет совершён теракт и погибнет больше сотни человек.

— Какой 2002 год? — захихикала девушка. — Я лучше домой пойду. Что-то ты совсем заработался.

— Ты не понимаешь, 23 октября 2002 года — это день твоей смерти, — сказал я и приготовился выслушать крик, истерику и ругань.

Однако Виктория быстро вскочила с кровати, молча и стремительно оделась и выбежала из комнаты. Затем громко хлопнула входная дверь. Но где-то на подсознательном уровне я был просто уверен, что поступил правильно.

— Приехали! — скомандовал Толь Толич, когда автобус затормозил перед городским дворцом культуры. — Завтра не опаздывать, сбор в 2 часа дня на этом же самом месте. Иван, ты чего такой смурной? — спросил старший тренер меня, когда я с переднего сиденья первым пошёл на выход.

— Мало забил! — гаркнул с «камчатки» центрфорвард второй тройки Толик Гаврилов и народ дружно захохотал.

— На следующей неделе будем отрабатывать броски в касание с острых углов, юмористы, — проворчал я. — Стыдно мазать с трёх метров.

Потом я выскочил на морозный декабрьский воздух, закинул баул с формой за спину и с клюшками наперевес пошагал домой, где старик Харитоныч пообещал сегодня затопить баньку.

Глава 18

Волшебный день 31-е декабря начался для меня с очень полезной для здоровья лопатной гимнастики. В частном секторе, когда идут продолжительные и плодовитые снегопады, без такого ценного набора упражнений, который чем-то смутно напоминает китайское кунг-фу просто-напросто не прожить. Проведёшь день без лопаты, посачкуешь разок другой и дверь завалит таким адским сугробом, что мышь не проскочит. А если проскочит, то обратно точно не выберется.

Кстати, в моём случае откапывать пришлось сразу два частных дома. Сначала я очистил двор старика Харитоныча, который трудовым рвением никогда не отличался и за подобную работу предпочитал расплачиваться самогонкой. А затем, начиная от калитки, откопал и дом соседки бабы Тоси. И хоть молодые учительницы Надя и Вика, которые снимали у этой бабули комнату, не сказав мне ни слова, уехали на все каникулы в родную Пермь, я счёл своим долгом старушку в беде не бросать.

— Вот спасибо, вот уважил, старую, — причитала бабуля, стоя на пороге дома, когда я строго по науке махал лопатой, предпочитая брать больше, кидать дальше, а пока снег летит, отдыхать. — Вижу, парень ты справный, дай Бог тебе доброй невесты.

— Баб Тось, — выдохнул я, переведя дух, — зачем мне невеста, когда я и так женат?

— Так это ты тама, в Армерике женатый, а тут-то ещё холостой, — отмахнулась бабуля. — А с этой, белобрысой, не водись. Дурная девка. Ишь чё удумала, говорит, в Пермию приеду, заболею и сюды больше не вернусь. Как тако понимать?

«А так и понимать, — подумал я, проигнорировав вопрос бабы Тоси и продолжив бросать снег. — Напугал я молодую учительницу английского своим предсказанием про теракт в театре на Дубровке. Нужно было как-то похитрее рассказать о днях грядущих, описать в общих чертах мужа, любовника и ребёнка. Ещё никогда правда, сказанная в лоб, ничем хорошим не заканчивалась. А с другой стороны я же видел, что у меня и Виктории нет будущего. Пересеклись на какой-то короткий промежуток времени, а потом как в песне, что каждый пошёл своею дорогой, а поезд пошёл своей».

— Эй-эх, — донеслись до меня причитания бабы Тоси. — Дуры девки, я б на их месте вцепилась в такого мужика мёртвой хваткой.

— Точно, — захихикал я, — в современном потоке стремительной жизни без мёртвой хватки делать нечего. Ладно, баб Тось, я закончил.

Я ещё пару раз совковой деревянной лопатой провёл вдоль образовавшихся высоких снежных бортов, и остатки снега выбросил за большой сугроб. «Теперь во дворе в хоккей можно играть», — тут же подумалось мне.

— Пол-литру-то возьмёшь? — крякнула бабуля.

— Спортсмен, не пью.

— И в Новый год? — баба Тося выпучила удивлённые глаза.

— Как встретишь Новый год, так его и проведёшь, правильно? — захохотал я. — А я не хочу весь следующий 1975 год мучиться с похмелья и пугать круглое отверстие в полу клозета.

— Ой, дуры девки, дуры девки, — забубнила себе под нос бабуля. — Мужик-то золото, не пьющий! Ой, дуры.

Дальнейшие философские рассуждения бабы Тоси я слушать не стал, тем более они пошли по второму кругу, и, пожелав ей в наступающем году крепкого сибирского здоровья, пошагал домой. Перед тремя сегодняшними концертами агитбригады требовалось помыться, побриться и погладить джинсы и джинсовую рубашку, которые накануне постирал. Ибо Кира Нестерова предложила после последнего вечернего представления актёрам не расходиться по домам, а прямо на сцену ДК вынести стол и отметить самый любимый советский праздник в своём творческом коллективе. И я решил, что это гораздо интересней, чем под бой курантов слушать художественный храп старика Харитоныча, который к тому времени так накушается самогонки, что проснётся не раньше 1975 года.

Кстати, когда я вошёл во двор своего временного дома Иннокентий Харитонович неожиданно встретил меня с кочергой в руках.

— Тшшш, — прошипел он, приложив указательный палец к губам и, дикими выпученными глазами, указал на дверь сарая, где в данный момент кроме дров и угля больше ничего не хранилось.

— Поймал натовского парашютиста, которого попутным ветром принесло из Норвегии? — хохотнул я.

— Белка, — прошептал Харитоныч.

Я приставил лопату к стене дома и, осторожно подкравшись к хлипкой деревянной конструкции, заглянул внутрь через прореху между дверным полотном и верхней перемычкой. И действительно по поленнице дров шустро бегал маленький и юркий зверёк с пушистым свето-серым хвостом.

— Зачем тебе кочерга? — шепнул я.

— Сейчас я её кокну, — злобно захихикал Харитоныч, — тушку в суп, а из шкуры сделаю чучело. Здорово?

— Блеск, красота, — улыбнулся я. — Только у белки скорость рефлексов в три раза выше твоей, сто процентов промахнешься. Ещё и по ноге шарахнешь. Тащи морковку, я сейчас тебе один американский фокус покажу. Возьмём мы эту страшную зверюгу без шума и пыли.

— Да? — недоверчиво посмотрел на меня старик.

— Давай-давай, много рассуждаешь, только морковь сначала помой, иначе фокус-покус трах-тибидох не сработает.

Харитоныч пару секунд помялся на месте, с подозрением посмотрел в мои кристально честные глаза и полетел в дом. Можно было конечно белку тут же и выпустить, не хватало мне ещё живодёрства в этот волшебный новогодний день, но я решил спектакль доиграть до финальной кульминационной сцены. Поэтому спустя 20 секунд Иннокентий Харитонович, всё так же сжимая кочергу, смотрел на то, как я скармливаю морковь оголодавшей зверюшке.

— Сейчас накушается, я произнесу заветное слово, и наш белкогрыз уснёт летаргическим сном, — прошептал я. — Именно так охотятся на белок североамериканские индейцы. Только ты кочергу спрячь. Не нервируй животное.

Харитоныч недовольно прокряхтел и, опять наградив меня недоверчивым взглядом, убрал железяку с изогнутым концом за спину.

— Ну? — прошипел он, спустя ещё десять секунд.

— Сейчас-сейчас, — буркнул я.

Затем сделал несколько шагов от сарая к стене дома, взял в руки лопату и, резко ударив черенком в замёрзшую и покрытую утоптанным снегом землю, крикнул:

— Трах-тибидох!

И белка, моментально отбросив морковь, которая была с неё размером, молнией пролетела по двору, за пару мгновений запрыгнула на сугроб и рванула в сторону леса.

— Это сейчас чего такое было? — чуть не заплакал старик. — Это ты сейчас чего такое учудил? Это так твои индейцы охотятся?

— Харитоныч, ты что оголодал? — абсолютно серьёзно спросил я, прекратив придуриваться. — Я вчера ящик свиной тушенки приволок. Картошка есть, крупы есть, макароны в наличии. А у белки в лесу нет ни хрена. Белки, зайцы, лисы — это же наши братья меньшие. Что ж ты на своего брата, который голодает, с кочергой бросаешься?

— А что я по-твоему делать должЁн? — окрысился Харитоныч.

— Для начала сделай кормушку, орехов туда положи, морковку сунь, сухофрукты. И это будет правильно. На том свете зачтётся, — я показал пальцем на небо.

— А есть ли он тот свет? — прищурился старик. — Родился, умер и темнота.

— Темнота говоришь? Кем ты был до того, как я к тебе переехал? — прорычал я. — Самогонщик на крючке у милиции, который участковому по первому зову тук-тук-тку. А теперь ты — уважаемый человек, скульптор-художник экспериментального цеха. Завтра про тебя газеты начнут писать, поедешь на симпозиум делиться опытом в ГДР и в Финляндию. Может ещё и женишься на сорокалетней молодухе, если с этим делом завяжешь, — я щелкнул пальцем себя по горлу. — Как тебе такой поворот судьбы?

— Это всё случайность, — обиженно пролепетал Харитоныч.

— Ничего случайного в мире не бывает! — с жаром прошептал я. — Если жил ты как свинья, то останешься свиньёю. Значит, было в тебе что-то светлое и хорошее, и судьба дала второй шанс. А ты говоришь, что на том свете темнота. Да на том свете один свет, там всё про нас знают.

— Я тебе, Иван, вот что скажу, — пробубнил Иннокентий Харитонович. — Ты меня своей религиозной пропагандой не возьмёшь! — выкрикнул он. — Не на того напоролся! Залезет сюда в следующий раз какая-нибудь зверюга, убью! Вот этой самой макарыгой черепуху расплющу! — старик замахал кочергой как индеец томагавком. — Убьююю! Расплющ… — Харитоныч вдруг заткнулся на полуслове и, расплывшись в подобострастной улыбке, произнёс куда-то мне за спину, — здравствуйте, гости дорогие! С наступающим! — крикнул он и побежал открывать калитку, на пороге которой стояла заведующая столовой №5 Галина Игоревна и ещё одна барышня внешне чем-то похожая на Галину.

Девушки были одеты в настоящие норковые шубы и из-за невысокого роста и склонности к полноте выглядели сейчас как большие меховые комочки. Из чего я сделал сразу два вывода: наши гостьи родственницы и трудятся в торговле, которая при развитом социализме развивалась быстрее остальных отраслей промышленности, и шубки из норочки позволить себе могла.

* * *

— А мы тут, понимаешь, с Иваном белок кормим, — похвастался Иннокентий Харитонович, когда в доме был разрезан дефицитный торт «Наполеон», который принесли девушки, и разлит по кружкам наш копеечный грузинский чай. — Снег видите, как валит? Поэтому там голодуха, то есть это питание в лесу очень скудное. Вот мы и решили подсобить. Я завтра кормушку сделаю, чтобы всё было по-человечески: прискакали, понюхали, поели и обратно упрыгали.

— Иначе на завтрак зверей загоняем кочергой, — хмыкнул я, стараясь не захохотать. — Галина Игоревна, я так понимаю у вас ко мне какое-то дело? — я бросил короткий взгляд на циферблат часов и тяжело вздохнул, так как погладить надетые на себя джинсы и джинсовую рубашку уже не успевал.

— А вы разве сегодня работаете? — спросила меня двоюродная сестра Галины, которую звали Нелля.

— Да какой там, — вместо меня закряхтел Харитоныч, — у Ивана сегодня три концерта в ДК. Он ведь у нас ещё и Дед Мороз, по совместительству. Хоккеист, начальник цеха и артист, ха-ха-ха.

— Не я такой, жизнь такая, вот и кручусь, как белка в сарае, — ухмыльнулся я. — Галина Игоревна, я вас слушаю.

— Вы, Иван, говорили, что хотите для хоккеистов новые свитера заказать? — опять издалека начала заведующая столовой. — Вот моя двоюродная сестрёнка — начальник производства шерстяных изделий на швейной фабрике в Березниках. Они как раз специалисты по такой работе.

— Нужен только договор с заводским профсоюзом, мы с частниками не работаем, — сказала Нелля. — А ещё потребуется размер свитеров и принт: рисунок, узор и надпись.

— Договор? — пробормотал я и, встав с места, прошёл к маленькому отрывному календарику, который Харитоныч крепил под настенными часами и отрывал от него по листочку, когда прошедший день отправлялся в историю. — В эту субботу и в воскресенье, 4-го и 5-го января, у нас пройдут две домашние календарные игры, а 6-го договор, принт, узор и надпись я обеспечу, — сказал я, отогнув первые четыре листика совершенно нового календаря. — Доставлю прямо на фабрику. Кстати, Галина, пирожки для этих выходных уже в печи или все ещё в виде муки?

— Есть и в печи, есть и в виде муки, — захихикала заведующая. — Если так дело и дальше пойдёт, то моя столовая к концу вашего чемпионата выполнит годовой план.

— Если мы с Иваном что-то задумали, то можно сразу расчищать угол под переходящее красное знамя, — тут же ещё раз похвастался Харитоныч, и я уловил еле заметный запашок самогона, которого старик уже успел где-то тяпнуть. — А когда наши оловянные солдатики повалят на рынок, то там только держись, ух! Я может быть, в Германию поеду для передачи опыта.

— В ГДР, — поправил я хозяина лачуги и, выразительно посмотрев на часы, уже хотел было поблагодарить за трот и попрощаться, как наконец-то Галина Игоревна произнесла:

— Иван, мне нужно с вами по одному делу переговорить, желательно наедине.

— Да-да идите-идите, поворкуйте, я не возражаю, — крякнул Харитоныч.

Я недоумённо пожал плечами и, кивнув головой, пригласил Галину Игоревну в свою персональную спальню. Конечно, можно было воспользоваться для переговоров и баней, где я недавно поменял не только полки, но и пол. Однако тесное помещение парной комнатки для деловой беседы я счёл несколько неуместным.

— Иван, тут дело такое, как бы это сказать? — занервничала заведующая столовой, когда мы остались одни.

— Галя, говори прямо, а то мне уже пора, — буркнул я, ткнув пальцем в наручные часы.

— Завтра начинаются каникулы, и я подумала, что ваш вагончик около хоккейной площадки можно было бы открыть на постоянной основе. Дети прибегут, покатаются на коньках, проголодаются…

— Отличная идея, я только — за, — протараторил я, перебив девушку.

— Да, но мне отдавать 250 рублей за каждый день аренды очень дорого, — виновато пролепетала она.

— Согласен, — кивнул я. — Тогда поступим так: в день, когда проходит домашний матч, аренда останется прежней, а в остальное время от вас потребуется оплатить работу двух пенсионеров, которые обслуживают стадион — чистят лёд, разгребают трибуны и проделывают дорожки.

— Сколько? — Галина резко перешла на деловой тон.

— 330 каждому, — хохотнул я, но увидев округлившиеся глаза девушки, добавил, — шучу. Товарищи пенсионеры у нас зарабатывают по 4 рубля на брата. То бишь аренда в обычный день обойдётся в 8 рублей. По рукам? — я протянул Галине свою лопатообразную ладонь.

— Чудненько, — захихикала заведующая столовой, поджав мою руку. — А Новый год вы, Иван, с кем празднуете?

— С голодранцами он своими празднует, — ответил старик Харитоныч, беспардонно заглянув в мою комнату.

— Не с голодранцами, а с актёрами агитбригады «Фреза», — проворчал я.

— Вот я и говорю, с голодранцами, — упрямо произнёс старик. — Братцы, ну давайте уже что-нибудь выпьем посерьёзнее чая за наступающий год, который будет лучше прежнего! Душа ведь горит!

— Аха, горит синим пламенем, — буркнул я. — Девушки, сразу хочу предупредить: домашнюю настойку пить не советую. Кстати, самогон тоже. Чревато! Я ушёл, спасибо за торт!

— И мы тоже пошли, — уцепилась за меня Галина Игоревна. — Спасибо за чай, Иннокентий Христофорович. С наступающим.

— Я — Харитонович, — обиделся старик, когда я и барышни стали активно собираться.

И в какой-то момент мне стало жаль одинокого хозяина лачуги, которого сейчас ожидало привычное алкогольное забытьё. И вместо праздника души и сердца, вместо пожеланий всех благ под бой новогодних курантов, старику светила перспектива — тупо проваляться на диване, накрывшись газеткой. Поэтому, накинув на себя пальто, я немного потоптался на пороге и произнёс:

— Харитоныч, не хочешь сидеть дома один, приходи в ДК, с голодранцами познакомлю. Там такие парни, что им твой самогон, как слону дробина.

— Я подумаю, — пролепетал он.

* * *

В первоначальный гастрольный график агитбригады «Фреза» два дополнительных праздничных концерта на сцене городского ДК не входили. Планировалось, что мы один раз покажем стандартную программу с 18.00 до 20.00 и разойдёмся по домам. Однако 29-го декабря утренний воскресный прогон для городского начальства прошёл с таким успехом, что в финале первый секретарь местного горкома КПСС, товарищ Николай Мазеин, аплодировал стоя. Особенно его зацепил мой дедморозовский номер, на котором товарищ секретарь хохотал до слёз и икоты, заражая своим смехом остальных членов худсовета. Я, кстати, из-за этого прогона и последующего обсуждения программы чуть не опоздал на хоккей.

А уже в понедельник Киру Нестерову вызвал к себе директор Дворца культуры товарищ Юрий Осинников и поставил её в известность, что 31-го числа концертов будет не один, а целых три. И первый должен стартовать в 14.00, второй в 17.00, а третий вообще в 20.00. Возражения Киры, что в агитбригаде собраны любители, что все ребята где-то учатся и где-то работают, и им сложно давать три концерта подряд, были отметены, как оппортунистические и бросающие тень на героический советский комсомол. А чтоб актёры-любители трудились на сцене с особым рвением, товарищ Осинников пообещал выплатить по 5 премиальных рублей каждому.

— Даже на закуску не хватит, — возмущались парни в гримёрке перед первым праздничным концертом.

— Вообще не говори, — ворчал исполнитель злодейских ролей Витёк, — этот сезон доиграю, а потом ищите себе другого дурака.

— А ты, Иван, что скажешь? — спросил меня звукорежиссёр Ярик.

— Я думаю, что нужно было настойчивей торговаться, — пробубнил я, так как мне в этот момент одна из актрис приклеивала белую бороду и усы. — Вот смотрите: в зале 800 мест. Билет на представление стоит 50 копеек. Значит, после трёх концертов в казну ДК вольётся сумма равная одной тысячи двумстам рублям. Нас в агитбригаде всего 15 человек. Следовательно, по двадцатке на творческую единицу можно было бы выбить. Причём дело не в деньгах.

— А в чём? — перебила меня Кира Нестерова, которая ещё в коридоре услышала данный разговор.

— В самоуважении, — буркнул я. — Нельзя позволять вытирать об себя ноги. Мы — любители, заоблачных гонораров не требуем, но 5 рублей — это же просто подачка нищему.

— Если хотите, я вам всем из своей зарплаты доплачу, — обиделась наша самоотверженная режиссёрка.

