Владимир Назанский

Крушение великой России и Дома Романовых. Воспоминания помощника московского градоначальника

Кругом измена, трусость и обман.

Слова императора-мученика Николая II, собственноручно записанные в его дневнике после отречения 2 марта 1917 года

© «Центрполиграф», 2024

От издательства

Автор этой книги Владимир Иванович Назанский (1877–1939) говорил о себе: «Многое мои глаза видели на скромном моем посту в третьих рядах носителей исполнительной власти, многого привелось мне быть очевидцем до и после крушения России в 1917 году – многих малых и больших событий „свидетелем Господь меня поставил“».

«До и после» 1917 года упомянуто не случайно. Это – роковой перелом, разделивший его жизнь на две части. В одной он – помощник московского градоначальника, полковник конной артиллерии Императорской русской армии, родовитый дворянин, монархист, по собственным словам, «один из бесчисленных верноподданных русского царя и служилых людей Российского государства»… В другой – все потерявший белый эмигрант, которого ждали лишь горькие годы долгого изгнания. Неудивительно, что он не смог полностью разорвать связь с Россией, постоянно возвращаясь к ней и мыслями, и душой…

Полковник В.И. Назанский происходил из семьи потомственных офицеров. Он писал: «Вся наша семья состояла из военных: прадед, дед, отец и дяди; один военный судья – генерал, другой, окончивший Парижскую Сорбонну, был командиром казачьего полка Забайкальского войска».

Дед, Н.Е. Назанский, командовал бригадой в 1812 году, воевал с Наполеоном, был участником битвы при Бородино. Отец, И.Н. Назанский, – генерал-лейтенант Генерального штаба.

Из поколения в поколение главной ценностью в семье Казанских была верность присяге и честная служба…

Поэтому с такой болью воспринял он события 1917 года, когда многие сочли возможным нарушить присягу, предать государя, отчизну и армию.

Раздумывая в изгнании о том, что привело императорскую Россию к краху, Назанский составил «летопись» исторических событий, кропотливо отбирая факты и опираясь на данные архивов, личные собрания документов представителей белой эмиграции, рассказы очевидцев, статьи из дореволюционной, советской, белоэмигрантской и западной прессы, труды ученых, письма, политические памфлеты и пр. И на собственные воспоминания и впечатления в том числе, так как и сам он был всегда в гуще описанных событий.

Именовал свой труд В.И. Назанский «Книгой русской скорби»…

Он полностью разделял убеждение князя Н.Д. Жевахова, занимавшего перед Февральской революцией 1917 года пост товарища обер-прокурора Святейшего синода:

«Царствование императора Николая II даст православной церкви нового святого и в будущем будет оцениваться как „Житие святого благоверного царя-мученика императора Николая Александровича“».

В.И. Назанский не просто цитирует эти слова – мысль эта проходит через весь его труд.

В его повествовании можно найти высказывания разных людей – Ленина, Керенского и Николая II, знаменитых генералов и не менее знаменитых политиков и революционеров, депутатов Думы, министров, журналистов, лидеров общественных организаций… И везде Назанский кропотливо искал причины крушения большой и сильной империи на рифах революции и Гражданской войны…

Конечно, по прошествии лет любимая и потерянная родина казалась особенно прекрасной, и автор не мог ее не идеализировать. Но не только эмоции, а факты и цифры легли в основу книги, добавляющей новые штрихи к сложной картине истории России первой четверти XX века…

Предисловие

Сколько еще времени будет наша несчастная родина терзаема и раздираема внешними и внутренними врагами?

Кажется иногда, что дольше терпеть нет сил, даже не знаешь, на что надеяться, чего желать?

А всё-таки никто, как Бог! Да будет воля Его святая!

Тобольск, 2/15 марта 1918 г.

(Дневник императора Николая II)

Священные для каждого верного сына Отечества слова государя-мученика, собственноручно записанные им в первую годовщину предательства 1917 года, в условиях последней ужасающей пытки его за Россию, раздираемую величайшими бедствиями, да послужат началом нашей «Книги русской скорби». Исчерпывающим для нее предисловием являются эти, кровью сердца начертанные слова венценосного страдальца, русского царя – помазанника Божия, дополняющие огненно-жуткую для каждого русского запись высочайшего дневника от 2 марта проклятого семнадцатого года: «Кругом измена, трусость и обман».

Предисловие… Но разве это так необходимо?

Неужели заглавие этого труда недостаточно уясняет его содержание, цель и значение? Действительно ли так нужны эти традиционные вступительные пояснения или рекомендательные отзывы популярных либо влиятельных литературных и иных друзей о книге, заключающей в себе сводку исторических и мемуарных сведений о том, как именно разрушалась тысячелетняя Великая Россия и погибала трехсотлетняя династия Дома Романовых?

Составленная русским человеком для русских людей летопись исторических событий и деяний их участников может быть прочитана и без предварительных рекомендаций, подчеркиваний и указов – о чем именно будет идти речь и что и как нужно читать.

Составитель ее – один из бесчисленных верноподданных русского царя и служилых людей Российского государства – занимал в предреволюционные годы и в самые дни русской смуты должность помощника градоначальника: с 1910 года по 1915 год в Баку, а с 1915 года по 1917 год – в первопрестольной столице Москве[1].

Многое мои глаза видели на скромном моем посту в третьих рядах носителей исполнительной власти, многого привелось мне быть очевидцем до и после крушения России в 1917 году – многих малых и больших событий «свидетелем Господь меня поставил».

Личные воспоминания, записи и дневники каждого из переживших ужасные годы разрушения великого нашего Отечества – царской России – имеют, конечно, известное значение исторического и бытового материала для будущих исследователей русской смуты. Но этих личных воспоминаний, мемуаров за истекшее десятилетие напечатано уже более чем достаточно.

Да и кому в неизжитое еще нами тяжкое время могут быть интересны биографические сведения о прохождении жизненного и служебного пути молодым царским офицером под знаменами императорской русской армии, призванным к исполнению ответственных обязанностей на Кавказе и в сердце России Москве?

Многое записал из виденного и пережитого, но более всего из слышанного от ближайших очевидцев и участников событий, с которыми привелось мне встречаться и беседовать по душам. С особо богатым осведомительным материалом эпохи войны 1914–1918 годов и русской революции по редким коллекциям журналов и произведений печати на русском и иностранных языках удалось мне ознакомиться благодаря любезному содействию M.W. Lerat, chef de section aux Bibliotheque et Musee de la guerre (Chateau de Vincennes)[2].

Много пришлось прочитать в воспоминаниях, дневниках и записках о русском безвременье и лихолетье 1900-х годов и об отечественной катастрофе 1917 года. Все эти свидетельские показания и записи очевидцев, а часто и признания самих участников преступного разрушения родины, ныне публично в том похваляющихся и, как Мережковский, «не раскаивающихся в своей работе на сокрушение державы»[3], имеют выдающуюся ценность и многое поясняют.

Но еще большую историческую важность и значение представляют напечатанные официальные секретнейшие документы, переписка и донесения…

В этом отношении наше поколение очевидцев и соделателей величайшей исторической катастрофы в жизни народов располагает небывалыми исключительными возможностями как уразумения всего свершившегося, так и «познания самого себя». Перед нами открылись все те тайные государственные хранилища и личные архивы монархов, государственных и общественных деятелей, которые в нормальных условиях оставались бы недоступными не только современникам Мировой войны и революции 1917–1918 годов, но и их потомкам в течение долгих лет и даже столетий.

Мы живем в исключительную эпоху, когда все тайное стало явным. Более того, благодаря кровавому опыту взаимного истребления народов в Мировой войне, а еще более благодаря русскому опыту пресловутой социальной революции и государственного саморазрушения, у всех «имеющих очи, чтобы видеть», открылись глаза на многое. Просветленным умам многих фанатиков-идеалистов стало, наконец, доступно понимание как утопически преступной сущности социалистических лжеучений, так и несостоятельности явно изжитых теорий «демократического народоправства» и государственной вредоносности всеразвращающего политиканства и безответственного парламентаризма. По всему миру и во всем цивилизованном человечестве, научившемся показательным урокам за счет многострадального русского народа, идет теперь знаменательная «переоценка ценностей».

А в результате такой переоценки наступило уже и признание практической несостоятельности этих псевдонаучных теорий и доктрин, в которые со времен Великой французской революции 1789 года слепо верили одержимые несбыточными мечтаниями поколения XIX века и в которых самоослепленное человечество более ста лет приучалось видеть источники прогресса и благополучия народов.

Эта «религия социализма», в последние десятилетия открыто проповедуемая и в русских храмах науки, преподавалась со всевозможных ученых кафедр Западной Европы еще в первой половине XIX века.

Русская дворянская интеллигенция того времени получала это революционное высшее «заграничное» образование… за счет рабского труда своих крепостных крестьян. В заслугах такого образования с особой гордостью признавался одержимый культом революции один из русских ее пророков – А.И. Герцен. В 1850-х годах он предсказывал, что социальные вопросы, перед которыми уже тогда трепетала вся Европа, разрешит Россия: «Европа боится социализма, принимая его за знамя беспорядка и ужасов, а у нас, напротив, социализм является радугой, пророчащей будущее народное развитие… Мы, то есть интеллигенция, получившая образование за границей, не более как средство, посредники между русским народом и революционной Европой… На крыльях социализма Россия может облететь Европу, дойти до Атлантического океана. Эта схватка России с Европой неминуема…»

Только после величайших потрясений цивилизованных стран в 1914–1918 годах осознано, наконец, здравомыслящим человечеством, что этот «социализм» с его религией «социальной революции» оказался вовсе не радугой светлого будущего, а ядовитейшим кровавым туманом. В этом кровавом тумане и потонула несчастная Россия, на долгие годы злою волей фанатиков-трансформаторов превращенная в бесконечное кладбище братских могил бесчисленных жертв, замученных социал-демократической инквизицией XX века.

Только после кровавого русского опыта, гибельного для России, но спасительного для прочих народов, началась ликвидация того наследства Французской революции, той злокачественной психической болезни, которая из рода в род поражала целый ряд поколений Европы…

Война 1914–1918 годов, чуть не окончившаяся крушением всей европейской цивилизации, вскрыла наконец глубокий революционный кризис, в который Европа вступила задолго до 1914 года. Эта губительнейшая из войн была, в сущности, вторичной после Наполеоновских войн расплатой европейских народов все за ту же Французскую революцию: в жизни народов, как учит история, никакое насильственное и несвоевременное изменение естественного хода их развития безнаказанно не проходит.

Об этом наши ученые-историки, благоговевшие перед Французской революцией и ее «завоеваниями», не преподавали, умалчивая и о том, что Французская революция также свершилась во имя «Франции единой и неделимой» – «La France une et indivisible!».

Вот такой лозунг с первых дней революции 1789 года обязательно ставился в начале всех официальных актов революционных властей, даже на паспортах, уличных афишах и прокламациях.

Как далеко это от провозглашенного русскими революционерами расчленения России и того «самоопределения народностей», во имя которого велась и самая война 1914–1918 годов. Многое, многое уже открылось и опубликовано для всеобщего сведения… И если не все, то наиболее существенное, до сих пор мало известное, обязаны знать все мы, русские, хотя и прилежные читатели газет, но лишь случайно имеющие возможность знакомиться с историческими документами и материалами.

Передо мной целые полки книг и тетрадей, наполненных взаимно подкрепляющимися историческими сведениями и материалами, достаточно ясно обрисовывающими как подготовительный период расшатывания Российского государства, так и самое его крушение. К сожалению, наши историки, годами твердившие об «исторически неизбежной» революции, до сих пор дали нам лишь крайне одностороннее изложение сведений об обстоятельствах крушения величайшей империи. Несмотря на имеющийся в их распоряжении богатейший материал в виде документов, секретных архивов и даже личных интимных писем и дневников высочайших особ, большинство этих историков отделываются лишь устаревшими фразами, что «для истории России последних десятилетий и самой революции – время еще не пришло».

Между тем с каждым днем это время не только приходит, но и уходит\ с каждым годом число осведомленных участников-очевидцев событий все уменьшается. А кому же легче разобраться во всем этом обширном материале, как не ближайшим свидетелям предреволюционного периода и самой катастрофы.

С целью заполнить этот пробел и составлена эта книга-памятка русской смуты, в которой изложены главнейшие моменты нашего времени на основании тех печатных источников и сведений, полученных непосредственно от причастных к событиям лиц. Работа была начата накануне печального десятилетия «великой бескровной», но в действительности оказавшейся кровопролитнейшей и преступнейшей из всех революций.

Однако в изложении событий, в самой группировке материала можем ли мы, очевидцы и участники крушения России, уподобляться пушкинскому аскету-летописцу, который

Добру и злу внимает равнодушно,

Не ведая ни жалости, ни гнева…

Отношение к недавно минувшим трагическим событиям, к деятелям и дельцам разрушения родины – не может и не должно быть безразличным, бесстрастным и безличным…

А как оно сложилось, поясняет вот такой пример.

Во время войны мы видели многоэтажные дома, разрушенные, расколотые от крыши до подвалов аэропланной бомбой колоссальной силы.

Видывали потом и жилища мирного населения, взорванные изнутри революционерами-анархистами… И перед нами открывалась жизнь мирных людей у домашнего очага, как она протекала там внутри, за внезапно сорванной завесой разваленной стены. Нам были отчетливо видны не только все ужасы разрушения и человекоубийства, но и понятно, откуда и каким врагом домашнего очага русских людей направлены были смертоносные орудия, кем, где и на чьи средства они изготавливались, были ли это воздушные мины, сброшенные вражескими цеппелинами, или же самодельные адские машины и динамит, подложенные рукой своих же доморощенных революционеров-террористов. Все мы теперь второй десяток лет переживаем положение таких именно свидетелей и потерпевших от содеянного варварской рукой разрушения нашего отчего дома – великой Российской империи.

Всматриваясь ныне в дымящиеся еще развалины всероссийского пожарища, мы с каждым днем яснее и яснее видим, что было «внутри» тысячелетнего здания русской государственности и чего мы все лишились…

Не менее ясно стало для нас и все, при помощи чего это катастрофическое крушение осуществилось, и кто именно к преступному поджигательству и разрушению приложил свою предательскую руку.

Но вспоминается также, как в толпе проходивших мимо пожарища и растерзанных вражеской бомбой людей – одни останавливались и открыто выражали свое негодование, проклиная виновников злодейства, другие молча созерцали развалины и пострадавших, оцепенев от ужаса и горя… Бывали, однако, и такие, которые лишь ускоряли шаг, отворачиваясь и прикрывая лицо, дабы не видеть всех ужасов содеянного их единоплеменниками и единомышленниками, часто – при их же соучастии, и спешили скрыться, чтобы не слышать слов возмущения и стонов пострадавших…

И вот, когда со всех сторон рассказывают нам об отечественной катастрофе искалеченные ею люди и выброшенные на чужие берега жертвы крушения, как можем мы забыть долг перед собственной совестью и перед грядущими поколениями и не напомнить о том, что и как разрушалось и кем именно совершены все эти малые и великие преступления против родины.

К сожалению, в числе опубликовавших свои показания о всероссийской катастрофе немало авторов, которые уподобляются безучастным зрителям разрушенного злоумышленниками родного отчего дома. Они не только обходят молчанием многие деяния и лиц, в них участвовавших, но и стремятся оправдать преступное легкомыслие одних или реабилитировать других – сознательных виновников из числа своих друзей-партийцев.

Таких писателей-политиканов превосходят во вредоносности только специалисты марксистской лжи и еще более зловредной социалистической полуправды, промышляющие восхвалением революции, ее деятелей и завоеваний Февраля и Октября. А во главе их – «историки» – наймиты и лакеи большевистской власти. Писаниями их – по заказу и во славу 3-го Интернационала – и амбициозными «поучениями о демократии» полна литература наших дней…

Вот почему при составлении этой книги оказываются неизбежными критические сопоставления разнородных исторических архивных сведений и мемуарных показаний, из которых сами собой выступают характеристики государственной и общественной деятельности и поведения отдельных лиц и целых корпораций, причастных к событиям российской смуты.

Но противогосударственные поступки этих лиц, самоубийственное поведение правящего класса и всех, «работавших на сокрушение старого режима», конечно, рассматриваются здесь не с точки зрения статьи 102 Уголовного уложения и не с точки зрения Министерства внутренних дел, как обычно глумятся и порицают всякую неблагоприятную для них оценку политические сектанты из РДО[4] и Социалистического объединения, сами отличающиеся узкой нетерпимостью.

Эти дряхлеющие «деятели освободительного движения» и все взлелеянные ими революционные «достижения» получили двадцать лет тому назад меткую оценку в пророческих словах маститого старца-патриота А.С. Суворина, близко знавшего литературные и общественные круги нашей интеллигенции и хорошо осведомленного о том, что творилось в правительственных верхах.

Этот русский самородок-мемуарист, тоже из «интеллигентов 1860-х годов», в свое время переболевший радикализмом и либерализмом, конечно, вполне чужд был прокурорской или жандармской точке зрения.

Вот что записал в своем дневнике[5] знаменитый издатель «Нового времени» в июне – июле 1907 года:

31 мая

«Не Бог весть какой ум у г. Милюкова! Если бы он был у него, не то бы было. Когда он будет министром, наделает глупостей немало. Но это будет не при мне…

«Батюшка с гвоздикой – думские попы».

14 июня

«Народовластие по рецепту Руссо ведет к доктрине самой анархической и деспотической. Declaration des droits de I’homme – принципы общественного договора. Они ложны и вредны. Революция по английскому образцу или по немецкому, по системе Локка или Штейна, революция для устранения старого механизма, пришедшего в негодность, – единственно правильная. Франция пошла по принципам Руссо, привела к убийствам, к кровопролитиям, к империи и осталась верна Руссо: «Нам всего недостает, ни уважения к государству, ни уважения к личности». Тэн: «Свобода – вещь, навсегда непонятная французам».

Мы пошли по французскому образцу к социализму. Наша Дума – просто политический клуб, митинг, боящийся порицать террор, ибо Дума стремилась к всевластию Конвента, а Конвент был террористом. Дума занималась пропагандой революции и косвенно одобряла террор, а Конвент заседал сначала вне Думы, а во Второй Думе смело сел на скамьи Таврического дворца и стал руководить заговором против царя и самой Думы. Он хотел сделать переворот при помощи революционного войска. Какой-то Рубанович из Парижа распоряжается заговором…»

16 июня

В декабре 1905 года Витте опять меня позвал и опять стал внушать. Тут я переменил тон и прямо и резко сказал ему, что он ведет Россию к гибели, что он все распустил, никакой власти не обнаруживает, что он совсем не похож на прежнего властного Витте, который 10 лет управлял Россией. Тогда он встал и, совершенно изменив тон, сказал:

– Ну, я вам скажу то, чего не говорил своим министрам. Я решился действовать твердо и циркулярно сообщил губернаторам, чтобы они арестовывали и ссылали в Сибирь революционеров.

– Не поздно ли это? Удачно ли вы выбрали момент? Не обмануло ли вас ваше дарование?

– Не думаю… и пр.

Это было перед Московским восстанием. Я сидел у него часа два, далеко за полночь. Он трусил все время и думал, что все само собой обойдется. В этом году он сам признавался мне, что тогда «растерялся» и что о Совете рабочих депутатов узнал правду только после суда над ними.

17 июня

«Я писал сегодня о дворянстве. В прошлом году И.Л. Горемыкин сказал мне:

– Это недурно, что усадьбы жгут. Надо потрепать дворянство. Пусть оно подумает и перестанет работать в пользу революции. Есть ужасная дрянь в дворянстве.

Конечно, есть. Где нет этой дряни?»

8 июля

«Профессиональные союзы – средство революции. Они бросились в омут революции. Являясь легальными по форме, по существу могут скрывать свою революционность. Союзное начало захватывает массы, воспитывает их, укореняет важную для революции партийную дисциплину и накапливает денежные средства. Экономическое значение бесспорно. На Западе это доказано, но, вступая на политический путь, они извращают собственную природу.

Но там это „vivos voco“, настоящие живые люди, представители энергии и труда, у нас – дипломы, пришпиленные к дряблости, лени, безволию. Из крестьянства – энергия и самодеятельность, без образования, но природный ум, сметка, – торговля и промышленность. Теперь ослабло.

А прежде именно выходцы из крестьян удовлетворяли народные потребности».

9 июля

«…Шумливые хвастуны – Гессены, Винаверы, Набоковы и Милюковы. Застращивают, клевещут, льстят, подыгрывают низким инстинктам, толкая к неосуществимым фантазиям. Их хамелеоновская душа полна плутовства. Свобода без ума и сердца, – это Пугачев и Разин. Французская революция выросла после Корнеля и Расина, Боссюэта и Фенелона, после образованнейших энциклопедистов. Энциклопедия Дидро и Деламбера – не то, что энциклопедический лексикон Брокгауза и Ефрона, дополненный плохенькими профессорами. Французская революция поднялась на плечах огромной науки, блестящего ряда великих естествоиспытателей, математиков, мыслителей и сама двигалась великими талантами вроде Мирабо, Дантона, Карно.

А у нас что? Имя им легион, но это имя – не легионы великих людей, а имя бездарных профессоров, непризнанных художников, несчастных литераторов, студентов, не кончивших курса, адвокатов без процессов, артистов без талантов, людей с большим самолюбием, но с малыми способностями, с огромными претензиями, но без выдержки и силы на труд. „Большая амбиция и малая амуниция“.

…Русские начала забыты, забыты великие типы людей, Ломоносов, Пушкин, Толстой, выдвигаются Гессен, Винавер и Милюков».

11 июля

«Долгорукий – идиот. С ним за границу три доктора [едут], два фельдшера, две сестры милосердия, лакеи и пр. Отдельный вагон. Брат чуть разумнее. У Долгоруких[6] вырождение пошло в политику. Барственность якшается с пролетариатом и думает на этом построить свое значение. Ни ума, ни таланта, но игра в популярность. Что-то вроде репортерства: взять, прочесть, переписать и напечатать».

Вот какие пророческие характеристики всех слоев «революционной общественности» оставлены потомству истинно русским человеком, сыном выслужившегося в офицеры николаевского солдата[7] из воронежских крестьян, талантливым Алексеем Сергеевичем Сувориным. За десять лет до Февральской революции 1917 г. провидел он, кто и куда поведет Россию без царя и какое это будет жалкое, бесталанное правительство безвременья.

Так со своей собственной точки зрения русского патриота оценил губителей Отечества сердцем и душой болевший за него полуслепой маститый старец. Таких правдивых оценок и характеристик, пророческих писаний русских людей выдающегося ума и таланта, а также раскаяний в революционном вредительстве русской государственности и русскому народу мы замалчивать не смеем…

Многое, не всем приятное или угодное придется занести на страницы этого издания…

Есть и еще точка зрения, о которой забывают не одни хулители патриотизма: точка зрения оставшихся в живых русских людей, как за рубежом, так и «там внутри» искалеченной многострадальной нашей родины, – присущая всем, помнящим недавнюю великую Россию и своего царя.

Это точка зрения честных и стойких русских людей, верных присяге сынов Отечества. До последней капли крови боровшихся за родную единую Русь, за ее целость, честь и достоинство, за правду в ней и порядок.

Памятуя о них – о бесчисленных могилах неизвестных жертв, замученных революционерами, и с «точки зрения» тех героев, многие тысячи которых сложили голову за веру, царя и Отечество под императорскими знаменами, – да позволено будет нам сказать сущую обо всем правду, не утаивая ничего известного.

Впрочем, может быть, иные читатели найдут здесь что-то, им уже знакомое. Появились уже целые тома, носящие название «История революционных событий», особенно в большевистских изданиях.

Но какую же историю могут дать эти «их» историки, в большинстве лишь стремящиеся поучать и доказывать, что вот они-то и их партия (и только они!) – «истинные благодетели» русского народа, «настоящие» блюстители и спасатели завоеваний революции.

Чаще всего это рассказывают те самые фанатики-поджигатели, систематические разрушители России, преступная роль которых всем известна и изо дня в день подтверждается ими же самими. В то время как жертвы их «освободительных» и революционных опытов влачат нищенское голодное существование или перебиваются каторжным трудом – господа «заслуженные деятели» поджигания родного дома ведут и здесь, и «там внутри», в сущности, мало для них изменившуюся жизнь интеллигентской или писательской богемы. И там, и тут мелькают по всей печати все те же имена «знакомых незнакомцев» – в большинстве, по их признаниям, «отдавших лучшие годы жизни работе на сокрушение режима».

Вот что с большой ясностью отметят будущие историки.

И те же господа, сознательно, идейно способствовавшие крушению России, не только поучают нас, как ее спасти и воскресить, но и изо всех сил стараются навязать себя в «пророки» и «вожди» пробуждающемуся великому русскому народу…

Многое, несомненно, будет еще дополнено и освещено впоследствии – архивными данными и мемуарными свидетельствами, пока еще недоступными хотя бы потому, что все наши архивы во власти 3-го Интернационала.

Однако, если бы только новизна фактов составляла необходимое условие всякой исторической работы, то дело истории исчерпалось бы в тот момент, когда были пересмотрены государственные и частные архивы. В действительности это не так, и о нашей всероссийской смуте многое расскажут опубликованные документы, печатные и иные сведения, которые мне удалось собрать, сопоставить и сгруппировать для последовательного изложения важнейших происшествий русского «смутного времени» первой четверти XX столетия…

Но прежде, чем приступить к изложению событий революции, мы обязаны вспомнить, какой была в годы ее славы – всего лишь тринадцать лет назад – наша царская Россия Дома Романовых накануне крушения.

Да будет это издание не только «книгой русской скорби и нашего позора», но и хрестоматией русской славы, того величия – мирного процветания Отечества и грозного его могущества, которые так поэтически гениально изобразил И.С. Никитин в непревзойденном по патриотическому чувству стихотворении – гимне Родине:

РУСЬ

Под большим шатром

Голубых небес —

Вижу – даль степей

Зеленеется.

И на гранях их,

Выше темных туч,

Цепи гор стоят

Великанами.

По степям в моря

Реки катятся,

И лежат пути

Во все стороны.

Посмотрю на юг —

Нивы зрелые,

Что камыш густой,

Тихо движутся;

Мурава лугов

Ковром стелется,

Виноград в садах

Наливается.

Гляну к северу —

Там, в глуши пустынь,

Снег, что белый пух,

Быстро кружится;

Подымает грудь

Море синее,

И горами лед

Ходит по` морю;

И пожар небес

Ярким заревом

Освещает мглу

Непроглядную…

Это ты, моя

Русь державная,

Моя родина

Православная!

Широко ты, Русь,

По лицу земли

В красе царственной

Развернулася!

У тебя ли нет

Поля чистого,

Где б разгул нашла

Воля смелая?

У тебя ли нет

Про запас казны,

Для друзей – стола,

Меча – недругу?

У тебя ли нет

Богатырских сил,

Старины святой,

Громких подвигов?

Перед кем себя

Ты унизила?

Кому в черный день

Низко кланялась?

На полях своих,

Под курганами,

Положила ты

Татар полчища.

Ты на жизнь и смерть

Вела спор с Литвой

И дала урок

Ляху гордому.

И давно ль было`,

Когда с Запада

Облегла тебя

Туча темная?

Под грозой ее

Леса падали,

Мать сыра-земля

Колебалася,

И зловещий дым

От горевших сел

Высоко вставал

Черным облаком!

Но лишь кликнул царь

Свой народ на брань —

Вдруг со всех концов

Поднялася Русь.

Собрала детей,

Стариков и жен,

Приняла гостей

На кровавый пир.

И в глухих степях,

Под сугробами,

Улеглися спать

Гости на`веки.

Хоронили их

Вьюги снежные,

Бури севера

О них плакали!..

И теперь среди

Городов твоих

Муравьем кишит

Православный люд.

По седым морям

Из далеких стран

На поклон к тебе

Корабли идут.

И поля цветут,

И леса шумят,

И лежат в земле

Груды золота.

И во всех концах

Света белого

Про тебя идет

Слава громкая.

Уж и есть за что,

Русь могучая,

Полюбить тебя,

Назвать матерью,

Стать за честь твою

Против недруга,

За тебя в нужде

Сложить голову!

С этими заветными для русских людей словами приступаем к изложению нашего скромного труда, посвященного всем, кто не забыл священный долг любви и верности Отечеству.

В.И. Назанский

Париж, 1930 г.

Глава I

Загадка русской революции

Народ есть острое железо, которым играть опасно, а революция – отверстый гроб для добродетели и – самого злодейства.

Н.М. Карамзин, 1811

Крушение великой России и Дома Романовых…

Русская революция 1917 года…

Мог ли кто-нибудь из участников всероссийского празднования трехсотлетия славного царствования Дома Романовых в 1913 году предполагать, что веками создаваемая великая Российская империя так катастрофически рухнет и последний русский самодержец погибнет, варварски замученный со всей своей семьей?

Живы еще разношерстные деятели русской смуты, разрушители родины, предатели своего государя, погубившие и тот народ, «любовью» к которому прикрывали эти «народолюбцы» преступнейшие свои деяния, исключительно до разбоев, грабежей и убийств, именуя последние чуждыми для родной речи названиями: экспроприациями и террористическими актами.

И даже они, все эти эсдеки, эсеры, кадеты, прогрессисты-блокисты и вольные и невольные их пособники – лукавые царедворцы и изменившие присяге царские генерал-адъютанты, – заявляют теперь в своих показаниях, писаниях-полупризнаниях и в мемуарах-самооправданиях, что такого результата, таких опустошений и ужасающих последствий «исторически (будто бы!) неизбежной» революции никто из них не предполагал и не ожидал.

Не чаяли этого и большевики, для которых не только заставший эсдеков врасплох петроградский февральский бунт, но и самый захват ими власти в октябре были победами совершенно неожиданными.

Впрочем, еще более для них и даже для самого Ленина неожиданными оказались явно отрицательные результаты насильственного применения ими социалистических учений к жизни 150-миллионного народа. Большевистской революцией преподан величайший показательный урок человечеству – опытное опровержение социализма.

Маньяк социализма Ульянов-Ленин оказал одну несомненную услугу народам всего мира: с помощью шайки ему подобных он доказал бессмысленную утопичность, практическую неосуществимость «социализма». Социалисты действия, марксисты-большевики, «угробили социализм», а напоминанием об этом всемирно историческом событии служит ими же воздвигнутый, позорящий стены Московского Кремля ленинский мавзолей-гробница, символически говорящий интернациональным его посетителям, в особенности же сгоняемым со всей России крестьянам и рабочим, что царящий на кладбище русской государственности большевизм – это могила социализма и всех свобод.

Не стало императорской России…

Величайшую, изумительнейшую империю из всех, какие знал мир после империи римлян, создал русский народ – русский человек, неудержимо шедший на восток и на юг, дойдя наконец до Арарата, до Индии и, перешагнув Тихий океан, до Аляски, уступленной Америке всего лишь 60 лет назад… «за излишком» (в 1867 году).

Цари Иван Грозный, Алексей Михайлович, императоры Петр Великий, Александр Благословенный, Николай I, Александр II Освободитель, Александр III Миротворец, императрица Екатерина Великая – с небывалой после Рима широтой и последовательностью раздвинули черты российских государственных границ.

Соперничающая с Россией Британская империя сложилась лишь в XIX веке, а поражающее современников имперское могущество Соединенных Штатов Америки обрисовалось только к началу XX столетия.

Третий Рим — так называли Москву, сердце великой России, занимающей одну шестую часть всей земной поверхности…

И тот же русский народ, в единении со своими царями, в особенности под славным водительством государей из Дома Романовых, создавший это могущественнейшее государство, богатую, многостороннюю культуру, объятый каким-то наваждением, сам разрушил великую Российскую империю… ради преходящих выгод и призрачных благ.

Народ, давший миру величайшего гения государственности – императора Петра Великого, поддался соблазну разрушения родного русского государства. Это разрушение совершил «народ-богоносец», подстрекаемый множеством слабых, бездарных, безнравственных людей, сделавшихся вождями не потому, что их выдвигала собственная крупная личность или талант, а именно потому, что по своему ничтожеству они бессовестно льстили толпе и ублажали ее, потакали низменным инстинктам невежественных масс, которых сами же презрительно называли «освобожденными рабами».

При пособничестве этих недостойных представителей интеллигенции совершилось какое-то нелепое самоубийство государственного народа, до сих пор остающееся «великой исторической проблемой», все еще разгадываемой «загадкой» – даже для наиболее образованных, выдающихся по уму очевидцев-участников разрушения нашей родины.

Вся эта самоослепленная общественность и радикальная интеллигенция не замечали или не хотели замечать смертельной для страны опасности в том революционизме, который ими усиленно насаждался, на глазах их просачивался в народные массы, разлагая их духовно, опустошая народную душу и готовя крушение государства.

Памятно всем, что творилось в последнее десятилетие и во время Мировой войны. Гремели речи, миллионами газетных листков разносились по России всевозможные злостные выступления против правительства и самая разнузданная и лживая клеветническая критика власти.

И все это делалось не преследуемыми властью антигосударственными элементами, а «лояльной общественностью», конституционными монархистами… из дворян – Родичевыми, Долгоруковыми, Маклаковыми, Милюковыми, нагло именовавшими себя «оппозицией его величества». Доходило до того, что лицемерно твердившие о верноподданнической преданности царю-самодержцу монархисты – Шульгин, Пуришкевич и уподобившиеся им представители дворянских сословных объединений – во имя патриотизма произносили речи… против правительства его величества!

Как зарывающийся игрок не отдает себе отчета в возможных катастрофических последствиях азартной игры, так и большая часть нашего интеллигентного общества, захваченная всеобщим психозом оппозиции и критики власти, не сознавая неизбежных последствий своих деяний, не учитывала трагической важности момента и не понимала народной психологии.

Не задумывались они и о своей ответственности за то, что совершалось вне их интеллигентских кругов – в народной душе.

Вот почему, когда наступили события 1917 года, именуемые революцией, ее размах и первые проявления обнаружили совершенно неожиданную для общественности ее природу. Столь желанная интеллигенцией революция решительно разошлась с тем, что воображала о ней «либеральная общественность» – подлинный лик революции оказался вовсе не таким, о каком мечтала русская радикальная интеллигенция, даже социалистическая.

«Патриотическая» идея революции оказалась каким-то интеллигентским недоразумением перед лицом русского бессмысленного и беспощадного бунта, этой самовольно погромной «демобилизации» и стихийной анархии 1917 года.

Революция эта была антипатриотична, противонациональна, противогосударственна, и потому она с логической и психологической необходимостью началась с развала армии и привела к разрушению государства.

Русская революция была сочетанием радикальных идей, на которых воспитывалась интеллигенция, с анархическими разрушительными своекорыстно-хищническими инстинктами народных масс и оказалась… пугачевщиной во имя социализма.

Сначала Временный комитет Государственной думы и Временное правительство, а затем большевики возглавили движение, несомненно более близкое к разбойной атаманщине Стеньки Разина и Емельки Пугачева, чем к Великой французской революции или к программам европейского анархо-синдикализма.

Опубликованные за истекшее десятилетие документы, показания очевидцев, вся обширная, хотя и разноголосая литература о русской смуте уже многое проясняет и дает весьма значительный исторический материал.

Мы постараемся изложить все исторические сведения, которые нередко обходят молчанием или приводят в пристрастном «партийном» освещении современные историки-публицисты. Большинство историков пишут не столько о событиях февральского бунта и превращении его в революцию и не о государственном перевороте 2 марта и катастрофических его последствиях для России, сколько о «достижениях» своих политических партий или о личной своей работе на пользу тех же политических групп.

Уже в 1921 году появилась подобная скороспелая «История русской революции»[8], написанная политиком-публицистом.

Но наш труд далек от той «партийной бутафории в истории», которой отличаются неудобочитаемые сочинения этого «профессора революции», на первых страницах своей «Истории» заявляющего, что «фактическое изложение не составляет главной задачи автора».

Таким же односторонним изложением событий отличаются историко-публицистические упражнения разномастных милюковских последователей, а всего более – фабрикуемые на заказ по установленному пролетарскому образцу труды советских «историков», большевистских казенных писак – Щеголева, Покровского, Балабанова и др.

Эти односторонние исследователи русской смуты начинают чаще всего оговоркой, что «для истории революции время еще не наступило и не скоро наступит», и устанавливая, таким образом, отсутствие подобной истории…

Неудивительно, что с первых же страниц таких псевдоисторических исследований читателям преподносится вместо фактического изложения анализ событий с точки зрения партийного их понимания и предрешенные «политические выводы», причем исторические факты подгоняются к этим выводам.

Объясняется все это не недостаточным знанием предмета, а явной предвзятостью историков-партийцев. Историк-политик, и притом политик сегодняшнего дня, грубо заслоняет в них историка-ученого. И в истории эти неисправимые амбициозные партийные «вожди» ищут прежде всего оправданий своей прошлой и современной политической деятельности.

А чтобы история служила этой их цели, все они, начиная с Милюкова, то там, то здесь ее фальсифицируют, покрывая пеленой забвения все, что умаляет достоинство их кумира – революции, и разоблачают как ошибки и преступления все, что неприятно вспомнить всем новоявленным «безборотьбистам» и аполитичным приспособленцам.

Все это настолько бросается в глаза, что, например, Керенский называет милюковскую «Историю революции» – «стилизацией во вкусе правой реакции», а Мельгунов[9] считает себя вправе назвать исследования того же историка «стилизацией во вкусе левой эмиграции».

Таковы исторические труды партийцев – участников революции. Это не история и не философия русской революции и не разгадка ее загадок. У Милюкова это «история и философия» участия кадетской партии в революции, у других – эсеровской или большевистской партий.

Наш скромный труд будет простым изложением событий и фактов и восстановлением между ними связи, с сохранением объективности, насколько последняя доступна для участников событий.

В капитальном своем труде о русском кризисе К.П. Крамарж[10] говорит: «Историку и социологу предстоит благодарная задача отыскать все причины страшной катастрофы, нарисовать картину величия и падения гигантского государства. Для такой работы пока еще отсутствуют почти все предпосылки (?). Все же необходимо попытаться вскрыть хоть главнейшие причины отсутствия сопротивления со стороны таких кругов народа, которые в других государствах несомненно постарались бы поставить преграду разрушительному потоку…»

И затем почтенный ученый славист-русофил на 635 страницах всесторонне разбирает эти причины и дает подробное исследование событий русской смуты, но, к сожалению, в такой специфически интеллигентской форме, что и к этому историческому труду применим приводимый ниже уничтожающий отзыв «великого писателя земли Русской» Л.Н. Толстого – об ученых трудах о революциях вообще.

Все мы, свидетели величайших событий в истории нашей родины, должны бы последовать мудрому совету графа Льва Николаевича Толстого, который еще в 1905 году говорил одному из ближайших друзей, И. Наживину, из анархистов ставшему благодаря революции монархистом, записывать все, что видел и слышал, и как можно точнее… «А то все страшно врут, невероятно! И из всей лжи потом какой-нибудь историк сделает эдакую… ученую колбасу и будет отравлять ею миллионы людей, как это сделали с Французской революцией»[11].

Справедливость слов графа Л.Н. Толстого мы уже видим в стремлении не только левой, но подчас и правой заграничной русской печати, зарубежных публицистов и историков-политиканов замести следы и свалить всю вину за русское горе на одних большевиков или на «иудомасонов», замалчивая первичные грехи всей российской интеллигенции с самим графом Толстым во главе и всех кругов нашей «общественности» до привилегированно-сословных включительно.

Так прикрываются и забываются общие их перед Отечеством преступления многолетнего амбициозно-самонадеянного, безответственного критиканства и смутьянства-революционизма, закончившиеся предводительством петроградского Февральского бунта 1917 года не кем иным, как именитыми земцами: камергером М.В. Родзянко и князем Г.Е. Львовым с не менее именитыми представителями московского торгово-промышленного сословия и русского ученого университетского мира.

Эти общеизвестные имена отныне занимают на страницах истории разрушения нашей родины по заслугам принадлежащее им бесславное место наряду с Керенским и впереди имен-псевдонимов Ульянова-Ленина, Бронштейна-Троцкого и им подобных поработителей русского народа, расхитителей народного достояния, виновников смерти миллионов жертв кровавой власти 3-го Интернационала.

Те же русские имена возглавивших Февральский бунт думских комитетчиков-лжеминистров историей присоединены и к списку палачей – убийц царя-мученика и его семьи, преданных в руки мучителей бессмысленными жестокими актами «по почину Государственной думы возникшего» Временного правительства, преступными его распоряжениями об аресте и отправке затем в Сибирь государя, императрицы и августейших детей их при всеобщем попустительстве бывших верноподданных российского самодержца.

За истекшее десятилетие 1917–1927 годов в загадке революции многое разгадано и разъяснено самим ходом ее подготовки, поведением множества ее виновников и их пособников и далеко еще не изжитыми последствиями государственной катастрофы.

Разгадка давно доступна всем, «имеющим очи, чтобы видеть, и уши, чтобы слышать». Разгадкой является это величайшее всероссийское преступление: разрушение русскими людьми Отечества и варварское убийство своего государя и его семьи.

Только профессиональные адвокаты революции, восхвалявшие ту идеологию преступлений, которая содержится во всех революционных лжеучениях, способны еще прикрывать и оправдывать преступную сущность революции 1917 года.

Многие помнят, как восхищалась общественность красноречием знаменитого присяжного поверенного, назвавшего бомбу, которой было разорвано в клочья тело царского министра В.К. Плеве, «бомбою слез»[12].

Точно так же не менее циничные идеологи «демократий» и «революций» оправдывают тяжкие массовые преступления русской смуты теоретическими измышлениями о якобы исторической неизбежности революций вообще. Вместо того, чтобы назвать все эти гнусные деяния подлинными именами, всячески прикрывают они величайшие преступления высокопарной и демагогической фразой об исторической проблеме и загадке русской революции, восхваляя завоевания Февраля и революционные заслуги Государственной думы, десять лет разжигавшей русскую смуту.

Напрасные усилия найти оправдания тому, чему нет прощения, не должно его быть и никогда не будет!

Несмотря на всю бессовестную изворотливость и цинизм адвокатов революции и ее идеологов, никогда не удастся им ни оправдать перед историей интеллигентского своего преступления, ни избавить виновников от беспощадного суда потомства – от заслуженного ими возмездия, о котором сказал гениальный поэт:

Но есть и Божий суд, наперсники разврата!

Есть Грозный Судия: он ждет;

Он не доступен звону злата,

И мысли, и дела Он знает наперед[13].

Величайшие в истории преступления 1917–1918 годов могли казаться загадкой революции только тем, кто в самоослеплении революционного безумия и вследствие политического невежества не видел и не хотел видеть и сознавать давно очевидных грехов русского народа и более всего – российской интеллигенции.

Вслед за давно переменившими вехи и ныне приносящими всенародное покаяние в революционных грехах своей молодости[14], виднейшими представителями интеллигенции с П.Б. Струве во главе наиболее откровенное разъяснение дали нам свидетели-очевидцы: член Государственной думы Н.Н. Львов и профессор И.А. Ильин.

Без всяких намеков на то, «чего не ведает никто», в немногих, но точных словах дает Н.Н. Львов отчетливое определение русской смуты[15]:

«Марксисты ломают себе голову – по Марксу или не по Марксу произошла русская революция.

Социалисты всех стран колеблются, думают и не могут – ни отвергнуть, ни признать единый фронт с красной Москвой: то шаг назад, то шаг вперед.

Поклонники декларации прав человека, не думав не гадав, признают в русской пугачевщине ни более ни менее как Великую французскую революцию и с прозорливостью указывают наступление термидора.

Евразийцы, восприняв Чингисхана за православного русского царя, в большевистском погроме прозрели проявление исконного русского духа и ждут чудес от ленинской мумии.

А дело в том, что произошедшее в России – не „скачок из царства необходимости в царство свободы“, по Марксу, ничуть не Великая французская революция, и никак не Чингисхан на русский лад, по-евразийски, а нечто совершенно другое.

Русская революция – это экспроприация в Фонарном переулке[16] во всероссийском масштабе.

Не политические партии, а преступное сообщество из революционного подполья воровски захватило власть над ста сорока миллионами русского народа. Этой преступной шайке так же нужны идеи, как взломщику лом, разбойнику топор, как нужен яд для отравы.

Ленин был отъявленным плутом прежде всего. Вся напряженная его воля была направлена на то, чтобы обмануть, одурачить и вдоволь наглумиться над обманутой жертвой.

Революционные приемы сводятся к одному: привить людям ненависть, разжечь в них злобу, стравить между собой и использовать все это в свою пользу. Обострение классовых противоречий, углубление революции заключалось ни в чем другом, как в натравливании солдатских масс на своих офицеров, крестьян на помещиков, бедноты на богачей, прислуги на господ. Разжигание ненависти, натравливание темных народных масс совершенно такое же, как при еврейских погромах и армянской резне, – вот сущность их идей, остальное – ложь»…

Не менее ясно и без «ученых экивоков» профессор И.А. Ильин установил и «первопричину всех причин»[17]:

«Россия рухнула прежде всего от государственного невежества, царившего и в простом народе, и в радикальной интеллигенции. От общего невежества, от необразованности и темноты. Но еще более от политического невежества; от политической бессмысленности в народе и от государственного невежества русской интеллигенции».

В народе царило и теоретическое, и политическое практическое невежество. Радикальная интеллигенция теоретически что-то «знала» и понимала, но в деле государственного опыта и строительства отличалась полным невежеством.

С развязной самоуверенностью дилетанта она протолкалась к государственной власти и ухватилась за нее… и потерпела жестокое трагическое крушение…

И вот весь ход русской революции определяется тем, что интеллигентный, но безвольный радикал, включая сюда партии эсеров и меньшевиков, был сброшен неинтеллигентным, но волевым революционером-большевиком.

Это была смесь из революционно-профессиональной «полуобразованности» и просто народной необразованности, из полууголовных революционеров и полуреволюционных уголовников.

Но зато это были люди трезвые, прозаические, реальные, люди жадные и чёрствые. Они достаточно уже насиделись в революционном, тюремном и социальном подполье, им надоели последние роли и социальные пайки. В их душах все было грубо, элементарно и пошло.

И когда октябрьский переворот был ими совершен, тогда в их ряды повалила вся та масса невежественного радикалья, которая накапливалась по щелям старой России и накапливала в своих душах завистливость „подполья“ (в смысле Достоевского): тупую злобу и гложущую ненависть плебея, духовно не справляющегося со своим низшим рангом…

Неустроившиеся семинаристы, недоучившиеся студенты, писаря, фельдшера, школьные учителя, фармацевты, приказчики, конторщики, почтальоны, „квалифицированные“ рабочие и всевозможный третий элемент (пресловутые земские статистики из политических ссыльных)… Из них-то и вербовался тогда основной кадр коммунистов – всех этих „кожаных“ комиссаров, револьверных комендантов и одержимых товарищей.

Волевое невежество свергло безвольную интеллигенцию, трезвый хам сверг мечтательного барина, революционный хапуга сбросил радикального теоретика.

А интеллигентный радикал, стоявший у власти, взявший власть и потому принявший на себя обязанность вести и спасать, призванный к тому, чтобы умереть на своем посту в борьбе за русскую государственность, признал в этом народную волю и преклонился перед волей сынов погибели».

Так, после отжитого Россией целого десятилетия разорения и смуты, отчетливо уясняют «смысл» революционного безумия участники и очевидцы событий 1917 года.

Но уже в 1918 году, в черные дни развертывающегося большевистского гнета, кристально честный и чистый патриот, крупнейший русский мыслитель эпохи безвременья В.В. Розанов дал поистине убийственную характеристику ныне кающейся и с запозданием прозревшей российской либеральствовавшей интеллигенции, которая так по-парламентски позорно-безответственно выявляла свою безгосударственность и революционность за десять лет существования Государственной думы.

Ранней весной 1918 года, в посаде Троице-Сергиевой лавры, В.В. Розанов записал свое откровенное слово о революционной общественности нашего «парламента». В остро выразительной по сжатости мысли и горчайшей тайной печали статье оставил он нам конспект целой исторической монографии о мертвых душах времен Государственной думы под заглавием:

РАССЫПАВШИЕСЯ ЧИЧИКОВЫ

«В 10 лет „Государственная“ дума промотала все, что князья Киевские, цари Московские и императоры Петербургские, а также сослуживцы их доблестные накапливали и скопили в тысячу лет.

Ах, так вот где закопаны были „Мертвые души“ Гоголя… А их все искали вовсе не там… Искали „вокруг“, а вокруг были Пушкин, Лермонтов, Жуковский, два Филарета, Московский и Киевский…

Зрелище Руси окончено. Пора надевать шубы и возвращаться домой[18].

Но когда публика оглянулась, то и вешалки оказались пусты; а когда вернулись „домой“, то дома оказались сожженными, а имущество разграбленным.

Россия пуста, Боже, Россия пуста!

Продали, продали, продали. Государственная дума продала народность, продала веру, продала земли, продала работу. Продала, как бы Россия была ее крепостною рабой. Она вообще продала все, что у нее торговали и купили. И что поразительно: она нисколько себя не считает виновной и „кающегося дворянина“ в ней нет. Она и до сих пор считает себя правой и вполне невинной.

Единственный в мире парламент.

Как эти Чичиковы ездили тогда в Лондон![19] Да и вообще они много ездили и много говорили. „Нашей паве хочется везде показаться“. И… „как нас принимали“.

Оказались правы одни славянофилы. Один Катков. Один Константин Леонтьев.

Поразительно, что во все время революции эти течения (славянофильско-катковское) нашей умственной жизни не были даже вспомнены. Как будто их никогда даже не существовало. Социалисты и инородцы единственно действовали.

– А что же русские?

Досыпали „Сон Обломова“, сидели „На дне“ Максима Горького и, кажется, еще в „Яме“ Куприна… Мечтая о „золотой рыбке“ будущности и исторического величия…»

Очень образно обрисовал в «Записках писателя» (Вып. 1. 1925) М. Арцыбашев, выбравшийся в 1925 году из советского рая в Варшаву, реальные плоды передержек – «завоевания революции» – и ее деятелей.

«Где вы, те, кто в Феврале исходил восторгом от „великой бескровной русской революции“, кто ждал от нее великих достижений, кто сыпал громкими словами и пышными лозунгами?.. Как ошпаренные тараканы рассыпались они по всему свету, забились во все заграничные щели и, глубокомысленно поводя ощипанными усиками, думают горькую думу: что же это такое? Неужели же мы, в самом деле, были только идиотами, ничего не предвидели и не понимали?.. Нет, ошпаренные тараканы, отсидевшись и отдышавшись от этой проклятой революции, в прекрасном далеке, немедленно принялись измышлять себе оправдание. Кое-кто просто пытается снять с себя всякое обвинение, свалив всю вину на большевиков, на немцев, доставивших нам знаменитый запломбированный вагон, на стихийное бездушие, вдруг, неведомо почему охватившее весь русский народ. А кто похитрее, стараются все дело представить в таком виде, чтобы и вины никакой не оказалось, они пытаются „оправдать“ революцию».

Временное правительство, «по почину Государственной думы возникшее», получившее из рук государя огромную империю и всю полноту власти, представляло собой лишь тех матросов февральского корабля 1917 года, которые, не зная, как управлять, подняли бунт во время бури, сместили капитана и посадили корабль на рифы социальной революции на нескончаемые годы…

И вот, десять лет спустя, бывший член Государственной думы от Саратовской губернии прогрессист Н.Н. Львов подводит такие итоги:

«Революция есть дело невежества, дело политической и экономической безграмотности, дело духовного и умственного варварства. С октября 1917 года Россией правят волевые неучи, и правят они ею на ее погибель и на благо мировой революции. И вот, самое появление их у власти политически убило, именно так, политически убило русскую радикальную интеллигенцию.

Из-за спины ученого невежды встал круглый невежда. Безвольный радикал привел с собой волевого революционера.

Претенциозное заблуждение расчистило дорогу предателю и злодею… Легкомыслие породило преступление.

Вместо самодержавия пришел великий хам, разрушивший все.

То, что произошло в России, это не революция, а падение нации.

Взгляните на карту. Все дело вековых усилий русского народа разрушено. Спор России с Польшей решен отторжением исконных русских земель Волыни и Белоруссии. Везде русские унижены. В Польше, в Литве, в Латвии, в Эстонии, в Румынии. А у себя на родине – разве это не рабы?

Все русское вытравляется из русской души. Русского народа не стало. Это бессвязные толпы, мятущиеся, ненавидящие друг друга, охваченные каким-то наваждением»[20].

Революция – это право безнаказанности преступлений против власти и государственности, доказываемое политическими лжецами всех времен и народов, признаваемое лженаукой о «естественной истории революции и ее неизбежности».

Революция – это проповедуемый среди безграмотных и полуграмотных людей социальный миф о «всеобщем равенстве в распределении благ», а русская «интеллигентская революция» – это нечаевский метод «всестороннего разложения общества упразднением этики», это – предсказанная Достоевским «диктатура мошенников от социализма» – большевиков с их лозунгом «Грабь награбленное!», это русское нигилистическое «Нам на все наплевать!».

Революция – проповедь апологии преступлений, изложенная предтечами большевиков Бакуниным и Нечаевым в их «Катехизисе революционера», рекомендующем, например: «Эксплуатировать всевозможными манерами и путями высокопоставленных скотов и личностей, опутать их, сбить с толку и, овладев по возможности их грязными тайнами, сделать их своими рабами».

Революция – это самодовлеющая сила зла, как оно охарактеризовано Мефистофелем Гёте:

Я отрицаю всё – и в этом суть моя.

Короче, всё, что злом ваш брат зовет, —

Стремленье разрушать, дела и мысли злые,

Вот это всё – моя стихия[21].

Революция – это хаос, сила ее в бесконечном разрушении, в «войне всех против всех», а ее бессилие – в созидании и мирном труде.

Революция – это психическая зараза преступнейшей мании разрушения.

Мировая социальная революция – это интернациональный коммунизм, возглавляемый большевиками, злодейства которых изображены в следующем воззвании к народу, распространяемом в Средней Азии муллами:

«В мире повсюду одно зло от коммунистов; неисчислимый вред причиняет – большевик.

Всюду грабит, зло творит мирному народу, забрал последнее имущество – большевик.

Злостно клеветал на безвинных людей, в застенках убивал их – большевик.

Восток и Запад спалил огнем, ядом своим, хуже яда скорпиона или змеи, людей отравил – большевик.

Плаксиво твердил всем о своем бескорыстии, подло напав, завладел нами – большевик.

По примеру государств мира издал свой закон, в нем одна подлость – большевик.

Вступил в борьбу с Богом, отрицая Его бытие, – большевик.

Воров и разбойников предпочел, достойных погубил – большевик.

Воистину довел народ до людоедства – большевик.

Российское государство, богатейшее, ограбил и обобрал – большевик.

Неизбежен день позорной смерти врага, испарится мразь и погибнет он – большевик.

Другого врага в мире нет. Будь он с умом, не общался бы с дьяволом – большевик.

Аминь».

Революция – это лженаучное, масонское и социалистическое оправдание и поощрение бессовестнейших деяний всякого рода, направленных к разрушению веками установленного общественного порядка и государственности.

Революция – это «право» безнаказанно совершать величайшие и подлейшие преступления против всех заповедей Господа Бога, против самого Бога.

Революция – это религия преступления, это преступнейшее из преступлений: революция – это безбожие.

Глава II

Социализм – это опиум для народа. Революция – это безбожие

«Россия в развалинах»…

И эти развалины величайшей империи, эти разбойнические издевательства над русским народом наконец-то разглядела и просвещенная христианская Европа и в 1929 году заговорила – в Англии, Швейцарии и во Франции – на митингах протеста против большевистских зверств и преследований верующих всех исповеданий.

Откровенный политический характер носил франко-русский митинг протеста, состоявшийся в Париже 28 декабря 1929 года. Огромный зал бурно приветствовал депутатов города Парижа, говоривших о заслугах России в Мировую войну, о доблести русских войск. Выступали и русские ораторы, но блестящей организацией митинга мы обязаны Союзу французской патриотической молодежи.

Принятая на франко-русском митинге протеста и напечатанная в парижских газетах резолюция является исчерпывающей характеристикой всех «достижений революции».

Этот обвинительный акт против «красы и гордости» мировой революции, против социалистов-большевиков, является не только словом, но и делом, ибо заканчивается просьбой к правительствам, унизившимся до признания кровавых тиранов Москвы, поспешить разорвать сношения с революционерами-большевиками:

«Франко-русское собрание протеста против зверств советской власти в СССР устанавливает, что никогда еще цивилизованный мир не был свидетелем ужасов, творившихся в СССР.

…Над Россией захватила власть кучка одержимых, цинично поправших все заветы права и морали и провозгласивших открыто отмену всякой человечности.

Вместо государства, при помощи организации голода и всеохватывающего шпионажа, Россия обращена в гигантскую тюрьму с утонченными орудиями пыток и убийств.

Во имя классовой борьбы, путем систематического террора, унижены и изнасилованы – человеческая свобода, мысль, наука, литература, печать, искусство, вся духовная культура. Кощунственно оскверняются религия и семья.

Смертные казни или, вернее, систематическое убивание нежелательных власти граждан стало ежедневным и будничным явлением. Лишь редко коммунистические тираны считают нужным поведать миру имена казнимых…

Еще более мучительным способом истребления „классовых врагов“ советской власти являются концентрационные лагеря, где люди обрекаются на смерть от голода, холода и истязаний и умирают ежегодно тысячами.

Истребив буржуазию и интеллигенцию, советская власть всю силу ненависти теперь направляет на развращение и полное одичание культурной страны и на кровавую борьбу с самим 125-миллионным русским крестьянством, коренной демократией России. Весь демократический мир до сих пор молча присутствует при этом вопиющем акте массового всенародного насилия. И советская власть не хочет и не желает ограничиться только одной, хотя бы и огромной страной. Она все накопленные Россией средства и все соки истощенного каторжным трудом и доведенного до отчаяния и нищеты населения бросает на пропаганду всемирной революции, то есть тех же убийств, того же разорения и одичания и в других странах.

Может ли культурный мир, при виде этой дикости, бесчеловечности и грозящей всему миру опасности, безмолвно покоряться принципу невмешательства во внутренние дела другой страны? Тысячу раз нет. Этого не может, во всяком случае, допустить свободное человеческое мнение, выражающее голос совести.

Человеческая совесть есть суверенный судия над всеми международными и правительственными условностями. Она не может допустить, чтобы во имя сомнительных политических и экономических выгод державы, сами стоящие на основе морали и права, унижали свое культурное достоинство, допуская в среду честных и гуманных правительств совершенно не государственную, не национальную и нечестную организацию коммунистических разрушителей, под псевдонимом правительства СССР временно захватившую власть над Россией.

Признанием Советов де-юре цивилизованные государства (к счастью, не все) оказывают моральную, правовую и экономическую поддержку режиму дикости и зверства. Этим удлиняется позорное для человечества существование коммунистической власти и затрудняется для русского народа его тяжкая борьба за освобождение себя и всего мира.

Собрание обращается к правительствам держав, признавших кровавую тиранию Москвы как национальное правительство России, с просьбой поспешить разорвать с ней отношения во имя помощи освобождению русского народа и всего мира от опасности коммунистической заразы».

Ныне к этим протестам присоединилась и могущественная Римско-католическая церковь. Вся итальянская печать воспроизводит протест папы, призывающего 19 марта [1930 года] всех католиков вознести молитвы о спасении русского народа. Газеты единогласно указывают, что этот протест папы выходит за пределы религиозного вопроса:

«Необходимо начать настоящий духовный и моральный крестовый поход против варварства».

Всему миру теперь известно, что большевики объявили окончательно уничтожение религии в 1933 году[22]. Это ли не разгадка всех «загадок русской революции»?

Идет поголовное истребление русского народа. И народы всего мира все это видят, знают и лишь робко «протестуют» на словах, усовещевают людей, отрицающих совесть, честь и само человеческое достоинство.

Гуманнейшие правительства могущественных государств занимаются лишь уговариванием издевающихся над ними палачей и убийц и не только предоставляют им право разорять, истязать, уничтожать миллионы людей, но для присутствия в стране пыток и казней аккредитуют своих послов, а в первых рядах этих наблюдателей находятся полномочные представители королей, родственников последнего русского царя, умученного за верность союзным обязательствам этим монархам.

Но вот перед нами протест Российской православной церкви.

Кто из членов ее, пребывающих в эмиграции, будет не согласен с выраженным ею протестом, кто из русских людей не порадуется тому, что у нас есть объединяющее средство, есть общая наша Святая Мать-Церковь, которая не может безропотно отдать своих детей на истребление?

Человеческое слово бессильно изобразить и пересказать весь ужас совершенных преступлений и зверств. Кажется, не вместить человеческому сердцу даже и малой доли тех сверхчеловеческих переживаний и страданий, которые испытывают в России годами «вси, хотящий благочестно жити о Христе Иисусе»!

«Тягчайшие гонения пережила Православная церковь[23]. Оставил нас сам Святейший Тихон[24], нравственно, а возможно, и физически замученный советскими слугами. Зверски убит митрополит Киевский Владимир…

Воскрешая примеры мучеников первых веков христианства, приял кончину от руки палачей митрополит Петроградский Вениамин. Живым закопан был архиепископ Пермский Андроник. В ледяной столб был обращен епископ Ревельский Платон, обливаемый водой на морозе. Епископ Феофан Соликамский живым был сброшен в прорубь. Посаженным на кол приял мученическую кончину епископ Исидор. Епископ Амвросий был привязан к хвосту лошади и, влекомый ею, скончался. Замучены и убиты были: архиепископ Митрофан Астраханский, его викарий епископ Леонтий Царевский, архиепископы Василий, бывший Черниговский, Иоаким Нижегородский, епископы Никодим Белгородский, Макарий, бывший Орловский, Лаврентий Балахнинский, Пимен Верненский, Мефодий Павлоградский, Герман Вольский, Варсонофий Кирилловский, Ефрем Селенгинский, Мефодий Акмолинский и многие другие, имя их же Ты, Господи, веси.

Десятки тысяч священников, диаконов и сотни тысяч мирян-ревнителей православия прияли мученическую кончину за веру Христову.

Вот перед нами московский академик, преподаватель Воронежской духовной семинарии отец иеромонах Нектарий (Иванов). Его избивают, таскают за ноги по саду; потом переламывают руки и ноги, вырывают половые органы, вбивают в темя, виски и под ногти деревянные гвозди, вливают в уста раскаленное олово, кощунственно высмеивая таинство святого причащения, и, наконец, бросают в котел с кипящей водой! И пока мог шевелиться язык этого величайшего страдальца, пока сознание не покидало истерзанного тела, кровавыми устами он шептал слова молитвы: „Ныне отпущаеши раба твоего, Владыко, по глаголу Твоему, с миром“.

Так показало следствие… Жуткая, полная цепенящего ужаса и высокой, недосягаемой духовной красоты картина!

Вот епископ Белгородский Никодим… Его арестовывают на первый день Рождества ночью, потихоньку от паствы… А потом голого, с зияющими кровавыми ранами, выводят на страшный мороз и медленно поливают водой, пока он не превращается в ледяной столб! Пением молитвы „Святый Боже, Святый крепкий, Святый бессмертный, помилуй нас“, пока мог, оглашал темноту страшной ночи невинный страдалец! С перстами, сложенными для благословения своих мучителей, и так, закоченевши, отходил он ко Господу… В таком положении отрыли его потом верующие.

Вот архимандрита Пермского Андроника с выколотыми глазами и вырванными щеками влачат по улицам города Перми перед обезумевшей и оцепеневшей от ужаса паствой! А потом епископа Феофана Соликамского и с ним 40 человек монахов, священников и архимандритов убивают! Кто бы мог предполагать в XX веке такую потрясающую человеческую бойню?!

Вот, на глазах обезумевших жен священников, одного священника, только что совершившего литургию, раздавливают в тисках, а другого распинают на кресте! А епископ Тобольский Гермоген, живым привязанный к пароходному колесу? А десятки тысяч священнического, иноческого и мирского чина, их же имена один Господь ведает, страшную тайну мучений которых хранят мрачные подвалы ЧК?! А недавно расстрелянные в Хабаровске 75 человек православного духовенства, об одном из которых цинично заявлялось, что он в течение 6 лет содержался в таких невыносимых условиях, от которых „даже собака бы сдохла“?!

И это все только маленькие частицы деталей колоссально чудовищной кровавой картины страданий православного духовенства! Все лучшее погублено и, что еще ужаснее, медленными истязаниями приближается к роковой развязке по тюрьмам и в ссылках. Чудом оставшиеся „на свободе“ влачат жалкое, нищенское, голодное, бесправное существование, ожидая ежеминутно ареста и… желанного исхода – успокоительницы и освободительницы смерти…

И только небольшие кучки „живоцерковцев“, „обновленцев“ и приспособленцев, в разное время благословившие палачей, признавшие их радости своими радостями, до удобного момента оставлены извергами в относительном покое, купленном ужасной ценой предательства! Они пока необходимы большевикам ради разрушения единства Православной церкви и ослабления ее внутренней духовной мощи…

Поруганы святые мощи. Издевательство злодеев-большевиков доведено до того, что мощи святителя Иосафа Белгородского выставлены в музее рядом с дохлой крысой. Недавно кощунственному вскрытию и перенесению в музей подверглись мощи праведного Симеона Верхотурского, столь чтимого в Приуралье. Перед этим изъяты были и неизвестно где находятся мощи преподобного Серафима Саровского…

Закрыты Лавры: Киево-Печерская, Троице-Сергиевская, Александро-Невская, используемые широко для учреждений безбожников. Соловецкая обитель превращена в большевистский застенок. Томящимся там во множестве архипастырям и пастырям запрещено совершение богослужений.

Священный Кремль Московский поруган и осквернен. Снесена часовня Иверской Божией Матери. Запрещен звон в Москве. Взорван Симонов монастырь. Храм Вознесения, воздвигнутый на месте пролития крови Освободителя крестьян и славянства, государя императора Александра II, превращен в музей революции.

Советская власть официально („Известия“ от 22 марта 1929 г.) сообщила, что в 1928 году ей закрыты 354 церкви и 88 монастырей, на 1929 год намечалось закрытие 253 церквей. Но конечно, эти цифры давно превышены. Советская печать писала, что к 1 января 1930 года закрыты будут 1000 церквей. Не проходит дня, чтобы печать не осведомляла о закрытии нескольких церквей. Ряд губерний оставлен вообще без церквей. Назревает закрытие всех церквей в России.

И все это происходит в XX веке, на глазах всего цивилизованного, гордого своими культурными достижениями человечества, оправдывающего свое чудовищное безразличие к несчастным русским и свои корыстные расчеты, основанные на гибели России, „невмешательством во внутренние дела“.

Только православные русские цари с подданными своими не считали „вмешательством во внутренние дела“ вставать, когда было нужно, на защиту православия, христиан, попираемой правды и свободы человечества! Теперь последнего русского благочестивейшего царя-мученика, царицу, невинных кротких детей их зверски убили, народ русский убивают, православную церковь добивают… Вчерашние же друзья и защищаемые боятся „вмешательства во внутренние дела“ и не боятся подавать руки палачам…

Правда, есть трогательные и светлые исключения из этого всеобщего морального отупения, но они капля в море человеческого бессердечия и бесстыдства. Вопрос защиты свободы совести, религии от большевиков, защиты самого Бога, боятся поднимать, потому, что он заставит столкнуться… с политикой. Новый страшный кумир, которого теперь боятся больше, чем Бога, и которому приносят страшные жертвы: человеческую порядочность, долг, честь, совесть; перед которым трепещут, увы, и служители церкви, забывая, что во имя правды повиноваться следует „более Богу“ („Деяния апостолов“, 5: 29), нежели сложному политическому моменту»…

Первый период нашей «великой революции», время господства социал-революционеров, не менее безбожных, чем их преемники большевики, но гораздо более лицемерных, никакими резкими антирелигиозными проявлениями не отличался. Но после большевистского переворота картина резко меняется. Это крайнее течение социализма поставило борьбу с религией и даже гонения на нее в число основных пунктов своей программы.

Совнарком декретом 20 января 1918 года объявил об отделении церкви от государства и запрещении преподавания Закона Божия в учебных заведениях. Большевистская администрация усердно принялась за отбирание церковных и монастырских имуществ, закрытие в городах церквей, превращение их в клубы и т. д.

Вместе с тем были объявлены необязательными акты крещения, церковного брака и погребения; но зато установлен гражданский брак, и дело ведения метрических записей и выдачи свидетельств передано целиком в руки гражданской власти.

По мере укрепления советской власти гонение на церковь и духовенство становилось все более систематическим и свирепым, выливаясь в самые разнообразные формы – от грубой кровожадности до утонченной жестокости и злостного глумления.

Что происходит? Систематическая травля в печати, изобилующей кощунственными карикатурами с глумливыми надписями, причем весьма характерным является то обстоятельство, что ни в одной советской газете нельзя встретить ни одной карикатуры или глумливого стиха по отношению к другим религиям, например, магометанству, иудейству или даже протестантизму; налоги на иконы и нательные кресты, отобрание церковного и монастырского имущества, разгон монастырской братии; закрытие церквей и превращение их в клубы, казармы и даже конюшни; бесчисленные убийства священников и привлечение их к самым черным работам, вплоть до очистки отхожих мест в красноармейских казармах и т. д.

Самое пылкое воображение не в силах представить, до каких безумных зверств и утонченных пыток доходит здесь большевистский гений. Лучших из пастырей, наиболее любимых народом, – одних расстреливали, других живыми закапывали в землю, с третьих сдирали кожу, предварительно надрубая руки, четвертых топили в реках, примораживали ко льду.

Не казненных и не утопленных пастырей морили голодом, лишая продовольственного пайка, изнуряли непосильными работами, многих неделями и даже месяцами томили в тюрьмах. Все было дозволено, все пущено в ход, лишь бы довести духовенство до самых тяжелых и невыносимых страданий.

Но все это ничто в сравнении с теми муками, которые приходилось испытывать пастырям и всем верующим при яростных порывах загрязнить, осквернить и потопить в водовороте крови и слез все самое святое для христианина.

Захватываются духовные учебные заведения, причем здание духовной семинарии превращается в застенок с орудиями пыток. Разгромляются и захватываются монастыри, запрещаются крестные ходы. Пастырей обязывают подпиской не совершать крещений, браков и отпеваний без разрешения исполкомов.

Как тяжело приходилось Пермской церкви, показывает список жертв, опубликованный Епархиальным управлением.

В списке значатся: архиепископ Андроник – схвачен в ночь на 4 июля 1918 года и, по имеющимся данным прокурорского надзора, закопан в землю живым; выброшен из вагона на полном ходу епископ Феофаний; викарий Соликамский в ночь на 11 декабря 1918 года после истязания и многократного погружения в воду утоплен в реке Каме. Протоиереи: Иоанн Пьянков, Алексей Сабуров, Николай Яхонтов, Александр Искляев, Александр Преображенский, Михаил Киселев, Николай Конюхов, Алексей Будрин, Алексей Стабиков и Николай Бельтюков – одни из перечисленных пастырей расстреляны, другие заморожены, третьи зарублены.

Той же лютой смерти после предварительных жестоких пыток и издевательств предан ряд священников. Кроме того, значатся также убитыми члены Священного синода, посланные в Пермь для расследования дела об убийстве архиепископа Андроника: Василий, архиепископ Черниговский, – расстрелян; изрублены шашками архимандрит Матфей, ректор Пермской духовной семинарии, и Зверев Алексей Данилович, крестьянин Московской губернии, миссионер. Все эти три члена Священного Собора мученически окончили жизнь свою при отъезде из Перми по железной дороге, за мостом через реку Каму 14 августа 1918 года.

Вот что пишет профессор Е.П. Иванов в «Русской речи» от 20 мая 1919 года в своей статье «Блудница Вавилонская», в которой он сгруппировал разрозненные сведения обо всех мерзостях большевиков по отношению к православной религии:

«Не нужно лишних слов. Пусть говорят факты…

Храмы передаются „коллективам верующих“ и дочиста ими обворовываются (Сибирская жизнь. 1919. № 8). Затем в оскверненных церквях устраиваются или школы (Русская речь. 1919. № 8), или кинематографы (Сибирская жизнь. 1919. № 81), или столовые, чайные и даже публичные дома (Сибирская жизнь. 1919. № 3). В лучшем случае храмы запираются (Русская речь. 1919. № 25).

Чтимые верующими мощи поругиваются и выбрасываются. Так, были осквернены мощи св. Логина (Сибирская жизнь. 1919. № 6), св. Артемия из Пинеги, св. Тихона Задонского, св. Митрофания Воронежского, св. князя Константина, св. Михаила и Федора, св. Макария Калязинского, св. епископа Иоанна и Феодора Суздальских и др. (Русская речь. 1919. № 72).

В СССР действительно происходят жестокие гонения на религию и в особенности на православную церковь. Советские законы о свободе совести есть фикция, которой эти гонения прикрываются. Православных епископов без суда и предъявления обвинений бросают в тюрьмы и далекие ссылки, клирики и активные миряне разделяют их судьбу. Случаи расстрелов и убийств епископов и клириков отнюдь не являются редкостью, опять-таки без суда и следствия. Православные храмы и монастыри закрываются вопреки воле населения, святыни – святые мощи, иконы – уничтожаются и подвергаются поруганию. Духовенство, религиозные общины и верующие подвергаются неслыханным денежным обложениям. Церковь вот уже 13 лет лишена права созыва соборов, съездов, лишена печати, религиозных школ. Проповедь религии рассматривается как преступление, в то время как проповедь безбожия везде и всюду насаждается. Верующие миряне, если они не скрывают своей веры, лишаются работы, гражданских прав, терпят всякие утеснения (особенно это касается учителей). Духовенство фактически является бесправным, беззащитным перед законом.

Церкви в громадном количестве закрываются по требованию безбожных организаций, несмотря на живой протест верующих. Все жалобы по поводу закрытий храмов, обращенные как к местным, так и к центральным властям, остаются без всяких последствий.

По официальной статистике, за 1929 год в СССР православных церквей закрыто – 333, а всего культовых зданий – 422. Кроме того, за тот же год возбуждены дела о закрытии еще 317 церквей. За семь месяцев 1928 года в СССР закрыто 322 церкви. Практикуется не только закрытие, но и уничтожение церквей: известный по своей исторической ценности Симонов монастырь в Москве взорван[25], храм Рождества Богородицы в Москве (на Петровке, угол Столешникова переулка) снесен. Храм Вознесения в Нижнем Новгороде взорван в самый день праздника Вознесения. Имеющие всероссийское и даже вселенское значение Киево-Печерская[26], Троице-Сергиева[27] лавры, Саровский, Дивеевский монастыри, Оптина и Нилова пустыни, Новоиерусалимский, Донской, Данилов, Угрешский (в Москве), Спасо-Иаковлев (в Ростове), Спасо-Ефимьев в Суздале закрыты и разрушены, а последний превращен в тюрьму[28]. Сотни других монастырей также разрушены, а монашествующие изгнаны.

Исаакиевский собор в Петербурге, Святая София в Новгороде, Владимирский собор в Киеве превращены в антирелигиозные музеи. По последнему сообщению Главнауки, 6000 храмов исторического значения, находившиеся на учете комиссии охраны памятников старины и искусства, тоже снимаются с учета и отдаются на слом.

О том, как реагирует верующий народ на закрытие храмов, можно судить по следующим эпизодам: в августе 1927 года при закрытии собора в Тульчине Подольской губернии народ пытался не допустить закрытия; вызванная милиция устроила форменное побоище, причем были убитые и раненые.

В селе Пески Николаевского округа народ во главе с духовенством пытался помешать безбожной процессии, ворвавшейся в храм, где происходило богослужение. В результате произведены были массовые аресты, священник Павленко, дьякон Биднов и четыре мирянина были расстреляны.

В Веневе Тульской губернии народ пытался воспрепятствовать закрытию храма. Настоятель храма Чугунов и несколько мирян расстреляны.

В СССР религиозная пропаганда преследуется.

Не издается ни одного религиозного журнала, ни одной книги религиозного характера. Последние обновленческие журналы закрыты в 1928 году. Даже богослужебные книги – Евангелия, молитвенники, церковные календари – воспрещено печатать. Из всех библиотек изъяты книги не только религиозные, но и идеалистические.

Не функционирует ни одна богословская или религиозная школа. Преподавание веры детям даже частно воспрещено, в то время как во всех школах ведется систематическая антирелигиозная пропаганда.

За распространение религиозной литературы осуждают на долгосрочное тюремное заключение. Епископы, священники и активные миряне на протяжении 12 лет без всякого суда и следствия, без предъявления обвинений, массами арестовываются, содержатся в тюрьмах, высылаются в далекие ссылки.

Церковь православная в России, начиная с 1918 года, то есть с момента гонений против нее, начатых советской властью, по существу управляется не столько своими епископами, сколько благодатью самого ее Божественного Основателя Господа Иисуса Христа. Такова твердая вера и убеждение всех православных.

А о том, есть ли стеснение в управлении церковью, можно судить по тому, что глава ее, патриарший местоблюститель, с 1925 года томится в тюрьмах и изгнании, что все виднейшие ее иерархи – митрополиты Кирилл, Арсений, Иосиф, архиепископ Феодор и другие – также уже десять лет находятся в изгнании. 197 епископов ее были и есть в тюрьмах и ссылках. Собор, о котором с 1925 года, с момента смерти патриарха, хлопочет церковь, не разрешается правительством. Епархиальные съезды также. Законное высшее церковное управление в лице Патриаршего синода и Высшего церковного совета разогнано еще в 1922 году. Епископы в большинстве отсутствуют в своих епархиях, а те немногие, что живут на местах, лишены возможности управлять – посещать свои паствы, будучи связаны подписками о невыезде из городов.

Что касается выселения из квартир, то действительно духовенство выселяют, и, конечно, выселяют не за неуплату квартирной платы и не по решению суда.

По вопросу о дальнейшем существовании церкви можно сказать, что при таком темпе, каким в настоящее время идут гонения, нужно ожидать, что скоро церковь вынуждена будет уйти в подполье, в катакомбы по примеру первых христиан.

Колокольный звон запрещен пока только в Москве, но зато с сотен церквей в разных концах России уже сняты и уничтожены колокола. Среди них, например, старинные, XVII века, колокола Костромского двора, колокола Исаакиевского собора в Петербурге с барельефами Монферрана и Витали, колокола киевского Владимирского собора с барельефами Васнецова и т. д.

Эмблема христианства – крест, а также иконы удалены из всех правительственных и общественных зданий. Даже частные лица не могут носить нательный крест и иметь в жилище иконы невозбранно: возможность исполнения христианского обычая обложена особым налогом. Чтение Евангелия рассматривается как тяжкое преступление: из Перми переданы сведения, что там имели место подобного рода процессы перед революционным трибуналом. Заветная святыня всей православной России – Московский Кремль – подвергалась обдуманному и систематическому разрушению. Это разрушение, произведенное в дни большевистского переворота, отнюдь не могло оправдываться какими-либо стратегическими соображениями происходившего тогда уличного боя. Разрушить кремлевские святыни таким образом, как они разрушены, могла только сильная и неукротимая ненависть к той религии, которая эти святыни создала…

В таком виде предстает перед нами революционная деятельность, которая может быть названа деятельностью разрушающей, отрицательной. Но она имеет и другую сторону, созидательную. На место разрушаемого старого она пытается внести нечто новое. Сведения об этом новом чрезвычайно характерны. Нововведения сводятся к следующему. Христианские праздники уничтожены; кресты и иконы изъяты по возможности из употребления; на головном уборе красноармейцев помещается каббалистический знак пятиугольной звезды (пентаграммы). Знак пентаграммы красуется и на печатях, которыми опечатывают храмы. Изображения Христа и святителей поруганы, осквернены…

Подводя итоги, можно воспользоваться сравнением из Апокалипсиса: „Жена, облеченная в солнце“ и принужденная скрываться от дракона в пустыне, с одной стороны, и торжествующая „блудница вавилонская, облаченная в пурпур и багряницу“, с другой – вот прообраз столкновения христианского уклада с социалистической революцией, которое мы переживаем».

Насильственно внедрявшие всюду свою «религию социализма» большевики давно оценили, что после уничтожения царской власти наиболее опасным врагом социализма и революции является Православная русская церковь, а затем и все религии вообще. Это сознавали не только большевики. С первых же дней русской смуты 1917 года революционеры-февралисты всевозможными мерами скрытого разложения всячески стремились расшатать и ослабить вековую нашу церковную организацию. А вырвавшие у них власть большевики уже путем открытого насилия достигают основной своей цели: лишить весь русский народ не только всякой возможности религиозно-церковного единения, но и самой веры в Господа Бога. Насаждая религию своего «ленинского социализма», большевики поставили одной из главнейших задач своей политической полиции, пресловутого ГПУ, – обезбожить Россию.

К вышеприведенным сведениям о гонении на религию мы имеем возможность добавить и опубликованные в июне 1930 года парижской прессой важные документальные данные, полученные непосредственно из России. Составленные самоотверженными борцами за православную веру и тайно пересланные за границу, эти сведения подводят итог двенадцатилетней борьбы советской власти с Православной церковью и показывают методы этой борьбы.

Методы борьбы советской власти с церковью сложны и многообразны. Они имели свой определенный цикл развития и пережили своего рода эволюцию. Всю историю советской религиозной политики можно разделить на две неравные части, из которых первая представляет период времени с 1917 до 1922 года, то есть первые четыре года, а вторая – с 1922 года и до наших дней[29].

В первый период, совпавший с эпохой Гражданской войны и строительства аппарата власти, когда перед коммунистической партией стояли проблемы жизненного характера, власть просто не имела возможности сосредоточить достаточно внимания на церкви. Поэтому этот период можно охарактеризовать как время относительного выполнения закона «об отделении церкви от государства». На местах власть по собственному разумению и степени инициативы вела борьбу с религией и церковью без строго разработанного плана, хаотично. Эта борьба выражалась в разгроме отдельных монастырей, закрытии храмов при школах и в учреждениях, арестах представителей иерархии и клира и, наконец, ряде казней и просто убийств, без всякого суда и следствия, отдельных представителей духовенства.

В это время были закрыты все храмы в Московском Кремле, мощи святителей Московских, почивавшие в Успенском соборе, – святых Алексия, Гермогена, Ионы, Филиппа и др., – были осквернены и уничтожены. Произведено было кощунственное вскрытие мощей: в Петербурге святого Александра Невского, в Белгороде святого Иосафа, в Воронеже святого Тихона Задонского и многих других. Часть мощей была передана в музеи, часть просто уничтожена, например, мощи святого Феодосия Черниговского были изуродованы, разрезаны на части и затем исчезли неизвестно куда.

Эти деяния правительства, не предусмотренные никаким законом и оскорбляющие религиозное чувство верующих, опротестовывались в высших правительственных учреждениях, но протесты остались без всяких последствий. Тогда же были ограблены многие монастыри, ценности из которых были похищены, а помещения реквизированы. Была реквизирована типография Троице-Сергиевой лавры и Синодская в Москве и закрыты всецерковные периодические издания. В то же время сотни епископов, клириков и верующих были брошены в тюрьмы ГПУ (тогда еще ЧК).