— Спокойно, — сказал я и, встав с кресла, потряс головой и активно подвигал лицевыми мышцами, так как на вчерашнем концерте в посёлке Луньевка у меня отклеился ус на финальной песне, когда я горланил, что трусишка зайка серенький под ёлочкой скакал. — Спокойно, товарищи артисты. Кира Владимировна, вы хоть какой-то договор подписали с директором ДК?

— Какой ещё договор? — опешила руководительница агитбригады.

— Значит, не подписали, вот и замечательно, — хохотнул я. — Несите бумагу, сейчас я составлю соглашение в двух экземплярах на оказание творческих услуг и пропишу общую сумму в 300 рублей. И пусть только товарищ Осинников попробует не поставить свой автограф. Сам будет два часа бегать, прыгать, развлекать почтеннейшую публику и петь песенку про ёлочку, и так три раза подряд.

— Вот это я понимаю, — крякнул Витёк, — вот это ход конём по голове, хе-хе.

— Правильно, Ваня, давно пора раскулачить этих буржуев! — выкрикнула из коридора Наташа Сусанина. — А то мы уже дошли до того, что свои деньги тратим на пошив костюмов. Знаете, сколько я отдала за последнее платье? Много!

— Правильно! — закричал разом весь творческий коллектив.

* * *

За полчаса до первого концерта, когда мы на сцене репетировали общий выход и финальную песню, за кулисы прибежал взволнованный директор Дворца культуры. Это был высокий мужчина с очень большой головой и длинными худыми руками. И эти руки товарища Осинникова сжимали, составленные мной деловые бумаги, и судорожно тряслись.

— Кто такую гадость придумал? — высоким тенором пропел он. — Кто надоумил вас на такую каверзу? Хотя можете не отвечать, — товарищ Осинников уверенно уставился на мою белую дедморозовскую бороду.

— А что вас, собственно говоря, смущает, понимаешь ли? — прокрякал я, пародируя позднего Ельцина. — Сумма или порядок в деловой документации, понимаешь?

— Прекратите ломать комедию, товарищ Тафгаев! — завопил директор ДК. — Нам всем известно, за что вас сослали сюда! Вот за эти самые штучки! — Осинников потряс договором, написанным в двух экземплярах.

— Меня в этот городок сослали, товарищ директор, за то, что я подобный договор вовремя не подписал, — произнёс я своим собственным голосом и обратил внимание, что перепуганные актёры постарались, как можно незаметный спрятаться за мою широкую спину. — Ещё раз четко, внятно и по пунктам, что вас в договоре не устраивает?

Я сделал решительный шаг навстречу к директору и тот моментально струсил, по крайней мере, чуть «сдулся» и потерял былую уверенность. Кричать на зашуганных артистов самодеятельности и на хоккейного тафгая — это не совсем одно и тоже. Во втором случае может что-то большое и тяжёлое незаметно прилететь в челюсть.

— Это так не делается за полчаса до концерта, — промямлил Осинников.

— А за день ставить в известность творческий коллектив, что будет не один концерт, а целых три — это нормально? — прошипел я. — Подписывайте бумаги и дайте нам спокойно подготовиться. Иначе мы за конечный результат не отвечаем.

— Вы меня режете без ножа, — неизвестно кому пожаловался директор ДК.

Затем он подошёл к столу, на котором лежал звуковой пульт и магнитофон, хлопнул нашим договором о столешницу и, тихо про себя выругавшись, поставил свою размашистую подпись под обоими экземплярами.

— Только попробуйте мне завалить представление, — Осинников погрозил пальцем всей агитбригаде, — тогда поговорим с вами в другом месте.

— Только попробуйте не расплатиться с артистами, тогда встретимся в ОБХСС, — пригрозил я, чем напугал директора ДК ещё сильнее.

Товарищ Осинников нервно хохотнул, поискал глазами поддержки в лице этих самых артистов, но быстро сообразив, что с таким дураком как я связываться себе дороже, очень шустро покинул зал, выскочив через боковой выход на сцену.

— Ну, Иван, ты даешь! — выкрикнул Витёк. — Встретимся в ОБХСС! Хе-хе-хе, — заразительно загоготал исполнитель ролей бездельников и пьяниц.

Из-за чего нервным смехом прыснула вся агитбригада. И даже режиссёрка Кира Нестерова тихо захихикала, ибо оказался не так страшен чёрт, как его малюют. А я подумал, что в деловой сфере советской неповоротливой экономики творится такой адский бардак, что оторопь берёт. Предпринимательская деятельность и частная собственность на средства производства официально запрещена, а шабашники, которые катаются по всему Союзу и строят коровники и элеваторы, разрешены. Студбригады, работающие по договору, товарищи грузины, торгующие цветами, и колхозники, продающие на колхозном рынке мясо и молоко, тоже в законе. И со всей этой предпринимательской деятельности государство почти ничего не имеет. Фантастика.

— Ванечка, ты такой у меня молодец, можно я тебя поцелую? — зашептала Наташа Сусанина, повиснув на моих плечах.

— Нельзя, — буркнул я. — Запачкаешь помадой белую бороду и усы, как мы их потом ототрём?

— Тогда, я тебя поцелую под бой курантов, — защебетала девушка. — Это обязательное условие, чтоб правильно загадать новогоднее желание. А оно у меня большое и светлое.

— Чтоб загадать новогоднее желание? — задумчиво пролепетал я и тут же выкрикнул, — люди! Народ! Товарищи! Послушайте меня! Помните вчера после концерта в Луньевке мы говорили, кому что не понравилось? — спросил я у притихших артистов. — Так вот меня смущает и мне не нравится финальная песня «В лесу родилась ёлочка».

— Иван, не чуди! — раздражённо выпалила Кира Нестерова.

— Я хочу показать одну вещь, которую слышал, когда играл на маленьком турнире в Череповце, — соврал я. — Можно сказать дворовая вещица, но для финала она годится лучше «Ёлочки».

— Хорошо, — сквозь зубы процедила режиссёрка, — даю две минуты.

— Правда, я не Шаляпин, а ещё мне в детстве какой-то мамонт ухо отдавил, — стал оправдываться я, но поймав гневный взгляд Нестеровой, быстро пробормотал, — всё-всё, пою-пою. Кхе-кхе. Начало такое:

Когда в дом входит год младой,

А старый уходит вдаль,

Снежинку хрупкую спрячь в ладонь,

Желание загадай, — завыл я белугой песню из кинофильма «Чародеи», который смотрел, наверное, полсотни раз, поэтому мотив и слова вспомнились сами собой.

Смотри с надеждой в ночную синь,

Некрепко ладонь сжимай,

И все, о чем мечталось, проси,

Загадывай и желай.

И Новый год, что вот-вот настанет,

Исполнит вмиг мечту твою.

Если снежинка не растает,

В твоей ладони не растает,

Пока часы двенадцать бьют,

Пока часы двенадцать бьют.

— Ну как? — спросил я режиссёрку, которая, как и другие ребята, стояла, открыв рот. — Вроде это лучше «Ёлочки».

— Володенька, сможешь подобрать аккорды? — спросила Нестерова нашего гитариста.

— Да я «Deep Purple» подбирал, — обидевшись, буркнул Вовка-гитарист. — «Дым над водой», «Смог он зе ватер».

— Тогда быстро подбирай музыку! — рявкнула Кира Нестерова. — Всем остальным писать текст, петь будем со сцены прямо с листков. А в конце все эти листочки подбросим вверх, изобразив новогодний салют. Быстрей-быстрей! Шевелитесь! Иначе пулей вылетите у меня из самодеятельности!

* * *

Третий и последний концерт за день, по моим личным ощущениям, наша агитбригада отыграла выше всяких похвал. Но чтоб прийти к такому результату Кира Нестерова, по ходу пьесы, перелопатила порядок выхода артистов, а мой дедморозовский финальный номер сначала разбила на две части, а затем и на три. И третье новогоднее представление начиналось с того, что я в костюме Деда Мороза, неся за плечами мешок с подарками, выходил на полностью затемнённую сцену в луче одного единственного прожектора, а следом за мной осторожно ступала Снегурочка Сусанина.

— Кто здесь? — были мои первые слова, когда я, прищурившись, попытался разглядеть хоть кого-то в таком же тёмном зрительном зале.

— Да кто здесь может быть, когда все нормальные люди в этот час сидят дома и готовят салат оливье? — капризно произнесла Наташа Сусанина, одетая в коротенькую шубку Снегурочки.

— Если все нормальные, понимаешь ли, сидят дома, то где тогда все ненормальные? — проскрипел я, передразнивая Ельцина.

— Мы здесь! — крикнул из зала один из наших актёров и раздался дружный хохот нескольких сотен человек.

— Слуховая галлюцинация! — вскрикнула Снегурочка, когда смех немного поутих. — Бежим! — рявкнула Сусанина и принялась бегать по сцене, громко стуча каблуками коротеньких красных сапог.

— Дед Морозы не бегают! — пророкотал я в зал. — Дед Морозы, понимаешь ли, исчезают волшебным способом. Трах-тибидох! — крикнул я и саданул черенком клюшки по дощатому покрытию.

И в этот момент единственный прожектор потух. А когда включился полный сценический свет, вместо меня и Наташи Сусаниной на сцене оказалась сама Кира Нестерова и объявила начало праздничного концерта. Затем своим чередом пошли разные производственные сценки, в которых перевоспитывали лентяя и прогульщика Витька. Потом ребята под живой аккомпанемент сбацали песню «Мой адрес Советский союз», которая плавно перетекла в литературно-музыкальную композицию про битву за урожай:

И каждый, в ком сердце честное,

Кто хочет, чтоб край наш креп,

Сейчас уезжает с песнями

Туда, где борьба за хлеб…

А в конце первого отделения я и хулиган Витёк разыграли миниатюру с париком. И я ещё раз убедился в том, что чем обширней зрительская аудитория, тем более простой и примитивный юмор ей требуется. И если на моих диалоговых шутках народ одобрительно посмеивался, то после фирменного заклинания «трах-тибидох» когда женский парик с длинной косой слетел с головы Витька и усвистел за кулисы, весь зал впал в какой-то ненормальный гомерический хохот. Люди почти две минуты не могли успокоиться, хохоча до истерики. Даже сцена дворца культуры в какой-то момент подозрительно завибрировала. А Наташа Сусанина, которая в образе Снегурочки выскочила раздавать передовикам производства почётные грамоты, ожидая хоть какой-то тишины, то растерянно улыбалась, то недовольно хмурилась.

— Порвали зал, — важно произнёс Витёк за сценой, когда второе отделение концерта стремительно продвигалось к своей финальной точке.

— Эх, если бы было можно убрать все эти нудные сценки про урожай, то было бы ещё лучше, — приговаривала Наташа Сусанина, расхаживая около гримёрки взад и вперёд.

— Тогда это будет не агитбригада «Фреза», а агитбригада «Весёлые ребята», — усмехнулся я. — Мужчины женитесь, женщины мужайтесь, ха-ха. И я думаю, что с такой программой вы далеко не уедете.

— Это ещё почему? — Сусанина от возмущения уперла руки в бока.

— Прикроют за недостаточный уровень идейной и воспитательной работы, — хмыкнул наш прожжённый сценический хулиган.

Наташа сделала глубокий вдох и уже собралась выпалить одним длинным предложением всё своё возмущение на формализм и идеологические клише, как к гримерке подбежала Кира Нестерова и, округлив глаза, громко прошептала:

— Все на сцену! Финальная песня! Слова! Не забудьте слова!

— Спасай слова, кто может, — усмехнулся я, схватив с собой волшебную дедморозовскую клюшку.

А тем временем на сцене закончился последний номер художественной самодеятельности, в котором ребята и девчата в танцевальной форме под русские народные мотивы изобразили, как лихо они трудятся в цеху, перевыполняя пятилетний план. И тут осветитель с галёрки направил прожектор на зеркальный шар и по сценическому заднику побежали световые блики, словно на дискотеке. Музыканты заиграли первые аккорды финальной песни, и уже тогда из правой кулисы, переодетым в Деда Мороза, вышел я и моя внучка — Снегурочка, которой шубку можно было бы сделать и подлиннее.

— Все артисты молодцы, — пророкотал я. — Будут вам и ананасы, понимаешь ли, будут вам и огурцы. Правильно я говорю, внученька?

— Не знаю, дедушка, — вредным голосом произнесла Снегурочка-Сусанина. — Посевная покажет, что вырастит на местных грядках.

— Это что ж такое, понимаешь, получается? — я стукнул черенком клюшки в пол. — Нам из Гренландии ещё и на посевную сюда лететь? Как вы считаете, товарищи александровцы? — обратился я к народу.

— Даааа! — дружно закричал почти весь зал.

— Тогда, понимаешь, по хорошему дедморозовскому обычаю споём на посошок, — проскрипел я голосом Ельцина.

— Споём, дедушка! — радостно согласилась Снегурочка.

И так как среди артистов агитбригады Наташа пела лучше всех, она сделала небольшой шажок вперёд и словно прима прекрасным эстрадным голосом в одиночестве затянула первые слова куплета:

Когда в дом входит год младой,

А старый уходит вдаль,

Снежинку хрупкую спрячь в ладонь,

Желание загадай.

И уже со второго четверостишия вступил и наш разношёрстный агитбригадовский хор. Кстати, иначе мы бы просто не смогли начать эту песню красиво и дружно. Сколько не репетировали, замечательные строчки про волшебную снежинку исполнялись кто в лес, кто по дрова.

Смотри с надеждой в ночную синь,

Некрепко ладонь сжимай,

И все, о чем мечталось, проси,

Загадывай и желай, — лихо горланили мы все вместе, а по погрузившийся в полумрак зал, по которому бежали световые блики чем-то смутно напомнил звёздное небо.

И Новый год, что вот-вот настанет,

Исполнит вмиг мечту твою…

И вдруг в моей голове слово «твою» прозвучало так, как будто на магнитофоне заело плёнку, а потом наступила абсолютная тишина. И я в доли секунды оказался героем фантастического фильма, в коем время остановилось, а люди застыли как памятники. Я увидел Сусанину, которая развела руки в стороны, как оперная певица. Заметил смешное выражение Витька, который не то пел, не то привычно кривлялся. Поразился множеству удивлённых и вытянутых лиц людей на зрительских местах. И обратил внимание на режиссёрку Киру Нестерову, на щеке которой замерла маленькая слезинка.

— Всё, допелся до Кащенко, Дед Мороз — красный нос, — зло прошипел я и обернулся назад.

И в это самое мгновенье «картинка» резко ожила. Только теперь передо мной был не актовый зальчик уездного ДК, а огромный зал для бальных танцев, в котором большущие люстры висели прямо в воздухе, так как вместо потолка на сотни и может быть тысячи танцующих пар, смотрело самое настоящее звёздное небо. Отовсюду звучала музыка Чайковского, которую исполнял большой симфонический оркестр. Танцующие мужчины поголовно было во фраках, а женщины просто поражали воображение разнообразием бальных платьев. Я заметил здесь наряды Викторианской эпохи, платья Эпохи Возрождения и конечно, то тут, то там мелькали барышни в малюсеньких блестящих обрезках ткани характерных для эпохи ночных клубов и дискотек. А от золотых украшений и бриллиантов, которыми буквально были усыпаны местные женщины, просто рябило в глазах. Поэтому я среди этого богатого праздника жизни в своей грошовой дедморозовской шубе из плюша выглядел как инородное тело.

— Шампанское, месье? — подскочил ко мне официант в чёрной жилетке и белой рубашке, который ловко удерживал одной рукой поднос с десятком полных бокалов.

— Безалкогольное пиво есть? — крякнул я, решив делать вид, что всё идёт путём, всё по плану и если меня что-то выдернуло из одного зала и перенесло в другой, то это кому-нибудь нужно.

— Ну, как не быть! — захихикал странный официант. — Баварское, свежее, сегодняшнее!

Официант сунул мне один фужер и резво бросился в толпу танцующих людей. «Трах-тибидох, — пробубнил я про себя, — сдаётся мне, что если это не бал у Сатаны, то что-то очень на него похожее. Ладно, пью пиво, жду хозяина этого вертепа для богачей. На крайний случай у меня в руках клюшка, и если не вернут обратно, то я тут такого наворочу, чертям станет тошно».

Я отхлебнул содержимое бокала и по горлу разлился давно позабытый горьковатый напиток с привкусом солода. «Безалкогольное пиво в моём теперешнем времени появится года через два или три, — отметил я про себя. — А тут оно, пожалуйста, в наличии. И мне почему-то кажется, что здесь вообще всё что захочешь в наличии. А вдруг это и есть бал у Сатаны? Мало ли что Булгаков сочинил про голых баб на том срамном мероприятии? Он ведь его воочию не видел! Вот попал, так попал». И вдруг подтверждая мои невесёлые мысли, мимо пробежали две женщины в одном нижнем кружевном белье розового цвета. А музыканты, как назло, покончили с Чайковским и заиграли вальс Штрауса.

— А я давно хотел с вами познакомиться, — прозвучал чуть-чуть скрипучий мужской голос за моей спиной. — Надеюсь, мне представляться не надо? — ухмыльнулся высокий худощавый мужчина, у которого один глаз был зелёный, а второй чёрный.

Кроме того незнакомца, который походил по описанию на Воланда, сопровождала красивая черноволосая женщина в длинном белом платье с разрезом до середины бедра. А ещё с правой стороны стоял низенький толстенький мужчина с лицом похожим на кошачью мордочку и ушами как у кота.

— Да, можно не представляться, — буркнул я, поёжившись, так как с детства недолюбливал нечистую силу. — Скажите, как я могу к вам обращаться?

— Мессир, — мяукающим голосом произнёс коротышка.

— Ну что ж, товарищ Мессир, я от лица всех советских Дед Морозов поздравляю вас с наступающим годом, желаю всех благ. И вам, гражданочка, всех благ, — кивнул я предполагаемой Маргарите. — Молодцы, хорошую поревели работу для встречи Нового года и Рождества. Музыка, танцы, люстры в воздухе. Впечатлён. Могу выслать почётную грамоту от заводского профсоюза, когда буду возвращён по месту своей теперешней прописки.

— Придуривается, — снова промяукал коротышка. — Давай, дурья башка, загадывай желание, и мы за секунду забросим тебя в Чикаго.

— Да, только придётся кое-что подписать, — проскрежетал Воланд. — Так, одна простая формальность.

— Если формальность, то зачем подписывать? — хмыкнул я. — Даю честное комсомольское слово. Давайте по рукам, и я полетел, — я протянул ладонь Воланду, улыбнувшись простоватой и даже немного дебильноватой улыбкой.

— Мессир, кажется, нас кто-то держит за дураков, — мяукнул низкорослый толстяк. — Нам твоё честное комсомольское слово, как мертвецу горчичник на поясницу. Вот читай, расписывайся и лети, — коротышка протянул мне появившийся из воздуха пергаментный свиток с текстом.

— Ну, хорошо, — я взял бумагу и одним глазом пробежал её содержимое, в котором чёрным по белому значилось, что на одно своё желание, от меня потребуют выполнение одной просьбы товарища Мессира. — Хорошо, — прокашлялся я, — не хотите честного комсомольского слова, могу дать честнейшее слово достойного строителя коммунизма.

— А что вас, Иван, не устраивает в договоре? — криво усмехнулся Воланд. — Там вроде все честь по чести.