Эти отдельные эпизоды, характеризующие то, что происходило в России, нельзя назвать иначе как гонением на церковь. Гонение, правда, не плановое, но достаточно организованное и упорное.

Второй период в отношениях советской власти и церкви, то есть период с 1922 года, характеризуется тем, что власть, справившись с организационными проблемами и внешними врагами, выработала уже строгую систему методов борьбы с церковью, применяясь к обстоятельствам момента.

Прежде всего, произошла окончательная ликвидация так называемых домовых церквей, то есть храмов, находящихся в зданиях не церковной архитектуры. Таких храмов, по официальной статистике отдела культов Народного комиссариата внутренних дел, было закрыто около 2000.

Затем последовало изъятие ценностей, то есть были ограблены все храмы и монастыри, из которых правительство вывезло все изделия из серебра, золота и драгоценностей, в том числе то, что составляло историческую ценность, и даже предметы богослужебного обихода.

Однако церковная организация продолжала представлять собой вполне реальную, организованную силу, которая внутренне еще более сплотилась под влиянием репрессий предыдущих лет.

Первую задачу – дезорганизацию церкви изнутри – советская власть осуществляла и осуществляет до сих пор через 3-й отдел ГПУ, создавая искусственные группировки внутри церкви и провоцируя их на борьбу, оказывая им широкую и всестороннюю поддержку. В мае 1922 года таким образом создана была так называемая «Живая церковь»[30], лидеры которой пользовались покровительством власти. По указанию представителей «Живой церкви» неугодные им или опасные для них представители православной церкви арестовывались, православные храмы передавались «Живой церкви», методом угроз и репрессий власть вынуждала православных переходить в «Живую церковь». «Живой церкви» разрешались съезды, органы печати, богословские школы и пр., в то время как православные лишались этого.

Превратившись в обновленчество, а затем в так называемую «Синодальную церковь», «Живая церковь» и до сих пор пользуется значительными привилегиями и поддержкой власти[31]. Она имела 5 периодических журналов, 4 духовных академии, множество пастырских школ, ежегодно созывала съезды и соборы.

В том же 1922 году на Украине правительство широко поддерживало самочинную псевдоцерковную организацию Украинскую, во главе с Липковским, дало ей возможность сформироваться, передало ей ряд храмов, разрешало ей съезды, издание журнала и т. д.

Вторая задача борьбы власти с церковью – дискредитация духовенства – осуществлялась всеми способами. Еще в 1922 году проводились показательные процессы по делам о якобы сокрытых церковных ценностях. Государственное обвинение старалось представить привлекаемое к ответственности духовенство как корыстных людей, жестоких, лишенных христианского милосердия, продававших ценности и не желавших спасти голодающих крестьян Поволжья. Такие процессы, правда, произвели обратное впечатление, показав всю клевету государственных обвинителей и возвысив подсудимых в глазах народа.

Третья задача власти – организация сети агентов-осведомителей, так называемых секретных сотрудников из среды духовенства и мирян, – осуществляется излюбленным ГПУ манером. Намеченное для этой цели лицо арестовывается и содержится в тюрьме в тяжелых условиях до тех пор, пока не изъявит согласие подписать требуемое обязательство, после чего ему предоставляется полная свобода, иногда жалованье, освобождение от налогов и прочее, и выдается охранная грамота, что данное лицо является служителем культа только формально. Наличие такой грамоты освобождает клирика от всех стеснений правовых, материальных и прочих и уравнивает его с полноправными гражданами СССР.

Поэтому многие клирики и миряне, конечно из тех, кто морально не стоек, кто связан большой семьей, живет в нужде и для кого тюрьма и ссылка равносильны гибели, идут на это. Лицо, давшее такое обязательство ГПУ и не исполняющее его, арестовывается и высылается немедленно.

Таким путем, как это ни странно, ГПУ завербовало широкую сеть агентов из среды духовенства и потому имеет всегда самые точные данные обо всем, что происходит внутри церкви.

Разумеется, имена таких лиц содержатся в строгой тайне, разглашение которой жестоко карается.

Итак, вся русская церковная жизнь времен революции свидетельствует о том, что законодательство есть фикция, что в отношении советского государства к церкви красной нитью проходит стремление власти постоянно вторгаться во внутреннюю жизнь церкви, ставя определенные условия в своих собственных интересах.

Эти интересы, конечно, сводятся к тому, чтобы всеми силами, не только путем прямого притеснения, но и разложения церковной организации изнутри добиться ее ослабления и в конечном счете полного уничтожения.

Одним из излюбленных методов борьбы является широко практикуемое притеснение административного аппарата церкви. В 1923 году были уничтожены все епархиальные управления, не говоря уже о центральном патриаршем. Епископы связывались в местных отделах ГПУ подписками о невыезде и лишались возможности посещать свои паствы. Всякие распоряжения епископов по епархии в виде посланий, циркуляров и прочего рассматривались как преступление. Наконец, епископы попросту высылались из своих епархий. До 1926 года у правительства была тенденция высылать епископов в крупные центры – в Харьков на Украине, в Москву в России. Там надзор за ними был легче. Епархии же оставались на произвол судьбы. В 1926 году, убедившись, что, даже находясь в центрах, епископы умудряются поддерживать связь с епархиями, правительство стало высылать их на далекие окраины.

У тех немногих епископов, которые оставались на местах, ГПУ брало подписки о невмешательстве в управление церковными делами, в противном случае высылало их. Таким образом происходило разрушение административной организации церкви.

Духовенство лишено было избирательных прав, затем оно было приравнено к лицам с нетрудовыми доходами. Отсюда вытекал целый ряд сложностей налогового характера. Подоходный налог взимается с духовенства в произвольно больших размерах (до 10 000 рублей в год).

На сельское духовенство, кроме того, несмотря на то, что оно лишено по закону права заниматься земледелием, промыслами, ремеслами, накладывается так называемое обложение натурой, то есть в виде зерна, хлеба, масла, шерсти и т. д. Плата за квартиру с духовенства, как нетрудового элемента, взимается непомерно высокая – от 6 рублей за кв. сажень и выше, то есть 24 рубля и выше за самую маленькую комнату. Соответственно, высоки и ставки за водопровод, канализацию и прочее.

В 1929 году с изданием закона о выселении нетрудового элемента из государственных домов – духовные лица в городах вынуждены были выселиться на далекие окраины, потому что только там еще существуют частные маленькие дома. Да и сама проблема отыскания квартиры в городах России при жилищном кризисе, который повсеместно наблюдается, связана с необходимостью уплаты значительной суммы за получение права въехать в такую квартиру. В сельских местностях, особенно там, где происходит коллективизация, духовенство попросту выселяется из села и оказывается посреди дороги, без права и надежды где-нибудь приютиться. Характерно, что и митрополит Сергий в 1930 году был выселен из своего дома в Москве.

Проблемы питания в городах в условиях введения карточной системы приобретают для духовенства просто трагическую остроту. Лишенное карточек, оно вынуждено покупать предметы питания и первой необходимости на частном рынке, где цены невероятно раздуты. Но и этой возможности приходит конец. Постепенная ликвидация частной торговли ставит духовенство перед перспективой настоящего голода.

Многочисленные внутренние займы, со свирепой настойчивостью распространяемые правительством, принудительно навязываются и духовным лицам на значительные суммы. Наконец, в сельских местностях широко применяется система трудовой повинности для «нетрудового элемента» на общественные нужды. На духовенство накладывают, не сообразуясь ни с возрастом, ни со здоровьем, тяжелые повинности, невыполнение которых влечет за собой необходимость денежной компенсации.

Если кто-то из духовенства не в состоянии в назначенный срок внести требуемые суммы всех видов налога, то в их отношении применяется немедленная опись имущества и продажа с торгов, даже без судебного решения. При этом описывается и продается все имущество, включая обувь, одежду и самые насущные предметы обихода, которые даже советский закон запрещает описывать и продавать.

Дети духовенства лишаются всех прав за одно свое происхождение, их не принимают ни в школы[32], ни тем более в высшие учебные заведения. А тех, кто уже учился, – исключают. Достигших совершеннолетия не принимают на учет ни на биржах труда, ни в профессиональные союзы. Таким образом они лишены всякой возможности получить работу.

В медицинской помощи в государственных лечебных учреждениях духовенству отказывают.

В услугах почты, телеграфа и телефона с января 1930 года духовенству отказывают – письма, денежные переводы, посылки, телеграммы не принимаются и не доставляются. В связи с этим совершенно трагическим оказывается положение ссыльного духовенства, жившего исключительно за счет помощи, которую получало от близких и друзей с родины в виде посылок и переводов.

Все эти меры, ставящие духовенство вне закона, имеют, разумеется, целью уничтожение его вообще. Неудивительно, что клирики, особенно семейные, доходя до нищеты и полного отчаяния, идут ради спасения своей семьи и себя на снятие сана и публичное отречение от веры и церкви. Такие заявления советская власть охотно печатает в газетах. Не приходится уже говорить о том, что каждый священник ежедневно на улицах, в трамваях, в поездах, во всех публичных местах подвергается оскорблениям, издевательствах, насмешках, что в печати, в плакатах, развешанных на улицах, происходит непрестанная травля духовенства[33].

Подготовка новых кадров духовенства в России в настоящее время совершенно невозможна. В 1923 году были закрыты все богословские школы, и с тех пор, несмотря на бесчисленные ходатайства и вопреки законам об отделении церкви от государства, открывать такие учебные заведения не разрешают.

Правительство ведет своеобразную статистику возрастных групп духовенства. Согласно официальной статистике Отдела культов НКВД, 50 % служителей культов относятся к возрасту старше 50 лет, 35 % – 40–50 лет, 20 % – 30–40 лет и лишь 5 % к возрасту до 30 лет. Таким образом, по мнению составителей статистики, через 20 лет, то есть через 4 пятилетки, количество духовенства должно сократиться на 50 %, так как старшие возрастные группы будут отмирать, а молодая смена составляет лишь незначительный процент. Из этого очевиден вывод, что препятствовать всеми мерами подготовке новых кадров духовенства является прямой задачей правительства.

В вопросе о религиозном воспитании политика советской власти тождественна с предыдущей. Согласно закону, воспитание в религиозном духе детей до 18 лет запрещено, а дабы препятствовать возможности тайного религиозного воспитания под предлогом частных занятий с детьми, вообще воспрещено частным лицам заниматься с детьми в количестве более трех душ чем бы то ни было. В школах же антирелигиозная пропаганда является обязательной.

Репрессии против духовенства распространяются и против тех граждан, кто оказывает помощь церкви. Участников церковных хоров исключают из профсоюзов, в особенности это относится к артистам, членов Союза работников искусств.

Члены приходских советов, церковные старосты, псаломщики, согласно закону не являющиеся служителями культов, приравниваются, однако, к нетрудовому элементу, лишаются избирательных прав и облагаются повышенными налогами. За участие в приходских организациях увольняют со службы, снимают с учета на бирже труда, исключают из профсоюза.

В отношении религиозных общин применяются все приемы, чтобы привести их к полной ликвидации. Закон 1918 года о достаточности 20 лиц для организации религиозной общины в 1925 году был заменен новым, требующим уже 50 человек. В связи с тем, что люди, находящиеся на службе, могут из-за этого потерять работу, закон создает значительные затруднения для существования малочисленных приходов.

Периодически проводимые перерегистрации общин с взиманием высоких гербовых сборов, в особенности закон от 8 апреля 1929 года, требующий, чтобы все общины зарегистрировались до 1 мая 1930 года, после чего незарегистрированные будут закрыты, создают бесконечные трудности, особенно для сельских приходов, где общины редко бывают в курсе новостей законодательства, поэтому пропускают указанные сроки и за это ликвидируются.

Организация же новых общин связана с непреодолимыми проблемами. Местные власти просто отказывают в регистрации, центральная же власть всегда идет по стопам местной. Налоги на общины увеличиваются с каждым годом. Аренда за храм и религиозное имущество, бывшая вначале бесплатной, ныне является уже платной. Обязательная страховка храма и имущества облагается очень высокими ставками.

Общины подлежат единовременным обложениям на индустриализацию, коллективизацию, местным самообложениям. Их заставляют покупать облигации займов. Кроме того, в 1929 году введен обязательный патент на продажу в храме свечей, просфор и пр.

Все это колоссальное бремя налогов приводит большинство общин к полному обнищанию, а часто и ликвидации.

Изъятие епископов и наиболее достойных пастырей путем их арестов и ссылок также составляет систему борьбы государства с церковью.

Что касается духовенства рядового, то учесть число арестованных и ссыльных по всей России представляется просто невозможным – настолько оно велико. Достаточно указать, что в отдельных округах не осталось ни одного священника.

Ограничение религиозной пропаганды, вопреки закону о свободе таковой, является еще одним видом гонения советской власти на религию. Не говоря уже о том, что в СССР не издается ни одного религиозного журнала, последние обновленческие журналы закрыты в 1927 году, запрещено печатать религиозные книги и книги богослужебного обихода, Евангелия, молитвенники и пр. Мало того, уже отпечатанные книги, хранившиеся на складах Александро-Невской, Троице-Сергиевой, Киево-Печерской лавр, были частью уничтожены, частью проданы правительством на кульки, так что в страницы Евангелия на базарах заворачивали мясо. Все религиозные книги изъяты из библиотек и уничтожены. За распространение религиозной литературы карают как за преступление.

Запрещены религиозные процессии, крестные ходы, даже погребальные процессии религиозного характера запрещены в Москве и ряде других городов. Духовенство в отправлении богослужений также чрезвычайно ограничено. Богослужения ночью воспрещены. Совершение богослужения на кладбищах, на могилах также ограничено, причащение умирающих в больницах и тюрьмах, а также казнимых – воспрещено. В некоторых местностях запрещено совершение треб (крещений, молебнов, панихид и пр.) на дому у верующих.

Закрытие церквей приобрело массовый характер. Каким же образом оно осуществляется?

Во-первых, по постановлению различных антирелигиозных организаций, инсценирующих «желание населения».

Во-вторых, за невыполнение общинами обязательства по ремонту, причем достаточно одного поломанного стула в храме, чтобы было признано, что ремонт не выполнен и храм закрыт.

В-третьих, за невыплату причитающихся налогов.

В-четвертых, за ветхостью.

В-пятых, из-за помехи уличному движению.

В-шестых, просто по постановлению местной власти или ГПУ.

То, что храм бывает переполнен молящимися, что при нем есть громадная община, что задолженность по налогу может быть покрыта в кратчайший срок, – все это во внимание не принимается.

Храмы либо закрывают, либо сносят, либо превращают в клубы, кино, склады, музеи безбожия, либо передают другим религиозным организациям, покровительствуемым властью, в пользовании которых храмы пустуют.

Согласно официальному заявлению Главнауки, с учета и охраны сняты 6000 храмов, представляющих архитектурную и историческую ценность. Эти храмы ныне пойдут под снос.

Обращают на себя внимание следующие факты: снос Симонова монастыря в Москве, превращение Исаакиевского собора в Петербурге в антирелигиозный музей, храма Спаса на Крови (на месте покушения на Александра II) – в клуб политкаторжан, Святой Софии Новгородской – в антирелигиозный музей, Владимирского собора в Киеве – тоже, Донского монастыря в Москве – в клуб и уничтожение могилы патриарха, закрытие собора в Архангельске…

В селах храмы не только закрывают, но и активно уничтожают. Например, в селе Чекаловка Белоцерковского округа комсомольцы в канун Рождества сожгли храм.

Живопись в отдаваемых под клубы и прочее храмах уничтожается, а если оставляется – делаются кощунственные надписи.

Наряду с закрытием церквей происходят массовые закрытия монастырей. 1930 год ознаменовался ликвидацией последних монастырей, даже провинциальных, сохранившихся под флагом трудовых артелей.

Монахи повсеместно выселяются, храмы закрываются, а помещения передаются под общежития, в колхозы и т. д.

Рядом с уничтожением монастырей стоит и уничтожение святынь: съезд безбожников Украины, состоявшийся в Киеве в январе 1930 года, постановил уничтожить мощи Печерских Лаврских пещер; мощи преподобного Серафима и икона Божьей Матери «Умиление» были уничтожены еще в 1927 году.

В 1929 году уничтожена в Москве могила патриарха Тихона. Затем началось массовое уничтожение икон. В Прилуках Полтавской губернии у населения были отобраны принудительно иконы и сожжены, то же произошло в селе Малая Висла Херсонской губернии.

В Туле сожжено 2000 икон, в Бахмуте – 4000.

Надо сказать и об антирелигиозной пропаганде. Она достигает как будто своего апогея: прочно утвердившись в школах всех видов, в общественной и государственной жизни, она начинает вторгаться и в частную жизнь, в быт. С целью подготовить кадры безбожников открыты специальные антирелигиозные университеты в Саратове, Николаеве, Орле, Тифлисе, Баку, Ташкенте, Череповце, Астрахани, Иваново-Вознесенске, Москве, Ростове, Одессе и т. д., а всего 16. Кроме того, при всех университетах учреждены кафедры атеизма как обязательного предмета. Преподавание атеизма введено и во все средние профессиональные и трудовые школы.

Антирелигиозных изданий, не считая периодических, за 1929 год вышло 507.

Помимо агитации в прямом и серьезном смысле этого слова в антирелигиозную работу входят еще все виды кощунства, издевательств и поруганий над верой. Антирелигиозные карнавалы в дни религиозных праздников, на которые принудительно выгоняют учеников школ, публичные уничтожения икон, плакаты на улицах. Заседание съезда безбожников в главном храме Киево-Печерской лавры в 1930 году, где иконостас был разукрашен оскорбительными лозунгами, – все это иллюстрация той свободы, которой пользуется вера в СССР.

Итак, рассмотрев методы борьбы советской власти с церковью и слагающуюся в результате этой борьбы церковную действительность и сопоставив ее с законами о свободе религии, мы вправе задать себе два вопроса:

1) Соответствует ли действительная жизнь законам, установленным отношениям государства и церкви?

2) Каковы эти отношения?

Приведенного материала достаточно, чтобы дать категорический ответ на этот вопрос, а именно:

1) Советская власть в своем отношении к православной церкви никогда не исполняла своего же закона о ней, там, где этот закон предоставлял церкви свободу, а поэтому действительная жизнь и история церкви за время существования советской власти никогда не соответствовали тому, о чем говорят законы. По законодательству судить о жизни нельзя.

2) Отношения между советским государством и православной церковью не могут быть определены иначе как гонением упорным, систематическим, длительным, рассчитанным на полное уничтожение церкви.

Этими двумя моментами и исчерпывается вопрос о положении церкви России.

Итак, вот основной мотив «великой русской революции». Разгоревшаяся борьба революционного начала с так называемым контрреволюционным – это борьба социализма и христианства, веры в земной рай и веры в царство небесное… И если бы понадобилось подчеркнуть противоположность враждующих начал возможно сильнее, то лучше всего сделать это словами: «Христос и антихрист».

РЕВОЛЮЦИОНЕРАМ-БЕЗБОЖНИКАМ

Распяли вы Христа, распяли вы Россию,

Изгнали идеал, убили красоту…

Что дали нам взамен? Разнузданность стихии,

Развалин жалких пыль… разврат… и нищету.

Вы, тряпку грязную смочив в крови народной,

На свежий ряд могил воздвигли как трофей!..

В оковах вся страна. Лишь стала ложь свободной —

Вы ложью залились и плаваете в ней!

Потоком фраз пустых, взамен живого дела,

Вы удивили мир, и, утопив страну,

Вы продолжаете нахально, нагло, смело

На жалких париев валить свою вину.

России палачи, исчадье зла и ада!

Подумайте о том, что будет с вами там,

За гробом, на Суде, какая ждет «награда»,

Какой, какой ответ держать придется вам?

Т. Смирнова, 1930 г.

Глава III

Великая Россия накануне мировой войны. Романовские юбилейные дни

Велика она, родная,

Ростом миру по плечо —

Вся одежда ледяная,

Только сердце горячо.

В Санкт-Петербурге, Москве, Берлине

Как же случилось это величайшее для России несчастье, какие были причины, что вызвало русскую смуту 1917 года и что так способствовало катастрофическому ее развитию?

Многое, если не все, совершившееся в феврале – марте 1917 года, определено историческими словами государя императора Николая II, собственною рукой его начертанными в дневнике 2 марта 1917 года в Пскове:

«Кругом измена, трусость и обман».

Царственно сдержанный, благороднейший наш государь не пожелал добавить того прилагательного, которое в русской речи неотделимо от этих понятий: подлая измена, подлая трусость, подлый обман… подлая ложь, клевета, позорнейшее предательство погубили царя и Россию.

Но ушибленные революцией «идейные борцы» за ее «свободы», наши радикалы и либералы все еще продолжают разгадывать «великую историческую загадку» русской революции, уяснять себе и разъяснять другим «исторический ее смысл». Но не потому ли бессильны интеллигентские эти попытки, что, приступая к разрешению «великой исторической проблемы», они замалчивают и отметают историческое русское прошлое, свидетельствующее о том, как и кем создавалась, росла, ширилась и укреплялась Российская империя?

А между тем, если искать разрешения этого сложного вопроса, то прежде всего нужно обратиться к отечественной истории.

Вспомним, какой была великая родина наша накануне этой катастрофы.

Вспомним то, что не можем, не должны и не смеем мы, русские, забывать.

Теперь, после того, как Россия была потрясена до основания социальным катаклизмом, между недавним ее прошлым, кажущемся для его свидетелей еще живым и свежим, и настоящей безотрадной действительностью открылась страшная пропасть, на заполнение которой понадобится не менее одного поколения человеческих жизней, принесенных в жертву безумнейшей попытке разрыва исторической преемственности русского национального существования.

Стоящие по ту сторону этой пропасти не в состоянии представить себе того глубоко патриотического, неподдельно национального настроения, которое переживала вся Россия за исключением худосочных элементов ее интеллигенции, в дни всероссийских, и особенно московских и костромских, торжеств празднования Трехсотлетия Дома Романовых, создавшего современную Россию со всей былой ее славой и со всеми безбрежными возможностями дальнейшего мирного ее развития и процветания.

Какой была императорская Россия к моменту Мировой войны и вызванной ею смуты, лучше всего напоминают нам незабвенные царские слова в высочайших актах и речах, а также официальные речи и обращения к государю представителей государственных учреждений, сословий и обществ в памятные Романовские юбилейные дни.

Триста лет тому назад произошло знаменательное событие в исторической жизни России, явившееся поворотным моментом, поставившим наш корабль на правильный путь. Наша Русь при воцарении Романовых, отрезанная от всех морей, кроме Белого и Каспийского, была тогда далеким, глухим восточным царством. Даже «мать городов русских» – стольный град святого князя Владимира – Киев не принадлежал в то время России, а находился во владении поляков.

В Смутное время, в конце 1611 года, по словам историка Ключевского, Московское царство представляло зрелище полного разрушения. Государство стало распадаться на составные части… и превращалось в какую-то бесформенную, мятущуюся федерацию…

Но с конца 1611 года, когда изнемогли политические силы, начинают пробуждаться силы религиозные и национальные, которые пошли на помощь гибнувшей земле.

Избрание на царство в 1613 году Михаила Феодоровича Романова произошло при чрезвычайном напряжении религиозного чувства во всем народе, ясно сознавшем, что без царской власти полная погибель родины неизбежна… Московское государство было разорено вконец: прежних сокровищниц царских не было, земли розданы, имущие люди обеднели, народ впал в дикость и нищету. Казалось, откуда было взять силы для воссоздания государства?

Но силы эти нашлись в русском народе, когда он почувствовал, что в единении с царем православный народ русский явится величайшею силой среди народов. Русское царство быстро окрепло, стало развиваться…

21 февраля 1613 года в Москве на Красной площади было провозглашено избрание Всероссийским Земским собором на московский престол юного шестнадцатилетнего Михаила Феодоровича Романова. Рязанский владыка Авраамий и боярин Морозов спросили москвичей с Лобного места, кого хотят в цари. Толпа грянула: Михаила Феодоровича Романова!

К этому именно дню и были приурочены юбилейные празднества 1913 года, причем ввиду грандиозности торжеств празднование было разбито на три дня. Задолго, почти за два года, вся Россия, все общественные учреждения готовились к этому национальному торжеству, выносили постановления, по преимуществу филантропического и просветительного характера с ассигнованием значительных денежных сумм и с наименованием учреждаемых памятников… Целые тома потребовались бы для описания повсеместного празднования Россией трехсотлетия беспрерывного роста, могущества и преуспеяния Российской империи, созданной русскими людьми под скипетром Дома Романовых.

Главное средоточие праздничных дней было в царской столице – Санкт-Петербурге, куда съехались именитые гости и депутации от земств, городов, от сословий, от воинских частей и от крестьянских обществ для принесения поздравлений августейшему юбиляру, государю императору Николаю Александровичу.

С утра 21 февраля столица была оповещена, по петровскому обычаю, пушечными выстрелами о наступлении торжеств. На первых страницах вышедших в тот день газет напечатан был высочайший манифест, который мы приводим.

БОЖИЕЮ МИЛОСТИЮ

МЫ, НИКОЛАЙ ВТОРЫЙ,

ИМПЕРАТОР И САМОДЕРЖЕЦ ВСЕРОССИЙСКИЙ,

Царь Польский, Великий Князь Финляндский и прочая, и прочая, и прочая.

Объявляем всем верным Нашим подданным:

Волею Всевышнего, три века тому назад, пресекся царственный род Рюриковичей, основателей и собирателей Русской земли. Тяжкие невзгоды обрушились на Наше Отечество: безначалие и смута обуяли Русь, иноземные недруги вторглись в ее пределы; первопрестольная Москва с ее святынями стала добычей врага. Но на краю величайшей опасности, угрожавшей России, Господь Всемогущий не оставил ее Своею великою милостью.

По призыву крепких духом русских людей, сплотившихся под сенью Троице-Сергиевой лавры, воспрянул русский народ на защиту своей Родины и, с помощью Божией, одолев врага, освободил Москву от неприятельского засилья. Созванный затем Великий Земский собор 21 февраля 1613 года единодушно избрал на царство боярина Михаила Феодоровича Романова, ближайшего по крови к угасшему царственному роду Рюрика и Владимира Святого. После глубокого раздумья и горячей молитвы юный предок Наш, с благословения матери своей инокини Марфы, принял на себя тяжкое бремя царственного служения.

С той поры и доселе Десница Божия охраняла и возвеличивала Нашу державу.

Совокупными трудами венценосных предшественников Наших на престоле российском и всех верных сынов России созидалось и крепло Русское государство. Неоднократно подвергалось Наше Отечество испытаниям, но народ русский, твердый в вере православной и сильный горячею любовью к родине и самоотверженной преданностью своим государям, преодолевал невзгоды и выходил из них обновленным и окрепшим. Тесные пределы Московской Руси раздвинулись, и империя Российская стала ныне в ряду первых держав мира.

В неизменном единении с возлюбленным народом Нашим уповаем Мы и впредь вести государство по пути мирного устроения жизни народной.

Объемля взором минувшие три столетия, Мы видим на всем их протяжении высокие подвиги лучших сынов России, не щадивших для нее ни трудов, ни достояния, ни самой жизни своей. Да пребудет память о них навсегда священной в летописях родной земли, и в сей торжественный день всенародного празднования Трехсотлетия царствования Дома Романовых Нам отрадно с признательным умилением остановить внимание Наше на заслугах перед Россией сподвижников ее царей и всех верных подданных их.

Велики заслуги святителей и пастырей церкви православной, озаривших Русь светом истинной веры и прославивших ее подвигами благочестия и христианской любви.

Благородное дворянство российское кровью своею запечатлело преданность родине и в трудах государственного устроения неизменно подавало высокий пример гражданской доблести, особливо в памятную годину освобождения крестьян от крепостной зависимости.

В сиянии славы и величия выступает образ русского воина, защитника веры, престола и Отечества; беззаветное мужество и непоколебимая преданность своему долгу христолюбивого воинства российского отстояли Русь от неприятеля и ныне служат крепким щитом ее от вражеского нашествия.

Много упорного и честного труда вложено в дело устроения государства и преданными Нам служилыми людьми, без различия званий и положений.

В области наук, словесности и искусств выдающиеся русские люди стяжали себе почетные имена, и труды их, привлекшие внимание всего мира, получили высокую оценку не только в Отечестве Нашем, но и далеко за его пределами.

На мирном поприще сельского хозяйства, торговли и промышленности выдвинулись русские люди настойчивого труда и широкого почина, созидавшие дружными усилиями хозяйственную мощь России.

Неизмеримы и несчетны заслуги перед Россией десятков миллионов пахарей, терпением и трудом коих благоустрояется земледельческий промысел и умножаются основные источники народного богатства.

Благодарно воспоминая всех, потрудившихся на благо Родины, призываем ныне, на рубеже четвертого столетия царствования Дома Романовых, всех верноподданных Наших вознести вместе с Нами молитвы Всевышнему об упокоении Венценосных предков Наших и всех тех, кому Отечество Наше обязано своим могуществом и величием.

Благоговейная память о подвигах почивших да послужит заветом для поколений грядущих и да объединит вокруг престола Нашего всех верных подданных для новых трудов и подвигов на славу и благоденствие России.

Желая достойно ознаменовать нынешний торжественный день и увековечить его в памяти народной, признали Мы за благо даровать милости подданным Нашим, о чем повелели Правительствующему сенату указом, сего числа данным, объявить всенародно.

Да не оскудеет благословение Божие, на Нас и любезных подданных Наших пребывающее, да укрепит и возвеличит Господь Вседержитель Русскую землю и да подаст Нам силу высоко и твердо держать издревле славный стяг Отечества.

Дан в Санкт-Петербурге в двадцать первый день февраля, в лето от Рождества Христова тысяча девятьсот тринадцатое, царствования же Нашего в девятнадцатое.

На подлинном собственною Его Императорского Величества рукою подписано:

НИКОЛАЙ».

За этим манифестом следовал именной высочайший указ Сенату, где были изложены милости, которыми государю императору благоугодно было ознаменовать празднуемый юбилей. Этот указ внес облегчение в участь пострадавших по политическим делам, благодаря чему многие возвращены были из мест заточения, ссылок и из заграничной эмиграции – к несчастью, как это бывало после всех многократных амнистий минувшего царствования, чтобы вновь принять активное участие в подготовке крушения своей родины…

В течение первого юбилейного дня государь принимал поздравления от высших чинов империи в собственном его величества Зимнем дворце. Первыми государю императору и государыням императрицам имели счастье принести поздравления члены Святейшего синода и высшее придворное и столичное духовенство.

Член Синода, митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Владимир[34] с кратким приветствием передал от имени Синода его императорскому величеству икону Знамения Божьей Матери и благословенную грамоту, в которой от сердца сказанною русской речью, особенно трогательно, ярко и верно отметил тяжелый крест царственного служения русских царей и подчеркнул, что только в неразрывном союзе церкви с государством сила и мощь России[35] родной’.

«Всепресветлейший, державнейший, великий государь император, самодержец Всероссийский.

Ныне день светлой радости, ныне ты радуешься о Господе, благодеющим роду твоему, ныне сыны России радуются о тебе, яко боговенчанном царе своем, достойной отрасли благословенного Дома Романовых.

Триста лет протекло с того вечно незабвенного дня, когда воля Божия дивно сказалась, после трехдневного поста и молитвы, в избрании Собором всея Русской земли юного, смущенного сердцем боярина Михаила Феодоровича Романова на царский престол; когда сей юный избранник по сердцу Божию, не дерзая противиться сей воле Божией, смиренно склонил свою главу пред чудотворною иконою Владычицы мира в монастыре Ипатьевском и изрек свое историческое: „буди тако“. Его мудрая мать, великая старица инокиня Марфа Иоанновна, вручая своего единственного сына-любимца Ее заступничеству и покрову, сказала: „В Твои Пречистые Руце предаю чадо мое: устрой ему полезное, а с ним и всему роду христианскому“.

Триста лет прошло с того времени, и сколько благодеяний народу русскому излилось через боговенчанных предков твоих, благочестивейший государь! Как горячо любили они церковь православную! Какими верными чадами ее были они! В каком тесном союзе любви пребывали они с нею, а через них и все государство Российское![36]

Светлою чередой проходят перед нами славные времена и великие деяния их на протяжении трех минувших веков.

Не нам, смиренным служителям церкви, исчислять все сии деяния: пусть поведает о них благодарному народу беспристрастная учительница народов – история.

История есть учительница народов, а вместе и обличительница. Она нам показала, что спасение государства в период смуты обусловлено было единением народа и неограниченного самодержавного царя. А следствием этого является необычайный рост России и быстрый ход ее по пути к своему, предназначенному ей Провидением, мировому значению и назначению. Храни же, русский народ, самодержавие твоих царей, как драгоценное историческое наследие, на котором зиждется твое благополучие и сила.

Но мы не можем умолчать о том, что соделали цари для веры православной, для церкви Христовой. Всегда являлись они защитниками и покровителями православия не только в пределах родной России, но и на всем Востоке: им обязаны и греки, и славяне той свободой, какой они ныне пользуются и какую получили яко собратья наши по вере православной. Царски-отеческому попечению наших благочестивейших самодержцев многие инородцы в далекой Сибири обязаны своим обращением к вере православной; их заботами благоукрашалась Русская земля храмами Божиими и святыми обителями; при их благочестивом усердии прославлялись мощи святых угодников Божиих, распространялось духовное просвещение и воспитывались дети народа в духе церкви православной.

Царское служение царей наших из благословенного Дома Романовых было великим подвигом любви к родному народу и к родной Матери-церкви за послушание единому Богу. Благодать Божия, снисходившая на их венчанные главы таинстве священного миропомазания, и непоколебимая вера воодушевляла их и давала им силы к несению их тяжкого царственного креста.

Таковой крест несешь и ты, возлюбленный государь наш. И ты не раз засвидетельствовал перед лицом народа твоего, что только в единении с церковью все благо народа, только в неразрывном союзе церкви с государством сила и мощь Руси родной.

Те исконные начала, основа бытия России, ее сущность и смысл – это основные составляющие государственности России: русская народность, представляющая организм государства, его природу; православие, как духовное начало этой народности, ее душа, и самодержавие, как выражение ее политического идеала. Они восполняют друг друга и составляют одно нераздельное целое.

Вспоминая ныне перед тобой, благочестивейший государь, все благодеяния, явленные Богом в продолжение трех веков народу русскому и церкви православной через боговенчанных предков твоих и приветствуя в лице твоем весь царственный род твой со вступлением в четвертое столетие царственного служения Руси православной, Святейший Правительствующий синод, яко высшая власть церковная, повергает к стопам твоим, от лица многомиллионных чад церкви, чувства беспредельной преданности и приносит тебе святую икону Знамения Божьей Матери. Прими ее, священный дар любви к тебе Матери-церкви, яко знамение ее благословения и пламенных молитв, и да даст тебе Господь все по сердцу твоему, да исполнит он во благо всякое прошение твое, да подаст царствующему Дому Романовых благоденственное, мирное и славное царствование на многие веки, во славу церкви православной и во благо народа твоего. Буди, буди!

Вашего императорского величества всеподданнейшие: Владимир, митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский, Флавиан, митрополит Киевский и Галицкий, Макарий, митрополит Московский и Коломенский, Сергий, архиепископ Финляндский и Выборгский, Антоний, архиепископ Волынский и Житомирский, Евсевий, архиепископ Владивостокский и Камчатский, Михаил, архиепископ Гродненский и Брестский, Никон, епископ бывший Вологодский и Тотемский, Агапит, епископ Екатеринославский и Мариупольский, Владимир, епископ Омский и Павлодарский».

По принесении поздравлений от высших духовных особ инославных христианских исповеданий и затем кавалеров ордена Святого апостола Андрея Первозванного, их величествам принесли поздравления члены Государственного совета, председатель которого, обратившись к государю с приветствием, передал от Государственного совета икону.

Затем всеподданнейшее поздравление имели счастье принести председатель и члены Государственной думы. В звании камергера высочайшего двора М.В. Родзянко[37] обратился к его величеству со следующими словами:

«Ваше императорское величество!

Тому назад три века, когда казалось, что Русскому царству настал конец, велением небесного Промысла и Божьим благословением был призван на царство единодушным голосом народа державный предок ваш Михаил Феодорович Романов.

Вдохновенный единением со своим венценосным вождем, под сенью святой православной церкви, русский народ грудью защитил родную землю от дерзновенных на нее вражьих посягательств. Велик был тогда царский подвиг – велик и сегодняшний торжественный день.

Три века славного царствования Дома Романовых свидетельствуют, что под скипетром державных преемников первого царя ныне царствующего Дома святая Русь стойко пережила все посылаемые ей испытания, росла, крепла, ширилась и достигла современного своего величия.

Любвеобильное сердце русских царей всегда ликующе билось радостями и успехом Отечества и преисполнялось тяжкой скорбью в годину бедствий и смут.

Благо российского государя было народным благом, печаль его была народной печалью, а русский народ, как триста лет тому назад, так и теперь, благоговейно чтит и беззаветно любит своего царя.

Великий государь!

Обширны царственные труды и заботы ваши о благе народа и неустанно ваше о нем попечение. Веря, как и встарь, что могущество родины в тесном единении царя со своим народом, веря в его государственный разум, вы призвали к законодательному строительству людей, избранных от населения. И народные избранники, члены Государственной думы, одушевленные монаршим доверием, безгранично счастливы лично повергнуть перед вашим императорским величеством всеподданнейшие поздравления по случаю высокознаменательного праздника Русского государства.

Примите же, государь, эту святую икону Христа Спасителя как благословение народное, как видимый знак тех горячих молитв, которые сегодня возносятся во всех уголках России о здравии и благоденствии вашего величества и всей царствующей семьи.

Да благословит вас Всевышний, да сохранит он под небесным покровом своего помазанника на счастье и радость всей Русской земли».

Это были слова того «верноподданного» царедворца, действия которого в «годину бедствия и смуты» оказались совершенно противоположны этой торжественной его речи своему государю: четыре года спустя он первый возглавил петроградский Февральский бунт – в качестве председателя революционного комитета Государственной думы, возникшего 27 февраля, еще до отречения монарха.

Приняв от председателя Государственной думы икону Спаса Смоленского и старинный плат, вышитый шелком, изображающий встречу царем Михаилом Феодоровичем его отца митрополита Филарета[38], возвращающегося из польского плена в Москву, а также от духовенства Думы – святой животворящий крест и от крестьян – членов Думы – икону Николая Чудотворца, государь император изволил также принять поздравления Правительствующего сената во главе с министром юстиции статс-секретарем И.Г. Щегловитовым. Министр юстиции от имени Сената поднес следующий адрес:

«Ваше императорское величество, самодержавный государь!

Триста лет назад, в тяжкую годину внутренних и внешних бедствий, поразивших Россию и угрожавших гибелью ее государственности и народной самобытности, русские люди в единодушном стремлении вручить державные права представителю единой власти на защиту и укрепление целостности и самостоятельности родины – избрали царем Михаила Феодоровича Романова. С тех пор росла и крепла Русская земля в руках его преемников, расширяя свои пределы, укрепляя свое могущество.

Великий учредитель Сената [император Петр I], показав непревзойденный пример самоотверженной любви к своей стране, трудами, победами и верой в ее предназначение – возвел ее на степень европейской державы, с голосом и с правами которой вынужден считаться Запад.

Преемники его держали знамя Русской земли честно и грозно, а когда настала година новых испытаний, русский царь объединился со своим народом в общем непреклонном решении – не уступать непобедимому дотоле врагу и не отдать ему ни пяди русской земли[39].

И во внутреннем устройстве, и в законодательстве, и в развитии просвещения – русские государи следовали заветам Великого преобразователя, осуществляя, в условиях места и времени, эту веру и упования, с которыми в 1613 году народ русский вручил верховную власть представителю Дома Романовых и подчинился его велениям.

На эту веру ответом были благодетельные преобразования царя-освободителя, проникнутые доверием к духовным свойствам русского народа, державные заботы родителя Вашего об обеспечении последнему мирного благосостояния, и предначертания Вашего императорского величества в области государственного строительства. Ныне, в исполнившееся Трехсотлетие царствования потомков Михаила Феодоровича, Правительствующий сенат считает своим священным долгом приветствовать Вас, всемилостивейший государь, и обратиться с мольбой к Всевышнему, да сохранит Он Вас и августейшее потомство Ваше на грядущие времена, чтобы делить с народом Вашим дни радостей и неизбежных испытаний и руководить им на пути к целям государственной крепости, нравственной высоты и дальнейшего развития его духовных и моральных сил».

Верный присяге, «нелицемерно служит своему истинному и природному государю императору, не щадя живота своего, до последней капли крови» — в 1917 году уже председатель Государственного совета Иван Григорьевич Щегловитов был 27 февраля самочинно арестован Керенским в Государственной думе, куда приведен был толпой уличного сброда, беззаконно содержался в тюрьме и 23 августа 1918 года был расстрелян большевиками в Москве вместе с другими министрами…

Так погибали верные до самого конца царю и Отечеству представители ненавистной российским радикалам и либералам «бюрократии», русские служилые люди, от городового до первых чинов империи – министров и председателя Государственного совета включительно.

В тот же день, одновременно с торжествами в Зимнем дворце и в Казанском соборе, где в высочайшем присутствии оглашен был вышеприведенный манифест, во всех храмах столицы были совершены божественные литургии и благодарственные молебствия, а с церковного амвона перед началом молебнов зачитывался народу манифест.

По распоряжению Святейшего синода в храмах столицы и всей империи на торжественных молебствиях вместо положенной молитвы «Боже великий и дивный» читалась специально составленная молитва, начинавшаяся словами: «Крепость даяй царем нашем, Господи!»

Совершались богослужения и во всех иноверческих храмах. В трех мусульманских молитвенных домах совершены были поминовения и молебствия и зачитывался высочайший манифест, а на торжественном мусульманском богослужении в новой мечети Петербурга молились со своими сановниками хан Хивинский и эмир Бухарский.

Были проведены богослужения и во всех петербургских иудейских молельнях и особо торжественное – в Большой хоральной синагоге. Здесь присутствовали члены столичной еврейской общины, приехавшие на торжества провинциальные делегаты и учащаяся молодежь. Раввин М.Г. Айзенштадт[40]прочитал высочайший манифест и молитву на еврейском и русском языках о благоденствии царствующего Дома.

Особые моления были совершены буддистами в дацане в Старой Деревне. В строившемся по инициативе тибетского далай-ламы храме был проведен буддийским духовенством молебен в присутствии депутации монгольских князей и проживающих в Санкт-Петербурге буддистов[41].

Чрезвычайно торжественно проходили чисто народные празднества в первопрестольной Москве[42], в кремлевских ее соборах, где покоятся первые Романовы, и на Красной площади, вблизи которой, на улице Варварке, сохраняется дом бояр Романовых.

По повелению его императорского величества высочайший манифест привез в Москву генерал-адъютант светлейший князь Д.Б. Голицын.

С раннего утра десятки тысяч людей наполнили Кремль и Красную площадь. Митрополит Московский Макарий[43], всеми поминаемый ныне старец-подвижник, совершил божественную литургию в Успенском соборе Кремля. В первом часу дня в соборе началось благодарственное молебствие, во время которого крестный ход при пении «Спаси, Господи, люди Твоя» двинулся на Красную площадь, через Спасские ворота к храму Василия Блаженного. По пути следования крестного хода стояли выстроенные шпалерами войска Московского гарнизона, включая военные училища и кадетские корпуса.

Рассеянные теперь по всему миру православные русские люди могли убедиться, что такого чисто русского всенародного религиозного торжества, как московский крестный ход, им нигде больше не увидать…

Торжественное шествие направлялось при звоне колоколов всех московских сорока сороков, отозвавшихся на колокольне Ивана Великого, при звуках «Коль славен наш Господь» многочисленных оркестров воинских частей, отдававших честь религиозной процессии.

Двигались сотни блестящих на солнце хоругвей, несомых тысячами хоругвеносцев в русских кафтанах. В шествии несли народные святыни – иконы Богоматери: Владимирскую, Иверскую, Казанскую и иконы, особо чтимые в Доме Романовых.

За шпалерами войск благоговейно, с непокрытыми головами стояли сплошные массы народа. На Красной площади у Лобного места многотысячный народный хор под управлением священника из церкви Воскресения в Кадашах пел особенно близкий русскому сердцу наш второй народный гимн\ «Спаси, Господи, люди Твоя…» и другие песнопения.

Смолкли колокола, музыка и пение. На Лобное место поднялись митрополит и епископы. Царский посланец в Москву, генерал-адъютант светлейший князь Д.Б. Голицын, вручил митрополиту Московскому Макарию высочайший манифест. Благоговейно поцеловал старец-митрополит царскую грамоту, и протодиакон К.В. Розов громогласно прочитал манифест, слова которого разносились по всей площади, сохранявшей поразительную тишину.

После прочтения манифеста митрополит осенял народ святым крестом на все четыре стороны при пении тысяч голосов: «Господи, помилуй»…

Затем крестный ход двинулся мимо памятника вождям народного ополчения 1612 года – князю Пожарскому и Козьме Минину, через всю Красную площадь[44] и Никольские ворота в Успенский собор, где и закончилось молебствие, во время которого с Тайницкой башни произведен был традиционный императорский салют сто одним пушечным выстрелом.

По окончании молебствия все войска прошли церемониальным маршем по Красной площади, и этим парадом закончились кремлевские торжества[45], собравшие всю Москву и особенно много фабрично-заводских рабочих и подмосковных крестьян, бесконечные вереницы которых в течение целого дня наполняли кремлевские соборы и тянулись к памятнику царю-освободителю, императору Александру II[46]…

В Санкт-Петербурге второй день был посвящен принятию их величествами поздравлений от различных депутаций: дворянских, земских, городских и множества других. Иностранные представители приносили поздравления во главе со старейшиной дипломатического корпуса – германским послом графом Пурталесом.

Вместе с патриархом Антиохийским Григорием и с митрополитом Сербским Дмитрием приносили поздравления издалека прибывшие представители Константинопольского Вселенского патриархата и патриархов Иерусалимского и Александрийского, огласившие трогательные поздравления от православных народов Востока.

Вечером в Мариинском театре в высочайшем присутствии состоялся парадный спектакль «Жизнь за царя». Причем в финале оперы в исполнении многократно требуемого гимна участвовали в общем хоре все находившиеся в Санкт-Петербурге известные оперные артисты…

Столичные газеты полны были телеграммами о патриотических юбилейных торжествах во всех городах необъятной империи.

21 февраля государь послал костромскому губернатору следующую телеграмму:

«Радуюсь мысли быть в скором времени среди близких моему сердцу костромичей. Николай».

Костромской край, объемлющий в своих пределах исконные вотчины бояр Романовых, Божиим провидением стал колыбелью Дома царей Московских и императоров Всероссийских. Как бы провидя высокое назначение отрока Михаила Феодоровича, Кострома лелеяла и охраняла его от всех замышляемых против него козней и спасла от врагов России. Кровь костромича, доблестного Ивана Сусанина, за царя живот свой положившего, явилась вящим звеном, связавшим неразрывными узами императорский царствующий Дом Романовых с Костромой.

14 марта 1913 года, в день празднования восшествия на престол Михаила Феодоровича, в Костроме была получена новая телеграмма государя:

«Приветствую родную Кострому и поздравляю с 700-летием ее основания, совпавшего с днем 300-летия вступления на престол царя Михаила Феодоровича. Да будет над нею всегда Божие благословение. Николай».

За 10 дней до посещения Костромы государь император Николай Александрович прибыл в Берлин на торжество бракосочетания Марии Луизы, дочери кайзера Вильгельма. Государя сопровождали: генерал-адъютант князь Кочубей, граф Бенкендорф, генералы Дедюлин, Мосолов и князь Орлов.

Хотя охрана безопасности русского царя в пределах Германии была возложена на немецкую полицию, но для непосредственной охраны государя в Берлине его сопровождали начальник дворцовой полиции полковник Герарди и жандармский полковник Спиридович с особо надежными охранниками из царскосельской команды, называвшейся охранной агентурой.

Эта поездка в Берлин не имела никакого политического значения, однако германская пресса комментировала на все лады предстоящую встречу кайзера и царя.

На вокзале в Берлине государь император был встречен с особой сердечностью своими двоюродными братьями кайзером Вильгельмом II и английским королем Георгом V, также накануне прибывшим на свадьбу.

Для отдания воинских почестей русскому царю был выстроен почетный караул от королевского прусского гвардейского гренадерского полка имени императора Александра, из отборных великанов-красавцев в исторических киверах.

Государь император Николай II и кайзер Вильгельм в открытой коляске проследовали среди шпалер войск берлинского гарнизона. Государь был особенно тронут восторженным приемом, оказанным ему многотысячными толпами населения столицы Германской империи. Николай II был в форме прусского гвардейского полка, а кайзер Вильгельм II – в генеральской форме русского полка, шефом которого он состоял.

10 мая государь, посетив усыпальницу кайзера Вильгельма I, прибыл в прусский гвардейский гренадерский Александровский полк, офицеры которого чествовали парадным обедом русского августейшего шефа.

11 мая государь в сопровождении начальника германского Генерального штаба генерала фон Мольтке осматривал «храм славы» прусской армии – Берлинский военный музей и арсенал.

В тот же день отпраздновано было свадебное торжество, а в 10 с половиной часов вечера государь отбыл из Берлина, провожаемый до самого вагона кайзером Вильгельмом, до отхода поезда весело и оживленно разговаривавшим со своим державным гостем.

Это было последнее свидание последних императоров двух могущественнейших и через пять лет так катастрофически рухнувших соседних монархий.

Царский свадебный подарок – громадная малахитовая ваза русской работы – своей красотой и ценностью затмил подарки всех прочих коронованных особ.

На другой же день по возвращении государя в Санкт-Петербург их императорские величества с августейшими детьми отправились в юбилейное путешествие в древние великорусские города: Владимир, Суздаль, Нижний Новгород, Кострому, Ярославль, Ростов и Переславль.

Во Владимире, Суздале и Нижнем Новгороде

16 мая императорский поезд прибыл к вокзалу города Владимира при торжественном звоне церковных колоколов. На фланге почетного караула 9-го гренадерского Сибирского полка находились командующий войсками Московского военного округа Павел Плеве с начальником штаба Миллером и другими.

На перроне государя торжественно встречали депутации от Владимирской ученой архивной комиссии, Владимирского купеческого общества, Владимирского мещанского общества, Владимирской общины старообрядцев, инославного духовенства и т. д.

Государь император принял рапорт от владимирского губернатора Ивана Сазонова и Плеве, поздоровался с почетным караулом, встретился с депутациями, поднесшими хлеб-соль.

Император был тронут приветствием, которое ему оказали владимирцы.

Во Владимире государь император первым делом направился в Успенский собор. Государь шел пешком по улице Мироносицкой. Впереди, украшая шествие, на белых конях двигались гвардейцы. Следом за его величеством выступали взволнованные гимназистки и гимназисты и другие сопровождающие лица. Наследника престола цесаревича Алексея нес на руках донской казак в красном кафтане.

На Соборной площади шпалерами выстроились солдаты Сибирского и Малороссийского пехотных полков.

В Успенском соборе государь принял участие в торжественном молебне по случаю Трехсотлетия Дома Романовых. Перед началом молебна зачитывался высочайший манифест.

После краткого молебна государь отправился в Суздаль с августейшими дочерьми. Наследник цесаревич Алексей Николаевич остался с государыней императрицей во Владимире.

В Суздале государь посетил Покровский собор, Спасо-Евфимиевский, Ризположенский и Покровский монастыри. В последнем монастыре в келье игуменьи для государя императора и его августейших дочерей было устроено чаепитие. Император Николай Александрович с интересом осматривал суздальские церкви древнерусского зодчества и чудные святые сокровища в ризницах.

Государь отобрал 43 иконы из ризницы Покровского монастыря и 3 большие иконы из Покровского собора Суздаля для музея имени Александра III в Петербурге.

На могиле князя Дмитрия Пожарского в Спасо-Евфимиевом монастыре была совершена заупокойная лития.

Вечером того же дня царский кортеж направился к еще более глубоким истокам российской государственности и самодержавия – в село Боголюбово.

В соборе Боголюбского монастыря высочайшая семья отстояла молебен и почтила чудотворную икону Боголюбской Божией Матери и надгробие с частицею святых мощей князя Андрея Боголюбского. Настоятель обители Евгений поднес Николаю II копию чудотворной иконы Боголюбской Божией Матери. Еще одну икону епископ Евгений попросил передать государыне императрице. Третья икона Боголюбской Божией Матери предназначалась для цесаревича. Иконы были подарены и каждой из великих княжон, августейших дочерей государя императора.

В 9 часов 20 минут вечера императорский поезд отбыл в Нижний Новгород, где в 1611 году собрано было Мининым и князем Пожарским народное ополчение, освободившее Москву от иноземного засилья, поляков и разбойничьих шаек самозванца.

Утром 17 мая императорский кортеж направился с вокзала к старинному Нижегородскому кремлю, весь путь к которому был запружен массами народа, восторженно встречавшего их величества громовым русским «ура!». Весь город, Нижегородская ярмарка и все суда на Волге и Оке были украшены национальными флагами и гирляндами зелени.

Торжественный колокольный звон всех церквей сливался с гимном «Боже, царя храни!», исполнявшемся оркестрами выстроенных по всему пути воинских частей. Гимн пели ученики и ученицы нижегородских школ, стоявшие позади войск.

Их императорские величества с наследником цесаревичем и августейшими дочерьми посетили собор и поклонились перед гробницей нижегородского патриота Минина. После обычного приема местных властей, представителей всех сословий и общественных учреждений состоялся раут в собрании нижегородского дворянства. Затем государь посетил новое здание Государственного банка, которое особо счастлив был продемонстрировать председатель Совета министров, министр финансов, статс-секретарь В.Н. Коковцов.

После торжественной закладки памятника патриотам – князю Пожарскому и Козьме Минину (причем первые камни уложены были их императорскими величествами с августейшими детьми) состоялся парад войск местного гарнизона, в котором участвовали и кадеты Нижегородского графа Аракчеева кадетского корпуса.

По окончании парада их императорские величества удостоили своим присутствием обед, данный представителями города… Программа нижегородских торжеств была несколько сокращена вследствие нездоровья императрицы Александры Феодоровны, настолько недомогавшей, что при посещении дворянского собрания ее вынуждены были вынести на второй этаж в кресле…

Славный нижегородец Козьма Минин-Сухорукий скончался в 1616 году. Мининские торжества состоялись уже во время Великой войны, с 6 по 8 мая 1916 года, но это чествование великого нижегородского патриота имело тесную связь с празднованием Трехсотлетия царствования Дома Романовых. Празднование в честь Минина накануне смуты 1917 года, как и Романовские юбилейные дни, служило вещим напоминанием, чем оказался так несокрушимо силен русский народ в дни тягчайшего лихолетья 300 лет тому назад…

По Волге и в Костроме

Вечером 18 мая их императорские величества с августейшими детьми отбыли из Нижнего Новгорода на пароходе «Межень» в город Кострому[47].

Стараниями начальника отдела водных сообщений Министерства путей сообщения князя Шаховского этот казенный пароход был превращен в комфортабельную речную царскую яхту. Чтобы дать возможность высоким путешественникам любоваться панорамой Волги и ее берегов, был сооружен особый стеклянный павильон, внутри которого вывешена была прекрасная карта в крупном масштабе.

На ней очень подробно обозначены были все поселения и выдающиеся места вдоль Волги от Нижнего Новгорода до Ярославля и Костромы.

На всех пароходах императорской речной флотилии находились офицеры и матросы с собственной яхты государя «Штандарт». Командовали флотилией флаг-капитан его величества адмирал Нилов и его флаг-офицер Саблин-третий. Пароход, на котором путешествовали их императорские величества, вели старшие волжские лоцманы, сменявшиеся на каждом лоцманском участке реки.

Несмотря на облачный день и холод, оба берега Волги усеяны были десятками тысяч крестьян, пришедших из деревень, чтобы хоть издали взглянуть на державного внука царя-освободителя. Видны были целые лагеря, разбитые на полях и опушках лесов тысячами этих паломников, ожидавших царского проезда.

Все прибрежные строения и речные суда были убраны флагами, зеленью, а на берегах возвышались арки из зелени со словами: «Боже, царя храни!»

Из прибрежных деревень под торжественный колокольный звон выходили крестные ходы с духовенством во главе. Сельские священники тут же на берегу совершали молебствие о здравии царя, осеняли крестом императорскую флотилию, народ опускался на колени, все, крестясь, молились за государя. И долго еще потом слышна была общая для простых русских людей молитва: «Спаси и сохрани, Господи, нашего царя-батюшку!», а на глазах – слезы радости и умиления…

Поздно вечером 18 мая царский пароход остановился у села Красное в 40 верстах от Костромы. Здесь вся эскадра стала на ночлег, чтобы утром продолжить путь.

В тот же день прибыли великие князья и великие княгини, герцогиня Саксен-Кобург-Готская, герцогиня Мекленбург-Шверинская, принц Александр Ольденбургский с сыном, герцоги Лейхтенбергские, герцог Мекленбург-Стрелицкий.

Отсутствовали вдовствующая императрица Мария Феодоровна, великий князь Константин Константинович – по болезни, великий князь Павел Александрович, проживавший за границей, и великий князь Николай Николаевич.

Все высочайшие особы поместились на пароходах «Цесаревич Александр» общества «Кавказ и Меркурий» и «Тургенев» общества «Самолет», стоявших на якоре против города Костромы. Великие княгини и княжны пребывали в костромском Богоявленском монастыре.

19 мая к 8 часам утра весь берег Волги был занят десятками тысяч людей. Отряды войск направлялись на «стрелку» у слияния Волги и Костромы, где была устроена царская пристань. Неподалеку находился Ипатьевский монастырь, вдоль стен которого стояли тысячные толпы народа.

В 9 часов утра царская эскадра вошла в черту городских вод. И тотчас с батареи 40-й артиллерийской бригады, поставленной на противоположном берегу Волги, грянул орудийный салют, подхваченный торжественным перезвоном колоколов всех костромских церквей.

Царская эскадра замедлила свой ход. К пушечным выстрелам и колокольному звону присоединились оглушительные крики «ура!». Одновременно из Костромского Успенского кафедрального собора вышел крестный ход, возглавляемый епископом Кинешемским Арсением, викарием Костромской епархии и ста священниками.

Вдоль берега Волги крестный ход направился к Ипатьевскому монастырю. Реяли десятки хоругвей, сопровождающих святые иконы и древнюю костромскую святыню – чудотворный образ Феодоровской Божией Матери, исконной покровительницы Костромы и Дома Романовых.

Одновременно с церковным шествием двигалась и императорская флотилия. Государь и его семейство, стоя на борту парохода, совершали благоговейное поклонение святыням Костромы. Все передние ряды многотысячной толпы народа, чтобы лучше видеть царя, вошли по колени в воду…

Из монастырского Троицкого собора вышел архиерейский хор, духовенство, вынесли хоругви, святые иконы и реликвии. Вся масса народа замирает в напряженном ожидании.

К царской пристани, месту встречи их величеств, прибыли председатель Совета министров статс-секретарь В.Н. Коковцов, министры: военный генерал-адъютант В.А. Сухомлинов, путей сообщения статс-секретарь С.В. Рухлов, внутренних дел в звании камергера Н.А. Маклаков, товарищ министра внутренних дел, генерал-майор свиты его величества В.Ф. Джунковский, председатель Комитета по устройству празднования Трехсотлетия царствования Дома Романовых статс-секретарь А.Г. Булыгин, костромской губернатор в звании камергера П.П. Стремоухов, губернский предводитель дворянства М.Н. Зузин, председатель губернской земской управы Б.Н. Зузин и прочие.

В 9 часов 45 минут пароход «Межень» под императорским штандартом плавно пристал к царской пристани.

На пристани его императорскому величеству представились прибывшие для встречи лица, а губернатор Стремоухов поднес его императорскому величеству рапорт о состоянии губернии. Государь был в форме 13-го царя Михаила Феодоровича лейб-гренадерского Эриванского его величества полка – старейшего полка русской армии, сформированного при Михаиле Феодоровиче.

С пристани государь поднялся на берег, где ему представилась и поднесла хлеб-соль депутация от крестьян Шунгенской волости во главе с земским начальником князем Вяземским.

Депутация эта представлялась потому, что его величество в пределах Костромской губернии впервые вступил на территорию Шунгенской волости, а триста лет тому назад значительная ее часть находилась в вотчинном владении Ипатьевского монастыря. В период же Смутного времени волость, как стоявшая за избрание законного государя, была сплошь разграблена и выжжена поляками и изменниками казаками.

Волостной старшина, крестьянин села Шунги Гаврила Михайлов, приветствовал государя следующей речью:

«Ваше императорское величество!

Как предки наши триста лет назад кланялись прародителю твоему царю Михаилу Феодоровичу, провожая его в Москву на великий подвиг из Ипатьевского монастыря, так и мы, встречая тебя, великий государь, со всей твоей семьей на пути в святой монастырь, земно кланяемся и просим принять наше спасибо за все заботы державных предков твоих и твои о нас, крестьянах.

Дай Бог тебе, наш батюшка-царь, сыну твоему, наследнику цесаревичу, сил и здоровья на тяжелый труд.

Удостой принять от верных тебе крестьян Шунгенской области хлеб-соль и верь, что в годину испытаний мы готовы сложить свою жизнь за веру, тебя и Отечество».

Депутация крестьян удостоилась милостивого его императорского величества внимания. Государь принял хлеб-соль и благодарил представителей Шунгенской волости. За государем следовала ее императорское величество государыня императрица и августейшие дочери, а рослый конвойный казак нес на руках наследника цесаревича.

Государыню приветствовали супруга костромского губернатора Стремоухова, супруга костромского губернского предводителя дворянства Зузина, супруга председателя Костромской губернской земской управы Зузина и другие дамы. Ее императорскому величеству и великим княжнам супругой губернатора и супругой губернского предводителя дворянства были поднесены букеты цветов.

Затем был принят почетный караул 13-го лейб-гвардейского Эриванского полка. Государь, поздоровавшись, прошел по фронту при несмолкаемых криках «ура!». Эриванцы прошли церемониальным маршем, удостоившись благодарности его императорского величества. На правом фланге почетного караула проходили военный министр, командующий войсками Московского округа, командиры корпуса, дивизии и бригады.

После этого их императорские величества с наследником цесаревичем и августейшими дочерьми в открытых экипажах отбыли в Ипатьевский монастырь.

По всему пути от пристани до монастыря были выстроены в полном составе: 13-й царя Михаила Феодоровича лейб-гвардейский Эриванский его величества полк, 183-й пехотный Пултусский полк (расквартированный в Костроме), пятая сотня 1-го Кизляро-Гребенского казачьего генерала Ермолова полка, рота 25-го саперного батальона, один взвод от 46-й артиллерийской бригады и чины управления костромского уездного воинского начальника со взводом конвойной команды.

Проезжая, государь здоровался с выстроенными шпалерами войсками. За линией войск весь прилегающий к монастырю луг был запружен массами народа. Могучее, громкое русское «ура!» все время перекатывалось с одного края поля до другого.

Из Ипатьевского монастыря навстречу их величествам двинулся крестный ход, возглавляемый духовенством, несшим монастырские святыни и священные реликвии. У исторических ворот Зеленой башни их императорские величества встречали архиепископ Костромской и Галичский Тихон, протопресвитер военного и морского духовенства отец Георгий Шавельский, духовник их императорских величеств протоиерей Николай Кедринский, архимандрит Николо-Бабаевского монастыря, четыре протоиерея Костромского кафедрального собора, игумен и четыре иеромонаха Ипатьевского монастыря.

Эти исторические ворота были в точности воспроизведены в Мариинском театре в опере «Жизнь за царя».

У самых ворот Зеленой башни находились также члены комитета по устройству всероссийского празднования Трехсотлетия царствования Дома Романовых во главе с председателем гофмейстером А.Г. Булыгиным[48], волостные старшины и выборные от крестьянского населения всех волостей Костромской губернии.

Архиепископ Тихон приветствовал их величеств:

«Ваши императорские величества! Благочестивейший государь и благочестивейшая государыня! На этом месте, за этими высокими стенами, три века тому назад открылись дивные дела Божьего промышления о нашем дорогом Отечестве.

Иноческая обитель, основанная татарским мурзой Четом, родоначальником бояр Годуновых, сохранила в своих стенах драгоценную жизнь юного боярина Михаила Феодоровича, родоначальника августейшего Дома Романовых.

Иноческая обитель, с таким тщанием устроенная Годуновыми, которые вопреки воле Божией стремились удержать

царский трон в своем роде, – по устроению Божию, эта самая обитель стала царственной колыбелью августейшего Дома Романовых.

О, глубина премудрости Божией!

Поистине не испытаны судьбы Божии и не исследованы пути Его. Летописец, бывший свидетелем воцарения благоверного государя Михаила Феодоровича в стенах Ипатьевского монастыря, говорит, что тогда была великая радость в Костроме и во всей Москве. Но если бы тот же летописец был свидетелем настоящего нашего высокого торжества, если бы он видел это царственное пришествие к нам, если бы слышал этот благовестный гул колоколов, эти клики всеобщего восторга, без сомнения, не что-то иное сказал бы он о настоящем дне, как: была великая радость в Ипатьевской обители и во всей Костроме.

Да будет благословен сей благознаменитый день в жизни нашей обители! Да будет благословенно и это царственное пришествие к нам ваших императорских величеств, благоверного государя наследника цесаревича и всего царствующего дома!»

Здесь же встретили их величеств «правопреемники» и потомки участников исторического Великого посольства из Москвы в Кострому в 1613 году. Они держали в руках исторические реликвии, относящиеся к посольству: громадный церковный фонарь со слюдой вместо стекол, запрестольную икону и выносной крест, а также посох, который царь Михаил Феодорович подарил Ипатьевскому монастырю.

Их величества с наследником цесаревичем и августейшими дочерьми приложились к святому кресту и к иконе Феодоровской Божией Матери и приняли благословение от архиепископа Костромского.

Трогательный момент. Со слезами умиления смотрели все на эту хватающую за душу своей простотой и в то же время величием картину. Державный потомок скромного отрока, могущественный повелитель многомиллионной империи, смиренно преклонил свою главу перед той же иконой – Пречистой Заступницы и Покровительницы рода Романовых.

В предшествии духовенства, через ворота Зеленой башни и через двор монастыря их величества с наследником цесаревичем и дочерьми проследовали к Троицкому собору обители, перед которым собрались особы императорской фамилии, накануне прибывшие в Кострому для участия в торжествах, министры, придворные дамы, придворные чины и кавалеры, особы свиты великих князей и великих княгинь.

Государыня с наследником вошли в Троицкий собор, а его величество с дочерьми, в сопровождении особ императорской фамилии и в предшествии духовенства, направился через Екатерининские ворота навстречу приближавшемуся к стенам обители из Костромы крестному ходу во главе с епископом Кинешемским Арсением.

Вся улица и часть площадки перед Екатерининскими воротами была сплошь запружена народом из прилегающих к монастырю сел и деревень. Едва ли кому приходилось встречать такое сердечное умиление, которое наблюдалось у находившихся здесь крестьян и крестьянок, сподобившихся столь близко и – главное – у себя на родине видеть царя-батюшку и его семейство. Все крестились и плакали под влиянием проступившего наружу глубокого и искреннего чувства беззаветной любви к своему державному вождю. У совершенно взрослых людей помимо воли ручьем катились слезы. Встречающиеся поздравляли друг друга с радостью и восторгом, как в Светлое Христово Воскресение.

Встретив городской крестный ход и приняв благословение от преосвященного, его величество с дочерьми в сопровождении особ императорской фамилии и высшего духовенства направился в Троицкий собор.

Духовенство благословляло путь царский, народ плакал от умиления и возносил молитвы о здравии и благоденствии государя и его семьи. Торжественный, согласный перезвон годуновских колоколов раздавался с высоты старинной трехсотлетней звонницы Ипатьевского монастыря. В благоговейной молитвенной тишине встречали тысячные толпы народа шедшего с крестным ходом своего царя.

В Троицком соборе была совершена божественная литургия архиепископом Тихоном в сослужении протопресвитера военного и морского духовенства, духовника их императорских величеств, настоятеля Костромского кафедрального собора и ключаря того же собора. После литургии был отслужен молебен Феодоровской Божией Матери с возглашением многолетия. На богослужении присутствовали, кроме особ императорской фамилии, министры, придворные дамы, особы свиты его величества, высшее военное начальство, члены Государственного совета, костромской губернатор, губернский предводитель дворянства, председатель губернской земской управы с супругами и т. д.

По окончании богослужения государь с наследником и великими княжнами осматривали Троицкий собор, а также изволили принять святые иконы от костромских монастырей и Костромского Феодоровско-Сергиевского братства.

Обер-прокурором Святейшего синода В.К. Саблером были представлены государю настоятели и настоятельницы 21 православного монастыря Костромской губернии.

В 12 часов 30 минут государь император с наследником цесаревичем посетил палаты царя Михаила Феодоровича, в которых помещалось обширное древлехранилище Костромского церковно-исторического общества.

Необходимые объяснения при этом давали архиепископ Тихон и заведующий древлехранилищем преподаватель семинарии Иван Баженов. Государь император милостиво принял поднесенные архиепископом Тихоном два альбома с фотографическими снимками достопримечательностей Ипатьевского монастыря и, при оставлении палат, в память о высочайшем посещении их, начертал на особом листе собственноручную подпись.

Пока государь осматривал палаты бояр Романовых, государыня с великой княгиней Елизаветой Феодоровной ожидали в монастыре.

После осмотра палат их величества изволили отбыть на царскую пристань.

По докладу командира Собственного его величества конвоя князя Трубецкого сотне Кизляро-Гребенского полка предоставлено было почетное право конвоировать их величества от монастыря до царской пристани. Старейший из казачьих полков, Кизляро-Гребенский, сформированный при царе Михаиле Феодоровиче, был вызван для участия в торжествах из далекой Персии, где он нес в это время службу.

На пароходе «Межень» проходил семейный завтрак высочайших особ.

По окончании фамильного завтрака государь подошел к командиру полка полковнику Рыбальченко, который просил в ознаменование столь радостной минуты – лицезрения киз-лярогребенцами своего атамана – разрешить поднести наследнику на память старинную шашку. Государь согласился. На футляре из карельской березы, в который была уложена шашка с кривым булатным клинком, гребенцы выгравировали надпись:

«Своему Августейшему Атаману Его Императорскому Величеству Наследнику Цесаревичу и Великому Князю Алексею Николаевичу от верноподданных гребенцев. Гор. Кострома».

В верхней части футляра – рельефная великокняжеская корона и даты: «1613–1913».

К трем часам дня на городскую пристань для встречи их величеств собрались, кроме министров и начальствующих лиц, городской голова Костромы, гласные городской думы, городские головы и старосты уездных городов губернии и прочие.

Перед пристанью выстроился почетный караул от 183-го пехотного Пултусского полка.

Задолго до прибытия императорской флотилии к городской пристани стекались тысячные толпы народа. Весь широкий Ильинский спуск к Волге, Богословская улица и обширная площадь перед пристанью были запружены народом и представляли одно сплошное месиво голов. На далекое пространство заполнена была народом и вся прибрежная полоса. Взоры всех устремлены были вверх по реке на царскую пристань.

В 4 часа дня со всех городских колоколен понесся торжественный звон церковных колоколов. Императорская флотилия отошла от стрелки. Пароход «Межень» плавно следовал к городской пристани. По обоим берегам Волги вслед за ним бежали толпы народа с криками «ура!».

В 4 часа 30 минут пароход «Межень» стал у городской пристани, и их императорские величества с наследником цесаревичем и великими княжнами ступили на берег, проследовав под величественной аркой в виде древних русских ворот, на которых вверху была надпись:

«Да будет бессмертен Твой Царский Род».

По вступлении на берег их императорские величества выслушали приветствие городского головы В.А. Шевалдышева, поднесшего хлеб-соль, и гласных городской думы. Городской голова произнес следующие слова:

«Несказанно счастливы жители города Костромы, встречая ваше императорское величество у подножия старого Костромского кремля, где хранится святая чудотворная икона Феодоровской Божией Матери, где триста лет тому назад стоял осадный двор любимых костромских бояр Романовых и где ныне воздвигается величественный памятник, памятник славы предков вашего императорского величества, памятник славы прошлой России, сделавшейся под державным руководством венценосных костромских бояр Романовых из маленького Московского царства величайшей империей мира.

Знаем мы, государь, что живы в народе русском и заветы костромичей Сусанина и Комиссарова[49], знаем мы и то, что родная наша по своему историческому прошлому династия Романовых и впредь поведет Россию по пути славы и величия. Примите, царь-батюшка, хлеб-соль от родины предков».

Ее императорскому величеству и великим княжнам членами городской управы Костромы и гласными городской думы были поднесены букеты цветов.

Государь император обошел и пропустил церемониальным маршем построенный у пристани почетный караул от 183-го пехотного Пултусского полка. Затем их императорские величества с наследником цесаревичем и августейшими дочерьми, при колокольном звоне и несмолкаемом «ура!» выстроенных по улицам города учеников и учениц средних и низших учебных заведений, волостных старшин, сельских старост различных должностных лиц и заполнившего все улицы городского и сельского населения, в экипаже отбыли в Романовский музей.

Царский кортеж медленно продвигался по улице. Общий энтузиазм не поддавался описанию. Лица у всех сияли безграничной радостью. Из глаз лились счастливые слезы… Одна старушка протиснулась сквозь ряды и бросилась на колени перед коляской их императорских величеств, простирая руки к тому, кто в данный момент составлял весь смысл ее жизни… Государыня обратила внимание на этот порыв беззаветного чувства и опустила в ладони счастливой старушки платок, бывший у нее в руках. Платок моментально был разделен на мелкие кусочки на память для немногих людей из народной толпы…

В Романовском музее к этому времени собрались особы императорской фамилии, министры, свита, высшие военные и гражданские чины, члены совета Костромской губернской ученой архивной комиссии и члены строительной комиссии по возведению здания музея.

Их императорские величества подробно осматривали музей с размещенными в нем историко-археологическими и этнографическими коллекциями. Государь обратил особое внимание на громадную, во всю стену, картину художника И.Ф. Порфирова «Боже, спаси царя!», изображающую подвиг костромского крестьянина Ивана Сусанина, спасающего от поляков только что избранного на царство державного предка царствующего Дома Романовых.

Картина была пожертвована в Романовский музей владельцами Костромской льняной мануфактуры С.И. Третьяковым, В.В. Коншиным и Ф.А. Олиховым.

После осмотра музея их императорские величества проследовали в дом костромского дворянства, расположенный рядом с музеем.

При входе, в вестибюле Дворянского собрания, на нижней площадке лестницы их величества были встречены костромским губернским предводителем дворянства, отставным генерал-майором Зузиным, а на верхней площадке лестницы – уездными предводителями дворянства и супругами губернского и уездных предводителей дворянства.

В Белом зале Дворянского собрания губернский предводитель дворянства обратился к государю императору с приветственной речью[50] и поднес хлеб-соль и святую икону для наследника цесаревича. Их императорские величества обходили ряды собравшегося в зале дворянства, удостаивая его милостивым вниманием. Ее величеству государыне императрице были представлены находившиеся в собрании супруги и дочери костромских дворян. По окончании представления августейшие гости были приглашены губернским предводителем дворянства в малый Екатерининский зал, где были сервированы чай и фрукты.

Когда подали шампанское, губернский предводитель дворянства, высоко подняв бокал, провозгласил тост за державных посетителей Дворянского собрания, их величеств с семейством. Громовое «ура!» потрясло стены Дворянского собрания. Восторженные крики сменились пением гимна «Боже, царя храни!»…

Государь император поднял бокал и обратился к дворянам со следующими словами: «От имени ее величества, от моего имени и всей нашей семьи сердечно благодарю костромское дворянство за его радушный прием и гостеприимство. Я счастлив, что первое посещение мое Костромы с моей семьей состоялось в нынешнем году и совпало с Трехсотлетием царствования нашего Дома, чем мы навсегда связаны с Костромой и всеми ее сословиями. От души пью за процветание и здоровье костромского дворянства и за ваше здоровье, господа».

Слова государя вызвали новую бурю восторга, и громовое «ура!» долго потрясало стены Дворянского собрания.

Больше часа пробыли их величества в гостях у костромского дворянства.

В тот же день, в 8 часов вечера, на пароходе «Царь Михаил Феодорович» состоялся в высочайшем присутствии парадный обед, к которому были приглашены, кроме особ императорской фамилии, министры, высшее духовенство, а также высшие чины губернской администрации с супругами. Вследствие нездоровья императрица не присутствовала, и ее заменяла за столом великая княгиня Мария Павловна.

Весь день ликовала Кострома.

В 11 часов вечера на стрелке, близ Ипатьевского монастыря, напротив царской пристани был зажжен удивительный по сложности и красоте фейерверк. Каждое из отделений его представляло картину, изображавшую события царствования Дома Романовых. Их императорские величества с детьми любовались фейерверком с парохода. В то же время за городом при содействии Санкт-Петербургского городского попечительства о народной трезвости под непосредственным руководством принца А.П. Ольденбургского были устроены бесплатные народные гуляния.

20 мая утром на городской пристани собрались для встречи их императорских величеств: председатель Совета министров статс-секретарь Коковцов, министры – путей сообщения Рухлов, внутренних дел Маклаков, товарищ министра внутренних дел Джунковский, губернатор Стремоухов и городской голова Шевалдышев.

В 11 часов утра медленно подошел к пристани царский пароход. Сошли на пристань: государь император в форме лейб-гренадерского Эриванского полка, императрица, наследник в форме Екатеринославского полка и великие княжны.

Весь берег Волги представлял собой одно громадное, необъятное море голов…

Их императорские величества с наследником цесаревичем, дочерьми и особами императорской фамилии в экипажах прибыли к Успенскому кафедральному собору.

Архиепископ Тихон в сопровождении соборных протоиереев, державших на особых пеленах святые иконы, подошел к царскому месту и обратился к их величествам с приветственным словом:

«Ваши императорские величества!

Когда благоверный государь Михаил Феодорович, после долгого раздумья и неоднократных отказов, изъявил, наконец, свое согласие принять царский скипетр Державы Российской – это было три века назад в Костроме, в Ипатьевском монастыре, – тогда родительница его, старица-инокиня Марфа Иоанновна, взяв сына своего за руку и вместе с ним преклонив колена пред чудотворной Феодоровской иконой Божией Матери, произнесла эти замечательные слова: „Се, Тебе, о Богомати, в Твои пречистые руки вверяю сына моего. Наставь его на истинный путь, устрой все полезное ему и всему христианству“.

Феодоровской же иконой Божией Матери она благословила потом сына своего на царство. С тех пор Феодоровская Богоматерь является всегдашней помощницей и покровительницей наших православных русских царей из Дома Романовых. Ее всемощный благодатный покров да будет неизменно распростерт и над вами, благочестивейший государь и благочестивейшая государыня, над благоверным государем наследником цесаревичем и над всем царствующим Домом.

Костромской кафедральный собор бьет челом вашим императорским величествам. Благоволите принять в благословение эти святые иконы Феодоровской Божией Матери».

При этом архиепископ благословил их величества и наследника цесаревича иконами от собора. После сего началось служение молебна. При пении тропаря «К Богородице прилежно ныне притецем…» открылось шествие к месту закладки памятника Трехсотлетия царствования Дома Романовых.

Впереди шел ключарь собора, за ним диакон с запрестольным крестом; затем два псаломщика с двумя малыми хоругвями, за ними архиерейские певчие, продолжая петь тропарь «К Богородице прилежно…», за певчими прочее духовенство попарно с Феодоровской иконой Божией Матери, несомой на руках двумя протоиереями, за ней два архимандрита, несущие крест и Евангелие, затем архиереи и при них по сторонам протодиакон и диакон…

Духовенство было, как и при служении литургии в Ипатьевском Троицком соборе 19 мая, в великолепных облачениях, по высочайшему повелению пожалованных Ипатьевскому монастырю и Костромскому кафедральному собору.

Их императорские величества с наследником цесаревичем, дочерьми и особами императорской фамилии подошли, в предшествии архиереев, к месту закладки памятника на площадке перед собором, где прошло богослужение в открытой палатке, возвышавшейся над устланным красным сукном обширным помостом, на котором расположился крестный ход с духовенством.

По прочтении Апостола и Евангелия и произнесении ектений архиепископ Тихон прочитал молитву освящения воды: «Господи Боже наш, освятивший струи Иорданския».

По окончании молитвы совершено было погружение святого креста при пении «Спаси, Господи, люди Твоя». Затем протодиакон поднялся на фундамент памятника и, обратившись к их величествам, прочитал громогласно выгравированную на закладной металлической доске надпись: «В лето от Рождества Бога Слова 1913, мая 20 дня, в царствование благочестивейшего самодержавнейшего великого государя императора всея России Николая Александровича, при супруге его, благочестивейшей государыне императрице Александре Феодоровне, при матери его, благочестивейшей государыне императрице Марии Феодоровне[51], и при наследнике его, благоверном государе цесаревиче и великом князе Алексее Николаевиче совершена собственноручно его императорским величеством закладка памятника в благодарное воспоминание Трехсотлетия царствования Дома Романовых. Священнодействовал Тихон, архиепископ Костромской и Галичский.

Памятник воздвигается в Костроме иждивением русского народа. Работы производятся особым комитетом под председательством костромского губернатора в звании камергера двора его императорского величества Стремоухова. Строитель памятника костромской губернский инженер Большаков. Скульптор Адамсон».

После этого поднялся на фундамент памятника архиепископ в предшествии ключаря, несшего святую воду. За архиепископом проследовали их императорские величества с наследником цесаревичем и августейшими дочерьми. Председатель комитета поднес его величеству на блюде юбилейный рубль. Государь и высочайшие особы опустили в чашу монеты. После этого высокопреосвященный окропил святой водой доску и покрыл ею чашу. Рабочие залили доску цементом.

Председатель поднес государю императору именной кирпич, причем высокопреосвященный окропил кирпич святой водой. Затем строитель поднес на блюде молоток. Государь уложил кирпич. Также изволили положить кирпичи государыня, наследник цесаревич и особы императорской фамилии, а после них архиепископ и губернатор. Затем рабочие залили кирпичи цементом, и сверху была возложена, по окроплении святой водой, каменная плита. После этого архиепископ сошел с фундамента памятника, и было возглашено многолетие. Государь с августейшей семьей приложились ко кресту, и крестный ход во главе с архиепископом возвратился в собор.

По окончании чина закладки их императорские величества осмотрели в городском павильоне близ постамента планы и рисунки сооружаемого памятника[52]. Затем, в ожидании прибытия войск для предстоящего парада, государь император вышел вместе с наследником цесаревичем на балкон городского павильона, построенного на краю высокого обрыва.

Их взорам представилось чарующее зрелище: перед ними разливалась Волга во всей красоте своего весеннего полноводья, а внизу – вся площадь пестрела сплошной многотысячной толпой.

Лишь только народ увидел государя – раздалось могучее непрерывающееся единодушное «ура!». Шапки полетели вверх, женщины махали платками, многие плакали от радости и восторга. Эта сцена была схвачена кинематографистами от «Синема-Пате-журнала», и фотография была помещена в книге «Костромские торжества».