— Просьба, которая не ограничена ничем, может слишком дорого обойтись в будущем, — я вернул бумагу толстому коротышке. — И вообще, давайте прощаться, мне на концерт пора, у меня там финальная песня сейчас закончится. У вас свой праздник, у меня свой.

— Интересный вы человек, хоккеист Иван Тафгаев, — проскрежетал Воланд. — Многие бы на вашем месте подписали всё что угодно за своё заветное желание. А вы вместо НХЛ играете в хоккей с простыми заводскими любителями, ещё и кочевряжитесь.

— Многие вольны поступать, как им заблагорассудится, а я что угодно не подписываю, — пророкотал я, сжав словно боевую алебарду клюшку в руках.

— Похвально, — по слогам произнёс Мессир. — Бегемот, дай нашему гостю небольшой новогодний подарок и проводи его в этот самый ДэКа.

— Не извольте беспокоиться, — коротышка галантно поклонился Воланду, а тот, взяв под руку Маргариту, которая вела себя как лишённая воли кукла, пошёл к остальным гостям.

— Дурья башка, — тут же заворчал Бегемот, — мы услугу, ты услугу, ты мне, я тебе, чё ты затупил? Весь мир так живёт. Все дела вокруг так делаются. Теперь локти кусать будешь.

— Я до локтей зубами не достаю, — буркнул я.

— Иди за мной, шутник, — хохотнул коротышка и очень резво побежал прямо через толпу танцующих женщин и мужчин.

Странно, но люди, которые кружились под очередной вальс Штрауса, как-то сами собой незаметно расступались перед котом Бегемотом и вообще в такой толчее никто никого не задевал и не касался. А музыка струилась буквально со всех сторон, что создавало полное ощущение объёмности звука. К тому же люстры, волшебным образом попадая в ритм вальса, стали переливаться разными световыми огнями. Но больше всего меня поразило ночное звездное небо. Пока мы с Бегемотом куда-то бежали небосвод очень медленно, но заметно глазу, поворачивался против часовой стрелки.

— Весело тут, — пробубнил я себе под нос, когда коротышка остановился на небольшом пятачке, где никто не танцевал.

— Это тебе, — протараторил кот Бегемот, сунув мне в руки голубую картонную коробочку размером десять на десять сантиметров. — Значит так: загадываешь желание, открываешь футляр, вылетает мыльный шарик, лопается и считай, что загаданное в наступающем году сбудется. Сразу хочу предупредить: фантазируй в пределах разумного, небольшое чудо, не более. И от меня можешь половинку крохотного желания загадать, хе-хе-хе. И вот ещё что! Грамоту от заводского профсоюза, как и обещал, пошлёшь мне ценной бандеролью. У меня ни одной грамоты дома нет, — жалобно замяукал кот Бегемот.

Из-за чего я не удержался и почесал толстенького коротышку за кошачьим ухом, как это иногда делал своему коту Фоксу. Бегемот блаженно заурчал, затем уставился на меня большими удивлёнными глазами и возмущённо шлёпнул по моей руке.

— Благодарственную грамоту с большой круглой печатью я гарантирую, — смущенно произнёс я.

— Смотри! Салют! — громко мяукнул он.

«Что я салютов не видел?» — подумал я, улыбнувшись и подняв глаза к небу, где захлопали большие гроздья разрывающихся фейерверков. И в ту же самую секунду эти разноцветные брызги огней превратились в обычные бумажные листочки, а звёздное небо стало простым потолком уездного ДК. И до моего уха долетели аплодисменты зрителей и их же дружные скандирования:

— Молодцы! Молодцы!

— Поклонились! — скомандовала режиссёрка Кира Нестерова.

И я вместе с артистами агитбригады автоматически согнулся в пояснице. И только мне подумалось, что я пережил пусть необычный, но кратковременный сон, как в правой руке обнаружил небольшую голубую коробочку.

* * *

— Ванечка, ты, что будешь пить? — спросила меня Наташа Сусанина, накрывая стол, который мы с ребятами из агитбригады вынесли на сцену.

— Безалкогольное пиво, — брякнул я, затем прокашлялся и добавил, — в том смысле, что берёзовый сок.

— Кто ж, твою дивизию, в Новый год пьёт безалкогольный сок⁈ — прокрякал старик Харитоныч, обнимая как новорожденного ребёнка пятилитровую бутыль самогонки.

— Мужики, принимай подарок от благодарных зрителей! — захохотал я, видя, как в зрительно зале переминается с ноги на ногу хозяин моего временного дома.

— Вот это презент! — радостно рявкнул Вовка-гитарист и первым спрыгнул со сцены, по которой артисты бегали туда и сюда перетаскивая стулья и угощения.

— У меня тама в санках ещё одна такая «красотка», — важно заметил Харитоныч, передавая бутыль нашему музыканту. — Впускаете меня в свою молодую компартию, али как?

— Проходите-проходите, Иннокентий Харитонович, — кивнула Кира Нестерова. — Товарищи, давайте побыстрее остался час до Нового года.

«Ещё вагон времени, чтобы расслабиться, — усмехнулся я про себя, разглядывая загадочный картонный подарок. — Как так меня куда-то перенесли, если я, по утверждению ребят, всё время был на сцене и даже вроде как пел. Либо я исчез всего на мгновенье, а потом просто-напросто долго не мог прийти в себя? Хотя какая разница, что да как? Есть вполне осязаемый подарок, нужно не мудрствуя загадать желание и открыть коробочку. А что я хочу? Хочу летом вернуться в Высшую лигу. Однако она от меня и так не убежит, тем более это пообещали парни из конторы Юрия Андропова. Но в „Вышку“ мало вернуться, там надо ещё и заиграть. А для этого нужно здоровье и ещё раз здоровье. Старые и больные ветераны советскому хоккею не нужны. Кстати, Тихонов не взял Харламова на Кубок Канады 1981 года ещё и потому, что у Валеры после первой автоаварии плохо сгибались голеностопы. Значит, к первой предсезонной игре у меня должны зажить все ушибы, переломы и растяжения. Ну вот, достойное и вполне реальное желание».

— Что это у тебя в руках? — заинтересовалась коробочкой Наташа Сусанина.

— Подарил какой-то зритель, — приврал я. — Представляешь, сказал, что там внутри мыльный пузырь.

— Дай я посмотрю, — буром полез исполнитель ролей пьяниц и хулиганов Витёк.

— Спокойно, товарищи, — я поднял рукой свой подарок высоко вверх. — Сейчас все вместе её откроем. Будет там мыльный пузырь или нет, как вы считает? — обратился я ко всем, кто был сейчас на сцене.

— Иван, открывай свою коробчонку с лягушонкой, и садимся за стол, — проворчала Кира Нестерова.

— Хорошо, открываю на счёт три, — хохотнул я и тут же загадал одно большое и одно половинчатое желание, чтобы к первому предсезонному матчу прошли все болячки, и чтобы в следующем сезоне хоть иногда мне сопутствовала спортивная удача.

— Раз, два, три! — загоготал Витёк.

Я осторожно приподнял крышку, так как мне теперь и самому стало интересно, есть там волшебный мыльный пузырь или нет. И вдруг из приоткрытой коробочки выскочил крошечный мыльный пузырёк, а потом он медленно стал раздуваться и расти в размерах, при этом всё выше и выше поднимаясь в воздух. Артисты агитбригады, все как один взрослые дети, приоткрыв рты, уставились на это небольшое мыльное чудо. А пузырь тем временем всё рос и рос и, поднявшись на высоту в четыре метра, достиг размеров баскетбольного мяча.

— Обалдеть, — пролепетал Витёк и в тот же самый момент мыльный шар, глухо хлопнув, прекратил своё короткое существование.

— Кто тебя за язык тянул, балбес? — прошипела Сусанина, отвесив Витьку подзатыльник.

А у меня где-то глубоко внутри поселилось стойкое ощущение, что мои скромные желания непременно сбудутся.

Глава 19

Зима!.. Крестьянин, торжествуя,

На дровнях обновляет путь;

Его лошадка, снег почуя,

Плетется рысью как-нибудь.

Именно этот стихотворный отрывок из романа Пушкина «Евгений Онегин» крутился у меня в голове, когда новогодняя ночь подошла к концу. Потому что в данный исторический момент старик Харитоныч, укутавшись в тулуп, сладко дрых на санках, которые я, словно мерин, тащил из городского ДК к нам домой. В воздухе кружились редкие, но колючие снежинки. Одинокие уличные фонари жёлтым и печальным светом пялились себе под ноги. А город, отгуляв долгожданное торжество, в большинстве своём погрузился в предрассветную тьму.

— Какая ночь! Какая волшебная ночь! — отчего-то радовалась Наташа Сусанина, которая возглавляла нашу необычную процессию. — И Новый год, что вот-вот настанет, — пропела она. — Какая замечательная песня! Хорошо-то как!

— Харитонычу тоже сейчас хорошо, — проворчал я, поменяв уставшую правую руку на левую. — Едет на санках и в ус не дует, смотрит розовые сны.

— Ванечка, а как ты считаешь, я стану знаменитой актрисой или певицей? — Сусанина взяла меня под руку и со стороны наша маленькая компания стала напоминать молодую семью, которая на санках везет из детского сада великовозрастного ребёнка.

— На счёт знаменитости не знаю, но вокальные данные у тебя отменные, не хуже, чем у звёзд советской эстрады, — пробурчал я, смахнув пот. — Тебя бы Мише Плоткину показать, это продюсер ансамбля «Лейся песня». Я, думаю, он бы тебя взял.

— А ты знаком с «Лейся песней»? — опешила девушка.

— Знаком, я много с кем знаком, — кивнул я, вспомнив, как привозил товарищу Плоткину гитары и синтезаторы из-за «бугра». — Если хочешь, могу написать ему письмо, которое тебе придётся доставить в Москву самой. А чтобы он был посговорчивей, покажешь ему новую песню про «Снежинку».

— В каком смысле новую, когда её уже поют в Череповце? — снова удивилась она.

— А я соврал. Я вообще люблю приврать. Ху! — выдохнул я и остановил тяжеленные 60-килограмовые санки. — Это песня самая новая, я бы даже сказа новейшая.

Я посмотрел в большие и удивлённые глаза Сусаниной, рассмотрел маленький аккуратный носик и естественные пухлые губы этой красивой девушки. И мне вдруг захотелось её поцеловать. Потому что вокруг кружился какой-то романтичный снег, а повисшая в волшебном новогоднем пространстве тишина, создавала полное ощущение нашего одиночества в этом огромном мире.

— Опаньки! — вдруг раздался залихватский выкрик и в тот же момент из-за угла ближайшего двухэтажного барака вышли три пошатывающиеся фигуры.

— А это мы, пацаны, нормально зашли! — прокаркал один из гопников и вся троица балбесов противно загоготала.

— Мужик, дай закурить, снимай шапку, часы и деньги гони! — чётко и ясно произнёс самый невысокий из гопников. — До дома ты и без денег доковыляешь, ха-ха-ха!

— Нормально сказано, Костян! — заржал самый высокий из отморозков, которые решили в эту новогоднюю ночь пощипать припозднившихся и подвыпивших людей.

— Ой, — йокнула Наташа, спрятавшись за мою спину.

— Значит, хотите: закурить, шапку, часы и деньги, — пророкотал я, сделав маленький шажок вперёд, что выйти на удобную для удара дистанцию. — Может, есть ещё какие-то пожелания?

— Есть, — просипел самый здоровый из гопников. — Бабу гони.

— На! — резко выдохнул я.

И мой длинный правый боковой удар, словно ядро, яростно просвистел по воздуху и опустился точно в челюсть самого невысокого паренька из этой «тройки нападения». Он как раз был правым крайним и отлично подходил для первой мишени. Однако то, что произошло дальше, лично я предполагал, но не ожидал. Этот мелкий хам, который сначала требовал денег и закурить, рухнул как кегля и при падении своей бестолковой башкой воткнулся в челюсть самому здоровому гопнику. Здоровяк, не ожидая такой подлянки, покачнулся и тоже повалился в снег. Но падая, ему удалось зацепить рукой третьего своего подельника, самого длинного из троицы. И в сугроб эти мерзавцы нырнули все вместе. «Одним махом троих побивахом», — ухмыльнулся я про себя. Однако здоровяк попытался тут же вскочить на ноги. И я просто вынужден был провести жёсткое и даже жестокое добивание пяткой в нос.

— Оо, — простонал амбал и вырубился.

Зато в ту же самую секунду успел откатиться в сторону длинный, которому меньше всех досталось. Он очень резво упрыгал метров на шесть и, мотая головой по сторонам, запричитал:

— Ты чё, мужик⁈ Мы же просто хотели пошутить! Получишь 15 суток за хулиганку!

— Слушай ты, утырок, вы у меня вперёд за попытку изнасилования сядете! — взвизгнула Сусанина. — Я ваши хари пэтэушные мигом запомнила!

«Пэтэушники?» — удивился я и, сделав шаг в направлении двух валяющихся в обмороке тел, пригляделся к ним повнимательней. И точно, здоровяком оказался гроза нашего местного ПТУ по кличке Шар или Семён Шаров, если заглянуть в паспорт. Вторым был его мелкий, но наглый и пронырливый дружбан Константин Соловьёв или Соловей, как его кликали все остальные ребята из училища. Они уже приходили в мой цех, что-то вынюхивали, что-то выспрашивали, но ни в одну из трёх бригад так и не записались. Чему я был в принципе рад. Ведь из людишек, которые привыкли отнимать чужое, редко получаются нормальные трудолюбивые ребята. Хотя подобных историй, когда бывший бандит становился примерным семьянином и передовиком производства, я знал не мало.

— Эй-эй-эй, какое изнасилование? — перепугался длинный, которого я толком не рассмотрел. — Мы пошутили.

— Хорошая получилась шутка юмора, смешная, — криво усмехнулся я. — У твоего кореша Шарова сломан нос, а у этого мелкого Соловья, скорее всего, сотрясение мозга. Вы в следующий раз, когда захочется пошутить, по улицам не шатайтесь, не теряйте времени даром, сразу добро пожаловать в мой цех. Я прямо на рабочем месте кому челюсть сверну, кому зуб выбью, вместе и обхохочемся. Ладно, поехали дальше, — пробурчал я в строну, похрапывающего на санках Харитоныча, и потащил повозку вперёд.

Примерно десять минут наша маленькая компания двигалась в полной тишине. Сусанина несколько раз тревожно оглядывалась назад, наверное, думала, что эти отморозки бросятся вдогонку, чтобы устроить матч реванш. Но лично я был просто уверен, что со сломанным носом здоровяк Шаров никуда не побежит. А два его «шакалёнка» теперь вообще будут обходить меня за километр. И лишь когда в ста метрах впереди мелькнул наш деревянный домик, Наташа снова обрела дар речи.

— Ну, Ванечка, ты и дал, ха-ха-ха, — немного нервно захохотала она, — одним ударом бах и все трое хлоп! Ты просто не представляешь, как я перепугалась.

— Страх — это нормальная реакция организма, — кивнул я, снова поменяв затёкшую левую руку на правую. — Кстати, люди от страха способны на такие вещи, которые в обычной жизни они даже представить себе не могли. Я слышал одну историю, как лётчик полярной авиации, увидев белого медведя рядом с собой, запрыгнул на трёхметровое крыло самолёта.

— И что было потом? — спросила девушка, продолжая заливаться смехом.

— Потом оказалось, что он совершил прыжок на уровне мирового рекорда, — выдохнул я, остановив санки за полсотни метров от калитки дома. — Сейчас Харитоныча завезу в хату и тебя провожу. Устала, наверное?

— А я сегодня домой и не собираюсь, — хихикнула Сусанина. — Мама в курсе, что я у подружки ночую, ха-ха. Я сегодня от тебя никуда не уйду, — шепнула Наташа, чмокнув меня в щёку.

«Вот и додедморозился», — подумал я про себя.

* * *

В воскресенье 5-го января наш хоккейный стадион в четвёртый раз заполнился под завязку. На матч пожаловали полторы тысячи александровцев и ещё пять сотен человек, которые прибыли из соседних населённых пунктов: из Луньевки, Яйвы, Всеволод-Вильвы и посёлка Шахты. А так же ради хоккея из посёлка Талого нагрянули бойцы военизированной охраны местных кизеловских санитарно-профилактических лагерей для товарищей зэков.

Примерно три десятка раскрасневшихся от мороза и алкоголя солдатиков непрерывно бегали в вагончик за пирожками, выпивали, спрятавшись за трибуны, и интересовались у местных барышень: «не нужен ли их маме зять?». И эти бравые бойцы вызывали моё самое неподдельное беспокойство. А когда после второго периода Толик Гаврилов шепнул, что вся наиболее дерзкая братва собирается после матча этих бойцов ВОХРа отмудохать, я забеспокоился ещё сильнее. Мне на стадионе такие разборки были не нужны.

— Слушай, Толик, — прошептал я, пока старший тренер давал свои «ценные указания» остальной команде, — к нам ведь на матч мужики из Шахт приехали организованно на трёх автобусах, так? Есть возможность с ними переговорить, чтобы они этих «морпехов» вывезли за пределы нашего городка?

— Не знаю, — пожал он плечами и, с сожалением похрустев костяшками пальцев, добавил, — у меня двоюродный брат в Шахтах живёт и он сегодня на хоккее. Попробую пообщаться с ним.

— Давай-давай, — хлопну я Толика по плечу, — сделаешь большое мирное дело.

— Товарищ Тафгаев, а вам не интересен план на третий период матча? — с очень важным видом обратился ко мне Толь Толич.

После пяти лёгких побед подряд, которые одержала команда в первенстве области, заводской инструктор физвоспитания почувствовал себя никак не меньше наставника ЦСКА Анатолия Тарасова, и уже третий день нашего обычного простоватого мужичка как подменили. В манере общения Толь Толича стали проскакивать нотки морального и интеллектуального превосходства, словно он большой знаток и эрудит этой игры с шайбой, а мы так — погулять вышли. Кстати, сегодняшний матч против команды шахты «Ключевская» из Губахи тоже неумолимо продвигался к победе, так как счёт после 40-а минут игры был уже 10:3 в нашу пользу.

— Не интересен, — рыкнул я. — А вот то, как вы без меня на следующих выходных сыграете два выездных матча в Соликамске, очень интересно.

— Вы, товарищ Тафгаев, зря беспокоитесь. Мы сыграем, — Толь Толич на несколько секунд задумался, чем бы продолжить фразу и лишь потом, несколько раз прокашлявшись, произнёс, — по науке сыграем. Как здесь записано, — старший тренер постучал по своей общей тетради, куда заносил некоторые мои комбинации.

— Тогда я за вас, мужики, спокоен, — хмыкнул я. — Пошли на лёд, команда молодости нашей, команда без которой нам не жить, — проворчал я строчки ещё не написанной песни Пахмутовой и Добронравова и, первым встав с лавки, пошагал на мороз.

— Молодцы! Молодцы! — дружным скандированием встретили зрители появление команды на льду.

Я по дежурному поднял клюшку вверх, поблагодарив народ за поддержку команды и подумал, что в иных городах миллионниках двух тысяч на хоккей не приходит, а здесь, что ни матч, то полный аншлаг. Затем покосился на Толь Толича, который красный как рак стоял около калитки и буравил меня маленькими злыми глазками. И прежде чем встать на точку вбрасывания про себя прорычал: «Сейчас я тебе, товарищ старший тренер, устрою концерт хоккейной самодеятельности. Сейчас я тебя так перевоспитаю, что надолго задумаешься на каком ухе лучше всего корона сидит».

Судья на ледяном поле дал свисток, подгоняя команду гостей, которая при счёте 10:3, потеряв задор и мотивацию, еле-еле перебирала коньками. Моя же ледовая дружина уже вся была на позициях в предвкушении очередных пяти, а может быть и шести шайб. Слева замер Юра Кривокорытов, справа — Генка Комолов, а за спиной, обороняя тылы, приготовились к третьему периоду: Лёша Боговик и Вася Богомаз. Я как-то раз поинтересовался у Василия происхождением его необычной церковной фамилии. Так он соврал, что фамилия как фамилия и к предкам староверам, которые бежали на Урал ещё в прошлом веке не имеет никакого отношения. «Староверы, не сатанисты, кровь новорождённых младенцев не пьют», — буркнул я тогда.

А тем временем шайба полетела на лёд. «Ну, Толь Толич, сейчас я тебе покажу фокус — трах-тибидох», — подумал я, выиграв стартовое вбрасывание. Зрители тут же одобрительно загудели, а чёрный резиновый диск откатился к Боговику. Наш хоккейный богатырь быстро отпасовал на потомка старообрядцев, а Богомаз, недолго думая, швырнул шайбу на правый фланг атаки, Генке Комолову. Правильно, что поостерёгся играть через центр.

— Комол, дай! — тут же потребовал я, набирая крейсерскую скорость в средней зоне.

И Геннадий, которого в районе центральной красной линии прессинговал игрок соперника, выждав секунду, дал своевременный пас на ход. Я отметил про себя, что Юрка Кривокорытов летит параллельным курсом вдоль левого борта, и чуть что с ним можно будет обыграться, но пока решил затащить шайбу в зону атаки без посторонней помощи.

— Хэй-хэй-хэй! Металлист забей! — закричала и застучала в барабан за воротами гостей наша группа поддержки, которая сегодня насчитывала двадцать старшеклассников: двенадцать парней и восемь девчонок.

Эта информация промелькнула в голове чисто автоматически, и мозг снова заработал только над одной задачей — как доставить шайбу на хорошую ударную позицию? Я пролетел чужую синюю линию, заложил резкий разворот, сбросив со спины нападающего гостей, и только в это мгновенье сделал пас на дальнюю левую штангу.

— Юрка, замыкай! — выкрикнул я, видя, что вратарь соперника выкатился вперёд и не успевает закрыть дальний угол.

Однако Юре Кривокорытову не хватило элементарного мастерства, чтобы слёту вколотить шайбу в этот пустой левый угол ворот. Ведь из-за неидеального льда она подпрыгивала и переваливалась с боку на бок, пока летела на клюшку нападающего. И драгоценные секунды Кривокорытов потратил на то, чтобы шайбу остановить.

Но как это часто бывает в хоккее, нелепая на первый взгляд заминка, сыграла нам только на руку. Во-первых, голкипер соперника прыгнул и укатился далеко из ворот. А во-вторых, оба защитника гостей ринулись на нашего игрока, побросав свои позиции на пятачке. И когда Юра отдал обратный пас на меня, то ворота шахты «Ключевской» оказались девственно пусты, а игроки этой команды потерялись кто где. И я как на тренировке чётким кистевым броском по пустой рамке оформил одиннадцатую шайбу нашей заводской команды.

— Гооол! — заблажили переполненные трибуны.

— Молодец, Юрооок! — красивым оперным голосом заорал отец нашего юного нападающего.

— Красавцы, разыграли как в Высшей лиге, — прокряхтел на скамейке запасных Толь Толич, когда моя первая тройка нападения присела передохнуть. — 11: 3, надо бы ещё забить парочку. Гаврила, поднажми! — крикнул он Толе Гаврилову, центрфорварду второй тройки нападения.

«Сейчас я тебе покажу, ещё парочку», — мстительно усмехнулся я про себя. И в этот момент поймал не себе влюблённый взгляд Наташи Сусаниной. Кстати, все эти дни, начиная с Новогоднего праздника, мы практически не расставались. 1-го отыграли концерт во Всеволод-Вильве, 2-го съездили в Яйву, где из-за меня праздничный вечер перенесли с 19 часов на 18.

И каждый день Наташа оставалась ночевать в моей комнате, где мы вели себя подобно молодожёнам, которые, ещё не успев наскучить друг другу, теряют голову и даже не пытаются планировать будущее. К сожалению, я будущее своей красивой и страстной подруги видел всякий раз, когда наши тела сливались в единое целое. И на данный момент мне уже было известно, что Наташа летом поступит в институт культуры, затем начнёт петь в каком-то ресторане, а потом из этого самого института будет исключена за систематические прогулы и множественные «хвосты» по учёбе.

А этим утром в самый кульминационный момент соития я увидел, как Наташа гуляет по берегу Чёрного моря, держа за руку какого-то шустрого хорошо одетого черноволосого мужичка. Вся остальная сопутствующая информация, что моя подруга вначале 80-х переедет жить в Сочи, устроится работать певицей в гостиницу «Жемчужина», а её кавалером станет профессиональный карточный шулер, скопировалась в мозг сама собой. И отчего-то мне за Сусанину стало тревожно. «Неужели я опять увижу трагическую смерть?» — подумалось мне этим утром.

— Смена, — скомандовал Толь Толич, после минуты игры, во время которой ничего интересного на льду не произошло.

«Вбрасывание в нашей зоне — это не плохая диспозиция для стремительной контратаки», — отметил я про себя, выезжая на площадку с Юрой Кривокорытовым и Генкой Комоловым. Поэтому шепнул своим партнёрам по тройке нападения, что как только судья вбросит шайбу, тут же рвите в атаку.

— Металлист! Дун-дун-дун! Металлист! Дун-дун-дун! — принялась скандировать группа поддержки, выдавая ритмичную дробь на барабанах после каждого слова.

— Зачем сразу вперёд? — пискнул Кривокорытов.

— За хреном, — рыкнул я и покатил на точку в левый круг вбрасывания.

Судья удостоверился, что все хоккеисты заняли свои места и без предварительного объявления швырнул шайбу вниз, кто не успел, тот опоздал. На этот раз опоздал мой оппонент из шахты «Ключевская». И пока я выбивал шайбу на своих защитников, он, можно сказать, хлопал ушами. А после настала пора «хлопать ушами» и других хоккеистов команды гостей. Никто даже не дернулся, когда Комолов и Кривокорытов полетели в сторону центральной красной линии.

— Лёша, дай! — прошипел я защитнику Лёше Боговику, когда тот завладел шайбой в левом закруглении площадки.

И Боговик продемонстрировал своё лучшее хоккейное качество — молчаливую исполнительность. Он без колебаний отдал пас на меня, а я в свою очередь показал, чем отличается НХЛ и Высшая лига от любительского уездного хоккея. Всего за одну секунду, не глядя на площадку, я из левого закругления швырнул шайбу в правый борт с таким расчётом, чтоб она отскочила и вылетела на центральную красную линию. Пятёрка гостей даже глазом моргнуть не успела, как два наших хоккеиста уже устремились на их одинокие ворота. Генка Комолов мою «слепую передачу» очень ловко и мастерски обработал и сам же повёл шайбу в кинжальную контракту.

— Давааай! — заголосили зрители на трибунах.

— Комол, давааай! — заорали персональные болельщики этого неплохого крайнего нападающего.

И меня тут же посетили сразу две мысли: «Как после такого областного хоккея я буду играть в Высшей лиге? И жаль, что Генка не родился где-нибудь в Москве поближе к лучшим хоккейным детским школам». А тем временем Комолов и Кривокорытов, которым больше никто не мешал, чуть сбавили скорость, накатывая на ворота гостей. И Геннадий всем своим видом, показав, что сейчас отдаст пас на партнёра, дождался, когда голкипер среагирует на обманку, и спокойно всадил шайбу в пустой ближний правый угол ворот.

— Гооол! — закричали хоккейные болельщики.

«Первая часть Марлезонского балета плавно подошла к концу», — улыбнулся я про себя и покатил на скамейку запасных, где меня с большими и удивлёнными глазами встретил старший тренер.

— Иван, это самое, рано пока меняться, — проблеял Толь Толич.

— В самый раз, — буркнул я. — Осталось 17 минут чистого игрового времени, счёт 12: 3. Значит, пора выходить на плановую подготовку к двум выездным встречам в Соликамске, которые вам придётся провести без меня. Что в тетрадочке по этому поводу написано? — усмехнулся я, кивнув на тетрадь нашего хоккейного геостратега.

— А ты, что собрался делать? — заупрямился он.

— Приму душ, выпью чашечку кофе, посмотрю кубок областных хоккейных чемпионов, трах-тибидох, — хохотнул я, покидая раздевалку.

Однако любят некоторые отечественные тренеры, всеми правдами и неправдами собрав в одну команду звёзд первой величины, выигрывать чемпионат за чемпионат. Очень любят. Что само по себе не грешно, ведь желание побеждать — это часть природы человека. Но когда эти специалисты раздуваются от важности и теряют берега, забывая, что без звёзд они не способны на большие победы от слова совсем, это уже есть гордыня. Гордыня грех не смертельный и легко излечимый. Только профилактика бывает жестокой и неприятной.

— Ванечка, что с тобой произошло? — запричитала Наташа Сусанина, когда я спустя три минуты, переодевшись в американское пальто, встал рядом с девушкой около борта рядом с нашей скамейкой запасных.

— Всё идёт по плану, Наташа, — улыбнулся я. — Готовимся в боевых условиях к выездной серии. Какой счёт?

— Наши уже одну банку проглотили, — подсказал какой-то дяденька, подбежав ко мне со зрительской трибуны. — Иван Иваныч, что с вами?

— Передай остальным, что всё идёт по плану. Смотрим ближайший резерв, — недовольно пробурчал я.

* * *

Финальная трель свистка судьи, которая прозвучала через двадцать минут, впервые не была встречена дружным скандированием зрителей: «Молодцы! Молодцы!». За оставшийся игровой отрезок времени гости из Губахи забросили ещё 5 шайб в наши ворота, на что моя ледовая дружина ничем существенным не ответила. Было — 12: 3, стало — 12: 8. Хоть стой, хоть падай. На скамейке запасных абсолютно все переругались. Старший тренер Толь Толич в запале послал хоккеистов куда подальше 7 раз, а они его отправили в пешее путешествие в глухое тёмное отверстие раз 15 или 20. Зато, когда я покидал стадион, держа за руку Наташу, тренер лично подошёл ко мне и очень тихо извинился.

— Иван, — крякнул он, — был не прав, прости.

— Бывает, — кивнул я. — Запомни, Толь Толич, сегодняшний матч. Это была самая важная игра чемпионата. Завтра на тренировке на свежую голову всё обсудим и многое в команде поменяем.

Я пожал крохотную ладонь старшего тренера и вместе с Наташей двинулся в город. Мне требовалось срочно посетить почту и отослать одну ценную бандероль по адресу Москва, Большая садовая, 302-бис, квартира №50. То, что в реальности такого адреса в Москве не существовало, меня нисколечко не заботило. А вот не выполнить обещание, данное коту Бегемоту, что пришлю ему почётную грамоту, я не мог, ибо с девства нечистую силу побаивался.

Кстати, дорога со стадиона вела через мостик, который пролегал через речку Луньву. И только на мосту до меня дошло, что появилась ещё одна большая проблема. Ведь за оградой стадиона кучковались пьяненькие бойцы ВОХРа, готовя к битве армейские ремни с железными бляхами. А за мостом их уже поджидала кодла в человек пятьдесят, состоящая из местных пацанов разного веса, роста и возраста.

Глава 20

«Не хватало мне только битвы на Калиновом мосту, кровь бежит, стон стоит», — прошипел я про себя, подойдя к местной молодёжи, которая выкриками «собрались, бл…ть, не ссым, мужики» подбадривала себя перед дракой. В центре местных забияк особенно выделялся широкой и коренастой фигурой Овчина, паренёк с которым я успел познакомиться в первый день переезда в этот милый городок. Помнится, в тот знаменательный вечер этот хулиган наполучал зачётных звездюлей. Но он сегодня не такой как вчера, свежий ветер его крылья поднял, как спел бы один прыгучий музыкант из 90-х.

— По какому поводу собрание? — прорычал я, нагло ткнув пальцем в Овчину. — Если вы тут за свободу Анджелы Дэвис, то довожу до вашего сведения, что Анджела уже давно откинулась.

— Чё? — недоумённо почесал затылок Овчина. — Чё ты к нам пристал? У нас тут свои дела. Проходи, кхе, те.

— Иван Иваныч, не вмешивайтесь, — пискнул, высунувшись из-за чужих спин, какой-то знакомый на лицо пэтэушник.

— ВОХРа совсем обнаглела! — рявкнул ещё одни физически крепкий и жилистый парень. — Они к нашим девкам цеплялись. Сделаем их мужики⁈

— Дааа! — заорали молодые да ранние «бычки».

— Значит, ты тут основной? — спросил я у этого горластого пацана. — Как имя, фамилия?

— Ну, Николай, — хмыкнул он. — Вы с моим младшим брательником, с Толькой Гавриловым в одной команде играете.

— Похож на Гаврилу. Давай отойдём, — кивнул я и, развернувшись, сделал несколько шагов в сторону моста.

К тому времени большая часть нормальных хоккейных болельщиков уже покинула спортивную площадку. И что самое обидное шахтёры из посёлка Шахты тоже отчалили на трёх своих автобусах из распахнутых ворот стадиона. И теперь избежать кровопролитной драки могло помочь либо чудо, либо военная хитрость.

— Тут такое дело, Коля-Коля-Николай, — крякнул я и начал безбожно врать, — у солдатиков армейские ремни, штык лопатки и один пистолет с боевыми патронами. А может и два. Ты хоть понимаешь, что в этих сумерках кому-то сегодня выбьют глаз, кому-то отрежу ухо, а кому-то прострелять лёгкое? Кстати, а меня по судам затаскают, как организатора хоккейного праздника.

— Какой пистолет? Какие лопатки? — опешил Гаврилов старший. — Херня. Зато нас больше, проедимся по ним как каток. И потом они мою девчонку облапали.

— Повод для расправы законный, — понимающе закивал я. — Есть такое предложение, — шепнул я, просчитывая простенькую комбинацию, чтобы и волки остались сыты и овцы целы. — Вы этих бравых «морпехов» выпускаете из ворот и гоните по городу до автовокзала, где они запрыгивают в свой автобус и отваливают восвояси. И завтра все скажут, что вы — крутые рэмбы.

— Какие ещё рэмбы?

— В том смысле, что вы — крутые геройские пацаны, которые достойно постояли за честь женщин нашего города, — буркнул я. — Ну, по рукам? — я протянул свою ладонь пареньку.

— Ладно, про пистолет я не знал, — промямлил Николай и пожал мою руку.

После чего я тут же побежал на переговоры к бойцам ВОХРа, на бегу подмигнув ничего не понимающей Наташе, которая стояла на мосту и растерянно хлопала своими большими ресницами. «Сейчас наплету солдатикам про цепи, железные пруты и два, набитых гвоздями самопала», — подумал я, заскакивая за ограду стадиона.

— Жопа, мужики, жопа! — заголосил я. — Там их уже человек семьдесят подвалило. Кто-то припёр несколько самопалов, у всех в руках цепи, арматура, кастеты с шипами. И я даже слышал, что у кого-то с собой обрез. Одним словом — жопа, мужики.

— Сука, — прошипел самый старший по возрасту боец ВОХРа, скорее всего сверхсрочник, — кому было сказано, что к бабам местным не цепляться? Выпили, хоккей посмотрели и домой. Вот чё щас делать?

— Там ещё охотничью двустволку хотели притащить, — придумал я на ходу.

— Может ломануться через лес, напрямки? — предложил кто-то из бравых бойцов.

— Какой, млять, лес? — снова вскипел сверхсрочник. — Там сугробы выше мудей. Я щас втащу кому-нибудь за всех местных баб, сука.

— Есть идея мужики, — зашептал я. — Я сейчас эту кодлу отвлеку, тыры-пыры, трали-вали, дайте семечек, дайте сигаретку. Покажу им фокус с большим пальцем. И они пока репы буду чесать, выскакивает, и валите на автовокзал быстрее ветра. Главное не останавливаться, не падать и не смотреть назад. Чуть что я и придержать кого-нибудь смогу.

— Придержи этого с обрезом, — попросил меня сверхсрочник.

— Не вопрос, — кивнул я. — Ждите моей отмашки, — буркнул я напоследок, а про себя добавил: «И больше сюда не приезжайте. Мне такой весёлый хоккей нафиг не нужен».

И хоть я был собой более чем доволен, однако, дальнейшие события пошли совершено не по моему плану. Наверное, я где-то слишком перегнул палку, запугав солдатиков самопальными стволами, обрезом и охотничьей двустволкой. И как только местные парни отвлеклись на разговоры со мной, бойцы ВОХРа, каким-то образом перелезли через ограду и ринулись не через мост, а в противоположном направлении, вдоль этой самой ограды прямо по сугробам в сторону междугородней трассы. К слову сказать, в том месте как раз имелась небольшая «собачья тропка».

— Куда, бл…ть⁈ — заорали местные пацаны, которые были не в курсе моей задумки.

— Стой-стой-стой! — затараторил я, расставив руки в стороны. — У них там три шмалера! Пусть отбегут подальше.

— Спокойно, мужики, сейчас рванём! — осадил всех Николай Гаврилов, старший брат моего одноклубника.

— Да-да, пусть они немного выдохнутся, — усмехнулся я, видя, как комично солдатики улепетывают, падая, вставая и кое-где продолжая ползти на карачках.

* * *

Всю дорогу от стадиона до почты, все триста с лишним метров, Наташа не переставала заливаться от смеха, так как поединок приезжих «морпехов» и местных «рэмбо» прошёл в тёплой дружеской атмосфере и закончился перекидыванием снежков и криками: «Иди сюда! Сам иди сюда!». Кстати, солдатики благополучно заскочили в автобус до Луньевки, от которой до посёлка Талого можно было дотопать по лесной тропе примерно за час.

— Что ты им такое насочинял? — хохотала моя подруга.

— Приём старый: сначала запугиваешь одного противника, затем другого, и когда дело доходит до поединка, желание драться у обеих сторон пропадает, — улыбнулся я, вспомнив пьесу Шекспира «Двенадцатая ночь».

— Я всё хочу спросить, что эта за бандероль и самое главное кому? — заинтересовалась Наташа моим прямоугольным бумажным свёртком, когда мы вошли в помещение почтового отделения.

Внутри отделения находилось где-то с десяток посетителей, и лишь стоило мне встать в очередь к окошку, где выдавали и принимали посылки и бандероли, как народ очень странно стал перешёптываться. И что-то мне подсказывало, что обсуждали мою новую пассию и мой неважнецкий моральный облик. Ибо совсем недавно я гулял по городу с молодой учительницей английского языка, а теперь моя «бесстыжая морда» крутила роман с начинающей молоденькой актрисой. Даже полная женщина средних лет, которая в соседнем окошке принимала телеграммы, привстав со стула, осуждающе посмотрела и недовольно хмыкнула. «Руссо хоккеисто — найн нихт нет облико морале», — усмехнулся я про себя, мысленно посылая всех куда подальше, решать собственные проблемы и заниматься собственной жизнью.