Государь снял фуражку и низко поклонился народу, глаза у него были влажны. Рядом с ним стояла императрица Александра Феодоровна, также вышедшая на балкон. Слезы медленно катились по ее белому, как мрамор, лицу… Когда доложили, что к параду все готово, его величество еще раз поклонился народу и прошел к войскам.

Командовал парадом начальник 2-й бригады 46-й пехотной дивизии Генерального штаба генерал-майор Парский.

После парада, состоявшегося в высочайшем присутствии, государь поблагодарил войска и изволил отбыть в губернаторский дом, а государыня императрица с наследником цесаревичем, августейшими дочерьми и великой княгиней Елизаветой Феодоровной проследовали в Костромской Богоявленский женский монастырь.

В губернаторском доме состоялся прием его величеством высшего духовенства, военных и гражданских чинов и депутации общественных учреждений.

Перед домом губернатора выстроен был в пешем строю почетный караул от государственной стражи Костромской губернии. На правом фланге стояли: товарищ министра внутренних дел, генерал-майор свиты его величества В.Ф. Джунковский, губернатор и другие начальствующие лица.

Это была инициатива губернатора П.П. Стремоухова – первый случай представления государю императору почетного караула от полиции.

Пятьдесят человек на подбор были георгиевскими кавалерами Русско-японской войны. Поздоровавшись, государь император пропустил мимо себя маршем почетный караул и поблагодарил стражников и губернатора, бывшего офицера лейб-гвардии Егерского полка. У ворот стояли почетными часовыми два стражника, каждый с четырьмя Георгиевскими крестами, на что государь обратил особое внимание.

По главной садовой аллее вытянулись ряды депутаций. Были здесь и два «Союза русского народа»[53], по словам губернатора, постоянно враждовавшие между собой.

Государь сказал им:

– А, у вас два союза… Не ссоритесь?

Обе стороны замялись.

– Вот видите, – сказал государь, – нехорошо это. Стыдно русским людям жить врозь… Смотрите, живите дружно.

Государю императору имели счастье представиться: архиепископ Костромской и Галичский Тихон, епископ Рязанский Димитрий, епископ Кинешемский, викарий Костромской епархии Арсений, ректор Костромской духовной семинарии протоиерей В. Чекан и костромской кафедральный протоиерей П. Крутиков, костромской уездный воинский начальник, начальник губернского жандармского управления, уездные предводители дворянства, члены губернской земской управы, председатель окружного суда и его товарищи, прокурор суда, тюремный инспектор, управляющий Казенной палатой, управляющий акцизными сборами, управляющий отделением Государственного банка, управляющий отделением Крестьянского поземельного банка, директоры: народных училищ, первой мужской гимназии, второй гимназии, реального училища и Землемерного училища, начальник управления земледелия и государственных имуществ, директор Чижовских училищ, управляющий Контрольной палатой, непременные члены землеустроительных комиссий и земские начальники. Затем представились депутации от Костромского мещанского общества, от жителей городов Макарьева, Галича и Буя, от костромских старообрядцев, костромского мусульманского общества, костромской еврейской общины и пр.

Одни депутации поднесли его величеству иконы, другие хлеб-соль. Его величество обращался к депутациям с милостивыми словами.

На тенистой площадке перед губернаторским домом были расставлены «покоем» обеденные столы, по обеим сторонам от которых находились волостные старшины губернии и крестьянские депутации, которым был предложен обед от высочайшего двора.

В большинстве это были люди немолодые, бородачи, крупные, сильные, настоящий цвет нашего крестьянства, типичные представители той «ставки на сильного», на которой Столыпин с таким успехом начал перестраивать деревенскую Русь, – и уж никак не большевистских «комитетов бедноты», которым маньяк разрушения Ленин и его преемник Сталин отвели первое место в разоряемой деревне.

От имени всего крестьянского населения Костромской губернии выступил вперед для произнесения приветственного слова волостной старшина Галицкого уезда Куломзин[54].

Это был человек немолодой, с четверть века уже исполняющий обязанности волостного старшины, украшенный двумя медалями «За усердие» и двумя – за участие в коронационных торжествах императоров Александра III (1883) и Николая II (1896).

Накануне Куломзин репетировал свою речь перед волостными старшинами и произнес ее превосходно…

Государь подошел к Куломзину.

– Ваше величество… – начал старшина и остановился. – Ваше величество… – продолжил он, и далее ни слова…

– Ничего, ничего, – сказал государь, – успокойся немного… Я подожду. Потом можешь продолжать.

Через минуту Куломзин начал снова:

– Ваше величество…

Видно было, как он глубоко волновался всем своим существом. Наконец сказал:

– Простите, ваше величество, сердце бьется, не могу говорить.

И слезы полились у него из глаз.

– Ну и не надо! – своим чарующим, бархатным голосом произнес государь. – Верь мне, что твое волнение и чувства, которые его вызывают, мне гораздо дороже слов, которые я не раз уже слышал… Пусть лучше будет так…

Государь обнял и поцеловал старика.

– В лице твоем приветствую все дорогое мне крестьянство Костромской губернии, – сказал он. – Передай это всем, кого увидишь…

Слова государя и объятие Куломзина произвели на присутствующих глубокое впечатление. Громким «ура!» ответили они на царское слово, и по седым бородам старшин текли слезы…

Государь поднял чарку и осушил ее за здоровье «родного, всегда верного ему крестьянства Костромской губернии» и приказал старшинам передать его царский поклон всем их односельчанам, женам и детям…

После речи губернатора царь обходил старшин и со многими разговаривал, с некоторыми о хозяйстве, а с имеющими военные медали – о походах и полках, в которых они служили.

Рассказывая об этом, очевидец П.П. Стремоухов добавляет: «Император Николай II, несомненно, более любил простого мужика-крестьянина, чем представителей интеллигенции. Потому так задушевно искренне оценил чувства, охватившие крестьянина Куломзина, но зато фальшь губернского предводителя дворянства Зузина государь сразу угадал своим чутким сердцем…»

Вместе с волостными старшинами представлялись государю и отдельные крестьянские депутации, среди которых особенно выделялись представители села Коробково, триста лет тому назад прославленного подвигом коробковского крестьянина Ивана Сусанина. Среди крестьян села Коробково были и потомки Сусанина. Государь удостоил окруживших его крестьян продолжительной беседой, и они счастливы были услышать милостивое царское слово.

По окончании приема представителей крестьянского населения государь поднял чару и обратился к ним со словами:

– Я счастлив был прибыть в Кострому с ее императорским величеством и семьей своей в год празднования Трехсотлетия царствования нашего Дома и радуюсь видеть вас, представителей моего верного костромского населения, которое так славно показало себя в лице Ивана Сусанина триста лет тому назад. Я уверен, что та любовь и преданность, которую он показал моему предку, никогда не иссякнет, пока жива будет земля Русская. Пью за ваше здоровье, здоровье хлебопашцев и за все население Костромской губернии.

При громком и восторженном «ура!» от всех присутствующих его величество отбыл в расположение 183-го Пултусского полка, где обошел казармы, осмотрел полковой музей и посетил офицерское собрание, где поблагодарил офицеров и солдат за службу и снялся на общей фотографии с офицерами.

Ее величество государыня императрица с наследником цесаревичем, августейшими дочерьми и великой княгиней Елизаветой Феодоровной все это время оставалась в Богоявленском женском монастыре, где по прибытии государыни императрицы было отслужено молебствие.

Наследник цесаревич с особенным любопытством смотрел на одетых в монашеское платье послушниц – четырех девочек его возраста, бросавших цветы под ноги царицы при входе ее в монастырь.

После молебствия ее величество посетила покои игуменьи, где ей были поднесены различные рукодельные работы от девяти монастырей и Костромского епархиального женского училища; хор воспитанниц этого училища имел счастье петь в присутствии ее величества. Затем государыне в покоях игуменьи представились супруги высших должностных лиц губернии. После представления ее величество отбыла на городскую пристань.

Во второй половине дня государь с дочерьми, сопровождаемый особами императорской фамилии, посетил старинную церковь Воскресения Христова на реке Дебре, ознакомившись с достопримечательностями этого древнего храма. Далее его величество с их высочествами проследовал в законченную постройкой и оборудованием больницу Красного Креста, которую осмотрел во всех подробностях, и посетил земскую выставку крестьянских кустарных изделий, на которой государя приветствовал речью С.Н. Третьяков.

Приняв хлеб-соль от председателя губернской земской управы, его величество изволил подробно осмотреть все отделы выставки. Для высочайших гостей был сервирован чай; во время чаепития пел соединенный хор учащихся городских и приходских школ Костромской губернии.

Отбывая с выставки, государь император поблагодарил устроителей выставки от своего лица и от имени августейшей семьи за гостеприимство и пожелал успеха и процветания делу, которому посвящены были силы и заботы земских деятелей. Провожаемый военными и гражданскими чинами и представителями земства и города, при неумолчных криках «ура!» собравшегося населения, покрывшего густой массой берега реки, его величество отбыл на пароходе «Межень» на царскую пристань.

В 8 часов вечера на пароходе «Царь Михаил Феодорович» состоялся в высочайшем присутствии обед[55], к которому, кроме особ императорской фамилии, были приглашены высшие военно-начальствующие лица и члены комитета по устройству празднования Трехсотлетия царствования Дома Романовых.

По окончании обеда государь проследовал по берегу пешком на «Межень».

В 10 часов 30 минут вечера пароход «Межень» с их императорскими величествами, наследником цесаревичем и августейшими дочерьми, отойдя от царской пристани, направился в город Ярославль. Следом двинулась и сопровождающая «Межень» флотилия.

Ударили в большой колокол, и начался торжественный прощальный звон на колокольнях всех городских церквей… Государь долго оставался на корме парохода, отвечая поклонами на возгласы народные, рядом с ним стоял наследник в матросской курточке.

Толпы народа следовали на пароходами вдоль берега, многие вошли в воду и по грудь в воде стремились приблизиться к царскому пароходу, продолжая свое неистовое «ура!» и бросая вверх шапки, пропадавшие затем в волнах…

Присутствовавший на торжествах инкогнито герцог Мекленбургский, брат великой княгини Марии Павловны, не мог удержать слез умиления, глядя на эту невиданную нигде в Европе картину народных оваций своему монарху.

– Какое счастье быть монархом такого народа, – сказал престарелый герцог своему адъютанту.

Народный энтузиазм превзошел все ожидания. Государь был особенно тронут восторженным приемом, оказанным ему костромичами, и выразил свое удовольствие губернатору. При отбытии из города Костромы его императорское величество повелел костромскому губернатору объявить населению города Костромы высочайшую благодарность за выраженные населением верноподданнические чувства, а также за тот образцовый порядок, который государь всюду заметил. Кроме того, государь передал губернатору 10 тысяч рублей для раздачи бедным города Костромы. Объявлено также было о всемилостивейшем награждении государем императором многих служащих в правительственных, общественных и сословных учреждениях орденами и чинами и о выражении им высочайшей его императорского величества благодарности.

Служивший ранее сувалкским и саратовским губернатором, назначенный в Кострому всего лишь за три месяца до торжеств, П.П. Стремоухов с честью выполнил возложенные на него исключительно ответственные обязанности в исторический момент, когда взоры всей России обращены были на Кострому.

Положение начальника этой губернии, независимо от административно-полицейских хлопот, осложнялось и давно известным оппозиционным настроем… конечно, не народа, а почти всей местной, так называемой интеллигентской «общественности», от которой не отставали и многие полевевшие господа костромские дворяне.

В Костроме отчуждение «общества» от представителей власти было полным, а в Государственной думе Костромская губерния была представлена исключительно левыми. Их имена мы встретим среди участников погубившего Россию февральского бунта 1917 года, а некоторые отличились и особыми заслугами… перед революцией. Это были, к примеру, прогрессист и член будущего Прогрессивного революционного блока – дворянин, председатель губернской земской управы, помещик Б.Н. Зузин, кадет, дворянин, председатель уездной земской управы, кинешемский помещик, отставной офицер И.В. Шулепников, а в 1917 году к ним присоединился и предводитель дворянства Юрьевецкого уезда Грибунин, известный ныне как участник революционной делегации думских палачей, ездивших в Ставку 4 марта 1917 года и беззаконно арестовавших добровольно отказавшегося от престола царя.

Но всех их затмил своими «революционными отличиями» прогрессист из московских купцов, мануфактур-советник и фабрикант А.И. Коновалов, товарищ председателя Государственной думы и будущий министр Временного правительства «февралистов».

Один из текстильных королей, этот Коновалов играл тогда в оппозицию не только в блоке с московскими Рябушин-скими, Морозовыми, Гужонами и Кº, но еще более политиканствовал и «повелевал» в Костромском районе на своей коноваловской мануфактуре в селе Вичуге, одном из самых больших текстильных предприятий в империи.

Владельцы остальных крупных костромских фабрик – Третьяковы, Сидоровы, Красилыциковы – жили также в Москве, служившей когда-то влиятельным центром стародворянской оппозиции санкт-петербургским правящим кругам, но вследствие оскудения дворянства превратившейся к XX веку в центр либерализма революционной общественности «разночинцев», среди которых на первые роли выдвинулись наиболее горячие головы из торгово-промышленников, особенно склонных к личному произволу и самодурству.

Это купеческое самовольство «людей с характером», унаследованное молодыми поколениями от их предков, проявлялось в оппозиции высшей власти при помощи тех капиталов, влияния и промышленного значения, которые были нажиты их дедами и прадедами – всецело благодаря заботам наших государей о процветании промышленности и всяческому поощрению торговых людей.

Но, наживая свои капиталы за счет государства и благодаря покровительству правительства, наши капиталисты все чаще проявляли свою оппозицию государственной власти во всех ее видах – начиная от представителей ее в губерниях и столицах и до самого державного хозяина земли Русской и его министров. Типичнейшим из фрондирующих московских купчиков был А.И. Коновалов.

По сведениям, сообщенным Министерством внутренних дел костромскому губернатору, в 1913 году Коновалов был в общении с русскими революционными центрами в Швейцарии и значительную часть отцовского наследства израсходовал на революцию. Департамент полиции имел точные сведения, что забастовки на фабриках происходили по директивам заграничных революционеров, с которыми Коновалов был в тесной связи, причем упоминалось и имя Ленина. Поддерживая стачки в их общем политическом объеме, Коновалов себя застраховал: он уговорил своих рабочих не бастовать.

У всех были на фабриках забастовки, а у тайного друга революционеров работали…

Всем известна роль, которую Коновалов успел сыграть в крушении России в 1917 году. Побывал он тогда и у власти, «министром торговли и промышленности», и теперь, вместе с прочими «революционерами-капиталистами», может себе сказать, что честолюбие их удовлетворено: немало способствовали они гибели родины и разорению так щедро украшенной и благоустроенной их отцами и дедами Москвы, а свои богатства погубили безвозвратно.

На Романовских торжествах этот костромской текстильный король, в то время товарищ председателя Государственной думы и тайный союзник ленинских «товарищей-революционеров», разумеется, отсутствовал.

Таковы были в Романовские юбилейные дни, в «оппозиционной» губернии, «революционные настроения», трусливо и не без наглости проявляемые ничтожными кучками наших доморощенных якобинцев за спиной миллионов верноподданного народа.

Во время костромских торжеств и за все продолжительное юбилейное путешествие по Волге их величества и все члены императорской фамилии видели перед собой миллионы коренного великорусского населения, и всюду среди своего народа государь и вся его семья непосредственно наблюдали и чувствовали, какой искренней преданностью, любовью к ним и верностью преисполнены русские люди.

Ни одна из революционных партий не дерзнула пойти ни на какие выступления в эти юбилейные дни единения русского царя со своим народом, и все прошло в удивительном спокойствии и порядке, необыкновенно празднично и торжественно.

Вот что происходило в сердце Великой России всего лишь за четыре года до ее предательства и крушения…

В Ярославле, Ростове Великом и Переславле

В ночной темноте медленно удалялся царский пароход от Костромы. Наследник цесаревич уже спал, и на берег было дано знать, чтобы не беспокоили его сон бесконечными «ура!»…

Утром 21 мая государь император Николай Александрович прибыл в Ярославль. Государыня была настолько утомлена костромскими торжествами, что в этот день не выходила к завтраку, и наследник чувствовал себя нездоровым и оставался постоянно в кресле.

Между тем ярославцы готовились к юбилейным празднествам. Все расписание царского визита – «Высочайше утвержденный порядок дней пребывания их императорских величеств в пределах Ярославской губернии с 21 по 23 мая» – было опубликовано в «Ярославских губернских ведомостях» за неделю до приезда царской семьи.

В день визита государя Ярославль был празднично украшен флагами, гирляндами, императорскими вензелями; магазины, учреждения и предприятия не работали. Множество ярославцев собралось на бульварах и улицах, на Волжской набережной.

В 9 часов утра к Ярославской пристани причалил пароход «Межень», на борту которого находились их императорские величества с наследником цесаревичем и августейшими дочерьми.

Императорскую семью приветствовал почетный караул 181-го пехотного Остроленского полка. Его величество принял рапорт губернатора графа Д.Н. Татищева.

После обычных приемов государь с семьей направился в кафедральный Успенский собор, где гостей встречал архиепископ Тихон. После молебна и поклонения мощам святых ярославских князей Василия и Константина императрица с цесаревичем, который быстро уставал, вернулись на «Межень». Император Николай II с дочерьми отправились дальше. Они посетили церковь Спаса-на-Бору, церковь Иоанна Предтечи и Спасский монастырь, бывший местом пребывания царя Михаила Феодоровича в 1613 году (в нем юный царь жил в течение 26 дней, по пути из Костромы в Москву, по избрании на царство).

В монастырской ризнице государь Николай II, будучи редким знатоком истории и древностей российских, особенно заинтересовался хранившимися там манускриптами, в том числе редчайшим оригиналом «Слова о полку Игореве».

Эта ценнейшая реликвия – уцелевшие от московского пожарища 1812 года листы первого печатного издания «Слова о полку Игореве» – была поднесена государю в дар для наследника цесаревича.

В Спасском монастыре состоялся прием депутации Союза русского народа во главе с Н.Н. Кацауровым. Монархисты поднесли царю икону Святого Георгия Победоносца и адрес, а Н.Н. Кацауров произнес приветственную речь.

Милостиво выслушав депутатов, государь сказал: «Спасибо вам за верность. Благодарю за поднесение иконы. Передайте всему Союзу мою благодарность за это благословение и выраженные чувства. Желаю Союзу процветания».

Далее Николай II посетил храм Ильи Пророка, оставив там свой дар – полное священническое облачение из парчи.

Затем его величество принял депутатов от живших в Ярославле иноверцев – от римско-католического духовенства, лютеран, магометан, еврейской общины. Ему представились также делегации от Биржевого комитета, мещанского общества и студентов Лицея.

Государь император и великие княжны осмотрели расположенный за Романовской заставой приют для сирот-мальчиков, открытый в честь Трехсотлетия Дома Романовых. На его организацию под руководством губернатора Татищева собрали 80 тысяч рублей пожертвований.

Далее его величество принял парад вольной пожарной дружины. Николай II благодарил пожарных за усердие и подарил брандмейстеру городской пожарной команды Н.А. Маныгину и механику Ярославского пожарного депо П. Смирнову золотые и серебряные часы с изображением государственного герба.

С большим интересом император с дочерьми посетил земскую выставку кустарных производств Ярославской губернии, организованную в Полушкиной роще.

Инициатива ее устройства исходила от местных землевладельцев и промышленников. Еще за два года до императорского визита они попросили в этом содействия у ярославского губернатора. На выставке были представлены традиционные для ярославских земель отрасли – ярославская порода коров, романовская овца, лен, овощи, изделия промышленных производств.

На выставке император Николай II и великие княжны провели почти два часа. Высоким гостям были преподнесены подарки, в числе которых – дар книгоиздательства Константина Некрасова, книга «Церковь Иоанна Предтечи в Ярославле». Росписями этой церкви император уже успел восхититься.

Далее по программе высочайшего визита государя пригласили осмотреть железнодорожный мост через Волгу.

Возведение моста в Ярославле было завершено как раз к Трехсотлетнему юбилею Дома Романовых. В день избрания Михаила Феодоровича на царство (21 февраля) Волжский железнодорожный мост был открыт для постоянной эксплуатации.

Мост в Ярославле стал первым железнодорожным мостом на Волге. Он связал север страны с Москвой, значительно облегчив переброску товаров. Прежде тысячи тонн грузов приходилось переправлять через Волгу на баржах.

Император осмотрел величественное сооружение, а архиепископ Ярославский Тихон его освятил.

В память о пребывании в Ярославле императорской семьи по предложению министра путей сообщения Рухлова 31 мая железнодорожному мосту было присвоено имя императора Николая II.

Посетив Толгский монастырь на другом берегу Волги, в 9 верстах от города, император вернулся в центр Ярославля.

Вечером дворянством был устроен парадный раут в Доме помощи бедным, основанном в память императрицы Екатерины II.

Парадный зал был, как писали в газетах, «эффектно декорирован материями, живыми цветами и тропическими растениями».

В 9 часов вечера их императорские величества прибыли на торжественный прием.

С чрезвычайными усилиями переносила императрица свое недомогание. Не будучи в состоянии подняться даже в первый этаж, она попросила внести ее в кресле в зал, где проходил прием.

На раут были приглашены как дворяне, так и представители прочих сословий.

Ярославцы особенно отличились организацией интересного концерта русских артистов из народа, со знаменитым тенором Л.В. Собиновым, Н.В. Плевицкой и квартетом Кедровых во главе.

Солист его величества Леонид Витальевич Собинов происходил из крестьян Костромской губернии[56], Надежда Васильевна Плевицкая – крестьянка села Винниково Курской губернии, когда-то деревенская пастушка, затем послушница монастыря, а впоследствии – непревзойденная талантливая исполнительница подлинных народных песен.

В начале концерта хор учеников и учениц городских школ исполнил старинный екатерининский гимн: «Славься сим, Екатерина, славься, нежная нам мать!»

Несмотря на нездоровье, императрица оставалась до конца концерта. Государь особенно сердечно и горячо благодарил губернского представителя дворянства князя И.А. Куракина.

Путешествие по Волге было закончено, и вечером того же дня их императорские величества по железной дороге отбыли в старый Ростов.

Заведующий личной охраной государя в путешествии генерал А.И. Спиридович[57] свидетельствует в своей книге, что прием их величеств населением Ярославля отличался такой же сердечностью и энтузиазмом, как и в Костроме. Даже люди левых убеждений, получившие возможность видеть близко государя императора Николая Александровича и с ним говорить, были очарованы его личностью, его простотой, мягкостью и исключительным вниманием в разговоре.

Тот же автор отмечает образец чрезмерного административного усердия со стороны ярославского губернатора графа Татищева (после визита губернатору был вручен в качестве награды портрет императора, а через два года граф Дмитрий Татищев был назначен командующим Отдельным корпусом жандармов).

Оказывается, в дни подготовки к торжествам власти озаботили «весьма представительного, но скромного по способностям» губернатора графа Татищева, прикомандировав неофициально к нему в помощь гофмейстера Штюрмера, бывшего когда-то тоже ярославским губернатором (в 1916 году этот же Б.В. Штюрмер был председателем Совета министров).

Немало был поражен генерал А.И. Спиридович, когда граф Татищев объявил, что в целях «охраны» они уже распорядились принять самые решительные меры в отношении всех сколько-нибудь неблагонадежных ярославских обывателей: каждый «политически неблагонадежный» будет фактически подвергнут «домашнему аресту», для чего перед квартирой каждого из них будет поставлен жандарм.

Немалого труда стоило генералу А.И. Спиридовичу убедить перестаравшегося губернатора в нецелесообразности таких мер вообще, а в особенности – разъяснить крайне тяжелое впечатление, производимое на городское население подобным способом охраны царя от всех заподозренных местными властями русских людей. Граф Татищев обещал отменить это распоряжение только тогда, когда генерал А.И. Спиридович согласился заявить, что всю ответственность за отмену этих «домашних арестов» берет на себя…

Во время юбилейных торжеств 1913 года надежнейшей охраной царя был, как и всегда, сам русский народ – везде: в Костроме и в Ярославле, в Нижнем Новгороде и в самой Москве.

Ростов Великий – так назывался нынешний скромный уездный город Ярославской губернии, служивший до царствования Екатерины II резиденцией одного из старейших русских митрополитов.

Здесь 22 мая императорская семья провела день, осматривая древние ростовские храмы. Государь с детьми посетили имеющий тысячелетнюю историю Успенский собор (последней перестройки XV века), церкви на территории Ростовского кремля, музей в Белой палате митрополичьего дома с башнями и Княжьи терема и слушали «ростовский звон» колоколов.

Его величество с детьми долго стояли перед колокольней XV века и слушали знаменитый своей оригинальной музыкальностью ростовский колокольный звон старой Руси православной, артистически исполнявшийся звонарями, старавшимися поддержать вековую славу Ростова Великого.

Каждый звон имел здесь свое название, как, например, Иоанновский, Егорьевский, Акимовский и пр., равно как и колокола, именовавшиеся: Лебедь, Голодай, Полиелейный, Набатный, а большой колокол назывался Сысой.

Звон начинался благовестом в большой колокол, затем входили малые колокола, подобранные целыми гаммами, и, постепенно нарастая, звонили «во вся», то есть во все колокола.

После полудня их величества осмотрели старинную деревянную церковь Иоанна Богослова на реке Ишне.

По местным преданиям, деревянная церковь приплыла по реке Ишне, и ее поставили на холм, на котором некогда явился святой Иоанн Богослов святому Амвросию.

В этой церкви внимание их величеств привлекла старинная резная деревянная дверь XVI столетия, подаренная храму Борисоглебским Ростовским монастырем.

Их величества выразили особое сердечное участие к престарелому настоятелю храма. Белый как лунь, маленький дряхлый старец-священник вышел навстречу царственным богомольцам с крестом в трясущихся руках. Он произносил слова молитв голосом, прерывавшимся от слез, катившихся по щекам. Приняв благословение, их величества поцеловали руку священника и принесли в дар этой церкви великолепную чашу для причастия и облачения для духовенства.

Флигель-адъютант Свечин рассказывал, что никогда он не видел на лице императрицы Александры Феодоровны такого нежного, мягкого и трогательного выражения, как в те минуты, когда она смотрела на этого скромного старца-священника из глухого уголка.

Императорские автомобили удалялись вниз по холму среди зелени полей, а старичок-священник все еще виднелся на горе у дверей своего храма, продолжая осенять крестом их величества под нежный звон колоколов.

Их величества уехали в Петровск, где император Николай II встретился с местными отрубниками[58]. Хозяйствам единоличного владения Переславского уезда в предыдущем году была оказана значительная финансовая и агрономическая помощь.

После обеда император Николай II с семьей отправился в Переславль-Залесский, который входил в состав Владимирской губернии.

Государь с детьми посетил Переславское озеро, где в старинной помещичьей усадьбе, в живописной местности, дворянство Владимирской губернии принимало высоких гостей. Там их величество встречал губернатор Иван Сазонов.

Флотилия парусных яхт и лодок на озере напоминала каждому, как двести лет тому назад Петр Великий положил здесь начало славному Императорскому российскому флоту…

Царская семья осмотрела музей «Ботик Петра Первого» и посетила несколько переславских монастырей.

С особенным религиозным усердием молились здесь простые русские люди вместе со своим царем и его детьми перед старинными иконами под древние напевы православных молитв.

Государыня императрица чувствовала себя настолько нездоровой, что совершенно не выходила из вагона, куда к ней приглашена была в тот день Анна Вырубова, приехавшая в Переславль по особому приглашению владимирского дворянства…

В этот же день их величества отбыли в Москву и по пути посетили подмосковные святыни в Троице-Сергиевой лавре.

Их величества и члены императорской фамилии в Первопрестольной Москве

С утра 24 мая Первопрестольная Москва готовилась к торжественной встрече государя императора, которой начинался первый день московских юбилейных торжеств празднования Трехсотлетия Дома Романовых. Ожидалось прибытие царя с Александровского вокзала у Тверской заставы.

Столица была богато украшена национальными флагами и гирляндами зелени. С утра на центральных улицах наблюдалось скопление народа. Все стремились занять места вдоль Тверской, по которой должен был ехать царский кортеж. По одну сторону улицы до самого Кремля в шеренгу стояли войска: юнкера военных училищ, кадетские корпуса, пехотные и кавалерийские полки, а по другую – встали цепью поддерживающие образцовый порядок городовые московской полиции под командой своих офицеров-полицмейстеров и участковых приставов. За их спинами – бесчисленные толпы сотен тысяч москвичей, а более всего – рабочие с фабрик и заводов, объявивших этот день праздничным.

В этой бесконечной народной толпе, плотно покрывавшей не только тротуары вдоль Тверской, но и поперечные к ней улицы и площади, первые ряды заняты были по особому расписанию «сотнями» и «десятками» добровольной народной охраны. Существовавшая только в Москве, добровольная охрана под руководством своих сотников и десятских, избираемых из числа известных представителей торгово-промышленного класса и хоругвеносцев московских церквей и кремлевских соборов, обычно созывалась патриотическими организациями для поддержания уличного порядка во время царских приездов.

В исключительных случаях, например во время коронационных торжеств, число членов добровольной народной охраны превышало 80 000 человек, и она оказывала весьма существенную помощь полиции по поддержанию порядка.

Задолго до царского приезда все члены императорской фамилии – великие князья и великие княгини со свитами, министры, придворные чины в блестящих мундирах, придворные дамы и кавалеры, начальствующие лица военных и гражданских властей в парадной форме – собрались на платформе у Императорского павильона.

Тут же был выстроен почетный караул от 12-го гренадерского Астраханского императора Александра III полка, на правом фланге которого находился командующий войсками Московского военного округа П.А. фон Плеве.

В 4 часа пополудни императорский поезд прибыл в Москву и подошел к перрону Александровского вокзала.

При приближении поезда почетный караул от гренадерского Астраханского полка взял «на караул», музыка заиграла «встречу», полковое знамя склонилось. Николая II хлебом-солью встречали руководители города.

Государь проследовал через Императорский павильон, принял рапорт от московского градоначальника генерал-майора свиты его императорского величества А.А. Адрианова, затем – рапорт от командующего войсками Московского военного округа П.А. фон Плеве и обошел почетный караул.

Астраханцы прошли церемониальным маршем, удостоившись монаршей похвалы. Подали экипаж для императрицы Александры Феодоровны и коня золотистой масти для императора Николая II. Перед ними выстроилась сотня конного конвоя его величества в красных черкесках – и по московским улицам процессия тронулась к Кремлю. В конном кортеже его сопровождали великие князья, генералитет, свитские и штабные офицеры, придворные чины – также верхом и в парадных мундирах, особенно красивых и разнообразных в тот год, вследствие восстановления в кавалерии формы гусарских, уланских и кирасирских полков эпохи Александра II.

За кавалькадой следовала императрица Александра Феодоровна с наследником цесаревичем Алексеем Николаевичем в открытой коляске с двумя русскими красавцами лейб-казаками позади. В следующих придворных экипажах разместились дочери их императорских величеств, великие княгини и великие княжны.

Зрелище было необычайно торжественным. У всех церквей по пути следования стояло духовенство в праздничных облачениях.

Оглушительное московское народное «ура!» слилось с гимном многочисленных оркестров воинских частей и «красным» праздничным колокольным звоном всех сорока сороков церквей древней столицы.

С благоговением и восторгом, с непокрытыми головами и радостными лицами встречал народ московский государя императора Николая Александровича – так же как в былые годы, за все триста лет царствования династии Романовых, встречали москвичи своих русских царей-самодержцев.

От Александровской Триумфальной арки, построенной в честь изгнания из Москвы полчищ галлов и «двунадесяти языков»[59], до Иверских ворот этот торжественный царский въезд сопровождался восторженным, не поддающимся описанию энтузиазмом сплошной многотысячной толпы ликующих русских людей.

Легкой рысью, почти шагом шел конь государя впереди блестящей свиты. Склонились знамена старых полков Московского гарнизона, гудело оглушительное русское «ура!», причем особенно выделялись звонкие голоса десятков тысяч детей из городских школ и учащейся молодежи средних учебных заведений.

Государь отвечал на приветствия своим царственным взглядом, все время прикладывая руку к козырьку фуражки. Девятилетний наследник цесаревич тоже неустанно отдавал честь, как и его державный отец.

Императрица Александра Феодоровна и великие княжны беспрерывно кланялись народу, отвечавшему оглушительными криками «ура!» на царственные приветствия.

У Воскресенских (Иверских) ворот перед Красной площадью государь спешился и вместе с государыней, сыном и дочерьми поклонился чудотворной иконе в Иверской часовне[60], у которой его встречали епископ Дмитровский Трифон с настоятелем Перервинского монастыря (часовня была приписана к Перервинской обители); был совершен краткий молебен пред иконой.

Прорвав тройные ряды канатов и все полицейские наряды, народ окружил сплошной стеной государя и экипажи императрицы с августейшими детьми и с благоговением сопровождал их по Красной площади.

Около Спасских ворот Кремля под звон колоколов Василия Блаженного царь был встречен с крестным ходом из всех кремлевских соборов – со святыми иконами и множеством блестящих хоругвей, во главе с митрополитом Московским Макарием, епископами и духовенством в дорогих праздничных облачениях.

Царь и его свита спешились и крестным ходом, сняв головные уборы, проследовали в Кремль, через чтимые в Москве святые ворота Спасской башни.

Государь в сопровождении императрицы, детей и всей императорской фамилии вошли в придворный Архангельский собор, в котором к юбилею были проведены большие работы по реставрации и благоустройству, в частности, сооружена сень над гробницей царя Михаила Феодоровича с двумя массивными лампадами.

Император собственноручно возжег лампады над гробом Михаила Феодоровича, державного предка Романовых. Также была совершена заупокойная лития.

Помолившись в соборе, император и августейшая семья проследовали через в Большой Кремлевский дворец, где и имели пребывание в последующие дни юбилейных московских торжеств.

Пасхальным звоном всех московских колоколов начался день 25 мая, высокочтимый рождения императрицы Александры Феодоровны. В 9 часов утра раздался гул колоколов звонницы Ивана Великого, который был подхвачен перезвоном всех пяти с половиной сотен московских храмов.

В 11 часов утра в Кремлевском дворце состоялся редкий для Москвы большой высочайший выход в Успенский собор через Красное крыльцо с особо торжественным церемониалом.

Их величества в сопровождении всех членов императорской фамилии следовали в предшествии высших чинов императорского двора по обширным историческим залам дворца, переполненным представителями дворянства, городских сословий, гвардии, армии и флота, прибывшими по именным приглашениям Министерства двора. В Георгиевском зале депутация всех российских губерний поднесла его величеству юбилейную грамоту в серебряном, искусной работы ларце русского стиля XVII века, украшенном эмалью с окошечками из дымчатого топаза.

На передней стороне ларца были тонкой работы портреты на эмали: царя Михаила Феодоровича, его отца – Филарета, первого патриарха Московского, и матери – инокини Марфы. Наверху крышки – герб Дома Романовых, по углам – старинные двуглавые орлы, а по всей ее поверхности – львы и голуби, символы силы и мира.

Вокруг крышки ларца было выгравировано: «Помазаннику Божию, самодержцу Всероссийскому государю императору Николаю Александровичу от его верноподданного российского дворянства по случаю 300-летия славного царствования Дома Романовых».

Ларец сей был поставлен на блюдо-поднос из мамонтовой кости с государственными гербами и райскими птицами в старорусском вкусе. Посередине указано: «1613–1913».

Вдоль краев, окантованных массивным серебром, надпись: «25 мая 1913 года поднесен был на блюде сем в Большом Кремлевском дворце в Москве его величеству государю императору Николаю Александровичу ларец, заключающий в себе грамоту, которой дворянство российское желало выразить верноподданнические свои чувства по случаю 300-летней годовщины царствования Дома Романовых».

Вся эта артистическая работа была выполнена русскими мастерами на фабрике серебряных изделий и церковной утвари Торгового дома «П.И. Оловянишкова сыновья» в Москве.

Находившаяся внутри ларца юбилейная грамота в виде старинного пергаментного свитка была прикреплена к амарантовому древку, концы ее были с золотыми украшениями, а в верхней части – старинные виньетки, посередине которых был изображен портрет царя Михаила Феодоровича, каким он был в год своего коронования на царство.

Нижняя часть этой хартии-грамоты была на золотисто-алой подкладке с украшениями и рисунками, скопированными с исторической «Утвержденной грамоты Великого Московского Церковного и Земского собора 1613 года о призвании на царство Михаила Феодоровича Романова».

«…Быти так во всем по тому, как в Утвержденной грамоте писано…» – сказано было в этом акте, подписанном в 1613 году митрополитом, епископами, военными и гражданскими чинами. Для вящего подтверждения, в великую трехсотлетнюю годовщину этого всероссийского клятвенного обещания верности на веки вечные, «из роды в роды», царям династии Дома Романовых, полномочные представители пятидесяти губерний России, в которых существовали выборные дворянские сословные самоуправления, скрепили всеподданнейше подносимую ими юбилейную грамоту печатями всех этих губерний.

Эти пятьдесят печатей были прикреплены на шелковых шнурках к нижнему краю грамоты, причем печати Санкт-Петербурга и Москвы были из золота, а прочих губерний – гравированы на драгоценных уральских камнях…

В дальнейшем мы увидели, как эту «клятву верности сдержали» в тяжкую годину ниспосланного через четыре года на Русь испытания некоторые представители дворянства – в февральско-мартовские дни 1917 года, начиная от главарей

заговора князя Г. Львова и потомственного дворянина П. Милюкова и до его исполнителей камергера М. Родзянко и «монархиста» В. Шульгина с главковерхами – генерал-адъютантами.

Высочайший выход продолжался, и в следующих залах дворца склонялись перед царем со всеподданнейшими приветствиями московское именитое купечество и представители прочих сословий.

Как только государь вышел на Красное крыльцо, церковный звон смолк и мигом вся Царская площадь и все прилегающие площади Кремля огласились народным «ура!».

На верхних ступенях крыльца шествие остановилось. Государь император Николай Александрович трижды медленно и глубоко поклонился народу… Под бурные раскаты еще более мощного «ура!» их величества спускались вниз к традиционному помосту с перилами, покрытому красным сукном, ведущему к южным дверям Успенского собора, мимо отдающего императорские почести караула со знаменем. У нижних ступеней крыльца государю преподнесли хлеб-соль от крестьян Московской губернии, многочисленные представители которых сплошь заполняли внутреннюю площадь перед соборами – со своими должностными лицами: сельскими старостами и волостными старшинами. Среди них было немало георгиевских кавалеров, многие имели медали «За усердие», «В память Священного Коронования» 1883 и 1896 годов, а некоторые старики были в традиционных жалованных крестьянских кафтанах с позументами – за долголетнюю службу в выборных должностях или в церковных старостах.

Затем состоялась торжественная служба в Успенском соборе. После молебствия императорское шествие продолжилось мимо колокольни Ивана Великого в Чудов монастырь, и наполнявшие Кремль толпы народа также имели возможность видеть всю царскую семью и приветствовать новыми бесконечными «ура!».

Несмотря на чрезвычайное утомление торжествами, о чем свидетельствовали красные пятна на ее лице, императрица стойко переносила недомогание и следовала всюду за государем, поражая всех царственным величием.

Наследник цесаревич Алексей Николаевич настолько был слаб в этот день, что его во время торжественного шествия нес на руках рослый кубанский казак конвоя его величества. С выражением особого сострадания и сердечного сочувствия относились толпы народа к болезненному виду цесаревича и со слезами на глазах осеняли его издали крестным знамением…

После полудня государь с детьми осмотрели Романовскую юбилейную выставку в Грановитой палате, Вознесенский женский монастырь и оттуда поехали в дом бояр Романовых на Варварке – старейшее здание, принадлежавшее его предкам и бережно восстановленное как историческая святыня в 1859 году.

Вечером в залах Большого Кремлевского дворца был дан парадный обед на 700 человек приглашенных – как высших придворных, военных и гражданских чинов, так и представителей дворянства, земского и городского общественного самоуправления московского купечества и прочих сословий.

26 мая государь принимал многочисленные депутации различных учреждений, после чего отправился с семьей в Новоспасский монастырь за Таганкой, чтобы поклониться могилам своих предков, прежде всего гробнице инокини Марфы, матери царя Михаила Феодоровича. И вновь вдоль улиц стояли толпы народа, звонили колокола всех попутных церквей. После литургии император и его семья осмотрели новый храм, выстроенный в монастыре в честь Трехсотлетия Дома Романовых на средства купца Грачева.

После Новоспасского монастыря состоялось высочайшее посещение Марфо-Мариинской обители милосердия, которую возглавляла сестра императрицы великая княгиня Елизавета Феодоровна.

Потом царская семья посетила Московское купеческое общество, где был дан концерт воспитанников мещанских училищ и устроена выставка ученических работ.

В Купеческом обществе чествовали царя и приносили всеподданнейшие поздравления наиболее видные представители московского торгово-промышленного сословия.

Это были сыновья и внуки исстари славного своим патриотизмом московского именитого купечества, которое вышло из рядов русского крестьянства и в прежние годы отличалось такой же беззаветной преданностью и любовью к своим царям, как и весь подлинный русский народ.

Официальное представительство торгово-промышленной Москвы еще находилось в руках старомосковского купечества с Крестовниковыми и Найденовыми во главе. Но здесь же были и те «окультуренные» по заграницам, давно променявшие веру отцов на «религию революции» младокупчики, которые, начав проявлять свои торгово-промышленные симпатии к «завоеваниям» всяких свобод еще в 1905 году, завершили свою карьеру тыловой смутой 1917 года – в лице Коноваловых, Рябушинских, Морозовых и им подобных. Имена этих двуличных коммерции– и мануфактур-советников, банкиров, фабрикантов и представителей «неторгующего» купечества мы находим не только в рядах Московского купеческого общества, всеподданнейше поздравлявшего русского царя, но даже в числе гостей, удостоенных приглашения на бал в высочайшем присутствии в Московском дворянском собрании.