— Это волшебная бандероль, — шепнул я своей хорошенькой и длинноногой подруге.

— В каком смысле? — не поверила Наташа, расплывшись в широченной улыбке.

— В самом прямом, — тихо буркнул я. — Представь себе, что в волшебную новогоднюю ночь тебе приснился сон, в котором были Воланд, Маргарита и кот Бегемот.

— Не поняла? — пролепетала моя девушка. — Какая ещё Маргарита? Это которая в промтоварном работает? Дура крашеная?

— «Мастера и Маргариту» читала? — спросил я и, когда Наташа отрицательно помотала головой, проворчал, — ладно, забыли. Представь, что тебе приснился Дед Мороз, который за исполнение заветного желания потребовал грамоту из профкома.

— Шутишь?

— Ничуть, — хмыкнул я и развернул свёрток.

Затем я сдвинул в сторону солому, которой была обложена со всех сторон эта символическая благодарственная награда, заключённая в деревянную рамочку со стеклом и показал её информационное наполнение девушке. И Наташа, выпучив и без того большие глаза, беззвучно шевеля губами принялась про себя читать: «Почётная грамота за 1-е место в смотре-конкурсе на лучший новогодний вечер и лучшую новогоднюю ночь 1975 года. Награждается гражданин Бегемот. Профком александровского „Машзавода“ отмечает высокий профессиональный уровень в деле подвешивания в воздух нескольких десятков 300-килограмовых хрустальных люстр, а так же необычайно широкий ассортимент предлагаемых гостям напитков, включая безалкогольное пиво и прочее, и прочее. Руководство „Машзавода“ в лице генерального директора Рогута Г. Ф. выражает надежду на дальнейшее плодотворное сотрудничество и желает гражданину Бегемоту крепкого здоровья, профессионального роста и успехов в выполнении взятых на себя повышенных обязательств».

И довершала грамоту большая круглая профкомовская печать и личная подпись самого директора Рогута, который, чтобы отвязаться от меня, подписал её, не зная дальнейшего текста. И его можно было понять, в конце концов, подписывалась не дарственная на собственную квартиру, а какая-то стандартная «филькина грамота».

— Ты это серьёзно? — вновь пролепетала моя подруга.

— Поверь мне, Наташа, что с Воландом и его свитой лучше не шутить, — проворчал я, заворачивая бандероль обратно и стягивая её бечёвкой. — Нечистая сила юмора не понимает. Я тебе потом расскажу.

— Что у вас, гражданин? — прорычала ещё одна работница почты, круглолицая и тучная женщина, когда подошла моя очередь.

— Бандероль профессору Бегемотову, — усмехнулся я, — лауреату Ленинской премии и крупному специалисту по грызунам. Большая просьба, будьте с посылочкой поаккуратней.

— Разберёмся, — сквозь зубы произнесла приёмщица и, шлёпнув сургучную печать поверх бечёвки, швырнула мою бандероль в корзину, где уже лежали десятки подобных свёртков.

* * *

«Если женщина красива и в постели горяча — это личная заслуга Леонида Ильича», — думал я, когда после бессонной ночи с тёмными кругами под глазами пришёл на первый в этом 1975 году рабочий день. Бригада студентов ТПУ уже колдовала над отливкой солдатиков, которой руководил Василий Богомаз. Он показывал будущим кулинарам, строителям и сварщикам, из которых составили первую бригаду, как разливать из маленького кошечка сплав цинка-алюминия-магния в кокили.

— Отливки остывают пять минут минимум, раньше времени руками формы не трогать, — втолковывал Богомаз ребятам.

— Как же мы выполним план, если они так долго стынут? — возмутилась одна из девушек, не то будущий специалист по пирожкам, не то мастер по клейке обоев.

— Во-первых, кто-то из бригады может прийти на два часа раньше и наделать запас отливок, — проворчал я. — А во-вторых, все 16 кокилей можно разом вынести на улицу и сунуть в снег. И остынет всё за минуту. И ещё, в этом месяце речь о выполнении плана не стоит. Сколько упаковок с солдатиками наделаете, столько денег и заработает ваша бригада. Напоминаю прейскурант: пятьдесят копеек за одну упаковку. На сегодня главная задача — это распределение ролей в вашем дружном рабочем коллективе. Кто-то будет заниматься только отливкой, кто-то кусачками откусывать литники, а кто-то будет шлифовать заусенцы, сразу предупреждаю — делать это нужно без фанатизма. Остальные члены бригады займутся сборкой картонных коробочек, на которые нужно заранее поставить штамп этикетки, и раскладыванием солдатиков. Самое важное: все восемь фигурок в упаковке должны быть разными.

— А чем займётесь вы? — под хихиканье ребят спросил какой-то шустрый паренёк, скорее всего, будущий сварщик.

— В мои обязанности входят: защита ваших трудовых прав перед дирекцией завода, менеджмент, промоушен, паблик релейшен, реклама и маркетинг, — протараторил я, огорошив ребят множеством непонятных слов. — И уже в эту среду я начну налаживать первые торговые связи с крупными промтоварными магазинами ближайших к Александровску городов. Наши оловянные солдатики сами себя, увы, не продадут. Итак: по всем основным вопросам обращаться ко мне, я пока у себя, — пробурчал я, перед тем как направиться в свой кабинет.

От сегодняшней ночи, проведённой в жарких объятьях Наташи Сусаниной, кроме ноющей головной боли осталась ещё одна неприятная моральная дилемма. Помнится немецкий поэт Генрих Гейне сравнивал человека со вселенной. Так вот, когда накануне две наши вселенные сливались в единое целое, когда наши галактики переплетались в гигантские Магеллановы Облака, я помимо своей воли смотрел самую настоящую «Санта Барбару».

И в этом сериале к концу 80-х годов Наташа от простой певицы из сочинской гостинцы «Жемчужина» проделала длинный и тернистый путь до любимой женщины какого-то криминального авторитета. И я уже просто предчувствовал скорый трагический конец этой истории. Ибо все криминальные хроники похожи как близнецы: сначала кратковременное упивание безнаказанностью, деньгами и властью, а затем забвение и тлен. В принципе, моя подруга из криминальных разборок могла выскочить и относительно удачно, оставшись богатой вдовой. Однако мне в это не верилось. Я с содроганием ожидал увидеть жестокую расправу, коих в 90-е годы будет бесчисленное множество. Ведь зло — это змея, которая пожирает свой хвост.

«Не знаю как, не знаю о чём, но сегодня же вечером я должен с Наташей серьёзно поговорить», — подумал я, повесив пальто на напольную вешалку. Кстати, кроме вешалки в моём рабочем кабинете имелись: стол, несколько стульев, телефон и абсолютно пустой шкаф для деловой документации. Этому кабинету ещё предстояло обрасти ворохом бумаг, мебелью и соответствующей трудовой историей.

А пока на столе лежал еженедельник и обычный школьный журнал, в который планировалось записывать имена, фамилии и прочие данные ребят и девчат, которые будут трудиться в цеху. Особенно меня заботил график прогулов и посещений. Потому что я заранее предвидел большую текучку кадров и социалистической уравниловке, где кто-то честно вкалывает, а кто-то гоняет лодыря, а потом все получают одинаково, мной было принято решение дать самый настоящий бой.

— Сколько поработал, столько и заработал, — пробурчал я себе поднос и, открыв еженедельник на странице, относящейся к среде 8-го января, написал: «Поездка по маршруту: Соликамск, Березники, Кизел и Губаха. Решить вопрос с водителем и машиной. Приготовить 400 коробок продукции».

И в этот момент, пару раз для вежливости стукнув в дверь, в кабинет заглянул заводской художник Константиныч. Его испанская бородка и тоненькие усики престарелого Арамиса мгновенно вызвали улыбку на моём суровом лице.

— Иван, как и договаривались, я тут, — смутившись пробухтел он. — Если нужны афиши для хоккея? То можно взять старые наброски за новый образец.

— Следующая домашняя игра в субботу 19-го, поэтому хоккей пока подождёт, — ответил я, встав из-за стола. — Пошли в цех, покажу фронт новых художественно-изобразительных работ. За аванс и будущий гонорар можешь не беспокоиться. — Я выразительно хлопнул себя по карману солидного американского пиджака, который, правда, в данный момент был пуст. — От тебя, Константиныч, как всегда потребуется превзойти себя и оставить существенный след в истории отечественного солдатикостроения.

— Ну, это за мной не заржавеет, — прокряхтел «Арамис», которому оставалось три года до пенсии. — Если надо наследить, наслежу. В этом деле главное аванс.

— А знаешь, что главное в авансе? — усмехнулся я, взяв под руку «Арамиса» и выводя его в свой экспериментальный цех, где уже кипела работа.

— Ну? — крякнул он.

— Главное в авансе — это не оставить его целиком в рюмочной, в пивной или в распивочной.

— А чего ж тогда с ним делать? — упёрся художник. — Молиться что ли на него?

— Деньги не любят расточительных, — хмыкнул я. — Пропей с друзьями трёшку, а остальное можно приберечь на «чёрный день». Между прочим, друзья-собутыльники имеют свойство исчезать, когда наступают эти самые «чёрные дни». Вот, Коснтантиныч, полюбуйся, — произнёс я громко, поведя рукой показывая помещение цеха, — потолок побелен белой известью, стены покрашены белой краской, пол вышкурен и покрыт оливой. Чего не хватает для полного счастья?

— Аванса, — уверенно кивнул «Арамис». — Иван, не люблю я этих ваших загадок.

— Тогда перехожу к техзаданию, — кивнул я и, сделав несколько больших шагов между двух длинных рядов с рабочими столами, указал на одну часть белой стены. — Здесь мне нужна иллюстрация из книги Фенимора Купера «Последний из могикан». Далее, метров через пять, на стену должна быть нанесена иллюстрация из «Острова сокровищ» автора Стивенсона. А на противоположной стене должны разместиться изображения: битвы при Бородино и бой под Дубно из «Тараса Бульбы».

— И на кой это надо? — завредничал художник.

— Я хочу, чтобы мои подчинённые, приходя на работу, получали эстетическое наслаждение, — рыкнул я. — А ещё я прикуплю несколько добротных картин, и установлю здесь пару тройку больших гипсовых фигур: какого-нибудь гусара на коне и стрельцов с бердышами и пушкой.

— А можно мы в следующий раз принесём магнитофон? — неожиданно спросила одна из девушек, которая собирала картонные коробочки.

— Отличная идея, — улыбнулся я.

— А какую можно будет слушать музыку? — откуда-то послышался басовитый юношеский голосок.

— На ваше усмотрение, — отмахнулся я.

— А если нам вдруг захочется работать каждый день, а не через две смены, как тогда быть? — спросил шустрый паренёк, лицо которого уже мне примелькалось, и после этого вопроса народ в цехе разом притих.

«Если вы начнёте работать по 25 смен в месяц и выполнять план, то в кассе каждому выплатят по 250 рублей, и это при зарплате простого инженера в 120 ₽, — моментально заработал калькулятор в моей голове. — А если план будет перевыполняться, то и все 300. Тогда у других рабочих на заводе, которым кроме джинсов и магнитофонов нужно семьи кормить, могут возникнуть очень большие вопросы к моей персоне. Ох и хлебну я в будущем, когда дело встанет на рельсы, а технология производства солдатиков отработается до автоматизма. Нельзя сейчас допускать эти 25 смен, никак нельзя».

— Тогда у меня могут возникнуть проблемы с вашими преподавателями, — пробурчал я после небольшой паузы. — Этот месяц работаем, как полагается. В феврале устроим общее собрание и попробуем порешать данный вопрос на открытой демократической дискуссии. А сейчас я ушёл к директору. Буду через час! — выкрикнул я на весь цех и пошагал в кабинет.

— Когда изволите выдать аванс? — зашептал художник Константиныч, увязавшись следом.

— Днём эскизы, вечером деньги, и наоборот нельзя, — прорычал я, морально готовя себя на выбивание автомашины для поездок по городам области, а возможно и за её пределы.

— Допустим, я согласен, — закивал «Арамис». — Но пардон, о какой сумме идёт речь? Я за дёшево не работаю.

— Моя финансовая благодарность не будет иметь границ, конечно в пределах разумной суммы, — хохотнул я, накидывая на себя пальто. — Четыре настенных рисунка уровня «Эрмитажа» по 60 целковых за каждый. Плюс десятка за скорость и качество. Итого: 250.

— А аванс?

— 25 рублей после эскизов, которые я увижу на бумаге, а затем и на стене, — я протянул свою широкую ладонь художнику.

— Только из уважения к… — задумался «Арамис».

— К искусству, — подсказал я нужное в данную кульминационную минуту слово.

* * *

Сегодняшняя вечерняя тренировка нашей заводской команды началась после трудного получасового собрания. Обсудили провал, случившийся в последнем матче. Просчитали турнирные расклады, при которых наша ледовая дружина выходила в финальную часть первенства области. И уже сейчас получалось, что если мы проиграем 4 выездные игры, где я не приму участия, то первое место нам всё равно гарантированно.

— И что это значит? — возмутился Толь Толич, который в своих фантазиях намеревался разгромить абсолютно всех.

— Повторяю ещё раз, — пророкотал я. — У нас на данный момент 6 матчей — 6 побед. Ещё в 10 играх я, чем смогу помогу. И этих 16 побед из 20 нам более чем достаточно. Следовательно, мы уже сейчас должны наигрывать модель для финальной части соревнования, где выступит четвёрка лучших команд области. Одержим в этой «пульке» три домашние победы и бронза, а возможно и серебро — наше. Это реально достижимая цель, на которой мы должны сосредоточиться.

— А золото⁈ — вскрикнул Толь Толич, напомнив мне маленького и жадного гнома.

— Начнёте играть без меня на уровне команды класса «А» будет вам и золото, — криво усмехнулся я. — Теперь о необходимых перестановках. На ворота я предлагаю поставить Алексея Боговика.

— Бред, — прошипел старший тренер.

— У Лёши рост 195 сантиметров, плюс косая сажень в плечах, — сказал я, мысленно послав Толь Толича в баню. — Шьём ему специальную амуницию с дополнительными поролоновыми подкладками, и команда получит «здоровенный шкаф», который, сев на колени, закроет своим телом почти все ворота. Кстати, в будущем габаритные вратари займут место в рамке во всех самых сильных и элитных командах Мира.

— А если у меня не получится? — пробасил Лёша Боговик.

— Если у тебя не получится, то про медали можно смело забыть, — буркнул я.

— Ну, хорошо, — закивал головой Василий Богомаз, — а кто тогда со мной будет играть в защите? Кто мне составит пару?

— Я же говорю, бред! — Толь Толич от возмущения шлёпнул кулаком по тренерскому столу.

— Принцип, по которому создаются пары защитников, очень простой: один защитник — «домосед», второй действует как полузащитник, умеет активно подключаться к атакам, — ответил я Богомазу, даже не посмотрев на старшего тренера. — Поэтому к тебе в пару поставим Толю Гаврилова. Он — резкий, быстрый, немного умеет играть в атаке, любит и не боится помахать кулаками. Вон у него какая херамба под левым глазом. — Я кивнул на Толика, который прятался в углу, чтобы не отсвечивать здоровенным синяком, полученным на вчерашнем танцевальном вечере.

— Бред! Бред! И ещё раз бред! — Толь Толич выскочил из-за своего тренерского стола и несколько раз раздражённо топнул ногой. — Толя у нас центральный нападающий второй тройки нападения! Кто займёт его место? Ты, Иван, перетащил всех самых лучших в одну пятёрку! Так дело не пойдёт.

— Пойдёт-пойдёт, — спокойно усмехнулся я. — Поэтому модель игры у команды будет следующая: первая пятёрка на льду проводит полторы минуты, стараясь за это время что-нибудь забросить, а вторая секунд тридцать или сорок, стараясь не пропустить. Задача второй пятёрки — без излишнего риска дать игрокам основы перевести дух. В НХЛ примерно так и играют: одна пятёрка забивная, остальные на подхвате. И давайте, мужики, на лёд, время уже позднее. А вы, товарищ Боговик, переодевайтесь во вратарскую форму, посмотрим, на что вы способны.

* * *

«Как удивительно устроен человек, который, по мнению Гейне, есть целая вселенная, — думалось мне ближе к концу тренировки. — Вот не поставили бы Лёшу Боговика на ворота, так бы и не узнали, что у нас под боком живёт просто замечательный хоккейный голкипер. Это же просто непробиваемая стена, занимающая почти всю площадь рамки ворот. В поле-то Лёша немного неуклюжий, неповоротливый, а на последнем рубеже просто сущий „монстр“. Во-первых, замечательно ловит шайбу в ловушку левой рукой. Во-вторых, играя на коленях, очень шустро перемещается от штанги до штанги. А в-третьих, просто образцово показательно, словно теннисной ракеткой, играет тяжёлой вратарской клюшкой. Его бы с детства отдать в хорошую хоккейную школу, то вышел бы вратарь уровня Высшей лиги, а может быть и уровня сборной страны».

— Лёшенька, держи! — закричал Толь Толич от скамейки запасных, когда я в очередной раз пролез к воротам Боговика через правый фланг атаки.

Теперь уже спортивный азарт полностью захватил и меня. И если я легко клал по семь-восемь шайб за игру и ещё больше в течение других тренировочных занятий, то сегодня на мою счету была лишь одна «банка», которую удалось запихать с пятака. Вот и сейчас, выкатившись на убойную ударную позицию, я почти без замаха с кистей направил шайбу точно под перекладину. Однако Алексей, грохнувшись на колени, как-то играючи отбил её плечом. «Мать твою», — выругался я про себя.

— Молодееец! — заверещал Толь Толич, стуча кулачком по борту.

А шайба, ударившись в заградительную сетку, плюхнулась аккурат за воротами, куда я без раздумий ринулся, чтобы ещё раз попытаться пробить Лёшу Боговика. «Спокойно, Ваня», — пронеслось в моей голове, когда я добрался до шайбы, по пути бортанув одного из защитников.

«Значит, пропускать мы не хотим? — прошипел я себе под нос, развернувшись за воротами в поисках адресата для передачи. — Откапал на свою голову второго Андрея Василевского. Точнее первого, потому что двукратный обладатель кубка Стэнли ещё не родился. А если так?».

Идея воткнуть лакросс-гол пришла в голову сама собой. К сожалению, имеющаяся под рукой клюшка для таких фокусов не годилась, зато пригодился приобретённый навык забрасывания шайб в алюминиевое ведро. Я ловко положил шайбочку на крюк клюшки и аккуратным навесом перекинул её через ворота. И наивный Лёша Боговик даже не успел испугаться, когда чёрный резиновый диск, ударившись в его широченную спину, юркнул в сетку.

— Гол! — выкрикнули мои партнёры по тройке нападения Генка Комолов и Юрка Кривокорытов.

И тут же начались споры, что такие голы не считаются. Особенно настаивал на отмене заброшенной шайбы старший тренер Толь Толич, ради чего он даже выбежал на ледяное поле, где тут же поскользнулся и грохнулся на попу.