Вечером 26 мая состоялся этот исторический бал в Колонном зале Дворянского собрания, последний бал, на котором августейшими гостями московского дворянства были их величества с дочерьми и все члены императорской фамилии Дома Романовых.

Московский дворянский бал своим великолепием и оживлением превзошел такой же бал петербургского дворянства.

Украшенный пальмами и роскошными живыми цветами ослепительно-белый Колонный зал сиял огнями. Вся старая дворянская Москва была там. Были гостями дворянства и многие представители московского именитого купечества с женами и дочерьми, выделявшимися роскошью парижских туалетов и своими бриллиантами, изумрудами и жемчугами.

По традиции бал открылся торжественным полонезом из оперы М.И. Глинки «Жизнь за царя». В первой паре шла государыня императрица с губернским предводителем дворянства А.Д. Самариным, а в следующей паре Николай II шел с супругой уездного предводителя дворянства А.В. Базилевской. Далее шли в парах полонеза великие князья и великие княгини, особы свиты и почетные гости. Особенно всех восхищали юные царские дочери Ольга и Татьяна Николаевны.

Хорошо знакомый Москве еще с детства, красивый и изящный в красном конногвардейском мундире, великий князь Дмитрий Павлович[61] привлекал всеобщее внимание, как и любимец Москвы великий князь Борис Владимирович в мундире лейб-гвардии Драгунского полка.

Великий князь Дмитрий Павлович танцевал со своей сестрой великой княгиней Марией Павловной впервые входивший тогда в моду вальс-бостон. В зале выделялся гигантским ростом прибывший на московские торжества великий князь Николай Николаевич…

Его величество с августейшими дочерьми отбыли с бала в 2 часа ночи. В Дворянском собрании долго еще танцевали. Бал продолжался с особенным, чисто московским оживлением и непринужденностью.

Бал закончился ужином, на котором присутствовали великие князья и великие княгини.

Москва и умела, и любила праздновать и веселиться, но на этом историческом балу превзошла самое себя…

В последний день торжеств, 27 мая, царь общался с деятелями юбилейного Романовского комитета. Николай II сердечно поблагодарил всех, кто принимал участие в подготовке юбилея. Потом состоялся осмотр Оружейной палаты. Программу празднеств завершал прощальный завтрак с участием губернского и уездных предводителей московского дворянства. На прощание участники приема вместе сфотографировались.

Проезд царской семьи из Кремля к Николаевскому вокзалу был таким же торжественным, как и при въезде в Москву. Как только коляска государя показалась из Спасских ворот, громовое «ура!» раскатилось по Красной площади, понеслось по Тверской и провожало их величества до самого вокзала. В четыре часа императорский поезд отошел от перрона и направился в Царское Село.

Немало потрудившиеся за время пребывания государя в Москве чины городской полиции удостоились особой высочайшей благодарности, царских подарков офицерам и денежных наград околоточным надзирателям и городовым. Градоначальник генерал-майор А.А. Андрианов был пожалован назначением в свиту его величества…

Долго еще по возвращении домой в Царское Село их величества с детьми и близкие им лица свиты вспоминали о чудных днях путешествия по Волге, посещения Костромы, о московских юбилейных празднествах, а отраднее всего были воспоминания о непосредственном общении царской семьи с простым русским народом, всюду встречавшем государя любящим, преданным взглядом, с молитвою и крестным знамением, благоговея перед царем – помазанником Божьим…

Не было ли все это виденное, слышанное и душевно пережитое лучшим доказательством истинной любви широких народных масс к своему царю?

«Народ любит нас…» – часто говорила императрица приближенным во время этого путешествия…

Правда, в придворных кругах замечалось скептическое отношение к народным восторгам и изъявлениям верноподданнических чувств сословиями и общественными учреждениями. В петербургском «свете» и его салонах, как и встарь, сплетничали и интриговали… по традиции всех светских людей во все времена и у всех народов.

Но какое ничтожество представляли эти сотни «праздно болтающих»[62] и все осуждающих великосветских интриганов, так называемых «людей общества», в сравнении со стомиллионной массой всего русского народа, в любви которого так были уверены государь император Николай Александрович и государыня императрица Александра Феодоровна.

Религиозно настроенная государыня смотрела на все это юбилейное путешествие как на поездку по «святым местам великой Руси православной». Любуясь с парохода панорамой берегов Волги, она отмечала даже самую отдаленную церковку, и по ее распоряжению в каждую такую церковь были отправлены высочайше пожалованные предметы церковной утвари и облачения для духовенства…

Государь император Николай Александрович и принявшая вместе с ним мученическую кончину его августейшая супруга императрица Александра Феодоровна в своем русском народе не ошибались.

Веру и верность свою народ русский доказал в первые дни войны небывалой, величайшей из войн, когда по одному слову своего царя миллионы лучших сынов России встали в ряды доблестных царских полков… И мы знаем теперь, какими не русскими руками совершено екатеринбургское злодеяние и кто именно из стремившихся к власти, всегда стоявших очень далеко от народа представителей так называемого «общества» предал царя в 1917 году и попустительствовал лишению свободы и мучительствам всей царской семьи.

Народ же русский, подлинные русские люди, потомки тех, кто всенародно в 1613 году призвал на царство первого царя из Дома Романовых, – все и всегда свято хранили и соблюдали ту клятву верности, которую за весь народ подписали 300 лет назад его духовные и гражданские вожди на Великом Церковном и Земском соборе всея Руси…

В наше время кровавого сатанинского мрака более чем когда-либо необходимо ясно напомнить русским людям о тех подлинных и незыблемых Святых Заветах, о которых сознательно и преступно молчат «руководители общественного мнения».

Эти Заветы запечатлены на целые столетия в общенародной клятвенной Грамоте, в которой выражена не только подлинная воля русского народа, но и воля Божья.

Эту Грамоту должны знать все русские люди. Для них она имеет силу святого и навеки нерушимого родительского благословения.

Утвержденная Грамота Великого Московского Церковного и Земского Собора 1613 года о призвании на царство Михаила Феодоровича Романова:

«Послал Господь Свой Святый Праведный Дух в сердца всех православных христиан, яко едиными усты вопияху, что быти на Владимирском и Московском и на всех государствах Российского Царства Государем и Царем и Великим Князем всея России Самодержцем, Тебе, Великому Государю Михаилу Феодоровичу.

Целовали все Животворный Крест и обет дали, что за Великого Государя, Богом почтенного, Богом избранного и Богом возлюбленного, Царя и Великого Князя Михаила Феодоровича, всея России Самодержца, и за Благоверную Царицу и Великую Княгиню, и за Их Царские Дети, которых Им, Государям, впредь Бог даст, души свои и головы положити и служите Им, Государям нашим, верою и правдою, всеми душами своими и головами.

Заповедано, чтобы Избранник Божий, Царь Михаил Феодорович Романов, был родоначальником Правителей на Руси из рода в род, с ответственностью в своих делах перед единым Небесным Царем.

И кто же пойдет против сего Соборного постановления – Царь ли, Патриарх ли, и всяк человек, да проклянется таковой в сем веке и в будущем, отлучен бо будет он от Святыя Троицы.

И иного Государя, мимо Государя Царя и Великого Князя Михаила Феодоровича, всея России Самодержца; и Их Царских Детей, которых Им, Государям, впредь Бог даст, искати и хотети из каких людей ни буди, или какое лихо похочет учинити; то нам, боярам, и окольничим, и дворянам, и приказным людям, и детям боярским, и всяким людям, на того изменника стояти всею Землею как один.

Прочтоша сию Утвержденную Грамоту на Великом Соборе и выслушав на большее во веки укрепление – быти так во всем по тому, как в сей Утвержденной Грамоте писано. А кто убо не похощет послушати сего Соборного Уложения, его же Бог благослови, и начнет глаголати ино, и молву в людях чинити, то таковый, аще священных чину, и от бояр Царских синклит, и воинских, или ин кто от простых людей, и в каком чину ни буди; по священным правилам Св. Апостол, и Вселенских седми Соборов Св. Отец, и Поместных, и по Соборному Уложению сего Священного Собора – чину своего извержен будет, и от Церкви Божией отлучен и Святых Христовых Таин приобщения, яко раскольник Церкви Божией и всего Православного Христианства мятежник и разоритель Закона Божия, а по Царским Законам месть да воспримет, и нашего смирения и всего Освященного Собора не буди на нем благословения отныне и до века.

Да будет твердо и неразрушимо в предыдущие лета, в роды и роды, и не прейдет ни едина черта от написанных в ней.

А на Соборе были изо всех городов Российского Царства власти: митрополиты, епископы и архимандриты, игумены, протопопы и весь Освященный Собор; бояре и окольничие, чашники и стольники, и стряпчие, думные дворяне и диаки, и жильцы; дворяне большие и дворяне из городов; дияки из приказов, головы стрелецкие и атаманы казачьи, стрельцы и казаки, торговые и посадские и великих чинов всякие служилые и жилецкие люди, и из всех городов Российского Царства выборные люди.

Своеручные подписи».

Вот откуда пошла сила Великой России, которая за триста лет управления царями из Дома Романовых превратилась в самое большое государство в мире, оплот Святой православной веры Христовой на земле. Эта сила послана нам свыше – от Господа Бога по вере русского народа и его законных представителей, собравшихся на Церковный и Земский собор после освобождения Москвы от поляков и после прекращения страшной Смуты, разорявшей наше царство.

По завету предков, даже не зная ее содержания, каждый истинный сын русского народа – инстинктивно, по велению Божию хранил в сердце своем непоколебимую верность той клятве, что была изложена в Утвержденной грамоте 1613 года…

Глава IV

Чем была императорская Россия для славянства в Европе

Но свершилась бедствий мера,

Чаша горечи полна.

За тебя, святая Вера,

Встала Русская страна.

К. Аксаков, 1853

Все иностранные дворы и президент Французской республики поздравили русского царя со знаменательным юбилеем царствования Дома Романовых. В заграничных русских церквах и колониях происходили соответствующие молебствия, приемы и собрания.

Иностранные газеты посвятили Романовским юбилейным дням особые статьи с изложением исторических событий и обозрением заслуг царствующей династии перед Россией.

Приводим здесь краткие выдержки из отзывов наиболее влиятельных западноевропейских газет о романовском юбилее, свидетельствующие о том, чем была в глазах Запада, в европейском общественном мнении великая Российская империя перед ее крушением и накануне Мировой войны.

Париж’. Газеты излагают историю Дома Романовых, отмечая мощь и величие, достигнутые Россией за трехсотлетие его правления. Le Temps, указывая на силу и благоденствие современной России и на ее роль в деле освобождения славян и поддержания мира, заявляет, что Франция всецело присоединяется к ее чувствам, одушевляющим ее верную союзницу, и шлет уверения в сердечной привязанности к царской семье, правительству и народу.

Лондон’. Газеты посвящают передовые статьи царствованию Дома Романовых и печатают портреты монархов династии Романовых.

Перечисляя заслуги наших государей и сравнивая настоящую Россию с Русью 1613 года, The Times заключает:

«Наша вера в будущность России основана на опыте прошлого: оглядываясь не только на совершенное Россией в трехсотлетнее правление династии Дома Романовых, но лишь только в наше время, начиная с дней Александра II, освободителя крестьян от крепостной зависимости, до дней ныне царствующего императора Николая II, даровавшего народу политическую свободу, мы видим основы для самых блестящих надежд.

Династия Романовых не только создала могущество империи, она сделала больше: великому народу она открыла врата знания, направив его по пути широкого прогресса».

Вена: Официозная Wiener Abendpost говорит: «Сегодня русский Императорский Дом вместе с верноподданным ему русским народом переживает знаменательный день. Триста лет прошло со времени вступления на русский престол первого государя из Дома Романовых.

С этого момента началась для русского государства эра политического и культурного подъема. С обоснованной гордостью указывает императорский манифест, который оглашается сегодня во всех храмах России, на тот факт, что находившаяся в тесных границах Московская Русь стоит ныне в ряду первых государств мира… Благодаря своим колоссальным природным средствам и богатым дарованиям населения Россия сделала достойные изумления успехи также и в области экономической и духовной жизни. В науке, искусстве и литературе занимает она выдающееся положение.

Благодаря своей колоссальной площади, простирающейся от центра Европы до Северной Азии и Тихого океана, Россия призвана быть посредницей между Западом и культурными кругами Востока. Эту свою историческую задачу Россия выполнила блестящим образом…

Юбилей русского царствующего Дома встречает живейшие симпатии в дружественных государствах. Австро-Венгрия также принимает сердечное участие в праздновании сегодняшнего знаменательного дня».

Особенно трогательно отозвались на наши торжества южнославянские народы: сербы, болгары и черногорцы, только что закончившие Бухарестским миром победоносную свою войну с вековым врагом славянства – Турцией.

Белград’. Муниципалитет сербской столицы обратился со следующим воззванием к гражданам:

«Великий братский народ справляет 21 февраля знаменательное торжество. Вся великая Россия будет прославлять Трехсотлетие вступления на великий русский престол славой увенчанных государей из Дома Романовых, которые возвели Россию до степени великой и мощной державы.

Этот великий для России и всего славянства день да будет отмечен Сербией и ее столицей. Благородное русское сердце не переставало никогда биться для Сербии и сербского народа.

Неисчислимое добро, которое Сербии оказали Россия и славный Дом Романовых, всегда и особенно в переживаемые ныне знаменательные для всего сербства дни, призывает нас принять участие во всеобщей радости русского народа.

Пусть Белград примет в этот день торжественный вид и улицы расцветятся флагами. В соборе будет отслужено молебствие о здравии и долголетии царя всероссийского, великого покровителя и защитника всех славян его величества государя императора Николая II.

Праздник русского братского народа пусть будет также нашим праздником».

Также торжественно всенародно праздновались Романовские юбилейные дни в столицах Болгарии и Черногории – в Софии и Цетинье.

Чувства признательности России и Дому Романовых, преисполняющие балканские православные народы, выражены были в телеграммах глав их представительных учреждений на имя председателя Государственной думы М.В. Родзянко.

Телеграмма Сербской Народной скупщины:

«От имени Сербской Народной скупщины честь имею поздравить Государственную думу с Трехсотлетием царствования государей из Дома Романовых и заверить, что сербский народ всей душой участвует во всеобщей радости братского русского народа. В каждом сербе живо сознание, что благодаря мощной поддержке, которую русские императоры оказывали Сербии с первых дней ее существования, государственный корабль наш выдержал все бури и стал выходить в мир и приволье. Вера в Россию и надежда на ее помощь дали нам возможность найти веру в себя, пережить самые критические моменты нашей государственной жизни и в настоящее время стать силой на Балканах, и та сила выросла из крови, которую русские вместе с нами проливали на балканских полях. Это закрепило навсегда нашу братскую связь.

Будем вместе с вами оберегать святые узы крови, языка и веры, связывающие наши братские народы, и скрепим их совместной работой над осуществлением наших великих исторических задач в дальнейшем. Уверенная в нашем совместном светлом будущем, Сербия, унаследовавшая от отцов и дедов преданность и любовь к державным вождям России и русскому братскому народу и пронесшая эту любовь светлой и чистой через самые тяжкие испытания, чтобы передать ее как лучшее достояние далеким поколениям, – восклицает из глубин души: да здравствует государь император Николай II, да здравствует великая братская Россия!

Председатель Сербской Народной скупщины Николич».

Вторая телеграмма из Софии – от болгарского Народного собрания:

«Болгарское Народное собрание возложило на меня приятный долг принести русской Государственной думе его сердечные поздравления по случаю Трехсотлетнего юбилея ныне благополучно царствующего славного Романовского Дома, сделавшего так много для объединения великого русского народа и поднятия его национальной мощи.

Болгарский народ, принимая живое участие в этом великом вашем торжестве, с чувством глубокой признательности вспоминает о тех бескорыстных подвигах русских царей в деле освобождения славян, в частности освобождения Болгарии волею одного из незабвенных Романовых, в Бозе почившего царя-освободителя Александра II.

Болгария от души возносит теплые молитвы ко Всевышнему, да сохранит Он на долгие столетия великий Дом Романовых для блага братской России и преуспеяния славянства.

Председатель Народного собрания Данев».

Третья телеграмма от Греческой палаты депутатов:

«С особенным удовольствием Эллинская палата депутатов пользуется благоприятным случаем празднования трехсотлетнего юбилея царствования славной русской династии, чтобы засвидетельствовать членам Думы и великой единоверной нам нации чувство любви греческого народа. Это чувство не только не иссякаемо, но все более и более укрепляется благородной симпатией, которую ваше великое Отечество всегда выказывало к судьбе греческого народа. Эллинская палата депутатов шлет пожелание, чтобы Господь сохранил за великой Россией и династией всю ту славу, которая живет в сердце русского народа по отношению к своим Государям.

Председатель Эллинской палаты депутатов Заватсианов».

Чем была в течение столетий Россия для славянства и православного христианства – замечательно ярко и пророчески вдохновенно выразил в своем стихотворении «Орел России» талантливый наш писатель-славянофил Константин Сергеевич Аксаков:

ОРЕЛ РОССИИ

(1453–1853)

Над поникшей Византией

Божьей кары ходит гром,

Турки дикою стихией

Обложили град кругом.

Христианам – дух и руки

Грех разврата оковал,

И во прах, на плен и муки

Цареград безумный пал.

В этот час померкшей славы,

Из разрушенных громад,

Поднялся Орел двуглавый

И покинул Цареград.

К хладным дебрям полуночи

Он направил свой полет:

Там открыли зорки очи

Солнца нового восход.

Есть приют в снегах России

Божьей веры торжеству,

И Орел из Византии

Опустился на Москву.

Там, под солнцем новой славы,

И благих и чистых дел,

Высоко Орел двуглавый

В небо синее взлетел.

Но, играя, безопасный,

В недоступной вышине,

Устремляет очи ясны

К полуденной стороне:

Видит он – позор и муки

Христиане терпят там,

И окованные руки

С воплем простирают к нам;

Видит мрак в отчизне света,

Оскверненные места,

Полумесяц Магомета

Вместо Божьего креста.

Но свершилась бедствий мера,

Чаша горечи полна.

За тебя, святая Вера,

Встала Русская страна!

И событье на пороге

Величавое стоит;

Мир смутился, мир в тревоге:

«Что подходит? Что грозит?»

И послышали народы

Близко новую судьбу,

Поднялись, как в бурю воды,

Ополчились на борьбу.

Идут рати их могучи,

Бранных полные тревог,

И как сумрачные тучи

Обложили весь Восток.

Ты за Веру, Русь святая,

В бой с врагом решилась встать.

Но зачем пришла иная,

Христианская же рать?

Для чего пред очи света

Собралась из дальних стран

На защиту Магомета,

На страданье христиан?

Горе! Ненависть без меры

Вам туманит жадный взор:

Нипочем Христовой веры

Поруганье и позор.

Мы ли, Бога забывая,

Не пойдем навстречу вам?

Нет, тебя, о Русь святая,

Не покроет этот срам.

За Дунай, Орел двуглавый,

За Балканы кинет гром,

И взовьется с новой славой

Над родным своим гнездом.

И свободу он молитвы

Христианам возвратит,

И крылом от новой битвы

Византию осенит.

Константин Аксаков

На собрании русских литераторов и ученых в Париже в 1928 году бывший королевский сербский посланник в России (а ныне – во Франции) господин Спалайкович в своей речи помянул отношение русского народа к братьям-сербам в 1914 году и заявил, что в нем не угасла вера в Россию и в русское будущее. Он рассказал эпизод, который не забудет до последних мгновений жизни.

Июль 1914 года, Санкт-Петербург. Через Бухарест Спалайковичу удалось получить текст ультиматума Австро-Венгерской империи сербскому правительству. Он отвез его в Министерство иностранных дел и, совершенно измученный, с отчаянием в душе, с тревогой за судьбу родины, вернулся в посольство.

Ему доложили, что его желает приветствовать демонстрация русских студентов… Он был уверен в искренности чувств русской интеллигенции и русского правительства. Его тревожило другое. В это время петербургские заводы бастовали. Германский посол граф Пурталес в своих депешах ежедневно доносил своему правительству, что Россия – накануне революции, которая приведет ее к гибели, и поэтому она ни при каких условиях не может начать войну. Естественно, что Спалайковича очень беспокоило настроение на фабриках и заводах.

И вот через полчаса после приема студентов он услышал шум. Ему показалось, что произошло что-то неладное. Ему сообщили, что вся улица перед сербским посольством заполнена тысячами рабочих. В окно он увидел лес протянутых вверх рук. Его появление было встречено бурными приветствиями громадной толпы. Впереди были чины полиции, по-видимому боявшиеся, как бы толпа не устроила каких-нибудь эксцессов.

Все было, однако, мирно. Представители рабочих обратились к нему с приветственными речами. Он отчетливо запомнил первую речь.

«Ваше превосходительство! – заявил рабочий. – Мы пришли к вам, чтобы вы знали, что неслыханного преступления против вашей родины мы не потерпим. Мы все решили бросить забастовку и начать работать. Мы будем работать и заступимся за братьев-сербов! Пожалуйста, знайте, что петербургские рабочие с вами!»

– Следующих речей я не помню, – заявил Спалайкович, – так я был взволнован и растроган. Помню только, что скоро я увидел, как большие отряды войск занимали подступы к австро-венгерскому посольству. Один из ораторов сказал мне: «Господин посол, прикажите, мы сейчас же разгромим их посольство, ничего не оставим». Растроганный до слез, я говорил тогда рабочим о своей вере в величие русской души, о национальной России. Я прибавил лишь просьбу не трогать австрийцев. Нам все равно придется померяться силами на поле битвы. Закончил я возгласом, подхваченным всей толпой: «Да здравствует русский рабочий! Да здравствует государь император!»

Как сбылись заветные думы славянофилов – сотни тысяч русских испытали на себе в Югославии[63] от верных России братьев-сербов.

Но более наглядное выражение исторического освободительного движения мы находим в Болгарии. Мало какой иностранный город носит в себе столько следов былого величия царской России, как болгарская София.

Здесь на каждом шагу русский патриот имеет возможность оценить мощь и славу оплакиваемой родины.

Добрая треть улиц в Софии носит русские имена. Начиная от проспекта «Царь-Освободитель», мы можем целый день бродить по бульварам и улицам «Князь Дундуков», «Генерал Тотлебен», «Генерал Столетов», «Генерал Черняев», «Граф Игнатьев», «Гурко», «Скобелев», «Достоевский», «Аксаков» и многим другим.

Вот величественный собор Святого равноапостольного князя Александра Невского, воздвигнутый в память о победе русского оружия на Балканах.

Вот окруженный тополями памятник-пирамида «Русским медицинским чинам, погибшим в войну 1877–1878 гг.». Памятник сложен из грубых камней, на каждом – имена скромных героев долга. Их много, этих имен: тысяча, может быть, полторы.

Потом «Русский памятник всем офицерам и солдатам, живот свой положившим за верность православию и славянству».

И наконец, дивный бронзовый всадник, застывший над бездной. Внизу конные группы генералов, сподвижников Освободителя, идущие в атаку русские солдаты, предводительствуемые фигурой Победы, а за ними толпы освобожденных болгар. На цоколе надпись: «Царю-Освободителю – благодарная Болгария».

Памятник производит сильное впечатление не только красотой идеи, но и потому, что это единственный монумент великого царя, сохраненный на земном шаре…

Молодой болгарин, поэт Александр Стоянов, посвятил этому памятнику прекрасное стихотворение, поэтически изобразив жертвенный подвиг русского народа, освободившего братьев-славян.

Идут, то падая, то поднимаясь снова —

Непобедимые, – в кольце штыков.

В чадре туманов, в пропастях суровых

Идут сосредоточенно, без слов.

Сердца слились в согласии могучем,

Дыбятся кони, блещут стремена…

Под их стопами пробегают тучи.

Внизу – освобожденная страна.

И славой излучаются знамена.

А наверху, в полустолетнем сне,

С мечтой о подвиге, в порыве напряженном

Воитель-царь на бронзовом коне.

Светлый след царской России никогда не изгладится из летописи всеобщей истории. Не только в глазах единокровного нам славянства, но и всего Запада великое Отечество наше – Россия Романовых – пользовалась престижем столь же великим, как и территория ей подвластная, в которой действительно «солнце никогда не заходило».

Глава V

Старый «жандарм Европы» и революционный «коммунистический жандарм» XX века

И это была Россия старого царского режима, так ненавистного революционерам-смутьянам.

При нем, при этом старом режиме, Россия выросла в империю больше той, которой гордился Карл Великий. При старом режиме она честно боролась, защищала слабых и угнетенных от тирании сильных, ограждала права и свободу других народов от посягательств могущественных завоевателей, спасала своих союзников, и не только в 1914–1916 годах…

Великая Россия Романовых не раз спасала другие европейские народы, в особенности ближайших своих соседей Германию и Австро-Венгрию в такие моменты истории, когда самому государственному их бытию угрожала смертельная опасность.

К сожалению, современное поколение уже забывает, а официальные историки долго замалчивали правду о том, кто спас Пруссию в 1813 году[64]. Близкие отношения Прусского королевского дома к нашим трем монархам создали привилегированное положение для этой страны, и вплоть до царствования Александра III у историков проводился фальсифицированный взгляд на русско-прусские отношения с прямым принижением великой и благодетельной для Пруссии роли, какую в ее судьбе играла могущественная Россия.

Достаточно вспомнить, что предпринятый императором Александром I, вопреки мнению главнокомандующего Кутузова-Смоленского в 1813 году, по изгнании из России Наполеона, заграничный поход был войной за освобождение Германии, результатом которой было усиление Австрии и Пруссии. В память свидания с прусским королем в городе Калише был сооружен императором Александром I памятник. На этом свидании русский царь обещал восстановить Пруссию, и на памятнике была сделана надпись о «вечной дружбе» Пруссии и России.

Принося в жертву собственные интересы, Россия спасла от наполеоновского ярма Пруссию и Австрию, а вслед за тем заключенный 14 сентября 1815 года Священный союз в течение полустолетия оберегал безопасность и мирное развитие всех немецких государств. Исключительно благодаря роли «жандарма Европы», взятой на себя самодержавно-монархической Россией, революционные потрясения 1847–1849 годов оказались бессильными сокрушить монархии Центральной Европы и превратить ее в конгломерат нынешних демократических республик. Троны Габсбургов и Гогенцоллернов были спасены и в течение всего XIX столетия поддерживались могучей опорой Российской империи, одно существование которой уже служило охраной монархического принципа и укреплению монархических начал в Западной Европе.

«Жандарм Европы» – вот звание, столь почетное в наше время переоценки всех ценностей, но ненавистное политиканствующим либералам и международным политическим авантюристам, присвоено было за эти действия великой России.

«Полицейское государство», страна «полицейского режима» – так пренебрежительно называли императорскую Россию фанатики республиканского демократизма, возмущавшиеся «угнетением» европейских народов. Россия представлялась им не иначе как карикатурным образцом самых уродливых стеснений индивидуальной свободы и «общественной жизни», что, как все мы знали, существовало более всего в воспаленном злобой воображении этих ненавистников монархии…

Даже наукой государственного права, как за границей, так и у нас, усвоена была модная отрицательная характеристика «монархического полицейского режима», хотя по сравнению с нынешними социалистическими республиками подобных им чисто «полицейских государств» среди старых монархий еще не бывало… А менее других таким была Россия, хотя бы потому, что три четверти ее населения – крестьянство – сохраняло общинное самоуправление.

Собственно же полиция в смысле власти, законом ей предоставленной, была у нас, за исключением столичной, почти безвластной и очень слабой в сравнении со всеми республиканскими полициями того времени. Принимая во внимание огромнейшие территории уездов и губерний, величиной в целые европейские государства, которые ей приходилось обслуживать, ничтожный численный состав полиции был весьма недостаточен.

Но вот сбылись чаяния поклонников народовластия, насадителей демократических «свободы, равенства и братства», столь фиктивных во всех республиках… И что же мы видим? Наиболее благоустроенные из республик, как, например, Соединенные Штаты Америки или гостеприимно приютившая нас Франция, в сущности, только и держатся силой все тех же жандармов, то есть государственной полицией. А пресловутая женевская Лига Наций от утопических задач сверхпарламентского интернационала медленно, но верно переходит к функциям блаженной памяти Священного союза, того «жандарма Европы», которого так недостает для поддержания правопорядка среди народившихся после Мировой войны республик.

Зато в условиях жизни, личного труда и свободы передвижения по современной Европе граждане ее новых передовых государств испытывают такие чисто полицейские стеснения международного характера, которых до Мировой войны уже давно не существовало в цивилизованных странах.

Укажем лишь на то, что в любом из этих свободнейших «демократических» государств граждане соседней страны… не имеют права жительства иначе, как с особого разрешения, подтвержденного пресловутыми визами на обязательных паспортах и удостоверениях личности с фотографиями, оплачивая их специальным сбором на иностранцев.

Свободолюбивая Европа XX столетия под демократическим «новым режимом» дошла до того, что установила для граждан всех государств обязательную «черту оседлости», переступить которую в соседнее государство никто не смеет без предварительного полицейского разрешения на право жительства в этой стране!

Торжественно отпраздновано уже десятилетие «всеобщего мира», а вернее, «вооруженного перемирия» после окончания смертоубийственнейшей из войн, в которой за «право и свободу» гибли миллионы людей и был уничтожен цвет мужского населения цивилизованных стран…

Новая демократизированная европейская государственность может теперь праздновать также и свое десятилетие не теоретического, а действительного «полицейского режима», торжества настоящей полицейской государственности, неминуемой при государственном социализме. Самым уродливым образцом такого истинно полицейского государства является СССР, где самодержавно царствуют безответственнейшие палачи ГПУ, то есть Государственного политического (а вернее – полицейского) управления.

Фанатики-доктринеры социализма могут еще кое-как, набором заученных трескучих фраз, оспаривать в утопических социальных экспериментах результаты «новой государственности»…

Но одного очевидного, цинично признаваемого их официальной статистикой и самого ужасного для человечества результата новейшего «демократического режима» они скрыть не в состоянии: это морального разложения и физического вырождения населения в наиболее зараженных социализмом странах, повсеместно прогрессирующей преступности и не виданного ни в монархической довоенной Европе, ни в старой царской России – угрожающе возросшего количества смертоубийств.

В уголовной хронике истекшего десятилетия историк найдет невероятные для христианских стран случаи систематических убийств с целью… торговли человеческим мясом, как это установлено в 1924 году в Германии в кошмарном деле мясника-людоеда, и не менее чудовищные убиения с целью утоления звериного голода оскотинившихся людей, как это неоднократно случалось в безбожническом, но зато самом социалистическом Союзе Советских Республик.

Новейшие свидетельские показания очевидцев этих ужасов людоедства напечатаны, с позволения большевистской цензуры, в стенографических записях разговоров Софьи Федорченко в книге 6-й журнала «Новый мир» за 1927 год, издаваемого при официальных московских «Известиях ЦИК СССР».

Вот несколько строк из этих стенограмм, жуткими словами обрисовывающих созданный диктатурой пролетариата «новый мир», в который обратили идеологи безбожия, бесправия, безначалия и всякого рода безнравственности своими опытами государственно-коммунистического хозяйства богатейшую страну в мире и до чего ими доведен на своей родной земле русский «народ-богоносец»:

«…И порешили, кто первый ослабнет, того убить и есть… Ослаб один. Спрашивают: ослаб?

А он вроде как усмехается – я, мол, вас не хуже. Ему толком говорят: помрешь, нельзя людям мертвое мясо есть. Не признается… Что с ним поделаешь? Так и убили непризнавшегося…

Женщина, как родит, куда ни на есть забьется, чтобы дитя не отняли. И грехом не считалось только что рожденное съесть. А мать от родов слабая, дитю не защита»[65].

Как часто вздыхают теперь люди труда и порядка всех стран об императорском или королевском жандарме и как мечтают иметь хотя бы что-то вроде современной французской жандармерии прочие, менее благоустроенные молодые республики.

А ведь ни в одной из монархий государственная полиция не была доведена до такой многочисленности и не имела такого политического значения и власти, как в нынешних «передовых» республиках, не говоря уже о всесильной, грозной даже самим большевистским главарям ОГПУ[66] в коммунистическом «раю», в СССР.

Порабощенный палачами ОГПУ, русский народ выживает второе десятилетие под окровавленной подошвой тяжелого сапога «красной жандармерии» и под беспрерывным террором арестов, пыток, ссылок, под вечной угрозой расстрела в «административном порядке», по безответственным приказам красных комиссаров, когда гибнут не только отдельные лица, но и целые селения и бастующие рабочие.

Этот «самоновейший» из всех новых режимов подчинил «ячеечному» сыску всю жизнь 150-миллионной России. На эту большевистскую «жандармерию», на «чрезвычайную» охрану брошены огромнейшие средства, о которых охранные отделения старого режима не смели и мечтать. У самого передового «рабоче-крестьянского» правительства – целая армия, десятки тысяч прошедших специальные государственные «школы провокации» агентов, сексотов, то есть секретных сотрудников, провокаторов, которым наперед прощены все преступления, какие они сочтут нужным совершить в интересах службы для спасения коммунистической Совдепии и для торжества мировой революции.

История оценит это удивительное явление – как на смену старых блюстителей мира и благосостояния народов в поражающем своим прогрессом XX веке выступил новый «коммунистический жандарм Европы» в лице главарей анархического 3-го Интернационала – московского Коминтерна.

С этим «международным революционным жандармом» вынуждены считаться могущественнейшие государства. Народы и их правители долгие годы под гнетом напряженной, скрытой и явной борьбы с разрушительной силой этого преступного международного объединения антинациональных противогосударственных отбросов всего цивилизованного мира, подонков культурного человечества.

Современники были свидетелями, какие внутренние потрясения пришлось пережить сильнейшей мировой державе, веками считавшейся «жандармом морей», сколько времени и усилий понадобилось гордой Британской империи, чтобы выбросить наконец за море наглых носителей большевистской заразы, стряхнуть с себя иго 3-го Интернационала… Но, сбросив в 1926 году, вновь допустили в 1929-м, вопреки протестам всех здравомыслящих людей.

«Жандармом Европы» Россия была в течение многих веков. Допетровская Русь периодически служила оградительной стеной от нашествия варваров-азиатов, решавшей судьбы европейских народов. Достаточно вспомнить, что в XV веке, в исторический момент борьбы между Азией и Европой, между магометанством и христианством, русский великий князь, государь всея Руси Иоанн III, изгонял татар в то же время, когда испанский король Фердинанд изгонял мавров.

И не об этого ли старого «жандарма Европы», не об Россию ли разбилась докатившаяся в 1812 году до Москвы стихийная волна Великой французской революции в лице ее детища Наполеона Бонапарта с разноплеменными полчищами, сокрушающего троны и порабощавшего народы? Стоит вспомнить, какие чисто революционные методы применил этот гениальный авантюрист, покушаясь разрушить государственную мощь нашего Отечества, как изощрялся он в своих прокламациях, стремясь поднять восстание темных народных масс против царя!

Самыми недостойными способами, вплоть до фальшивых ассигнаций, пытался этот император сломить Россию, крепкую единением народа со своим природным царем…

Великий патриотический порыв русского народа и его вождей в 1812 году и вся последующая освободительная война 1812–1814 годов были, по существу, явлениями контрреволюционными.

Поэтому и закончились они низложением гениального полководца-узурпатора российским императором-самодержцем, восстановившим в обескровленной и разрушенной Франции ее старую, двадцать лет отсутствующую власть и законную династию Бурбонов. Людовик XVIII, спасшийся во время революции, с корпусом верных войск и множеством эмигрантов-роялистов в течение нескольких лет по повелению Павла I и Александра I, находили безопасный приют и покровительство в Митаве[67], Петербурге и во внутренних губерниях у гостеприимно приглашавших их русских помещиков. Россия превратилась в гнездо эмигрантов, изгнанных Французской республикой, которые составили целый корпус в русских войсках на Волыни.

В 1815 году, когда в Ватерлоо Наполеон был разбит окончательно, Александр I снова великодушно спас Францию от своекорыстных притязаний своих мстительных союзников и поставил ей гуманное правительство Ришелье[68].

Десятилетиями ждал король-изгнанник возвращения во Францию и наконец дождался, благодаря победам Александра I… Сто лет тому назад, при преемнике Александра Благословенного – при императоре-рыцаре Николае Павловиче, – не было в Европе «русского вопроса», а была державная русская воля… «Сто тысяч штыков», которые он обещал послать «зрителями» во французский театр, где его непочтительно изобразили, имели тогда самый реальный смысл…

Не стало Российской империи, рухнул трехсотлетний трон Дома Романовых, и немедленно вслед за ним обрушилась тысячелетняя монархия Габсбургов. Нет более трона и по-тевтонски кичливых Гогенцоллернов, а с ними исчезли и все прочие немецкие монархии, над которыми 48 лет царила со своим «бронированным кулаком» Пруссия Гогенцоллернов.

Немецкому народу и его правителям никогда не удастся стереть со страниц беспристрастной истории факт, что только благожелательный нейтралитет России во время Франкопрусской войны 1870 года, как и в 1866 году, позволил Пруссии разгромить сначала Австро-Венгрию, а затем и ненавистную немцам Францию Наполеона III.

Стоило тогда России только «пошевелиться» – и все гениальные планы Бисмарка оказались бы несбыточными мечтами: никакого объединения слабых немецких государств в могущественную Германскую империю, под главенством Пруссии и во вред России и славянству, не могло бы осуществиться…

Двуличная политика стремившегося к гегемонии в Европе Наполеона III, попытки его ослабить быстро возродившуюся после Крымской войны Россию, открытая поддержка им польского восстания в 1863 году, а также тяжелое впечатление Александра II в 1866 году от посещения Парижа, где в него стрелял поляк Березовский[69], – вот причины временного безучастного отношения России к Франции в 1870 году.

А ведь после Парижского мира 1856 года казалось, что наступило время франко-русской дружбы. У нас говорили уже о союзе с Францией. В 1859 году русское общество восторгалось победами французов над австрийцами в освобождаемой Италии. Россия первая признала тогда присоединение Францией Савойи и Ниццы.

Но в то время, как Александр II отверг предложение Австрии о возобновлении Священного союза, Наполеон III поощрял поляков к восстанию и в дни этого восстания, присвоив себе роль заступника католической Польши, пытался опрокинуть на нас всю Европу. А после усмирения польского мятежа 1863 года французское правительство открыто, через парламент отпускало значительные суммы на содержание беглых из России повстанцев и революционных вещателей в виде пенсий по старшинству чинов в повстанческих бандах, именовавшихся в прениях парижского парламента «национальной польской армией».

В 1875 году Франция была спасена от окончательного разгрома объединенной уже Германией, одним словом Александра II, своим благородным заступничеством остановившего новые завоевательные замыслы Берлина.

А ведь в то время русскому царю и его дипломатии приходилось иметь дело не с «бедным родственником», скромным прусским королем, а с императором Германии и с его «железным» имперским канцлером. Но и в 1866 году, и в 1870-м только благодаря поддержке своего царственного племянника прусскому королю Вильгельму удалось счастливо завершить войны и создать Германскую империю.

«После Бога Германия всем обязана Вашему императорскому величеству», – телеграфировал Вильгельм I по взятии Парижа в 1870 году российскому самодержцу императору Александру II. Александерплац[70] и Александровский гренадерский полк прусской гвардии напоминали новым поколениям немцев, чем была обязана Германия XIX столетия русским царям: освободителю Пруссии Александру I и верному, до забвения своих интересов, «Союзу трех императоров» Александру II.

Как всегда, нашей дипломатией опасные последствия германского единства для России и славянства были поняты с большим опозданием.

Сам Бисмарк и его государь, первый император новой Германской империи, достигнув заветных своих стремлений объединения Германии, хорошо знали русскую мощь и цену русской дружбы и тщательно избегали столкновений с великой славянской державой, не желая рисковать приобретенным с такими трудами и жертвами политическим могуществом, а более всего опасались подвергать риску династические интересы и монархический режим, на которых держалась вся Германская империя.

Зараженных уже социализмом и стремлениями к народовластию соотечественников Карла Маркса, «добрых немцев», можно было удерживать под монархическими знаменами лишь до тех пор, пока за спиной Пруссии на Востоке существовал твердый оплот монархий – царская Россия…

Вот что отлично сознавали создатели германского единства император новой Германии Вильгельм I и его «железный» канцлер князь Бисмарк[71]. Вот почему на смертном одре престарелый Вильгельм I завещал неуравновешенному внуку, будущему наследнику престола Вильгельму II, «сохранять мир с Россией», а «железный» канцлер, когда отстранился от дел, в последнем слове своем императору Вильгельму II дал мудрый совет: «Если хотите полного благополучия Германии, никогда не воюйте с Россией»…

Давно наступило отрезвление в отношениях к царской России даже у вековой ее соперницы Великобритании, постоянно стремившейся всеми средствами к ослаблению могущества «Империи царей»…

Особенно выявился поворот общественного мнения Англии в начале Великой войны 1914–1918 годов. В январе 1915 года в лондонском журнале «Девятнадцатый век» напечатана была поучительная статья Перси Дермера «Душа России».

Статья эта интересна как выражение крутого поворота общественного мнения в Англии в нашу сторону, как искреннее изъявление симпатии англичан к России[72].

Вот вкратце содержание статьи.

Не только в Германии в литературе и обществе, но и в Англии до последнего времени были ходячими по отношению к русским выражения вроде: «дикие московиты», «кровожадные казаки», «азиатское варварство», «русское зверство», «восточнославянская квазицивилизация» и т. и. Понятно, что такими эпитетами характеризовались, а точнее, клеймились низшие слои русского народа, главным образом крестьянство.