— Это в футболе такие не считаются, потому что в футбол за воротами не играют! — перекрикивал всех десятиклассник Кривокорытов.

— Хватит галдеть! — рявкнул я. — Шайба заброшена по всем международным хоккейным правилам. Это я вам заявляю, как олимпийский чемпион. Выстроились на синей линии. Сейчас проверим, как наш хоккейный Лев Яшин ловит дальние броски. И по шайбе не щёлкаем, бросаем с кистей, а то клюшек на вас не напасешься!

— Вот это правильно, — поддакнул старший тренер. — Выстроились на синей линии!

Главная сложность такого упражнения, когда вся команда обстреливает вратаря с дальней дистанции, не сами по себе броски, а их частота. Голкипер вынужден, среагировав на одну шайбу, тут же отбивать другую, которая летит не пойми откуда. И для человека, ставшего в рамку первый раз в жизни, такое испытание непреодолимо. Залетает процентов 70, попадающих в створ шайб.

Однако и тут Боговик проявил себя более чем достойно. Первый десяток выстрелов с дистанции отбил почти полностью. В цель попали только я и Генка Комолов. Вторая серия вышла уже похуже, из десяти бросков было отбито всего пять. Однако кое-кто в команде стал хитрить и шмалял по воротам одновременно с кем-нибудь ещё. И мне пришлось сделать небольшое внушение. И третью серию бросков наш передовик сварочного производства отбил почти полностью. Залетела только дурная шайба Юрки Кривокорытова, по пути зацепив другую, лежащую на льду шайбу.

— Лёшенька, дай я тебя поцелую, или хотя бы обниму! — запричитал Толь Толич, объявив тренировку законченной.

И вся команда, не сговариваясь, поехала к нашему новому вратарю, чтобы поздравить его с отличной игрой. «Теперь группу выиграем без проблем», — подумал я и, похлопав Лёшу Боговика по плечу, произнёс:

— Высший класс, Лёша. Высший класс.

* * *

Вечером, когда я пришёл с тренировки домой, меня ждал третий сюрприз за этот хлопотный и какой-то бесконечный понедельник. Первые два — это неожиданный вратарский талант Лёши Боговика и первые триста коробок с оловянными солдатиками, которые можно сказать играючи сделала бригада студентов ПТУ. В дверях меня встретила Наташа Сусанина, одетая в своё лучшее праздничное платье, а за столом, рядом со сковородкой, на которой шкварчало сало с жареной картошкой, сиял чем-то довольный старик Харитоныч.

— Иван, у нас для тебя сюрприз! — торжественно объявил он.

— Интересно какой? — буркнул я, снимая пальто.

— Поздравь меня, я уволилась с работы! — весело заявила Сусанина. — Надоело целый день сидеть за пишущей машинкой и строчить всякую ерунду.

— Между прочим, в Штатах принято поздравлять, когда устраиваются на новую более оплачиваемую работу, — проворчал я, чмокнув девушку в щеку. — И хоть мы не на загнивающем и бездуховном западе, и с голоду у нас помирать по закону пока запрещено, я всё же спрошу: «в чём заключается ваш сюрприз?».

— Ну ты, Иван, и твердокаменный, — обиделся Харитоныч, при этом постучав себя костяшками пальцев по лбу. — Наташенька теперь пойдёт работать в наш экспериментальный цех. Это же надо понимать!

— Теперь начинаю понимать, — прокашлялся я. — И кем Наташенька у нас будет работать?

— Секретаршей! — выпалила Наташа Сусанина.

— Секретарём? — пробормотал я и тут же подумал: «А ведь это идея. Если Наташу отвадить от института культуры, где она всё рано учиться не будет, а начнёт петь в ресторане, то может быть судьба этой милой девушки и изменится? По заводскому штатному расписанию ни секретарь, ни секретарша мне не полагаются. Зато заместитель просто необходим, ибо должен же кто-то контролировать девяносто взбалмошных студентов ПТУ. А если попробовать перенаправить коммуникационные таланты гражданки Сусаниной в сторону бизнеса и маркетинга? В таком случае из неё в будущем может получиться хороший директор торгового центра, а не певичка на воровских посиделках. И это замечательная идея, которую стоит проверить».

— Тебе не понравился мой сюрприз? — проплетала Наташа.

— Понравился, — улыбнулся я, — завтра же сделаю тебя своим замом. Во-первых, за студентами кто-то должен бдеть. А во-вторых, пробную партию товара нужно через неделю другую свозить в Уфу, в Свердловск, Ижевск и Челябинск. Я по известным причинам съездить туда не могу.

— Люблю тебя, — прошептала моя подруга, повиснув на моём плече.

— Правильно, Иван, молодец! — захохотал Харитоныч. — Предлагаю это дело отметить…

— Картошкой и салом, — закончил я предложение старика Харитоныча.

Глава 21

Частые разговоры будущего о том, что в СССР не было рыночной экономики, не совсем верны, а точнее совсем не верны. Так как рыночных отношений в советском союзе хватало с избытком. Их осуществляла огромная армия снабженцев, которые выстраивали такие торговые цепочки, что проклятым капиталистам и не снились в страшном сне. Бывало так, что одному заводу нужны насосы, а взамен он может отдать колёса, а другому нужны колёса, но взамен он готов поставить кирпичи. Тогда искали третье предприятие, которым нужны были кирпичи взамен насосов, и уже тогда заключали тройственный взаимовыгодный союз.

Ещё смешнее дело обстояло со сбытом не пользующейся спросом продукции. Например, директор пищевого комбината, где разливали по бутылкам лимонад, мог пожаловаться в горком или обком на то, что магазины отказываются брать его товар на продажу. И тогда секретарь горкома или обкома вызывал на ковёр директоров магазинов и читал им лекцию о строительстве коммунизма, и требовал ради светлого будущего этот лимонад взять. И ведь брали и как-то реализовывали, чего не сделаешь ради своего персонального светлого будущего.

В этом нерасторопном и скрипящем, словно несмазанная телега, экономическом механизме моя задача — организовать продажу солдатиков, казалась проще пареной репы. Однако в универмаге города Соликамска, который выглядел на фоне изящных церквей обычной унылой бетонной коробкой, мой товар брать категорически отказались. Директор магазина, прежде чем выпроводить меня из кабинета, дал бесплатный дружеский совет, что сейчас в приоритете техника, то есть детские машинки, экскаваторы и катера из пластмассы. Я в свою очередь возражать не стал, ибо дураки умнеют гораздо медленней обычного человека. Поэтому откланявшись, оставил визитную карточку, а так же подарил одну упаковку «Чингачгука» с индейцами и коробочку «Шерифа» с бледнолицыми оловянными ковбоями.

«Идиот, как есть идиот, кому нужны эти нелепые экскаваторы и катера, которые не копают землю и не плавают по воде?» — мысленно ругался я, когда вошёл в кабинет директора центрального универмага города Березники.

Сразу надо сказать, что между Березниками и Соликамском, которые находились в десяти минутах езды, даже чисто визуально была видна большая разница. Соликамск — город старинный с церквями и храмами, а Березники — город молодой с застройкой центральных улиц в стиле сталинского ампира. Но вот универмаги мало чем отличались, что там коробка, что тут коробка. Правда, универмаг в Березниках имел большие панорамные окна. И, пожалуй, на этом всё.

Даже директора этих заведений были чем-то похожи. Я когда начал рассказывать об оловянных солдатиках, история которых уходила в далёкое прошлое всех европейских государств, местный директор, товарищ Исупов, так же сладко зевнул, и точно так же посмотрел на меня как на законченного мудака.

— А вы знаете что, у нас в магазине работает замечательный кафетерий и столовая? — доверительно улыбнулся он. — Вы ведь, наверное, устали с дороги. Вот и превосходно, сходите, пообедайте.

«В Соликамске обедать не предлагали, уже прогресс», — подумал я и спросил:

— И потом мы поговорим о деле?

— Не совсем, — кашлянул директор магазина, — у меня потом деловая встреча, в горком надо заскочить. А вам, наверное, нужно ехать на завод? Или я не прав?

«Вот ведь зараза, — прошипел я про себя. — Я тебе принёс кусок золота, вот тебе стопроцентное перевыполнение плана. Бери, пользуйся, а ты устроил тут малый любительский театр».

— Точно, совсем вылетело из головы, ха-ха! — громко захохотал я. — Нам же сегодня товарищ Брежнев будет звонить из Москвы, по поводу 200-летнего юбилея «Машзавода». Какая дата! Демидовы, Строгоновы и мы, коммунисты!

— В каком смысле Брежнев? — опешил товарищ Исупов.

— А вы не знаете, в какой стране живёте? — зашептал я, вперившись в директора подозрительным взглядом. — Какой сейчас на дворе год? Кто наш дорогой генеральный секретарь? Может, вы и товарища Андропова не знаете, председателя КГБ СССР?

— Я знаю, что такое КГБ, — товарищ Исупов моментально взмок. — Ладно, оставьте десять коробок под реализацию.

— Из уважения к товарищу Брежневу и товарищу Андропову, оставляю десять упаковок с индейцами и десять коробочек с ковбойцами, — я выложил на директорский стол из спортивной сумки двадцать наборов с солдатиками и шлёпнул перед директором заранее напечатанный договор, где не хватало подписи, расшифровки, реквизитов и количества упаковок. — Черкните вот здесь, в ведомости. А это моя визитная карточка, — я протянул ему крохотный прямоугольный кусочек плотной мелованной бумаги, на котором стоял мой рабочий телефон и надпись: «директор оловянных солдатиков».

— Ха-ха, — нервно хохотнул товарищ Исупов, разглядывая визитку. — Хорошо придумано.

— Изобретательность и реклама — это два главных двигателя торговли. Можно сказать два крыла, — отчеканил я на прощанье.

* * *

«Вот уж не ожидал, что с оловянными солдатиками буду такие трудности, — думалось мне, когда я с тарелкой пельменей присел за самый дальний столик в столовой березниковского универсального магазина. — Ничего-ничего, скоро за этим товаром прямо на проходную „Машзавода“ выстроится огромная очередь. Ответственные работники торговли пока ещё не разобрались, что за бриллиант попал в их руки. Солдатики — это же золотая жила, это не колоши и балалайки, и не костюмы с платьями, в которых даже в гроб лечь стыдно. Ничего-ничего, нужно просто ещё чуть-чуть потерпеть».

Я обмакнул пельмень в фарфоровую пиалу, где была налита хреновина или хреновая закуска, покрутил его в этой красноватой жиже с белыми прожилками, и отправил содержимое в рот. И из правого глаза тут же выскочила маленькая слезинка, так как хрена местные повара для закуски не пожалели и он разом прожёг все мои внутренности. А затем я мысленно от солдатиков перенёсся к автомобилю, который мне выдали в заводском гараже. Эта была старая серая «Волга» марки ГАЗ-21. Помнится, автомеханик буквально божился, что машина — зверь, только по печке нужно как следует стукнуть кулаком, чтобы она грела. Только этот прохвост всё наврал. «Волга» ползла, еле-еле выжимая 60 километров в час, а печка как я по ней не колотил воняла гораздо сильнее, чем грела.

«Невезуха», — пробурчал я про себя и, немного остывшие пельмени, принялся поглощать как в армии — быстро и чётко.

— Извините, молодой человек, а вы случайно не хоккеист Иван Тафгаев? — прервал мою трапезу незнакомый 40-летний невысокий мужчина со сломанным кривым носом.

В руках и незнакомца тоже был поднос с пельменями, с компотом и хреновой закуской. «Давненько меня в лицо никто не узнавал», — подумал я и тут же соврал:

— Нет, я его двоюродный брат.

— Тогда разрешите представиться, Альберт Петрович Данилов — старший тренер березниковского «Титана», — мужчина вежливо улыбнулся и присел напротив меня. — Не возражаете?

— Не возражаю, — кивнул я, — баскетболистов тренируете?

— Почему баскетболистов? — удивился Данилов, лицо которого показалось смутно знакомым.

— Титаны, они же большие и высокие, — я поднял руку вверх. — А высокому человеку играть в баскетбол с руки. Встал на цыпочки и положил мяч в корзину.

— Смеётесь? — обиделся незнакомец. — Я хоккеистов тренирую, класс «А», вторая лига, восточная зона. И кстати, у Ивана Тафгаева братьев нет.

— Ваша, правда, нет у меня братьев, — прокашлялся я. — Удивительное дело, живём в 50 километрах друг от друга, а информации о хоккее никакой. Вот я: выиграл Олимпиаду, помог сборной СССР обыграть самых настоящих канадских профессионалов, а не тех, с которыми играли в прошлом 1974 году. А на улице меня никто не узнает. Потому что в газете про хоккей для любителей статистики печатают всего несколько строк, команда такая-то проиграла команде такой-то. Ни интервью, ни фотографий, ничего.

— Зато про соцсоревнование пишут целые страницы, — усмехнулся Данилов. — А я слышал, что ты на первенство области сейчас выступаешь за «Машзавод» из Александровска. Хотел бы на эту картину посмотреть. К сожалению, у нас календарь точно такой же: спаренные игры по субботам и воскресеньям.

То, что незнакомец резко перешёл на «ты», меня почти не покоробило. Ибо мы оказались коллегами. И потом я вспомнил этого хоккейного специалиста. Это же Альберт Данилов — будущий старший тренер свердловского «Автомобилиста». Под его руководством свердловчане в самом конце 70-х будут играть в Высшей лиге.

— Играю за александровский «Металлист», — смутился я. — Поддерживаю форму, пока не сняли дисквалификацию.

— И как успехи? Сколько уже наколотил? — захихикал Альберт Петрович.

— Да какие успехи, это же не Высшая лига, — махнул я рукой и доел последние два пельменя. — Идём вроде нормально: 6 побед из 6-и возможных. А про заброшенные шайбы я скажу так, сколько ни есть — все мои.

— Ну, всё же, сколько?

— В это воскресенье забросил юбилейную шайбочку, 45-ю, — буркнул я, вспомнив статистику, которую вёл мой партнёр по тройке нападения Юра Кривокорытов.

— Кхе-кхе-кхе, — зашёлся в кашле Данилов не то, удивившись моей скорострельности, не то, подавившись местной ядрёной хреновой закуской. — Шутишь? — выдохнул он. — Хотя какой смысл? Слушай, а нельзя тебя к нам в «Титан» перетащить? — спросил он совершенно серьёзно. — А то мы из 12-и команд ползём на 9-ом месте.

— Если хотите, чтобы вашу команду наказали по всей строгости закона, то можно меня и перетащить, — хмыкнул я, выпив залпом компот. — Сам бы предпочёл класс «А», а не чемпионат области. А вы, Альберт Петрович, откуда меня знаете в лицо?

— Видел как ты в 1972 году с двумя школьниками, Борей Александровым и Сашей Скворцовым, разрывал Высшую лигу, — с какой-то потаённой грустью произнёс Данилов. — Я тогда работал с молодёжкой челябинского «Трактора» и смотрел твои матчи вживую. А как вы ЦСКА драли — это вообще песня.

— А что стало потом? Почему вы в Березниках, а не в Челябинске?

— А я как раз и возглавлял «Трактор» Челябинск два следующих сезона, — Альберт Петрович тяжело вздохнул. — В 1973 году вывел парней в финал Кубка СССР, а в 1974 мы дошли до финала Кубка Шпенглера.

— А в чемпионате ваши «трактористы» заняли предпоследнее место и вас культурно перевели в Березники, так? — догадался я. — Неблагодарное это дело тащить из хоккейного болота уездную, не хватающую звёзд с неба, команду. Ладно, засиделся я с вами, приятно было встретить умного человека. Мне ещё в Кизел и Губаху нужно съездить по работе. Кстати, а давайте сыграем на шалобаны, проведём хоккейный «товарничок». Допустим, в следующую среду привозите к 19.00 свой «Титан» на наш стадион. Устроим вам шикарный приём, банкет, фуршет, закуска, глинтвейн. Две тысячи зрителей я вам гарантирую.

— Сколько? — присвистнул Данилов.

— Две тысячи, не меньше, — улыбнулся я, встав из-за стола. — И не вешайте нос. Я просто уверен, что у вас ещё будет второй шанс закрепиться в Высшей лиге. Допустим, с каким-нибудь «Автомобилистом» из Свердловска.

— Нихай будет Свердловск, – крякнул старший тренер. — Кстати, идея с товарищеской игрой мне нравится. Немного подниму парням самооценку, когда они обыграют олимпийского чемпиона, ха-ха.

— Лёд скользкий, шайба плоская, а счёт после финального свистка будет на табло, — проворчал я и, вручив визитную карточку Данилову, подумал: «Посмотрим, как вы помучаетесь с нашим новым кипером. Как вы упрётесь в эту стену в рамке ворот. Как бы самооценка ваших парней не упала ещё ниже».

* * *

В пятницу 10-го января на традиционной летучке в кабинете директора тучи над моей едва начавшейся карьерой начальника цеха сгустились гуще некуда. Директор «Машзавода» товарищ Рогут, решая другие производственные вопросы, пока мой вопрос обходил стороной. Однако каждый раз, натыкаясь на меня взглядом, он недовольно урчал и мысленно метал громы и молнии.

Было ли за что меня пожурить? С одной стороны да, потому что я самовольно протащил Сусанину в свои замы, а ещё заводской художник, получив от меня аванс, ушёл в запой, а старик Харитоныч нагрубил секретарю парткома товарищу Шаврину, потому что тот раскритиковал его оловянные фигурки, как не несущие идейного наполнения. Кроме того студенты ПТУ украли пять коробочек с индейцами, побрезговав товарищами ковбоями. Но самое неприятное было в том, что эти оловянные фигурки ковбойцев и индейцев плохо продавались. Точнее пока их продавали только в нашем городском промтоварном магазине и более нигде. Между прочим, 500 наборов улетело за два дня. Жаль, что городок у нас был слишком маленький.

А с другой стороны: в чём моя-то вина? Во-первых, Сусанина с работой справлялась на отлично. Во-вторых, художнику Константинычу не наливал, а виновных в краже студентов вычислил и надрал им уши, случайно сломав пару рёбер. А что касается товарища Шаврина, то тот сам хорош, нечего было совать свой нос туда, где ты ни ухом ни рылом.

«Эх, мне бы подписать первый хороший контракт, тогда все грехи махом спишутся», — с грустью подумал я, посмотрев в окно, где падал большими и жирными хлопьями белый и чистый снег. И такая зимняя умиротворённая картина мысленно унесла меня во вчерашний банный вечер. Попарил я вчера свою боевую заместительницу просто замечательно, и веничком, и ещё кое-чем.

И когда я со своей подругой дошёл до самой кульминационной точки, меня посетило новое озарение, новая картинка ближайшего будущего, в которой не было ни кабаков, ни ресторанов, ни противных бандитских харь. Я увидел сцену актового зала, длинный стол с красной кумачовой скатертью, и Наташу Сусанину, которой какой-то плюгавый мужик в пиджаке вручал красное переходящее знамя передовика советской торговли. «Будущее моей девушки переигралось!» — догадался я. Не то чтобы я был против искусства, но удел обычной рядовой певицы в лихие 80-е и 90-е — это либо выступать в кабаке, либо быть любовницей какого-нибудь криминального авторитета, либо и то и другое вместе.

— Есть ещё какие-то вопросы? — спросил директор завода, обведя взглядом начальников цехов. — Значит так, в понедельник устроим торжественный митинг, где бригадир молодёжной бригады, товарищ Собянин, зачитает социалистические обязательства нашего трудового коллектива. Если вопросов и предложений нет, то просьба, разойтись по рабочим местам. А вас, товарищ Тафгаев, я попрошу остаться.

— Почему это нет предложений? — проворчал я, когда остальные мои коллеги, с шумом двигая стулья, стали подниматься из-за стола. — Есть предложение на митинг пригласить ВИА «Лейся песня».

— Не надо песню, и плясок тоже, — пророкотал товарищ Рогут. — Расходимся, товарищи, расходимся.

Затем директор дождался, когда за последним подчинённым закроется дверь его кабинета, достал пачку сигарет «Ява» и молча закурил. Такая пауза означала, что разговор предстоит серьёзный. И товарищ Рогут наверное полагал, что сейчас одним росчерком пера решит мою необычную судьбу. Только я после вчерашней баньки уже знал, что мои оловянные солдатки скоро пойдут в народ и Сусанина получит переходящее красное знамя. Почему Наташа, а не я? Потому что меня к концу этого 1975 года на заводе уже не будет. Вот такая получалась судьбоносная банька.

— Вот бумага, вот ручка, — директор придвинул ко мне эти, заранее приготовленные канцелярские предметы. — Пиши, Иван, заявление по собственному желанию. Пойдёшь формовщиком в литейный цех. Твоё предприятие закрываем, остаток продукции реализуем через наш местный магазин, со студентами расплатимся, и хватит трепать мои нервы! — Рогут грозно шарахнул кулаком по столу. — Ты зачем избил студентов? Зачем споил нашего художника⁈

— От студентов заявление в милицию поступало? — спокойно спросил я. — Нет. А художник Константиныч и без меня раньше уходил в запой. Я узнавал. И ещё, товарищ директор, по трудовому законодательству у меня есть две недели отработки. Поэтому эти две недели я буду начальником цеха и точка.

— Сволочь, — просипел директор. — Ну, ты же сам видишь, что никому твои фигурки на хер не нужны!

И в этот момент, несколько раз постучав в дверь, в кабинет заглянула директорская секретарша. Эта моложавая 35-летняя женщина быстро стрельнула хитрыми глазками на меня и громко прошептала:

— Григорий Филиппович, там к вам на приём проситься директор березниковского универмага, товарищ Исупов. Говорит, что готов взять под реализацию 10 тысяч наборов этих самых, — секретарша ещё раз одарила меня коротким взглядом и еле заметно улыбнулась, — оловянных солдатиков.

— Сколько? — закашлялся товарищ Рогут, подавившись сигаретным дымом.

— 10 тысяч, — хмыкнула секретарша. — Что передать товарищу Исупову? А то он здесь проездом, спешит.

— Передайте товарищам березниковцам большой трудовой привет, — пробурчал я и, взяв ручку, начал писать заявление по собственному желанию. — Цех с солдатиками закрываем, студентов ПТУ распускаем, пусть лучше водку под забором пьют, тренируют печень. И вообще, когда местные шахты закроются, завод порежем на цветмет, цветмет продадим, а деньги спустим на девочек и алкоголь. Гулять так гулять, один раз в жизни жи…

— Ты что мелишь⁈ — зарычал директор и, выхватив мою бумагу, порвал её на клочки. — Пусть, товарищ Исупов, зайдёт через минуту. Ты что такое несёшь? — зашептал он, выпучив глаза, когда секретарша закрыла дверь с той стороны. — Какие девочки, какой алкоголь, какой цветмет? Я женатый человек. Значит так, за сколько дней успеешь сделать 10 тысяч упаковок?

— Если работать в две смены, то за неделю, — перешёл я на спокойный и деловой тон. — Я думаю, что кроме студентов, можно и работягам дать подзаработать. И ещё одно: слесарь Василий Богомаз переходит в полное моё подчинение. Нам нужно больше кокилей. А то послезавтра сюда приедут торговые представители из Перми и Свердловска и захотят 100 тысяч упаковок каждый. Что мы им ответим? Приходите через год? Так нормальная торговля не работает.

— Ладно-ладно, разберёмся, — засмеялся товарищ Рогут. — Гулять так гулять.

Глава 22

В среду 15-го января весь город Александровск жил двумя темами — это предстоящий товарищеский хоккейный матч с «Титаном» и литьём оловянных солдатиков. Про новое производство на «Машзаводе» говорили чуть ли не на каждом углу. Кстати, из-за контракта на 10 тысяч упаковок с универмагом города Березники я все выходные безвылазно провёл в трудах праведных. Мои бедные студенты буквально рвали жилы и в эту субботу и воскресенье, сменяя друг друга, отработали в цехе круглосуточно, как это бывало в годы Великой отечественной войны. И благодаря такому трудовому подвигу в понедельник в универмаг второго по численности города Пермской области мы доставили 6 тысяч наборов с индейцами и ковбоями.

Но самое весёлое началось во вторник, когда я уже успокоился и запланировал остальную часть контракта доработать без штурмовщины, в одну смену, за пять последующих рабочих дней. В этот вторник внезапно проснулись магазины Соликамска, Кизела и Губахи. И по новым трём контрактам наш завод обязался произвести ещё 20 тысяч коробок с солдатиками. На горизонте замаячила прибыли в размере 100 тысячи рублей, и это только за один январский месяц. По этому поводу товарищ Рогут радостно потирал руками, а я ломал голову, где мне найти дополнительные рабочие кадры, которые смогут отливать фигурки утром, когда студенты будут на занятиях.

— Я тебе, Иван, так скажу, мне твоя идея с солдатиками сразу понравилась, — доверительно сообщил директор «Машзавода», когда вместе с семьёй пришёл на хоккей. — Только понимаешь в чём дело, инициатива в нашей стране наказуема. А вдруг что-то пойдёт не так, тут же прилетит по шапке за самодеятельность. Вот и стараются все сидеть на попе ровно, и не отсвечивать.

— Знаю я такую экономическую модель, она называется: «барин приедет, барин рассудит», — проворчал я. — Григорий Филиппович, я со студентами выдавать на гора такие объёмы не готов. Пора привлекать настоящих работяг. Требуется срочно сформировать из рабочих завода две бригады по 30 человек. И нужно ещё двух первоклассных слесарей, чтобы делать новые кокили. И платить им надо по 100 рублей за одно годное изделие.

— Чего? — зашипел товарищ Рогут. — Это они больше тыщи будут заколачивать?

— Да хоть по полторы, — рыкнул я. — Кокили — это сейчас самое узкое место производства. И вообще, на спецах высокой квалификации экономят только идиоты и дегенераты.

— Чего⁈ — вскрикнул директор завода.

— Иван, ну ты где? — выскочил из раздевалки старший тренер Толь Толич, чем спас меня и Рогута от очередного производственного конфликта. — Мужики уже переодеваются. Извините, Григорий Филиппович, через час игра.

— Ладно, играйте пока, хоккеисты, — отмахнулся директор и пошагал на трибуны.

— Хе-хе-хе, — хитро захохотал старший тренер и весело подмигнул мне.

Кстати, Толь Толич после этих выходных ходил гоголем. Так как наша заводская ледовая дружина без моего участия на выезде с «Металлургом» из Соликамска дважды сыграла вничью, 3:3 и 4:4, и теперь первое место в группе стало делом техники. Парни поговаривали, что Лёша Боговик в воротах творил чудеса, чем и спас команду от позорного разгрома. Понимал это наш заводской наставник или нет — неизвестно, но уже вечером в понедельник появилось три больших плаката: один на проходной завода, другой в фойе ДК и третий в вестибюле административного задания стадиона, где красовалась турнирная таблица первенства области в нашей 4-ой зоне:

………………………………………………….В………Н…….П…………О

«Металлист» Александровск……….6…….…2………0….……14

«Бумажник» Красновишерск………6………0……….2….….12

Шахта «Северная»………………………5………0………3……….10

«Металлург» Соликамск………….…3……….2………3……….8

Шахта «Ключевская»……………….1……….0………7….……2

«Шахтёр» Гремячинск…………….…1…………0….….7……….2

— В эти выходные на нашем льду порвём «Бумажник» и первый круг за нами, да и второй считай тоже, — с гордостью кивнул на таблицу Толь Толич. — Ты чего молчишь? Всё же хорошо?

— Устал я что-то за эти дни, морально вымотался, — пробурчал я. — Студенты ПТУ — это же по сути дети. В эти выходные перепутали упаковки: сунули индейцев в набор «Шериф», а ковбоев в набор «Чингачгук». Сотню коробок вместе с Наташей перебрали, пока исправили ошибку. Один на работу явился пьяный и кусачками поломал с десяток новеньких солдатиков. Пришлось окунанием в снег приводить его в чувства. У второго заболел живот, срочно отвёз студента в больницу, оказалось, открылся аппендицит. Можно сказать, спас парню жизнь. И ещё две девчонки, слово за слово и подрались прямо на рабочем месте. Не поделили какого-то кавалера. Наташа бегала, полчаса успокаивала обеих. Хорошо хоть с бесплатным питанием помогла решить вопрос наша родная столовая №5. Но ведь бесплатные обеды, ужины и завтраки нужно же привезти и увезти, — тяжело вздохнул я, чувствуя, как погружаюсь в производственную пучину. — Двум бога служить нельзя, тут либо хоккей, либо завод.

— Да-да-да, — закивал головой Толь Толич. — Это тебе не за ЦСКА играть на всём готовом. Пошли, Иван, в раздевалку, а то парни уже волнуются. Там свитера новые привезли. Сегодня в новеньких сыграем.

— Свитера — это хорошо, — кивнул я и, издав коротенький смешок, добавил, — давненько я не гонял шайбу против хоккеистов класса «А». Пора вспоминать, как это делается. Пошли, Толь Толич, скажем парням пару ласковых перед стартом.

* * *

Появление нашей команды на ледяном поле любители спорта встретили аплодисментами и одновременно удивлённым вздохом. В новеньких чёрных свитерах, которые были украшены золотыми и белыми линиями, мы выглядели как команда НХЛ «Бостон Брюинз», с той лишь разницей, что в центре вместо латинской буквы «В», у нас была изображена русская буква «М». И когда мои партнёры по команде заинтересовались: «почему именно 'М»?«, то я ответил, что данная буква обладает рядом уникальных свойств. Во-первых, сейчас наша команда называется 'Металлист», а завтра она легко может стать «Металлургом», «Машиностроителем» или «Машзаводом». А во-вторых, если вы начнёте громить всех подряд, то буква «М» превратится в слово «молодцы» или «мужики». А если пойдут проигрыши и поражения, то «М» тут же обернётся в слово «мудаки». Поэтому буква «М» — это самое то.

А тем временем над нашим ледовым стадионом из динамиков звучал гимн всех советских хоккеистов:

Суровый бой ведёт ледовая дружина.

Мы верим мужеству отчаянных парней.

В хоккей играют настоящие мужчины,

Трус не играет в хоккей!

И когда на льду показались наши гости из Березников, нужно было видеть неподдельное удивление на их лицах. Такого ажиотажа в крохотном уездном городке Александровск подопечные Альберта Данилова явно не ожидали. Кстати, к этой среде плотники-шабашники построили ещё кое-что. Так над футбольной бетонной трибуной появился деревянный навес, потому что было немного несправедливо: за вход все платят одинаково, а сидеть на футбольных местах хуже всего. Ещё шабашники построили три дополнительных угловых сектора, а в четвёртом углу появилось деревянное табло. Первая строка на табло гласила: «Металлист», вторая: «Гости». Счёт же на этом деревянном устройстве нужно было менять вручную.

Однако первое удивление гостей, царящей на матче атмосферой, быстро сошло на нет и сменилось неким пренебрежением, когда началась сама игра. Мои партнёры по команде так переволновались, что первые три минуты ни один из них не мог ни шайбу принять, ни пас нормально отдать. За это время, чтобы хоть как-то взбодрить парней я сделал два сольных прохода, но броски по воротам гостей из неудобной позиции большого успеха не имели.

И лишь скандирование группы поддержки: «Металлист не робей! Металлист давай забей!», стали приносить свои плоды. Ребята очнулись, престали откровенно трусить перед хоккеистами класса «А», и на четвёртой минуте мы чуть-чуть не открыли счёт. Я снова индивидуально пролез через левый борт, стянул на себя обоих защитников гостей и выкатил шайбу под решающий бросок правому крайнему Генке Комолову. И Камолов, которому никто не мешал, шмальнул по воротам как на тренировке в одно касание. Однако воспитанник челябинского «Трактора» Сергей Яценко, который защищал ворота «Титана», очень удачно в этот момент упал и шайба, чиркнув его по щиткам, усвистела в заградительную сетку.

— Бл…ть! — рявкнул Генка.

— Молодцы! Молодцы! — стали скандировать парни и девчонки из группы поддержки и тут в такое активное беление включился и весь стадион.

«Молодцы», — подумал я по поводу старшеклассников, когда со своей тройкой поехал на смену.

— Мужики, не робеть! — подбодрил я вторую пятёрку хоккеистов.

— Ну, как? — зашептал Толь Толич, когда я уселся на лавку. — Вон тот центральный нападающий: ветеран Толя Хомутов, всю карьеру провёл в пермском «Молоте». Вон тот правый крайний: Вова Печёнкин, воспитанник челябинского хоккея, привлекался за юношей в сборную СССР. А вон тот левый край: Володя Хламов приехал из свердловского «Автомобилиста».

— Да хоть из «Таксиста», — рыкнул я. — Играть можно, хватит бздеть.

И в этот момент мои парни проиграли вбрасывание в зоне гостей, затем наши защитники зачем-то полезли затыкать брешь на синей линии, вместо того чтобы откатиться назад, и центральный нападающий «Титана» Анатолий Хомутов, подхватив шайбу вырвался на оперативный простор.

— Догнать! Догнать! — заорал я от бессилия, чётко понимая, что хрен его кто сейчас догонит.

И Хомутов спокойно пересёк всю ледяную площадку, и даже успел оглянуться назад, прежде чем расстрелять нашего вратаря. Бросок же бывшего нападающего «Молота» из Перми вышел чётким и мощным. Но Лёша Боговик одним неуловимым движением шайбу, летящую в левый верхний угол, отбил своим богатырским плечом. К сожалению, она отскочила не за ворота, а обратно в поле. Хомутов громко матюгнулся и, не устояв на ногах, упал и укатился к борту.

А за шайбу тут же уцепился один из наших защитников. Однако он так долго возился, что накативший вторым темпом воспитанник свердловского хоккея Владимир Хламов одним хитрым движением выгреб шайбу себе, а вторым послал её низом, точно между щитков нашего богатырского голкипера. И на второй подряд бросок с близкой дистанции Лёша Боговик не среагировал. Стадион ухнул, а гости дружно закричали обидное для нашего уха слово: «Гол!».

— Зря мы согласились на такую игру, — тихо заворчал Толь Толич. — Сейчас наполучаем.

— Смена! — крикнул я. — Веселей двигаем булками, шевелим батонами, на льду не спать! Кривокорытов, ты, где сегодня летаешь? Летать будешь на уроке физики, изучая реактивное движение.

— Игра не идёт, Иван Иваныч, — промямлил паренёк.

— Подотри сопли и сделай всё, чтоб пошла! — прошипел я и покатил в центральный круг вбрасывания.

— Металлист! Хей-хей! Металлист давай забей! — принялись поддерживать команду, стуча в барабаны, старшеклассники школы №1.

— Богомаз, страхует, Гаврилов, помогает в атаке, или я чего-то не понимаю⁈ — рявкнул я на своих притихших защитников.

«Раскисли, сука», — выругался я про себя и выиграл очередное вбрасывание. Шайба отлетала к Васе Богомазу и он как дисциплинированный хоккеист тут же вернул ей мне. И в этот же момент нападающий гостей больно удрали меня в спину, надеясь, что я потеряю равновесие и упущу шайбу из крюка своей загребущей клюшки. Однако я уже в одно касание сделал пас на левый край, где должен был проснуться и пойти в атаку Юра Кривокорытов. И надо же, Юра наконец-то проснулся. Кстати, он не только принял передачу, но и через секунду прочертил чёткую диагональ на правый борт Генке Комолову. И эта быстрая размашистая атака поставила соперника в тупик.

Три передачи и Геннадий уже ворвался в зону атаки. Стадион моментально заголосил: «Давааай!». Поэтому я тоже дал, рванул от центральной красной линии в зону соперника. А там Генка Комолов, которого обложили защитники гостей, исполнил подряд две «улитки», чтобы не потерять шайбу и дождаться помощи от меня и Юрки Кривокорытова. Кстати, эти «улитки» стали большим сюрпризом для гостей, не ожидавших такой неплохой хоккейной техники.

— Дай-дай-дай! — заорал я, постучав клюшкой по льду, пересекая синюю линию.

И Геннадий немедленно сделал пас на мой зычный крик. И хоть шайба пошла немного неудобно, не в крюк, я успел её подработать и с кистей, катя на великолепной скорости, швырнул под перекладину. Голкипер «Титана» Сергей Яцко, момент броска проспал, так как был закрыт своим же игроком и то, что шайба уже в сеточке узнал, услышав крик всего переполненного стадиона:

— Гоооол!

— Дааа! — прорычал я, ведь впервые за долгие месяцы играл против ребят, которые хоккеем занимались профессионально.

И пока мы бурно праздновали этот успех, ребята из группы поддержки поменяли цифры на табло с 0:1 на 1:1.

— Мужики, давайте сделаем ещё одну пока соперник в нокдауне, — прошептал я парням из своей пятёрки и покатил в центральный круг на точку вбрасывания.

А старший тренер «Титана», почувствовал неладное, тут же выпустил своих лучших хоккеистов — пятёрку Анатолия Хомутова, который все свои лучшие годы провёл в пермском «Молоте». Однако опыт игры за «Молот» Хомутову не помог, когда судья бросил шайбу на лёд. Всё же я свои лучшие годы провёл в НХЛ и поиграл на точке против сильнейших хоккеистов мира. Поэтому после нескольких точных передач мы опять зажали гостей в их зоне защиты. Правда те неплохо расставились перед своими воротами и максимум, что позволяли нам делать — это передавать шайбу по периметру.

Так Юрка Кривокорытов в левом закруглении, пытаясь ускользнуть от соперника, с большим трудом запустил эту шайбу вдоль борта за воротами Сергея Яценко на противоположный фланг. Где в правом закруглении принял эту передачу Генка Комолов. Он снова продемонстрировал фирменную «улитку», скинув со спины хоккеиста гостей, но сделать пас на пятак побоялся, так как там меня плотно опекали сразу два «титановских» защитника. Поэтому Геннадий благоразумно отдал шайбу на синюю линию защитнику Толе Гаврилову. И хоть в защите Гаврила начал играть совсем недавно, он не подкачал и исполнил наброс на ворота как на тренировке.