Но спрашивается, когда же это «русские орды» причиняли немцам или нам бедствия? Вторгались ли они в наши пределы? Не они ли спасли Германию от рук Наполеона и способствовали созданию Германской империи? И не мы ли в союзе с врагами христианства и в их интересах без повода вторглись в Россию во время Крымской войны? Кто мешал русским бороться за свободу христианских наций?

Было, несомненно, много мрачного, средневекового в прошлом русского народа, было больше и дольше, чем у нас, и это тормозило его развитие, его культуру, но ведь все темное, злое в его прошлом от посторонних влияний, а не свое национальное, природное, и в весьма значительной дозе пришло от той же Пруссии… Много ли было людей чисто русского происхождения во власти?

Война нанесла смертельный удар этому душившему Россию немецкому влиянию, этому «пруссианизму». Таков смысл перемены названий русских городов, начиная с Петрограда.

Трактуя Россию и русских, надо иметь в виду и те исторические катастрофы, которые постигали их. Какая другая нация пережила, перестрадала столько?

И, несмотря на все потрясения, эта нация не только сравнялась со своими соседями на Западе, но и обогнала. Возьмите вопрос о женской эмансипации. Я уж не говорю о том, что дала «варварская» Россия в области литературы, науки и искусства.

Русские в своих исторических судьбах – это армия, выдержавшая ужасные бои, растерявшая своих полководцев, но ничуть не утратившая свою боеспособность.

Россия обновляется, возрождается, и эта нарождающаяся еще более мощная Русь – есть Русь крестьянская, а не интеллигентская.

Если будущее мира лежит в «людях земли», в установлении братства людей и народов, то Россия может внести неоценимое сокровище в здание жизни нового века.

Русский крестьянин – это настоящее, неиспорченное дитя природы – простое, доверчивое, честное и мягкосердечное. Россию принято называть святой, и это вполне основательно: так глубоко она религиозна, особенно в крестьянском сословии. Само слово «крестьянин» – значит христианин. Он, правда, крайне нуждается в образовании, в воспитании, но, когда получит их, станет могучим двигателем цивилизации.

Мнение передовых русских писателей, во главе которых стоит граф Толстой, таково, что России предстоит великая цивилизаторская миссия и в Европе, и в Азии, что истинный демократический идеал базисом своим должен иметь русское крестьянство, самое демократическое в мире. Русский крестьянин не святой, но из одного со святыми материала. Религиозность русского человека-простолюдина прямо трогательна, она совсем не то, что наша набожность – изношенная, холодная. И если бы Христос снова сошел на землю, Он избрал бы именно его и благословил. Вследствие глубокой религиозности русский так уверенно смотрит теперь, даже при неудачах их оружия, на будущее: он твердо верит в победу правды над неправдой.

И политическое мировоззрение русского крестьянина тоже религиозное. Отечество его – это семья, в ней его душа. И вся Россия в глазах его – это одна огромная семья, а царь – ее отец: термин, совершенно неприложимый ни к одному из других монархов мира.

Христианская вера есть главное связующее звено в этой семье, и русскому одинаково близки все православные.

Оттого русский царь не мог не заступиться за сербов. Народ потребовал бы этого.

Русский крестьянин по природе умен, любознателен, вдумчив, полон поэзии, мягкосердечен и общителен. Язык его преисполнен глубокого и оригинального юмора.

Вообще, мы того мнения, что славянская раса – раса великого будущего. Что касается России, то надо знать, что население этой страны увеличивается на 3 миллиона в год. Как же оно будет возрастать, когда борьба с детской смертностью станет успешной? Стоит призадуматься над тем, чего может достичь эта нация через сто лет.

И эта великая нация с нами в союзе. Старые слепые предрассудки миновали. Мы стали распознавать русский народ и высоко уважать его. Наши церкви стали сближаться.

Несомненно, мы, англичане, обладаем известными сторонами духа, в которых нуждается Россия, но и она имеет нечто такое, чего недостает нам и что для нас необходимо.

Таковы были признания англичан пятнадцать лет тому назад.

История Европы XIX столетия документально свидетельствует, как многократно и многообразно выявлялось благодетельное влияние России, этого старого «жандарма Европы», на судьбы народов, и не только в странах монархических. Передовые демократические республики многим обязаны царской России.

Несмотря на систематическое противодействие Англии, Россия Александра I, Николая I, Александра II, Александра III много содействовала сохранению международного правового положения континентальных европейских государств, а в 1860-х годах Соединенных Штатов Северной Америки.

А кому же, как не императору Николаю II, принадлежит идея единения европейских государств и созыва мирной конференции в Гааге в 1897 году в целях всеобщего мира и сокращения вооружений?

И пресловутая Лига Наций, и выступление Бриана с мирным проектом «Соединенных штатов Европы»[73] – что это, как не дальнейшее развитие идей Гаагской конференции, созванной по инициативе императора Николая II?

Заслуги России перед своей главной союзницей в минувшей войне теперь общепризнанны. Но нельзя забывать, что даже демократическая французская Третья республика в первое десятилетие своего существования (1880–1890) немало обязана именно царской России. Благодаря могущественной поддержке российских правителей, а затем и союзу самодержавной монархии с парламентской республикой была прочно, на долгие годы ограждена внешняя безопасность последней.

Эта единственная тогда значительная республика в Европе постепенно окрепла под покровительством царской России, и далеко не идеальный парламентский строй современной Франции упрочился без помехи извне.

Десятилетиями раньше, в то время как последний французский император Наполеон III об руку с Англией занимал явно угрожающую позицию против Союза Северо-Американских Штатов в критический момент их войны с Югом, русский царь оказал североамериканскому народу не только моральную, но и военную помощь.

В сентябре 1863 года, когда над США нависла опасность открытой интервенции со стороны Англии и Франции в целях разрушения государственного единства Соединенных Штатов, произошло одно из самых ярких событий в истории международной политики.

11 сентября русская эскадра под командой контр-адмирала Попова и 24 сентября другая под командой контр-адмирала Лесовского появились, первая в Сан-Франциско, а вторая в Нью-Йорке, с инструкцией «оказать помощь Союзу Северо-Американских Соединенных Штатов, если Великобритания и Франция предпримут против него враждебные действия».

В Соединенных Штатах эти посещения были приняты с радостью и благодарностью.

Празднование 300-летия Дома Романовых в Костроме. Выход их императорских величеств из царской беседки

Императрица Александра Феодоровна во время закладки памятника в честь 300-летия Дома Романовых

Его императорское величество Николай II обходит почетный караул 13-го лейб-гренадерского Эриванского его величества полка

Император Николай II, великие княжны Ольга, Татьяна, Мария, Анастасия и сопровождающие их лица выходят из нового здания общества Красного Креста

Торжественный въезд императорской свиты через Триумфальные ворота в Москву

Император Николай II у палат бояр Романовых

На Красной площади в ожидании прибытия государя

Прибытие Николая II и Александры Феодоровны на Красную площадь

Император Николай II и императрица Александра Феодоровна во время торжественного выхода в Кремле

Обелиск в честь 300-летия Дома Романовых, установленный в Александровском саду

300-летие Дома Романовых в Царском Селе

300-летие Дома Романовых в Санкт-Петербурге. Праздничное украшение Гостиного Двора на Невском проспекте

Народный Дом в дни празднования 300-летия Дома Романовых

Император Николай II и цесаревич Алексей отъезжают от Казанского собора по окончании молебна в день празднования 300-летия Дома Романовых

Празднование 300-летия Дома Романовых. У Казанского собора

Праздник учащихся в высочайшем присутствии в Народном Доме императора Николая II

Бал в Дворянском собрании Санкт-Петербурга в честь 300-летия Дома Романовых

Вячеслав Константинович Плеве

Сергей Юльевич Витте

Иван Ильич Петрункевич

Дмитрий Николаевич Шипов

Группа депутатов Первой Государственной думы. Слева направо:

Ф.Ф. Кокошкин, С.А. Муромцев, И.И. Петрункевич, М.М. Винавер, В.Д. Набоков

Александр Григорьевич Булыгин

Дмитрий Сергеевич Сипягин

С начала XIX века Англия чрезвычайно энергичной деятельностью ее дипломатии направляла усилия на ослабление всех своих соперников во всех частях земного шара. Когда наступила очередь России, Крымская война на время положила конец русскому преобладанию на Ближнем Востоке. Затеяв коалиционную войну против России в 1854 году, Великобритания уже тогда обрекала наше Отечество на то расчленение и отнятие окраин, которым, для удовлетворения Европы, Россия поплатилась в 1919 году за все жертвы, принесенные русским народом для спасения европейских государств от гегемонии Германии.

Лорд Палмерстон[74] писал в 1854 году Джону Русселю, английскому послу в Вашингтоне: «Для меня идеальная цель начинающейся войны с Россией заключается в следующем: Аландские острова и Финляндия возвращаются Швеции; немецкие балтийские провинции России предаются Пруссии; ядро Польского королевства восстанавливается, как барьер между Германией и Россией; Валахия и Молдавия с устьем Дуная отдаются Австрии; Крым, Черкессия и Грузия отрываются от России, Крым и Грузия передаются Турции, а Черкессия становится независимой либо подчиняется сюзеренитету султана»…

В 1863 году польские дела дали Англии верное средство разорвать начавшееся сближение Франции с Россией.

В тяжелое время Крымской войны и полной изоляции России правительство и общественное мнение в США еще занимали в отношении к нам дружественное положение. Так о готовящемся нападении англо-французского флота на дальневосточное русское побережье местные власти были своевременно предупреждены американским консулом в Гонолулу. В Петропавловске-Камчатском были приняты меры, и небольшие русские силы победоносно отбили нападение союзного флота, сбросив в море высаженный им десант. Эта русская победа вызвала в Соединенных Штатах всеобщее ликование.

События 1860–1863 годов еще более укрепили дружбу между Америкой и Россией. Поднятый Лондоном вопрос о вмешательстве в защиту Польши встретил поддержку в Париже, где всегда Польша считалась надежной опорой французской политики против Пруссии и России. Как и Соединенные Штаты в том же самом году, Россия очутилась перед угрозой поддержки восстания вооруженной интервенцией Англии и Франции…

Пытались разорвать связь между естественными друзьями по несчастью – Северо-Американскими Штатами и Россией. Но вашингтонский кабинет отклонил англо-французское предложение о совместном выступлении по польскому вопросу. Также и Россия отказалась участвовать в подобном вмешательстве в конфликт между Севером и Югом в Соединенных Штатах…

Разъяренный разоблачением своей игры Пальмерстон, подготавливавший сосредоточение английских войск в тылу северян со стороны Канады, писал Русселю в Вашингтон: «Весьма вероятно, что Север окажется не в состоянии подчинить себе Юг. Нет сомнения, что если Союз Южных Штатов сделается независимым государством, он представит ценный и обширный рынок для британских мануфатуристов».

9 января 1862 года князь Горчаков[75] от лица императора Российского выразил самые дружеские чувства к американской нации, которая приобрела неоспоримое право «на уважение и благодарность всех правительств, заинтересованных в поддержании мира на морях и в преобладании принципов права над силой в международных отношениях». (Таковы были идеальные стремления старого «жандарма Европы» в противоположность хищническим и торгашеским целям «жандарма морей»).

Вот чем было в политическом отношении для всей Западной Европы и для Северной Америки, для десятков миллионов славянства и для соседних немецких государств великое Отечество наше – Российская империя – к концу Трехсотлетия славного царствования Дома Романовых.

Глава VI

Царь и народ

От Господа Бога вручена Нам власть царская над народом Нашим. Перед престолом Его Мы дадим ответ за судьбы Державы Российской.

Высочайший манифест, 3 июня 1907 г.

Об отношениях русской царской власти к народу императрица Екатерина II говорила своему другу княгине Дашковой:

«Люблю перо Вольтера, но чрезвычайно досадую на него за презрение к хижинам поселян. Народ надобно вразумлять, а не бранить.

Ты помнишь, что я говорила во время Пугачевского бунта. Я была убеждена, что одно заблуждение, будто бы Пугачев тот, за кого выдает себя, привлекло к нему народ. Я твердо была уверена, что когда образумятся и узнают коварный обман, то сообщники сами, своими руками его выдадут.

Ты знаешь, какие клеветы возводило на меня французское министерство. Легкомысленному герцогу Шуазелю не понравился мой наказ за изъявленное в нем внимание к народу, и он сжег его в Париже. Что же, разве это спасло Францию? Я не переменила мнения моего о русском народе, а во Франции все переменилось»[76].

Эти свойственные русским монархам заботы о своем народе и сознание ответственности за вверенную им судьбу миллионов подданных 150 лет назад изображены были Г.Р. Державиным, с присущей ему поэтической истиной, в следующих строках, которые Н.М. Карамзин назвал «Молитвою Екатерины Великой»:

Наставь меня, миров Создатель,

Да воле следуя Твоей,

Тебя люблю и добродетель

И зижду счастие людей;

Да век мой на дела полезны

И счастье их я посвящу,

Самодержавства скиптр железный

Моей щедротой позлащу.

Да удостоенна любови,

Надзрения Твоих очес,

Чтоб я за кажду каплю крови,

За всякую бы каплю слез

Народа моего пролитых,

Тебе ответствовать могла

И чувств души моей сокрытых

Тебя свидетелем звала[77].

Один из передовых людей того времени, губернатор, министр и поэт Г.Р. Державин, устарелыми для нас своими «одами» сохранил для потомства прекраснейшие стороны деятельности русской императрицы. Самое глубокое сочувствие питал он к духу царствования Екатерины, к гуманным идеям, которых он был одним из первых тогда изъяснителей.

Хотя наш народ и сложил пословицу, что до Бога высоко, а до царя далеко, но смысл ее был в том, что царь – помазанник Божий – в сознании народном стоял на недосягаемой высоте, как олицетворение справедливости, добродетели и всемогущества государственной власти.

Далеко было подчас до царской правды и милости не потому, что русские цари сами отдалялись или относились к своим подданным с таким высокомерным презрением, как западноевропейские властители или азиатские деспоты. Подобного отношения к народу никогда не было у государей из Дома Романовых, потомков избранного любовью народной добрейшего царя Михаила Феодоровича, сына его – «тишайшего» царя Алексея Михайловича – и внука его – императора Петра Великого, русского богатыря, истинного народного вождя, прославившего на весь мир свой народ.

Далеко бывало иногда до царя лишь вследствие «усердия не по разуму» или произвол чиновного строя, да по причине давно уже царской волей уничтоженного крепостного права, существование которого тяготило русских монархов, и мы знаем теперь, как мучительно! Но изображаемые в литературе как бесправные рабы, крепостные крестьяне знали и непоколебимо верили, что их батюшка-царь всегда заступится за них. У них было неотъемлемое право «бить челом» и искать защиты у царя от беззаконий, чего нет и не может быть в самых демократических парламентских республиках, где, как мы знаем, жаловаться некому — не только на произвол вышестоящих и фактически безответственных правителей-партийцев, но часто и на низших правительственных агентов.

Православные русские государи из Дома Романовых все следовали примеру так популярного в народе Петра Великого. Всем сердцем и всей душой они были всегда с народом и за народ, который знали и любили гораздо больше многих «народолюбцев», проявлявших свое мнимое «народничество» лишь в революционной идеологии и стремлении к разрушению Русского государства, созданного вековыми усилиями нашего народа и его правителей.

Единение русского царя со своим народом проявилось в дни Романовских юбилейных торжеств.

В Зимнем дворце 23 февраля 1913 года состоялся высочайший прием и обед для волостных старшин и представителей сельского и инородческого населения в числе более 200 человек, прибывших в столицу из всех губерний и областей России…

Когда гости заняли за столами свои места, к ним вышел его величество в сопровождении министра императорского двора и лиц свиты.

Государь император обходил своих гостей – истинных представителей крестьянства, того трудового народа, который он так любил и в который верил до конца своих дней. Многих удостаивал государь милостивыми расспросами и ласковыми словами.

Затем его величество сказал:

«Я очень рад видеть вас всех, представителей великой матушки-России.

Россия наша росла и крепла в течение тысячи лет горячей верой русских людей в Бога, преданностью своим царям и беспредельной любовью к своей Родине, и, пока это чувство живо в сердце каждого русского человека, Россия будет счастлива, будет благоденствовать и укрепляться.

Да будет так вовеки.

За здоровье и благоденствие нашей горячо любимой матушки-России! За ваше здоровье!»

С этими словами государь император поднял чарку за здоровье старшин.

Слова государя были покрыты звуками марша, исполненного оркестром лейб-гвардии Преображенского полка.

Председатель Совета министров статс-секретарь В.Н. Коковцов провозгласил тост за здоровье государя императора. Могучее, громкое русское «ура!» заглушило звуки гимна «Боже, царя храни!»…

После этого волостной старшина Санкт-Петербургской губернии Лезвенской волости Ямбургского уезда Мочалов обратился к его величеству с приветствием:

«Счастливы мы, представители крестьянства, что удостоились принести сегодня к августейшим твоим стопам, великий государь, наши поздравления с великой Трехсотлетней годовщиной избрания на царство прародителя твоего.

Ты, государь, защита наша от всех врагов: в тебе правда, в тебе милость. Много милости ты пролил на нас, крестьян.

Будь же счастлив, возлюбленный государь наш, да продлит и благословит Господь твои дни. Да процветает мирно русская земля под крепкой державой твоей, да растет на радость тебе и матушке-царице, и нам всем, верным твоим людям, державный отрок, государь наследник цесаревич Алексей Николаевич.

И верь, государь, что жизнь наша для тебя. Верь, что по первому призыву твоему мы станем тесной стеной и, как Иван Сусанин, сложим головы свои за твою, государь, драгоценную жизнь, за род твой во славу родины нашей.

Царствуй на славу нам, царствуй на страх врагам, царь православный».

Выслушав приветствие, его величество поцеловал старшину Мочалова. Оркестром преображенцев вновь исполнен был народный гимн…

Много было выслушано государем приветствий и речей, но один только крестьянин Мочалов удостоился такого трогательного, сердечного ответа, как этот царский поцелуй. Это было лучшее свидетельство, к кому из его верноподданных больше всего лежало сердце царево, кого он действительно всей душой любил…

Мы все это знали. Истинная, не показная любовь русского царя к простому крестьянину, к солдату памятна всем современникам последнего царствования. Этому отношению царя к своему народу поражены были даже комиссары Временного правительства, приставленные к томившемуся в заключении и ссылке государю.

Скромно исполнявший свой долг преподавателя царских детей и живший в ближайшем соприкосновении с семьей государя швейцарец господин Жильяр так характеризует отношение императора Николая Александровича к народу:

«Он любил свой народ и свою родину всеми силами своего существа. Он больше всего любил самых смиренных из своих подданных – мужиков, долю которых искренне желал улучшить. Трагична судьба этого монарха, который в продолжение всего своего царствования стремился к тому, чтобы приблизиться к своему народу, и которому так и не удалось найти возможность это сделать»[78].

Флигель-адъютант полковник А.А. Мордвинов вспоминал:

«Это любовное чувство к простому народу мне приходилось неоднократно наблюдать во время многочисленных разговоров государя с крестьянами. Оно всегда проявлялось в особой задушевной интонации его голоса, в чутком выборе задаваемых вопросов, в высказываемых по окончании разговора впечатлениях, неизменно доверчивых, добродушных, ласковых и заботливых».

Но государю несвойственно было то искание у народа популярности, которым отличались современные демократизированные монархи Европы, не говоря уже о всевозможных «вождях демократии», позирующих перед толпой, заигрывающих, подлаживающихся демагогов…

Веря крестьянству, государь был прав. В нем одном, благодаря природе, быту, истории, вере православной, жила еще совесть. Наличие этой совести и былой веры, высокий дух, сельская честь и верность русских крестьян своему царю-батюшке, который всегда печется о нуждах народа, – вот чем живы были люди на Святой Руси… В царской России не было случаев сознательной неверности царю. Пугачев и тот вел толпы именем царя. Ни одна война, ни одно бедствие не вызывает в деревне ропота против государя. Все крестьянское добродушно, просто и сильно духом… Злобно только интеллигентско-рабочее, полуинтеллигентское-полу-грамотное, оторванное от земли.

Такая, иногда преувеличенная, идеализация русского народа, крестьянства издавна свойственна была нашей интеллигенции и самому правящему сословию – дворянству.

Еще в 1862 году профессор П.В. Павлов в статье «Тысячелетие России», помещенной в «Месяцеслове» за 1862 год, писал:

«Обстоятельства избавления России от иноплеменников и избрание Михаила Феодоровича имеют глубокое значение.

Кто освободил Россию? Русский народ, в лице нижегородского мясника. Кто избрал на московский престол царя? Также русский народ, в лице выборных Земского собора. Кто, наконец, спас жизнь избранного всею землею царя? Опять тот же русский народ, в лице мужика.

Итак, Дом Романовых своим восшествием на престол, жизнью своего родоначальника, одним словом – всем, обязан русскому народу».

С.С. Ольденбург подчеркивал:

«Император Николай II вместе с К.П. Победоносцевым и многими другими считал, что высокие идеалы христианской государственности в чистоте своей сохранились в массе простого народа; что все явления распада остались на поверхности, что можно и должно править помимо образованных классов, опираясь на преданность народной массы. Поэтому во многом основательное недоверие к „интеллигенции“ сочеталось в нем с непосредственной любовью к русскому крестьянину, к солдату, которых он идеализировал»[79].

Такой же непосредственной любовью и идеализацией православного монарха отвечал своим государям русский народ. В бессильных попытках разрушить эту веру в обожаемого царя революционеры всех наименований, от нигилистов и народников 1860-х гг. до радикалов-освобожденцев 1900-х гг., повторяли определение отношения русского народа к своему царю, сделанное анархистом Бакуниным семьдесят лет тому назад: «В темном сознании русского мужика царь есть нечто вроде русского Христа…» И все попытки фанатиков-революционеров поднять народ против царя оставались безуспешными до февральских дней предательства и измены 1917 года…

Вспоминая о великой России, о монархах и правителях, мы невольно останавливаемся на славной эпохе царствования императрицы Екатерины II, Павла I и Александра I Благословенного…

«Эпоха эта потому и интересна, что оттуда пошло почти все, занимающее людей нашего времени, – пишет известный автор имеющих такой успех исторических романов серии «Мыслитель» М.А. Алданов (Ландау). – Некоторые страницы исторического романа могут казаться отзвуком недавних событий. Но писатель не несет ответственности за повторения истории».

Несмотря на свою принадлежность к левому крылу эмигрантов-публицистов, М.А. Алданов в этих исторических романах создал едва ли не самые аристократические образы из всех, порожденных послереволюционной литературой. Предисловие к его «Заговору» в высшей степени показательно:

«Первые пятнадцать лет XIX века представляются мне самым блестящим периодом во всей истории России. Подход к этому времени был, по многим причинам, нелегкий. Нужно было прежде всего преодолеть в себе и казенного Иловайского[80], и Иловайского революционного, – для людей моего поколения второй был опаснее первого.

Как романиста, меня в первую очередь занимали не исторические события, не политические явления, а живые люди. Долголетнее изучение документов, относящихся к людям, убедило меня в том, что не только наиболее выдающиеся из русских деятелей конца XVIII и начала XIX веков (Суворов, Пален, Безбородко, Панин, Воронцовы), но и многие другие (Талызин, Вал. Зубов, Яшвиль, Завадовский, Строгановы) в умственном и в моральном отношении стояли не ниже, а выше большинства их знаменитых западных современников, участников Французской революции».

Так пишет в 1926 году ультрадемократический публицист М.А. Алданов-Ландау, автор целого ряда аристократических романов из славного прошлого великой России.

А вот что писал в 1913 году о главных деятелях восхищающей романистов эпохи XVIII–XIX веков другой писатель, С.А. Толузаков, в юбилейном историческом труде «Подвиг трехсотлетнего служения России государей Дома Романовых»[81]:

«В обрисовке исторических явлений мы стремились, по возможности, выдвинуть на первый план причинную связь между событиями и их зависимость от деятельности царствующего в то время монарха. Поэтому приходилось останавливаться на тех сравнительно мало освещенных историками фактах, которые дают ключ к пониманию многих событий и служат наиболее убедительной иллюстрацией к тяжелому подвигу служения России царей Дома Романовых.

…Чтобы уяснить себе, какое великое самоотречение проявляли государи Романовы в стремлении к благу России, лучше всего перенестись мысленно в отдаленную эпоху 1613 года и шаг за шагом пережить вместе с ними все события прошлого.

И тогда всякий поймет, как страшно давила и давит царская корона на венчанную голову монархов, как часто эта корона ходом событий превращается в терновый венец.

Да, это подвиг, это крест – символ великой любви и великого страдания – подскажет вам сердце, и на вопрос, как облегчить тяжесть этого креста, может быть один искренний ответ: жить для царя».

О тяжести этого подвига служения Отечеству русских царей писал своему другу К.П. Победоносцеву 31 декабря 1881 года император Александр III в первый год своего царствования:

«Ужасный, страшный год приходит к концу[82], начинается новый, а что ожидает нас впереди?

Так отчаянно тяжело бывает по временам, что если бы я не верил в Бога и в его неограниченную милость, конечно, не оставалось бы ничего другого, как пустить себе пулю в лоб. Но я не малодушен, а главное, верю в Бога и верю, что настанут, наконец, счастливые дни и для нашей дорогой России.

Забыл Вам ответить насчет нашего Общества Добровольного флота: конечно, я с большим удовольствием останусь покровителем этого полезного и патриотического дела.

От души желаю Вам и Вашим тоже счастья, мир и тишину на наступающий год.

Часто, очень часто вспоминаю я слова Св. Евангелия: „Да не смущается сердце ваше, веруйте в Бога и в Мя веруйте“. Эти могучие слова действуют на меня благотворно.

С полным упованием на милость Божию, кончаю мое письмо. Да будет воля Твоя, Господи».

Царственный подвиг русских царей освящался таинством божественного миропомазания во время священного коронования в московском Успенском соборе, и только с непоколебимою верой в Бога и в союзе с церковью православный помазанник Божий мог выносить страшную тяжесть царственного бремени, подчиняясь единственно велениям христианской своей совести.

«От Господа Бога вручена Нам власть царская над народом Нашим. Перед престолом Его Мы дадим ответ за судьбы Державы Российской».

Так в высочайшем манифесте 3 июня 1907 года о роспуске мятежной Государственной думы Второго созыва напоминал верным своим подданным государь император Николай Александрович о внутренней религиозной сущности царского самодержавия.

«Верую, что о всех своих согрешениях суд ми приятии, яко рабу, и не только о своих, но и о подвластных мне дать ответ, аще моим несмотрением согрешают», – писал царь Иван IV Васильевич Грозный…

«Какой образ явил людям русский помазанник Божий в столь исключительном, почти небывалом положении, как самодержец в полной власти своих тюремщиков? Какой явил он пример невозмутимого спокойствия, кажущегося неестественным для неограниченного властелина, какую кротость и рядом с этим ни разу не изменившие ему самообладание и выдержку.

Пример, под нравственным обаянием которого все приближающееся к нему, даже заранее предвзято настроенное, смирялось и преклонялось. Какое он явил доказательство, на что способен человек в ясном сознании лежащего на нем долга, даже по сложении с себя царского венца!» (Генерал-адъютант Василий Иосифович Гурко, «Русский военный вестник», Белград, 18 декабря 1927 г.).

Наш праведный государь запечатлел своей кончиной благочестивую жизнь, как мученик долга… Его праведная кровь падет на врагов Христовых, как и вся кровь праведная, пролитая на земле от Авеля до крови мучеников современной безбожной революции.

Впрочем, какая же революция не безбожна? При сем люди говорят о своей любви к народу, к бедным, и все они бессовестно лгут, как наш разбойник Пугачев, затем нигилисты, террористы, социалисты, большевики, руководимые инородцами. Какое им дело до народа, которого они знать не хотели и глубоко презирали?

Тысячу раз прав был Достоевский в своем письме наследнику Александру Александровичу, когда писал о наших террористах:

«Ваше императорское высочество

Милостивейший государь!

Дозвольте мне иметь честь и счастие представить вниманию Вашему труд мой[83]. Это – почти исторический этюд, которым я желал объяснить возможность в нашем странном обществе таких чудовищных явлений, как нечаевское преступление. Взгляд мой состоит в том, что эти явления не случайность, не единичны, а потому и в романе моем нет ни списанных событий, ни списанных лиц. Эти явления – прямое последствие вековой оторванности всего просвещения русского от родных и самобытных начал русской жизни.

Даже самые талантливые представители нашего псевдоев-ропейского развития давным-давно уже пришли к убеждению о совершенной преступности для нас, русских, мечтать о своей самобытности. Всего ужаснее то, что они совершенно правы; ибо, раз с гордостью назвав себя европейцами, мы тем самым отреклись быть русскими. В смущении и страхе перед тем, что мы так далеко отстали от Европы в умственном и научном развитии, мы забыли, что сами, в глубине и задачах русского духа, заключаем в себе, как русские, способность, может быть, принести новый свет миру, при условии самобытности нашего развития. Мы забыли, в восторге от собственного унижения нашего, непреложнейший закон исторический, состоящий в том, что без подобного высокомерия о собственном мировом значении, как нации, никогда мы не можем быть великою нациею и оставить по себе хоть что-нибудь самобытное для пользы всего человечества. Мы забыли, что все великие нации тем и проявили свои великие силы, что были так „высокомерны“ в своем самомнении и тем-то именно и пригодились миру, тем-то и внесли в него, каждая, хоть один луч света, что оставались сами, гордо и неуклонно, всегда и высокомерно самостоятельными.

Так думать у нас теперь и высказывать такие мысли – значит обречь себя на роль пария. А между тем главнейшие проповедники нашей национальной несамобытности с ужасом и первые отвернулись бы от нечаевского дела. Наши Белинские и Грановские не поверили бы, если б им сказали, что они прямые отцы Нечаева. Вот эту родственность и преемственность мысли, развившейся от отцов к детям, я и хотел выразить в произведении моем. Далеко не успел, но работал совестливо.

Мне льстит и меня возвышает духом надежда, что Вы, государь, наследник одного из высочайших и тягчайших жребиев в мире, будущий вожатый и властелин земли Русской, может быть, обратите хотя малое внимание на мою попытку, слабую – я знаю это, – но добросовестную, изобразить в художественном образе одну из самых опасных язв нашей настоящей цивилизации, цивилизации странной, неестественной и несамобытной, но до сих пор еще остающейся во главе русской жизни.

Позвольте мне, всемилостивейший государь, пребывать с чувствами беспредельного уважения и благодарности Вашим вернейшим и преданнейшим слугою.

Федор Достоевский. 10 февраля 1873 г.».

Все эти Каракозовы, Нечаевы и тому подобные являются родными сыновьями таких писателей, как Грановский и прочие западники, внушавшие юношеству ненависть к Отечеству и к православной церкви. С какой злобой, с какой пеной у рта наши толстые журналы обрушились на автора «Бесов», усматривая клевету на всю русскую интеллигенцию, якобы глубоко оскорбленную приравниванием к евангельским свиньям и бесам, в них вселившимся.

Более вразумляющее подействовала на общество насильственная смерть государя Александра II от руки убийц 1 марта этого же года. Нигилисты притихли тогда года на три, потом снова начали шипеть, а в последнее царствование их шип превратился в звериный рев и завершился «великой бескровной» революцией с кровавым убийством государя и всей его семьи.

Сколько было тех, кто так злобно-ретиво разносил клевету про царя и царицу, и кто действительно верил в эту клевету?

Против семьи императора Николая Александровича, являющей образец тонкого развития нравственной чистоты и духовного совершенства, ополчились грубые, злые, невежественные люди, далекие от престола, совершенно незнакомые с бытом и укладом царской жизни… Может быть, именно тот факт, что семья эта представляла пример истинно христианской семьи, и был причиной…

Таковы, в большей или меньшей степени, и все члены нашей императорской фамилии.

Как удивляет «демократизированных европейцев» облагороженные стремления духа, являемые уцелевшими от революционного истребления представителями Дома Романовых – в тяжких условиях всего ими пережитого и переживаемого вместе с нами! Что, как не это прирожденное высшее благородство так часто по одному слову, по призыву наших великих князей привлекает к делу помощи многострадальным жертвам революции многих погрязших в эгоизме представителей современной «денежной аристократии».

В текущем году внук императора-рыцаря Николая Павловича, великий князь Александр Михайлович, прочитал – и с каким успехом! – 62 лекции в 47 городах Америки и Канады (из них 15 в Нью-Йорке) перед разнообразными аудиториями, переполненными как обычной американской публикой, так и исключительно молодежью.

Например, в Калифорнийском университете собралось 1800 студентов, а на спортивном стадионе его слушало около 5000 человек. И везде в этой не «по-милюковски», а действительно демократической стране слушали русского великого князя с серьезной вдумчивостью, с самым трогательным вниманием и сердечностью.

О чем же он говорил? Конечно, не о политике, о чем периодически проповедует в той же Америке гастролирующий там Керенский, одержимый манией революционного величия. После глумлений над царской Россией Америка услышала из уст представителя трехсотлетней династии русских царей вдохновенное слово… о любви к ближнему, как основном законе мироздания, о высшем нравственном идеале, о духовном самовоспитании и усовершенствовании духа народного – как основе благополучия и преуспеяния современного человечества.

В переживаемую эпоху глубочайшего кризиса – политического, социального, финансово-экономического и морального – раздалось это вдохновенное слово в самой передовой стране, и было услышано.

Сказано было именно то, чего так жаждут теперь души человеческие, опустошенные все нивелирующим «демократизмом», одурманенные «опиумом» социализма и опутанные режимом партийного «демократического парламентаризма».

Об этом кризисе постмонархической государственности с ее мнимыми «свободами» трактуется теперь на всех языках – в газетных статьях, книгах, научных исследованиях, безжалостно разоблачающих как добросовестные заблуждения, так и сознательную ложь целых поколений фанатичных последователей разрушительных идей якобинцев с их заповедями «демократизма».

Но только послевоенный хаос открыл наконец глаза многим мыслителям и государственным деятелям-патриотам. Оказалось, что эпоха парламентско-демократических увлечений – прежде всего ограбила государство и во вред народным интересам лишила его мощи и полноты власти, не наделив взамен какими-либо новыми прерогативами. И всюду подсказывается один выход из положения – восстановление авторитета власти и могущества государственной идеи.

Горьким опытом осознано наконец – сила каждого государства заключается в творчестве лучших его людей. Во всех областях основа преуспеяния – ставка на сильнейших, на отборные силы страны. Вот почему сильная и телом, и духом Америка с таким интересом и отзывчивостью внимала великокняжеской речи о всечеловеческом идеале.

Суть своих лекций великий князь резюмировал в следующих словах:

«Я говорю об истории России за последние 50 лет, о мировой войне и революции, о нынешней жизни в России. Рассказываю и о себе, об уроках своей жизни и ее итогах. Говорю о том, что жизнь человека, общества, народа и государства должна иметь в основе закон любви – единственный основной закон мироздания. Только в этом случае человеческая жизнь может отвечать гармонии мира. Неумение людей следовать этому закону происходит от их полной духовной безграмотности. Мы сами себя обкрадываем.

Только духовное воспитание даст возможность людям, во-первых, ощутить, а во-вторых, до какой-то степени познать себя, понять смысл и цель жизни, ощутить бессмертие духа, то есть несуществование смерти.

Результатом такого воспитания явятся и новые формы жизни. Народится духовная демократия, единственно истинная. Эта демократия даст и будущие формы социального устройства. Разве удовлетворяет людей пресловутый парламент?.. Двадцать – за, десять – против… Да ведь если десять против, это уже очень далеко от правды. Раз борьба, то и непременная несправедливость.

Казалось бы, Америка – самая неблагодарная аудитория для таких лекций. Но это заблуждение. Я знаю Америку сорок лет. Да, американцы очень практичны, захвачены духом стяжательства. Но в этом материалистическом азарте есть что-то спортивное, то есть не вполне серьезное, неглубокое. Этот сумасшедший темп жизни идет по инерции, он начат их предприимчивыми предками, и остановить его они уже не в силах…

Но за их увлеченностью практицизмом они подвержены некой тоске, стремлению выйти из этого колдовского круга. Смотрите, как непонятно широко отзывается Америка на всякую благотворительность, на всякое доброе дело…[84]

Мои лекции находят широкий отклик. Я ведь ничего не ищу, ничего не хочу для себя. Самому мне ничего не нужно, и я искренен, не уклоняюсь ни от каких вопросов, и ко мне очень внимательны.

Пятьдесят лет в Америке свирепствовала социалистическая и русофобская пропаганда. Русских представляли темными и злобными дикарями, а нас, близких к царю, рисовали чудовищами, держащими народ в цепях, вампирами. И сейчас люди бросаются на эти лекции, ждут этакого плакатного жандарма с нагайкой, требующего возврата «старого царского режима», а встречают простого, мирного человека, слышат слова человеческие и нужные.

Дух и тяготение к Богу старше религий. Религии меняются, душа же – голос неизменной вечности. Религия Христа – религия любви, слово, самое близкое к человеческой душе. Христос и не оставил формального закона, его построили люди, создав религию. А Христос оставил один закон, закон развития души.

На моих докладах бывает очень много духовных лиц всех религий. И даже католики, люди формального догматизма, меня поддерживают. У меня много среди них друзей.

Для меня принадлежность к той или иной религии или расе нисколько не определяет человека. Ко мне и евреи, как и все, относятся хорошо и с полным доверием. Среди еврейской молодежи есть интересное движение – они очень внимательно изучают жизнь Христа, многие считают его своим пророком. Это не значит, что они склоняются к христианству, как к религии, но уже очень хорошо это внимание к учению Христа, самому благородному и человечному из всех.

Я не могу не говорить о том ужасе, в который брошена наша родина. Вся моя работа является непроизвольно антикоммунистической. Я говорю о развитии духовном в противовес одолевающему человечество материализму. Коммунизм есть логическое и совершенное завершение материализма. Коммунизм – это термиты. Стройная и бессмысленная система рабства».

Вот о чем говорил великий князь Александр Михайлович…

Точно так же искренними заботами о счастье миллионов людей преисполнен был и последний наш самодержец.

Глубоко верующий православный христианин, всецело отдававшийся тяжкому подвигу – служению России, и такой русский всей своей душой государь император Николай Александрович всегда был готов на самопожертвование и 2 марта 1917 года принес себя в жертву для блага русского народа, как он это тогда понимал…

В дневнике французского посла М. Палеолога, неделю спустя после принятия на себя государем Верховного главнокомандования, записано следующее сообщение А.А. Вырубовой (запись от 2 сентября):

«На днях, после литургии, государь сказал нам: „Может быть, нужна искупительная жертва, чтобы спасти Россию. Я буду этой жертвой! Да свершится воля Божия!“ Когда он это сказал, он был очень бледен, но его лицо выражало полную покорность воле Господней».

В воспоминаниях английского посла Бьюкенена читаем:

«Император Николай II является одной из наиболее трагических фигур в истории. Если бы он жил в классические античные времена, его жизнь и смерть послужили бы сюжетом для какой-нибудь великой трагедии древнегреческого поэта. Он изобразил бы его жертвой, гонимой роком, при каждом последовательном шаге преследуемой безжалостной судьбой, вплоть до того момента, покуда не опустился занавес над душераздирающей сценой в подземелье дома в Екатеринбурге…»

Есть исторические личности, которым суждено глубоко страдать за себя и других. Таким был наш покойный государь. Родившись в день многострадального Иова, государь считал и себя обреченным на страдания. Мы надеялись, что для государя исполнятся и последние годы Иова, когда ему было возвращено благополучие, но этим надеждам не суждено было осуществиться.

Русские всегда называли православную веру благочестивой верой, а самое учение православного христианства – учением благочестия. Под благочестием же все разумеют жизнь, посвященную духовному совершенствованию, как своей главной цели.

Но при каком правлении благочестие станет не единоличным подвигом, а общественным, общенародным, более доступным для людей?

Лицемеры и глупцы любят говорить, будто для нравственной и духовной жизни необходима прежде всего политическая свобода, причем подменяют понятия, отождествляя свободу с республикой или с парламентаризмом.

На самом деле нигде так не стесняется нравственная свобода, как при подобном общественном устройстве. В государствах республиканских нравственное духовное начало отодвигается на задний план, и жизнь общественная приобретает характер общей погони за властью, а следовательно, и за деньгами, и превращается в борьбу всех против всех.

В Западной Европе и Северной Америке люди, даже образованные, перестали понимать, что такое смирение, всепрощение, братолюбие, долготерпение, покаяние, целомудрие, и разработали философию утилитаризма, в которой отрицается для человека возможность бескорыстного служения добру, приводимые примеры таких явлений считаются обманом или самообманом. Так учат знаменитые моралисты современности, популярные писатели и мыслители. Политические деятели давно уже исповедуют такие взгляды, что общество всегда будет, да и должно прежде всего добиваться своего удовольствия, своей пользы. На такой основе разрабатывают планы государственных установлений, дающих простор для достижения целей честолюбивых и самолюбивых. Отсюда пошли все конституции, парламенты и республики.

Однако невозможно исторгнуть из человеческой души, из души народа стремления к самоотвержению, уступчивости и послушанию. Естественное желание славы, богатства и всяческих удобств переносится с личности на весь народ, на все вероисповедное или национальное общество, а личность обязывается послушанием и служением тому, кто управляет народом. Такова концепция общественности патриархальной, в частности русской и вообще православной.

Разбирая статью В.А. Жуковского «Бородинская годовщина», написанную по случаю открытия бородинского памятника в 1839 году, В.Г. Белинский выразил ряд замечательных мыслей, которые многие наши соотечественники не ожидали найти в произведениях знаменитого критика:

«Для нас, русских, нет событий народных, которые бы не выходили из живого источника высшей власти.