Это только с дивана кажется, что с дальней дистанции по воротам надо щёлкать, что есть мочи. На самом деле лучше всего набрасывать аккуратно и точно. И своих нападающих не покалечишь и дашь возможность подправить шайбу налету, словно битой или теннисной ракеткой. «Молорик», — успел подумать я, прежде чем резко шлёпнул по летящей шайбе черенком клюшки. «Бым», — раздался глухой стук. И черная шайбочка, резко нырнув вниз, ударилось об лёд, подпрыгнула и влетела в сетку ворот, не оставив голкиперу Яценко никаких шансов, чтобы её отбить. На какую-то секунду стадион притих и тут же взорвался громогласным криком:

— Гоооол!

— Дааа! — зарычал я.

* * *

В раздевалке перед последним третьим периодом слышался хохот, грубый мужской юмор и звонкий голосок нашего старшего тренера.

— А я сразу говорил, что такая игра с сильным соперником нам архи необходима! — голосил Толь Толич. — Чё вы их испугались-то на первых минутах? Я-то с вами, тут на скамейке запасных, ха-ха! Теперь пусть попробуют отыграться, виданное ли дело: заводская команда разрывает класс «А» со счётом 6:3!

— Было бы 6:2, если бы кое-кто перед перерывом не накосячил, — пророкотал вратарь Лёша Боговик. — Ты, Гаврила, чего хотел-то? Пройти от ворот до ворот, как Иван? — кипер кивнул в мою сторону. — Так у тебя для этого кишка тонка. Потерял шайбу прямо на своём пятаке.

— Бывает, — пробормотал Толик Гаврилов.

И вдруг в дверь нашей раздевалки кто-то постучал, а затем и вошёл. И этим кем-то оказался старший тренер «Титана» Альберт Данилов. Лицо Альберта Петровича было удивлённым и растерянным. Ну, ещё бы, первый период мы закончили со счётом 2:2, а во втором, когда наши силы должны были иссякнуть, моя тройка нападения на контратаках положила подряд четыре шайбы, наказав соперника за самонадеянность. Так как гости лезли на наши ворота всей пятёркой. По разу отличились Юра Кривокорытов и Генка Комолов, я же на свой записал счёт полноценный хоккейный покер.

— Мужики, признайтесь честно, кто из вас, где раньше играл? — спросил Данилов. — Вот ты из какой ДЮСШа? — наставник «Титана» ткнул пальцем в Комолова, который сегодня финтами раскидывал сразу двоих.

— Не из какой, — буркнул Гена. — Я — местный заводской. Во дворе раньше играл.

— А ты где раньше стоял? — тренер «Титана» указал на нашего голкипера Лёшу Боговика. — Мои ребята говорят, что тебя где-то уже видели. Ты за СКА из Новосибирска случайно не играл?

— Альберт Петрович, — важно вышел вперёд наш Толь Толич, — Алексей на ворота встал неделю назад. Мы и сами не знали, что у него талант.

— Петрович, неужели ты подумал, что у нас подставные? — усмехнулся я. — Правый крайний Юрка Кривокорытов — обычный школьник. Основной защитник, Василий Богомаз — первоклассный слесарь. Второй защитник Толя Гаврилов — литейщик, а Лёша Боговик — сварщик. И тренируемся мы только после работы по 40 минут в день.

— Фууу, — выдохнул Данилов. — Может и мне своих на завод загнать? Ладно, в третьем периоде играть будем без дураков. Готовьтесь, — сказал Альберт Петрович, покинув нашу раздевалку.

— Мы тоже сыграем без дураков, — важно произнёс старший тренер Толь Толич.

* * *

— Молодцы! Молодцы! — разносилось по стадиону почти весь третий период матча.

Увы, но никакие встряски не помогли нашим грозным гостям, чтобы переломить ход матча. Разве только где-то на 52-ой минуте матча центрфорвард «Титана» Анатолий Хомутов одну шайбу отквитал. Его тройка нападения разыграла очень красивую комбинацию, три передачи и Хомутов забросил в пустой угол ворот Лёши Боговика. Однако счёт 6:4 недолго провисел на табло. Сразу после вбрасывания я, совершив сольный проход, буквально затолкал 7-ю шайбу в сетку «Титана», сделав счёт — 7:4.

И за пять минут до конца встречи гости откровенно бросили играть. Кстати, мои парни тоже бросили, но не потому, что не хотели, а из-за того, что у заводских хоккеистов закончились силы. «Ноги не бегут», — пожаловался мне Генка Комолов. «Расслабься, у них тоже не бегут», — проворчал я, а сам подумал, что ещё один сезон на таком уровне и с хоккеем можно заканчивать.

— Металлист! Эй-эй! Металлист! Всех сильней! — запела наша группа поддержки, когда мы делали послематчевый круг почёта по ледяному хоккейному полю, подняв клюшки вертикально вверх.

И тут меня подозвал к скамейке запасных старший тренер «Титана» Альберт Данилов. Мы пожали друг другу руки за неплохую товарищескую встречу.

— Не думал, что у вас всё так плохо, — пробурчал я. — ЦСКА за оставшиеся пять минут рвали бы и метали. Да и в НХЛ никогда раньше финальной сирены не сдаются.

— А я не думал, что у вас всё так хорошо, — проворчал Данилов. — Погоняешь моих пацанов при случае?

— Я бы с удовольствием, но на работе завал, — тяжело вздохнул я, вспомнив свои ненормальные выходные. — Я ведь сейчас не являюсь частью советского псевдо-любительского хоккея, когда на работе надо быть только в день зарплаты.

— Ладно, удачи тебе, Тафгай, — улыбнулся Альберт Данилов. — Скорейшего возвращения в Высшую лигу.

— И вам, удачи, — буркнул я, после чего продолжил победный круг почёта.

* * *

Тем же вечером после хоккейного матча во дворе дома старика Харитоныча состоялась традиционная кормёжка белок. В прошедшую субботу, когда я и Наташа пропадали на работе целая семья этих пушистых грызунов, прогрызла подгнившую доску в сарае и обустроила там, где мы хранили дрова, свою «городскую дачу». Харитоныч по этому поводу кряхтел-кряхтел, ругался-ругался, особенно на то, что я надоумил его построить кормушку для зверья, но затем смирился и теперь сам два раза в день кормил всю беличью семью, двух больших белок и трёх маленьких. Я же своё участие в этом благом предприятии ограничил закупкой провизии. А именно: у одного частника приобрёл мешок кедровых шишек, и как следует отоварился в продовольственном магазине, где обзавёлся семечками, сухофруктами и морковью.

— Вот ведь шаболды! Вот шаболды! — громко кричал Харитоныч, скармливая белкам кедровые орехи.

А грызуны тем временем бегали по нему словно по стволу дерева, запрыгивая то на плечо, то на голову. Кстати, меня они по какой-то причине побаивались, поэтому я на этот необычный ужин смотрел издалека, сидя на завалинке.

— Надо бы их в дом перенести, холодно ведь на улице, — хлопотала Наташа, которую юркие грызуны тоже принимали за свою старшую сестрёнку и, нисколечко не опасаясь, ели прямо с руки.

— Белка — животное лесное, свободолюбивое, им в лесу лучше, — возразил я. — Для них наш дом, как тюрьма. Да и 15–20 градусов — это для таких зверьков не мороз.

— Иван, прав, — крякнул Харитоныч. — Они сейчас здесь перезимуют и обратно в лес сбегут. Куда прёшь без очереди, шаболда! — шикнул он на особо шустрого бельчонка, который нагло отталкивал своих собратьев от кормушки. — Кстати, — старик как-то странно глянул на меня, — сегодня в мастерскую зашёл Кириллыч из особого отдела завода и сказал, что кое-кто этим летом от нас уедет к себе в Горький.

— Не поняла? — Наташа бросила на меня встревоженный и вопросительный взгляд. — А как же цех?

«Откуда работнику особого отдела известна эта информация? — моментально пронеслось в моей голове. — Неужели в КГБ разучились держать язык за зубами? Хотя подумаешь какая тайна, за одного хоккеиста хлопочем сам Юрий Андропов».

— Мне пока об этом ничего не известно, — буркнул я и, чтоб сменить тему, посмотрел на большую и полную Луну, которая висела над темнеющей кромкой леса.

И вдруг этот лунный диск в какие-то доли мгновений увеличился в размерах, закрыв собой всё пространство вокруг. Я непроизвольно моргнул, а когда глаза открылись, меня своим насмешливым взглядом рассматривал кот Бегемот, верный соратник Воланда, Коровьева-Фагота и Азазелло. «Опять проклятый сон наяву, как 31-годекабря», — подумал я, не зная здороваться или нет.

— Не узнал? — захихикал кот, который больше походил на толстенького коротышку.

— Значит, богатым будете, примета такая, — хмыкнул я и, покрутив головой мысленно присвистнул.

Место, куда меня мгновенно перенесло, имело некое сходство с рабочим кабинетом. И то, что оно принадлежало существу с нечеловеческой логикой, моментально считывалось в необычности интерьера. К примеру: на одной из многочисленных полок ржавый медный примус соседствовал с позолоченной фигуркой «Оскара», которую вручала американская киноакадемия. А среди нескольких редчайших марок мира, таких как «перевернутая Декларация независимости 1869 года» и «перевернутая Дженни 1918 года», кто-то пришпандорил марку «Почта СССР за 1961 год» стоимостью 4 копейки. И вообще все стены логова гражданина Бегемота были чем-то увешаны, уставлены и обклеены.

А ещё, к своему изумлению, я обнаружил между картиной «Бирюзовая Мэрилин» в позолоченной оправе и в таком же роскошном оформлении «Спасителя мира», предположительно кистей Леонардо да Винчи, свою почётную грамоту за 1-е место в смотре-конкурсе на лучший новогодний вечер. Не сказал бы, что Мэрилин Монро авторства Энди Уорхолла была намного привлекательней моей грамоты. Однако какая-то «задница» на рамочном стекле моего подарка оставила одну длинную трещину, которая подобно молнии шла от верхней планки до нижней.

— Вот ведь халтурщики, — проворчал я, — не могли доставить без повреждений. А я ведь работников почты предупреждал, что эта ценная бандероль для лауреата Ленинской премии, профессора Бегемотова. Никакого уважения к товарищу Ульянову в обществе не осталось.

— Ничего, мне так даже больше нравится, — довольно промяукал один из спутников гражданина Мессира. — Проходи, присаживайся, пить что-то будешь?

Толстенький коротышка, большими пружинящими шагами пробежал к единственному угловому столу и плюхнулся в кожаное кресло, оставив для меня обшарпанный деревянный табурет. И я готов был поклясться, что эта древняя табуретка ещё вчера стояла на какой-то коммунальной кухне, так как от неё неприятно пахло селёдкой.

— Я во сне не пью, — крякнул я и, не найдя куда бы примкнуться, присел на край рабочего стола.

— Это ещё большой вопрос, чей мир иллюзия, а чей реальность, — мяукнул Бегемот и щёлкнул пальцами.

И в ту же секунду, словно по мановению волшебной палочки, табуретка с неприятным запахом превратилось в прекрасное кожаное кресло, от которого шёл аромат изысканных французских духов.

— Слушайте, гражданин Бегемот, — пробормотал я и, встав со стола, ощупал этот волшебный предмет мебели, — вам бы в мебельщики пойти, цены бы вам не было. Давайте так, табуретки с меня, кресла с вас. Деньги, если хотите, поделим пополам.

Я подмигнул необычному коту и с большим удовольствием развалился в волшебном кресле.

— А если я не хочу пополам? — улыбнулся коротышка с кошачьим лицом.

— Готов взять 80 процентов, если деньги не имеют для вас цены, — буркнул я. — И так, о чём пойдёт речь? Я весь во внимании.

— Речь, гражданин Тафгаев, как вы понимаете, пойдёт не о мебели, — Бегемот моментально переменился в лице, спрятав всю напускную игривость. — Намедни посмотрел ваше уголовное дело, – коротышка вытащил из верхнего ящика стола мою тоненькую папку. — Халтурная работа — вот что я могу сказать по этому поводу. В основу обвинений взяты показания гражданина Михаила Зимянина, которого за глаза называли «начальником Чукотки», и некоторых жён товарищей хоккеистов «Москвы Рэд Старз». Лично я бы засадил вас за спекуляцию джинсами, магнитофонами и музыкальной аппаратурой. И проще и надёжней. Но сейчас это отношения к нашему разговору не имеет, — Бегемот небрежно запихал паку с моим делом обратно в стол и вытащил оттуда газету «Советский спорт» за 1976 год.

— Есть что-то интересное почитать? — спросил я и внутренне напрягся, стараясь выдержать непринуждённую улыбку на лице. Так как если в следующем сезоне я буду играть в Высшей лиге, то в газете должно быть упоминание моего имени, хотя бы в стартовых составах горьковского «Торпедо».

— Что может быть интересного в советских газетах? — захихикал коротышка. — Чемпионом по хоккею в следующем году станет московский «Спартак», лучшим бомбардиром с 53-я очками объявят Виктора Шалимова, а лучшим снайпером с 31-ой шайбой Александра Якушева. А про вас, товарищ Тафгаев, в газете нет ни единой строчки. Вас даже в составе «Торпедо» из города Горький не значится.

— Можно глянуть одним глазком? — буркнул я, протянув руку к газете из будущего 1976 года.

— Смотри-смотри, только глаз не протри, — хохотнул Бегемот, отдав мне газету. — Ты, дурья башка, наверное, решил, что если за тебя кто-то похлопочет из конторы дяди Юры Андропова, то все проблемы разом и решаться? Что ж ты, остолоп, не просчитал ответный ход конторы дяди Миши Суслова? Дисквалификацию с тебя снимут, но в Высшую лигу не пустят. Это же азы банальной логики! Поэтому другого выхода нет, — коротышка вытащил из нижнего ящика стола знакомый мне контракт и брякнул его на стол. — Подписывай бумагу и катись в свой Чикаго, там тебя давно заждались. Особенно жена Лиза, сын Валера и котик по прозвищу Фокс, мяу.

«Подписать бумагу большого ума не надо, только что-то тут нечисто, кожей чую», — пробормотал я про себя, продолжая перелистывать «Советский спорт». Однако в газете действительно обо мне не было ни единой строчки. Я вперился в последнюю страницу, где была напечатана турнирная таблица первой лиги следующего сезона, которую выиграл саратовский «Кристалл». Еле-еле рассмотрел мелкий шрифт, коим были отмечены лучшие бомбардиры этого соревнования. И среди них меня снова не было тоже. «Неужели меня даже к первой лиге не допустят? — подумал я. — Неужели придётся играть во втором дивизионе за горьковский „Полёт“ против березниковского „Титана“? Вот ведь задница».

— Забыл, как ставится подпись? — хохотнул Бегемот. — Рисуй крестик и привет-привет, пока-пока.

— Хорошо, я сейчас поставлю и крестик, и нолик, — пророкотал я, отложив «Советский спорт» в сторону. — Но хочу услышать откровенный ответ, на мой откровенный вопрос: «зачем я вам нужен?». Я обычный хоккеист, моё дело радовать игрой любителей спорта. Моё призвание — дарить людям радость. Какого хера вы ко мне прицепились⁈ Ладно бы я был президентом огромной страны, в этом был бы хоть какой-то толк.

— Хосподи, — всплеснул руками коротышка и, вытащив из стола какой-то справочник на английском языке, принялся его читать, открыв по заранее приготовленной закладке. — Рональд Рейган, бывший актёр, 40-ой президент США с 1981 по 1989 год. И если ты подпишешь этот контракт, то 41-ым президентом США станет бывший хоккеист, 4-кратный обладатель Кубка Стэнли, Джон Таф. Узнаёшь мордуленцию?

Бегемот развернул ко мне содержимое книги, и я от удивления непроизвольно выпучил глаза. Ибо на меня взирал портрет моей округлившейся довольной физиономии. А под портретом имелась краткая биография, где говорилось, что я на посту сенатора от штата Иллинойс реализовал программу по защите прав бездомных животных, программу по противодействию алкоголизму и наркомании, программу помощи безработным и малоимущим. Так же при моей непосредственной поддержке были созданы две сотни совместных промышленных предприятий между США и СССР.

— Невероятно, — пролепетал я по слогам. — То есть вы из любого дурака можете сделать суперзвезду?

— Как два пальца об асфальт, — довольный собой промурлыкал кот Бегемот. — Хватит тянуть кота за хвост, ставь подпись и ауф видерзеен.

«Аха, держите карман шире, — улыбнулся я. — Теперь примерно ясно, почему некоторые люди, внезапно взлетев на вершину власти, начинают творить всякую дичь. Тот же Борис Ельцин, который более чем достойной правил в Свердловской области, где проявил себя как отличный хозяйственник, став президентом России, за считанные годы довёл страну до экономического краха. Ведь он же одной воровской приватизацией уничтожал весь экономический потенциал, на основе которого можно было построить вполне приемлемый капитализм с человеческим лицом. Вряд ли я нужен конторе гражданина Мессира, чтобы разорить США, а вот чтоб погрузить мир в ядерный апокалипсис или устроить мировую эпидемию какой-нибудь чумы — это запросто».

— А я тоже фокусы знаю, — хихикнул я. — Кстати, получше, чем превращение табуретки в кресло, и воды в вино.

— Ну? — недовольно мяукнул коротышка.

— Эйн, цвейн, дрейн, — произнёс я, наслаждаясь моментом, может быть последним моментом своей взбалмошной жизни. — Трах-тибидох! — после небольшой паузы гаркнул я и, в одну секунду скомкав контракт, сунул его в рот и проглотил. — Не слышу криков браво и бурных и продолжительных аплодисментов.

— Ты что сделал, дурья башка? — охнул Бегом, схватившись за голову. — Ты же сожрал своё светлое будущее! Мессир второй раз дружбу не предложит!

— Тогда привет-привет, пока-пока, — я встал с кресла. — Хочу домой. Где тут «кроличья нора», ведущая в мой мир?

— Пожди, успеется в «нору», — тяжело вздохнул коротышка. — Я тут подумал, а почему бы мне тебе не помочь? Хочешь в следующем сезоне вернуться в Высшую лигу? Не проблема.

— У вас, товарищ Бегемот, в Кремле есть знакомые высокопоставленные коты? — недоверчиво хмыкнул я.

— Вот котов я попрошу не касаться, — мяукнул он. — Вызову сюда товарища Брежнева в одной полосатой пижаме, вот так пальцем перед носом потрясу, — коротышка погрозил кому-то пальцем, в котором было что-то и от человека и от кота. — И завтра же будешь играть в своей «Вышке». Но вот на ту полочку пришлёшь мне своих этих оловянных истуканчиков. — Бегемот кивнул в сторону старого медного примуса. — Ох, ты! — резко вскрикнул он. — Смотри, кто пришёл⁈

Бегемот скорчил встревоженное лицо и указал пальцем за мою спину. Я резко обернулся, подумав, что пришла моя геройская смерть. И тут же увидел перед собой большие, готовые расплакаться глаза Наташи Сусаниной.

— Как же цех, Иван? — спросила она.

— Да, и мне это очень интересно, — проскрежетал Харитоныч.

— Цех не пропадёт, это точно, сам директор завода, товарищ Рогут, в этом заинтересован, — я еле-еле выдавил из себя улыбку. — И если снимут дисквалификацию, то я уеду в Горький, это тоже точно. А вот что будет дальше, мне теперь и самому очень интересно.

Nota bene

Больше новинок на https://booksnew.ru/

Или на нашем телеграмм канале https://t.me/martin_2015

Content

Тафгай. Том 9

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Nota bene