Велико было событие 1612 года[85], но предки наши им не гордились и не радовались, а скорбели и печалились, доколе Дом Романовых не дал им царя, – и только от сей великой минуты им возвращена была их слава, потому что уже явилось царское имя, освятившее ее, и безымянному подвигу давшее и имя, и цель, и значение… Пусть будет велико наше народное торжество, пусть, как волны океана, сольется в него все народонаселение необъятной России; но если бы эта несчетная громада народа не видала впереди себя своего царя, который в спокойном, царственном величии приветствует ее восторженные клики и на лице которого она читает и грозу, и милость, и царскую доблесть, и великий мощный дух, на который спокойно и самоуверенно опирается ее счастие в настоящем и надежды в будущем, – и тогда для нее торжество было бы не торжеством, а бессмысленною сходкою праздного народа, и в священном не было бы священного!.. Оттого-то молодеет наш старый, наш державный Кремль, и кипит народом, и оглашается своим вековым „ура!“, когда над дворцом гордо развевается широкий флаг – залог присутствия того, кто есть жизнь и душа своего народа…

Да, в слове „царь“ чудно слито сознание русского народа, и для него это слово полно поэзии и таинственного значения… И это не случайность, а самая строгая, самая разумная необходимость, открывающая себя в истории народа русского. Ход нашей истории обратный в отношении к европейской: в Европе точкою отправления жизни всегда была борьба и победа низших ступеней государственной жизни над высшими; феодализм боролся с королевскою властью и, побежденный ею, ограничил ее, явившись аристократией; среднее сословие боролось и с феодализмом и с аристократией, демократия – со средним сословием… У нас совсем наоборот: у нас правительство всегда шло впереди народа, всегда было звездою путеводною к его высокому назначению; царская власть всегда была живым источником, в котором не иссякали воды обновления, солнцем, лучи которого, исходя от центра, разбегались по суставам исполинской корпорации государственного тела и проникали их жизненною теплотою и светом. В царе – наша свобода, потому что от него наша новая цивилизация, наше просвещение, так же как от него наша жизнь. Один великий царь освободил Россию от татар и соединил ее разъединенные части; другой – ввел ее в сферу новой обширнейшей жизни; а наследники того и другого довершили дело своих предшественников.

И потому-то всякий шаг вперед русского народа, каждый момент развития его жизни всегда был актом царской власти. Но эта власть никогда не была абстрактной и произвольнослучайной, потому что она всегда таинственно сливалась с волею Провидения – с разумною действительностью, мудро угадывая потребности государства, сокрытые в нем, без ведома его самого, и приводя их в сознание. Отсюда происходит эта дивная симпатия, сделавшая единое целое из двух начал, это всегдашнее и безусловное повиновение царской воле, как воле самого Провидения.

Итак, не будем толковать и рассуждать о необходимости безусловного повиновения царской власти: это ясно само по себе. Нет, есть нечто важнее и ближе к сущности дела: это привести в общее сознание, что безусловное повиновение царской власти есть не одна польза и необходимость наша, но и высшая поэзия нашей жизни, наша народность, если под словом „народность“ должно разуметь акт слития частных индивидуальностей в общем сознании своей государственной личности и самости.

И наше русское народное сознание вполне выражается и вполне исчерпывается словом „царь“, в отношении к которому „Отечество“ есть понятие подчиненное, следствие причины. Итак, пора уже привести в ясное, гордое и свободное сознание то, что в продолжение многих веков было непосредственным чувством и непосредственным историческим явлением.

Пора сознать, что мы имеем разумное право быть гордыми нашей любовью к царю, нашей безграничною преданностью его священной воле, как горды англичане своими государственными установлениями, как горды Северо-Американские Штаты своей свободой…

Необъятно пространство России, велики ее юные силы, беспредельна ее мощь – и дух замирает в трепетном восторге от предощущения ее великого назначения, ее – законной наследницы жизни трех периодов человечества! Есть чему радоваться, есть чем быть блаженными и гордыми в нашем народном сознании. Но не забудем же, что достижение цели возможно только чрез разумное развитие не какого-нибудь чуждого и внешнего, а субстанциального, родного начала народной жизни и что таинственное зерно, корень, сущность и жизненный пульс нашей народной жизни выражается словом „царь“. Будем прислушиваться и к порицанию недругов и завистников, извлекая из них полезные уроки и пользуясь ими; а на кривые толки, бессмысленные возгласы и громкие, но пустые фразы безмозглых преобразователей человеческого рода, незваных посредников в чужих семейных делах, будем отвечать презрительным молчанием, а если уж слишком раскричатся, то ответим им словами нашего великого поэта:

«Вы грозны на словах: попробуйте на деле!»[86]

Через 75 лет после Белинского французский посол в Петрограде Палеолог записал на страницах своего дневника слова «старого князя X»:

«На Западе нас не знают. О самодержавии судят по сочинениям наших революционеров и романистов. За границей не знают, что самодержавие и есть сама Россия, они нераздельны. Россию создали цари. И самые суровые, самые немилосердные были лучшими. Без Ивана Грозного, без Петра Великого, без Николая I не было бы России. Русский народ самый покорный из всех, когда им сурово повелевают; но он не способен на самоуправление. Как только ослабляют узду, он впадает в анархию. Вся наша история доказывает это. Он нуждается в повелителе, в неограниченном повелителе: он идет прямо только тогда, когда он чувствует над своей головой железную руку. Малейшая свобода его пьянит. Вы не измените его природы: есть люди, которые бывают пьяны после одного стакана вина. Может быть, это происходит у нас от долгого татарского ига. Но это так. Нами никогда не будут управлять по английским методам… нет, никогда парламентаризм у нас не укоренится… Тогда что же… кнут и Сибирь? – Мгновение он колебался; затем с грубым и резким смехом отвечает: – Кнут! Мы им обязаны татарам, и это лучшее, что они нам оставили… Что же касается Сибири, поверьте мне: не без причины Господь поместил ее у ворот России.

Прогрессисты, кадеты, октябристы предают существующий строй и лицемерно ведут нас к революции, которая, впрочем, сметет их в первый же день, так как пойдет много далее, чем они предполагают. Она превзойдет в своих ужасах все, что когда-либо имело место. Мужик тоже вмешается в дело. Увидят времена Пугачева. Это будет ужасно».

Русский православный самодержец – это не внешний носитель государственной власти, не только глава государства, но это символ особого русского понимания жизни, особого мировоззрения, близкого как простолюдину, так и человеку образованному. Это весь смысл исторического бытия России.

Эта идея не умрет до тех пор, пока в русских сердцах жива будет православная вера, вся полнота которой находит свое выражение в Русском царстве.

Годы революции доказали, что без благодатного царя ни мерами принуждения, ни «свободами» соединить Россию в единый здоровый организм совершенно невозможно. Поэтому с каждым уходящим годом в народном сознании самодержавие будет не угасать, а, наоборот, возрастать с все большей яркостью и красотой.

Если бы кто-нибудь дал себе труд перечитать рассуждения и предсказания прежних руководителей русской общественной жизни, он пришел бы в изумление, как люди, обладавшие обширной эрудицией и блестящим образованием, совершенно не знали и не понимали России. Их прогнозы в отношении России никогда не оправдывались, их рассуждения, может быть и гуманные, были совершенно оторваны от русской жизни и не могли дать никакого иного плода, кроме дикого коммунизма. Остается лишь удивляться, чем держалась Россия. Она прямо чудесным образом существовала на одной идее Русского царства, покоившейся в народной душе, но забытой в умах руководителей русской жизни.

Не нашлось ни одного ответственного общественного деятеля, который бы честно сказал: «Я ошибался, господа, я вел вас ложной дорогой. О России нужно думать не так, как я вас учил». Наоборот, при каждом удобном и неудобном случае мы слышим призывы следовать тем же идеям, которым они следовали до сих пор и которые ни к чему не привели.

Много брала на себя одержимая манией самомнения эта «интеллигенция», но много ли ее было на всю нашу одну шестую часть света?

Ни одно государство в мире не было такой великой идеей, как государство Русское. Его идея: «Да приидет царствие Твое». Ни один государь не стяжал себе такого сыновнего отношения народа, как государи русские, самодержавные.

У нас на Руси царя называют отцом, батюшкой-царем. Такого названия и с таким чувством удостаивается только духовенство.

Ни к министру, ни к городскому голове, ни к чиновнику русский народ не считает себя обязанным питать сердечную преданность и нежные чувства, но все это он почитает своим долгом по отношению к монарху, который несет ответственность за вверенный ему народ. Бремя это познается как тяжкое иго для души, но неотложное.

Государь с самого начала своего царствования обратил внимание на тех, кто нуждался, по примеру отца Иоанна Кронштадтского. Также он во многом улучшил положение старообрядцев и раскольников. Хотя спасительна только одна святая православная церковь, но то, что сохранилось у раскольников от древности, делает их весьма близкими к вечному спасению. Его величество любил простых людей и простых монахов. Вообще государь имел особое свойство смиренномудрия.

В «Revue de Deux Mondes»[87] (февраль 1928 г.) был напечатан дневник гофмаршала высочайшего двора графа Бенкендорфа, который рассказывает о посещении Керенским их величеств 3, 9 и 25 апреля в Царскосельском дворце[88].

3 апреля 1917 года министр юстиции Временного правительства Керенский прибыл во дворец в Царском Селе в сопровождении 15 человек. Он вошел через кухню и начал с того, что, собрав в коридоре всех людей охраны, произнес ультрареволюционную речь, которая возмутила даже офицеров. Затем, обращаясь к слугам, сказал им, что они более не слуги своим хозяевам и что их обязанность состоит теперь в наблюдении за всем происходящим во дворце и в осведомлении коменданта. После этой «задорной» речи Керенский ознакомился с мерами охраны и наблюдения за арестованными.

«Я его ожидал в приемной государя, – рассказывает Бенкендорф. – Вскоре он вошел. В высоких сапогах, в синей куртке, наглухо застегнутой, так что под ней не было видно никакого белья, Керенский имел вид одетого по-праздничному рабочего. Манеры его были грубы и резки; он не ходил, а бегал по комнатам, разговаривая очень громко и быстро. Взгляд был бегающий, наружность антипатичная.

Он заставил провести себя к Вырубовой, которая сказалась больной[89] и лежала в кровати. Вырубова отказалась принять Керенского, и он силою вошел к ней и заявил, что она должна ехать с ним в Петроград.

Император и императрица ждали Керенского в школьной комнате царских детей. Остановившись у порога, Керенский сделал что-то вроде поклона и представился:

– Министр юстиции…

Керенский очень волновался, руки его дрожали, словно он был в лихорадке. Он не мог спокойно стоять на одном месте, дотрагивался до всех предметов, которые попадались ему под руку, лепетал несвязные слова. Вид у него был безумный. Наконец, придя немного в себя, он вызвал полковника Коровиченко и доктора Боткина.

Полковник пришел первым и был представлен их величествам как новый комендант дворца. Государь удостоил его несколькими словами, спросив о прошлой службе.

Как только появился доктор Боткин, Керенский сообщил ему, что королева Датская обратилась к Временному правительству с телеграммой, в которой справляется о здоровье императрицы. Керенский просил доктора сказать ему, какой датской королеве можно дать ответ.

Доктор Боткин заявил, что императрица вот уже несколько лет страдает гипертрофией сердца, и это состояние продолжается, но что в настоящий момент она чувствует себя настолько хорошо, насколько возможно в ее положении и после огорчений, причиненных болезнью детей. Императрица не была удовлетворена таким оптимистичным ответом».

После этого Керенский попросил императора пройти в соседнюю комнату, чтобы поговорить с ним наедине. Бенкендорф и Коровиченко присоединились к другим офицерам и ожидали окончания разговора в коридоре.

Когда Керенский после беседы с императором вышел к офицерам, он имел вид еще более лихорадочный, чем раньше.

Позже император рассказывал Бенкендорфу об этом разговоре. Керенский заявил государю, что большинство прежних министров, представ перед Верховной следственной комиссией, ссылались, дабы оправдать себя, на доклады, с которыми они обращались к царю, и на полученные от него приказы. Керенский просил государя найти более точные указания по этому поводу в бумагах и вспомнить все.

Государь не придал никакого значения этой просьбе, но граф Бенкендорф убедил его заняться просмотром бумаг. Бенкендорфу казалось, что это требование Керенского имело целью привлечь к следствию и государя, а это должно было привести и к суду над государем.

«Прежде чем уехать, Керенский намеревался еще осмотреть личные комнаты императрицы, но, подойдя к дверям, передумал и вернулся. Проходя через переднюю, он обратился с несколькими высокопарными фразами к прислуге, после чего простился и торопливо вышел.

9 апреля во время обедни Керенский вновь приехал в Царское Село, чтобы „поговорить с Николаем Александровичем“. Увидев княгиню Нарышкину[90], он заявил, что в „Петрограде политические страсти разыгрались; крайние партии требуют перевода императора в крепость, дабы устранить его от влияния императрицы, которая, по их предположению, воодушевляет реакционный заговор. Временное правительство хотело бы все уладить, но для этого необходимо отселить императрицу от императора и разместить ее в другом крыле дворца. Видеться они смогут только на церковной службе и за едой и в присутствии караульного офицера. Императрица не должна иметь никакого общения со своими детьми.

Госпожа Нарышкина взволнованно ему возразила, что, если уж необходимо кого-либо из супругов разлучить с детьми, то лучше пусть разлучат с ними императора. Было бы слишком жестоко запретить матери ухаживать за своими больными детьми.

Керенский с такими доводами согласился. Государь его принял после обеда.

Министр повторил его величеству то, что говорил госпоже Нарышкиной. Было решено, что император и императрица останутся жить в своих комнатах, но будут видеться лишь за едой и во время церковных служб, всегда в присутствии детей и посторонних, и никогда наедине. Для слуг и приближенных доступ к их величествам оставался свободным.

После отъезда министра я вошел к государю, который был возмущен этой нелепой мерой, примененной в угоду крайним элементам, так как она повлечет за собой систему шпионажа внутри дворца. На этот раз Керенский все же был более вежлив. С этого дня он старался уверить их величества, что он был их единственным защитником и что только он способен предотвратить опасность, которую они чувствовали», – свидетельствует Бенкендорф.

25 апреля – новый визит Керенского.

«Государь был на прогулке. Министр пожелал на этот раз поговорить с императрицей наедине и попросил ее прийти в кабинет императора. Государыня приказала ему ответить, что она занята и примет его несколько позже в своем салоне. В это самое время она вызвала княгиню Нарышкину, чтобы та присутствовала при разговоре. В ожидании выхода государыни доктор Боткин имел довольно продолжительный разговор с Керенским. Как домашний врач царской семьи, Боткин считал своей обязанностью заявить министру, что здоровье их величеств и детей требует продолжительного пребывания в лучшем климате, в спокойном месте, отдаленном от нынешних событий. Если нет возможности перевезти их за границу, то пребывание в Ливадии было бы вполне соответствующим.

Министр согласился с этими соображениями и дал понять, что пребывание в Крыму могло бы быть вскоре устроено. Этот ответ подал большие надежды.

Затем Керенский прошел вместе с Коровиченко к императрице, но увидел княгиню Нарышкину и попросил ее удалиться; она вынуждена была выйти вместе с полковником.

Разговор длился около часа. У ее величества не осталось от разговора дурного впечатления.

Керенский был вежлив и сдержан. Расспрашивал о роли императрицы в политике, о ее вмешательстве в назначения министров и в ведение государственных дел. Императрица отвечала, что ее близость с императором велика, они составляют дружную семью и, естественно, всегда всем делятся и не имеют тайн друг от друга, в том числе они обменивались мнениями о событиях и министрах. Могло ли быть иначе? Нет ничего удивительного, что политика занимала в их разговорах большое место. Но лично государыня никаких приказаний общего политического характера министрам не давала и не передавала, кроме самых малозначительных, которые государь, будучи почти всегда в армии, не мог передать лично. Но чаще они обсуждали вопросы, которыми она сама занималась, – о делах Красного Креста, о русских военнопленных и благотворительных учреждениях, которыми она занималась. Вот этим и ограничивалась ее политическая роль. Она была уверена, что только исполняет свой долг.

В это время возвратился государь и принял Керенского в своем кабинете. Речь шла, как и в первый раз, о показаниях бывших министров, ссылавшихся часто на высочайшие повеления.

В результате короткого разговора государь предоставил Верховной следственной комиссии полную свободу пользоваться всеми его бумагами.

Этими двумя разговорами, – пишет Бенкендорф, – ограничились так называемые допросы, которым министр юстиции подверг государя и государыню. О тайных сношениях с Германией ввиду заключения сепаратного мира, в которых обвиняли императрицу, не было и речи.

После этого посещения доверие их величеств к Керенскому еще более усилилось. Государыне очень польстили несколько почтительных фраз, с которыми он к ней обратился»…

Сам Керенский довольно подробно описывает свой первый визит к их величествам в качестве «революционного министра юстиции» в своей книге «La Revolution Russe (1917)», изданной в 1928 году в Париже.

«Я очень хорошо помню, – пишет он, – мое первое свидание с бывшим императором… По приезде в Царское Село я начал с тщательного осмотра всего дворца, чтобы ознакомиться с порядками, касающимися охраны царской семьи и ее содержания. В общем этот порядок и установленные правила мной были одобрены, я лишь ограничился указаниями коменданту дворца в смысле некоторых улучшений. Затем я попросил графа Бенкендорфа, бывшего гофмаршала высочайшего двора, предупредить императора, а также императрицу, что я желал бы их видеть.

Подобие двора, состоявшее из маленькой группы лиц, еще не покинувших сверженного монарха, соблюдало прежний церемониал.

Старый граф, играя моноклем, выслушав меня, ответил:

– Я доложу о вас его величеству.

Через несколько минут он вернулся и торжественно объявил:

– Его величество изволит вас принять.

Хотя мне это показалось смешным и неуместным, я все же воздержался от замечания. Он все еще мнил себя гофмаршалом двора его величества! Но ведь им больше ничего и не оставалось – стоило ли разрушать их иллюзии?

По правде сказать, я ожидал этого свидания с экс-императором не без волнения, боясь потерять хладнокровие, находясь лицом к лицу с человеком, которого всегда ненавидел. Накануне я говорил одному из членов Временного правительства по поводу отмены смертной казни, что единственный смертный приговор, который я мог бы подписать, – это Николаю II.

Но я держал себя так, что экс-император не мог пожаловаться на мое отношение к нему. Я старался сдерживать себя, когда мы в предшествии придворного лакея проходили бесконечный ряд покоев. Оставив меня перед дверью запертых покоев, лакей пошел доложить обо мне. Почти тотчас он вернулся, объявив:

– Его величество просит вас войти.

Первый взгляд, брошенный мной на царя, совершенно изменил мое настроение.

Вся семья группировалась в беспорядке вокруг маленького столика около окна. Человек среднего роста в военной форме, отделившись, двинулся нерешительно мне навстречу со слабой улыбкой на устах. Это был император… Остановившись, он как будто колебался, что ему делать. Он не знал, как я поступлю. Должен ли он был принять меня как хозяин дома или же ожидать моего обращения к нему? Протянуть ли руку или ожидать моего поклона?

Я почувствовал его затруднение, как и всей семьи, перед страшным революционером. Я быстро подошел к Николаю II и с улыбкой протянул руку, назвав себя… Он с силой пожал мне руку, улыбнулся и, заметно успокоенный, провел меня к своей семье. Его сын и дочери, поглощенные любопытством, пристально смотрели на меня. Александра Феодоровна, непреклонная, гордая и надменная, протянула мне руку неохотно, как бы по принуждению. Я тоже не проявил поспешности пожать эту руку, и наши ладони едва соприкоснулись. Разница характера и темперамента между мужем и женой сказывалась типично. За несколько минут я понял, какая психологическая драма развертывалась в продолжение многих лет в дворцовых стенах. Я справился о здоровье членов семьи, сказал, что их родственники за границей беспокоятся о них, и обещал им без задержек доставлять все известия, которые они хотели бы им переслать. Спросил, нет ли у них каких-либо претензий, хорошо ли держит себя стража, не нуждаются ли они в чем-либо? Я просил их не беспокоиться, не огорчаться и положиться на меня. Они благодарили меня. Я уже собирался уходить, когда Николай II спросил меня об армии и пожелал мне успехов на новом и тяжелом посту.

Таково было мое первое свидание с „Николаем Кровавым“. Это название кажется ироническим перед ужасами большевистской реакции. Нам пришлось видеть других тиранов, купающихся в крови…

Я думаю, красный террор заставил уже многих изменить свои суждения о личной ответственности Николая II за все ужасы его царствования. Со своей стороны я уверен, что он не был таким недостойным, бесчеловечным извергом и сознательным убийцей, каким я раньше его считал… Нельзя не признать, что по сравнению с „революционерами“, запачканными кровью, Николай II вовсе не был человеком, лишенным гуманных чувств.

Вообще же этот человек с чудными голубыми глазами и изысканностью был для меня загадкой. Пользовался ли он сознательно своим искусством очаровывать, унаследованным от своих предков? Был ли он искусным актером или вкрадчивым хитрецом? Или он – безвредный простак, находящийся всецело под властью жены?

Казалось невероятным, что этот простой человек с медленными движениями, как будто одетый в чужое платье, был императором всея России, царем Польским, великим князем Финляндским и проч., и проч., и царствовал в продолжение четверти века в величайшей империи. Не знаю, какое впечатление произвел бы на меня Николай II, если бы я увидел его в дни царствования, но таким, каким я его видел сейчас, он поразил меня: ничто не обнаруживало в нем, что еще месяц тому назад столь многое зависело от одного его слова. Я покинул его с твердым намерением разгадать загадку этой личности, ужасной и пленительной.

Я думаю, что преуспел в этом. Это был человек в высшей степени скрытный, не доверяющий людям и их вообще презирающий. Он не получил хорошего образования[91], но обладал знанием человеческой натуры. Он ничего и никого (?) не любил – разве только своего сына и, может быть, дочерей. Это ужасное равнодушие к внешним мировым событиям делало его похожим на сверхъестественный автомат. Мне казалось, что я вижу за его улыбкой и в глубине чарующих глаз застывшую ледяную маску одиночества и полного отчаяния.

Я думаю, он мог быть мистиком, ищущим общения с небом, усталым и далеким от мирских дел.

Когда я начал распознавать эту живую маску, я понял, почему было так легко свергнуть его власть. Он не хотел бороться, чтобы ее сохранить, и просто выпустил из рук. Он ее отдал дешево, как и все остальное. Он освободился от власти, как некогда менял парадную форму на более простую. Для него не было ничего трагического в том, чтобы начать новую жизнь.

Все, кто наблюдал Николая II во время ареста, единогласно говорили, что он был всегда в хорошем настроении. Он развлекался рубкой дров, занимался немного садоводством, катался на лодке и играл со своими детьми. Казалось, что тяжкий груз свалился с его плеч. Когда я ему сказал, что приступят к следствию и что Александре Феодоровне, возможно, придется предстать перед судом, он даже не взволновался: „Я не думаю, чтобы Аликс была там при чем-нибудь. Вы имеете доказательства?“ Я ответил, что еще ничего не знаю.

Были некоторые основания полагать, что экс-император сожалеет иногда о прошлом. Но мы никогда не обсуждали серьезно перемену, которая произошла в его положении. Мы касались этих вопросов только мимоходом. Казалось, что ему тяжело говорить об этом, особенно о людях, которые покинули его и так быстро ему изменили. Несмотря на все его презрение к человечеству, он не ожидал такого вероломства.

Когда я ему объявил несколько месяцев спустя, что он должен приготовиться к длинному путешествию, он остался совершенно спокойным. Это было в начале августа. С самого начала лета вопрос участи царской семьи привлекал внимание публики, что нам причиняло много беспокойства. Начинали припоминать забытые эпизоды царствования Николая II, их противники все больше и больше проникались чувством ненависти и мести. Дисциплина в Царскосельском гарнизоне ослабевала, и я боялся, чтобы Александровский дворец не оказался бы в опасности в случае возникновения новых волнений в Петрограде. Кроме того, агенты-провокаторы начали распространять слухи о заговорах контрреволюционеров и о попытках похитить царя, и эти слухи стали просачиваться в гарнизон.

В конце концов я решил временно отправить императора с семьей в отдаленное место, в спокойный уголок, где они менее привлекали бы к себе внимание. Хотя расследование Чрезвычайной комиссии оправдало императрицу, семья все же не могла быть отправлена за границу, так как Англия отказала на время войны в гостеприимстве лицам, принадлежавшим к Дому Романовых. Факт исторический и неоспоримый. Небезопасно было отправлять их и в Крым. Мой выбор пал, следовательно, на Тобольск, как место отдаленное, не находящееся на линии железной дороги, а зимой совершенно отрезанное от всего мира.

Губернаторский дом в Тобольске был достаточно удобен, и его легко было приспособить для царской семьи. Как только день отъезда был назначен, я объяснил царю мотивы этого решения и просил его приготовиться. Я не называл ему место назначения, только просил взять теплые вещи для себя и для детей. Государь выслушал меня внимательно и, когда я его просил не тревожиться из-за принимаемых мер, прямо посмотрел мне в глаза и сказал просто: „Я не беспокоюсь. Мы верим вам. Раз вы говорите, что это необходимо, я уверен, что это так. Мы вам верим“, – повторил он еще раз».

Каким же был император Николай II? На этот вопрос дал ответ по данным послереволюционного расследования бывший прокурор Виленской судебной палаты А.Ф. Романов, в качестве члена президиума Чрезвычайной комиссии Временного правительства в 1917 году принимавший участие в следствии по делу «бывших министров и других высших должностных лиц», а также «безответственных влияний при дворе».

Вот что писал А.Ф. Романов в 1922 году[92]:

«По самому своему наименованию Чрезвычайная следственная комиссии должна была разбирать действия бывших министров и других высших должностных лиц и не касалась личности и действий государя. Но с первого же дня – я считаю это к счастью – умнейшему и талантливейшему следователю В.М. Рудневу поручена была работа с источниками „безответственных влияний“ при дворе.

Особенно ценный материал дала переписка государя. Левой частью комиссии был возбужден вопрос о производстве обыска у государя, остальные члены президиума самым решительным образом протестовали против такой меры и одержали верх. Между тем председатель Муравьев через коменданта царскосельского Александровского дворца намекнул государю (замечательно, что даже Муравьев не решился на нечто большее, чем намек) о желательности в целях выяснения деятельности министров получить всю имеющуюся у него переписку.

Государь – факт, который я особенно подчеркиваю, – собственноручно разложил все письма и документы в конверты, сделал на каждом надпись, с кем переписка и какие документы содержатся, и прислал все в Комиссию, не скрывая ничего. Утверждаю, что не было скрыто ничего, так как среди переписки оказалось много глубоко интимного, а также и того, что в глазах тогдашней власти очень и очень могло повредить государю.

Каков же был царь? Прежде всего это была натура, склонная к мистицизму, это был богоискатель, а ведь богоискательство – это чисто русская черта. На пути искания Бога мы видим у него увлечение медиумами, но в конце концов он приходит к глубокой религиозности в духе народной православной веры, со всеми ее красотами и некоторыми, быть может, предрассудками.

Об этом свидетельствует как все его поведение – благоговейное исполнение религиозных обрядов, так и поведение всех, окружавших его, особенно тех, кто хотел быть ему угодными. Прочтите его письма, и вы увидите, что значит для него Бог и Божья воля.

Глубокая религиозность царя – это общеизвестный факт. Я только хочу сказать, что религиозность эта была искренней и проникала во все его существо. Одинокому на своей высоте, пережившему массу страданий за семью, за государство, видевшему вокруг лесть, обман, ожесточенную борьбу из-за великих милостей, бессильному нередко разрешить тот или иной важный вопрос, находившемуся вечно под гнетом противоречивых советов, многочисленных просьб, взаимной хулы окружающих, ему оставалось прибегать к Богу. Бог вразумит, Бог научит, Бог сохранит и его семью, и царство, и родину, и народ. Он, царь, – помазанник Божий.

Уставший от окружающих его противоречий, изверившийся в людях, часто его обманывавших, оценивший по достоинству своих советчиков, он замкнулся в себе и искал помощи только у Бога. При решении сложного вопроса он отказывался бороться против доводов людей, а говорил и писал в таких случаях: „Мне легло на душу…“, „Мне пришло на ум…“ сделать то-то и то-то, и дальше никаких доводов, так как с ними будут спорить, будут бороться.

Царь был истинный демократ. Он любил простой народ, эти миллионы подлинного в его глазах народа. Ведь он – их царь, они верят так же, как верит он, они верят ему, видят в нем помазанника Божьего. Об этом так красноречиво свидетельствовали те безграмотные письма, которые получали со всех сторон царь и царица. Бесхитростные каракули были полны любви к царю, царице и наследнику. Число таких писем достигало громадной цифры во время войны. И разве мог государь сомневаться в их искренности? Ведь все они были написаны людьми ничего не ищущими, без всяких личных целей, единственно по порыву простой народной души».

Царь любил простых людей. Все, знавшие его близко, свидетельствуют, что особое расположение он чувствовал к людям, сравнительно плохо одетым, с неважными манерами. В этом отношении характерно свидание царя с Керенским.

Среди ужасных для него и его семьи событий революции к царю является, казалось бы, злейший враг, но он просто одет, какая-то тужурка, резкие движения, горячая речь о народе, и царь говорит: «Жаль, что у меня не было такого министра, который так прямо говорил бы мне правду».

Факт этот я передаю со слов революционного коменданта царскосельского Александровского дворца…

Сам Керенский сознается теперь в своей книге, как он невольно подчинялся обаянию государя.

Сведения о впечатлении, вынесенном Керенским от первой же встречи с государем императором, дают нам записки госпожи О.Д. Добровольской[93], вдовы последнего царского министра юстиции Николая Александровича Добровольского, в первый же день переворота арестованного Временным правительством и впоследствии расстрелянного большевиками.

В то время как царский министр юстиции был водворен в одну из камер Петропавловской крепости, революционный министр Керенский въехал в его дом, где застал еще госпожу Добровольскую, не успевшую выехать, да и не имевшую возможности в те смутные дни найти себе где-либо пристанище.

Новый «сановник», желавший показать себя в наилучшем свете, постарался выказать изысканную любезность. По отношению к жене своего законного предшественника незаконный преемник вел себя в первые дни вполне корректно.

Через несколько дней по водворении Керенского в дом министра юстиции, ночью, когда госпожа Добровольская уже спала, она услышала стук в дверь своей спальни, оказалось, что служитель пришел ее просить от имени Керенского поскорее одеться и прийти в его кабинет по очень важному делу.

Встревоженная этим экстренным вызовом, она наскоро оделась и поспешила к министру, которого застала в очень возбужденном состоянии, нервно бегающим взад и вперед по кабинету…

– Простите, что вас обеспокоил, – обратился к ней Керенский, как только она вошла, – но мне необходимо было поделиться с вами пережитыми впечатлениями, глубоко меня взволновавшими. Знаете, откуда я только что приехал? Из Царского Села, где я видел государя императора и разговаривал с ним… Какое несчастье случилось! Что мы наделали… Как могли мы, его не зная, сделать то, что мы совершили? Понимаете ли, я совершенно не того человека ожидал увидеть, какого увидел. Я уже давно приготовился к тому, как начну мой разговор с царем: я собирался прежде всего назвать его «Николай Романов»… Но я увидел его, он на меня посмотрел своими чудными глазами, и… я вытянулся и сказал: «Ваше императорское величество…» Потом он долго и много говорил со мной… Что это за разговор был! Какие у него одновременно и царственная простота, и царственное величие! Как мудро и проникновенно он говорил… Какая кротость, какая доброта, какая любовь и жалость к людям… Понимаете, это идеал народного правителя! И его-то мы свергли, его-то окрутили своим заговором! Мы оказались величайшими преступниками…

Долго еще Керенский в истерических восклицаниях изливал свое отчаяние и раскаяние.

Дня через три Керенский опять пришел к госпоже Добровольской, расстроенный и тревожный, и очень просил ее забыть их ночной разговор и никому о нем не рассказывать, иначе ему от его единомышленников грозили неприятности.

Госпожа Добровольская отказалась дать обет молчания, напротив того, она честно предупредила, что при первой возможности напечатает воспоминания об этой памятной ночи.

Ничего удивительного нет в том, что, впервые встретившись со светлой личностью государя, даже такой человек, как Керенский, не мог, хотя бы временно, не подпасть под чары чистой души и тонкой душевной сущности нашего царя. Однако приходилось бороться против «опасных» чар, ибо соображения о личной выгоде и о зависимости от тех, кем был поставлен, заставляли Керенского подавить в себе покаянный порыв, грозивший невыгодными последствиями…

Царь всегда и во всем искал правду и склонен был больше верить простым людям. Он не был врагом рабочих. Волнения рабочих в октябре 1916 года – репетиция революции – вызвали у него не желание репрессий, а жажду знать правду о причинах беспорядков. Поручая расследование одному из сенаторов, царь требовал от него выяснить действительные нужды рабочих и сказать ему всю правду.

О любви царя к простому народу ярко свидетельствовали дворцовые слуги. Отзывы их в этом отношении прямо восторженные, и я сам видел слезы умиления и горя на их глазах, когда они вспоминали о необыкновенной доброте и трогательной деликатности государя.

Царь был глубокий патриот. Он очень не хотел войны. Какой искренностью звучит его телеграмма к Вильгельму: «Мобилизация проведена не против Германии. От тебя зависит мир. Прими все меры к предотвращению ненужного кровопролития. Любящий тебя Ники». И сухо, с твердой решимостью он телеграфирует после объявления войны Вильгельму, возлагая на него всю ответственность за войну.

Письма государя во время войны полны искренней радости по поводу наших побед, и боли, но и веры в помощь Божию из-за наших поражений.

Что переживал в тайниках души государь изо дня в день в заботах о вверенной ему державе Российской, о том русские люди грядущих поколений прочтут в опубликованных революционерами письмах императора к его августейшей матери, вдовствующей императрице Марии Феодоровне, в 1905 году, в тогдашние смутные дни. Мы приведем лишь короткие строчки:

«У меня каждую неделю раз заседает Совет министров. Говорят много, но делают мало. Все боятся действовать смело, мне всегда приходится заставлять их и самого Витте быть решительнее».

Далее следует такая характеристика русского общества:

«Никто у нас не привык брать на себя, и все ждут приказаний, которые затем не любят исполнять».

Опереться царю было не на кого…

«Ты мне пишешь, милая Мама, чтоб я оказывал доверие Витте. Могу тебя уверить, что с моей стороны делается все возможное, чтобы облегчить его трудное положение. И он это чувствует. Но не могу скрыть от тебя некоторого разочарования в Витте. Все думали, что он страшно энергичный и деспотичный человек и что он примется сразу за водворение порядка прежде всего.

Он сам мне говорил еще в Петергофе, что, как только манифест 17 октября будет издан, правительство не только сможет, но должно решительно проводить реформы и не допускать насилий и беспорядков. А вышло как будто наоборот – повсюду пошли манифестации, затем еврейские погромы и, наконец, уничтожения имений помещиков! С Витте я постоянно говорю об этом, но я вижу, что он не уверен еще в себе» (Царское Село. 10 ноября 1905 г.).

В одном из более поздних писем (8 декабря 1905 г.) государь дополняет эти характеристики:

«Конечно, мне нелегко, но Господь Бог дает силы трудиться и спокойствие духа, что самое главное. Именно это спокойствие душевное, к сожалению, отсутствует у многих русских людей, поэтому угрозы и запугивания кучки анархистов так сильно действуют на них. Без того у нас вообще мало людей с гражданским мужеством, как ты знаешь, ну а теперь его почти ни у кого не видно. Как я тебе писал последний раз, настроение совершенно переменилось. Все прежние легкомысленные либералы, всегда критиковавшие каждую меру правительства, теперь кричат, что надо действовать решительно. Когда на днях было арестовано около 250 главных руководителей комитета рабочих и других партий, все этому обрадовались».

Бунт на флоте, московское вооруженное восстание и беспорядки в Прибалтике очень расстроили государя. 15 декабря он писал матери:

«Стыдно и больно за бедную Русь – переживать на глазах всего мира подобный кризис, но на то, видимо, воля Божья, и надо претерпеть все бедствия до конца»…

Наконец, царь был идеальный семьянин. «Не желая расстаться с любимым сыном нашим…» – эти слова последнего манифеста царя не были только словами. Взаимная любовь – основная черта всей царской семьи. Прочтите письма, которыми они обменивались при разлуке каждый день. Сколько в них заботы друг о друге, взаимного беспокойства, сколько интимного уюта дружной хорошей семьи!

Государь очень любил проводить вечера в тесном кругу семьи и читать вслух детям русских классиков.

Основное для царя: вера, народ, Отечество и семья. В этом весь царь…

В 1886 году после ужаснувшего всю Россию первого покушения на жизнь Александра II Освободителя епископ Иоанн Выборгский изобличал обезверившееся русское «общество», бывшее «в разладе с народной верой и совестью, с любовью и правдой»:

«Не кажется ли вам, не может ли прийти мысль всякому строгому наблюдателю, если посмотреть вокруг себя серьезно, что жизнь наша как будто сдвинулась с вековых религиозных и нравственных оснований и, в разладе с народною верою и совестью, с любовью и правдою, при нашей внутренней несостоятельности, идет будто невесть куда, без разумных убеждений и сознательно верных стремлений?

Но это было бы ужасно.

Народ! Помни Бога».

Не народные толпы виновны были в этом забвении Бога. Менее всего коснулось это нравственное разложение жившего детской чистой верой в Бога крестьянства. Простые русские люди – крестьяне, по примеру Ивана Сусанина – всегда были готовы защитить своего царя. Так это было в Москве, где еще со времен коронационных торжеств 1883 года наружную защиту при царских проездах и на торжествах несли члены добровольной охраны, организованной людьми всех сословий «под круговой порукой». Численность ее в начале 1900-х годов достигала 80 000 человек, соединенных в «десятки», «сотни» и «тысячи».

А кто же, как не достойнейшие сыны русского народа, составляли постоянную личную охрану царя в его резиденциях – в рядах собственного его императорского величества полка, а также собственного его императорского величества конвоя, дворцовой и столичной полиций, отличавшихся примерным исполнением долга службы? Веру и верность присяге своему царю православному народ русский сохранил до рокового дня 2 марта 1917 года, когда тысячелетняя Россия лишилась последнего самодержца, государя императора Николая II.

Государь император всегда был венценосным вождем русских людей, на котором зиждилось общее благо России. Царь всегда был отцом для народов Русского царства, носителем Божьей и русской правды святой.

Таким был в сознании русских людей и наш император – великомученик Николай Александрович. Самоотверженно любивший свой народ, благороднейший, честнейший, во имя счастья России уступивший престол и отдавший себя и семью свою на растерзание!

«Кругом измена и предательство», – смиренно писал в своем дневнике император…

Изменил русский народ своей тысячелетней идее самодержавия, опутанный интернационализмом. Не нашлось среди многих миллионов сотни тысяч, чтобы отстоять эту природную русскую идею, своего императора – носителя самодержавия великой, единой, неделимой России. Изменил – и погибла Россия, погибли десятки миллионов русских людей, как гибнут и сейчас оставшиеся в ней.

Всякий раз, когда наша церковь молитвенно вспоминает великомученика Николая II, мы должны вспоминать эту нашу страшную измену…

ГОСУДАРЮ ИМПЕРАТОРУ НИКОЛАЮ II

Спи, государь! Тебя добром помянет,

Благословит несчастный твой народ,

Спи с твердой верою, что время то настанет,

Когда убийц Россия проклянет.

Бессильная, несчастная, больная,

Вся как в огне горит Россия-мать,

И волчья вкруг нее сомкнулась стая,

Чтобы ее как жертву разорвать.

Прости ж ее и спи, наш царь, спокойно,

Пускай ничто твой не тревожит прах,

А по тебе на целый мир, достойно

Мы тризну спразднуем на вражеских полях.

Верь, Русский Царь, за все придет расплата,

И вспомнит мир про Русь, как было встарь,

Увидит вновь он царского солдата…

Пока же – спи спокойно, Государь!

В. Петрушевский[94], 1921 г.

Глава VII

Православная Церковь и русская государственность

Православная русская церковь отнюдь не была отделена от государства, напротив, пеклась о нем, помогала, учила, советовала, благословляла, ободряла и отстаивала.

И государство отнюдь не было отделено от церкви, напротив, ограждало, облегчало, жертвовало, советовалось и принимало благословения, освящение и благодать.

Церковь отнюдь не была безгосударственна, как и противогосударственна.

Таково древнее, исконное, русское православное опровержение ходячей фразы об аполитичности церкви. Строителями России были древние государи, а первыми, ближайшими помощниками русских царей в государственном строительстве были служители православной церкви.

«Православная церковь принесла на Русь из православной Византии идею великого князя, как Богом поставленного владыки, правителя и верховного судьи подвластных народов, устранив славяно-варяжскую идею князя, как старейшего атамана удалой, покоряющей огнем, железом и дубьем дружины.

Церковь принесла на Русь из Византии идею государства, с устранением варяжской идеи земли с народом, которую княжеский род может дробить без конца, как удельную свою собственность.

Церковь утвердила единство народного самосознания, связав народы единством веры, как единокровных, единодушных чад Отца Небесного, призывающих его на едином языке, который с тех пор стал для всех славянских племен единым, священным и родным церковным языком.

Церковь принесла на Святую Русь грамоту и культуру, государственные законы и чины Византийского царства. Единственно только церковь была собирательницей разрозненных русских княжеств, разделенных еще больше, чем старинные племена славянства, удельными усобицами. Единственно только церковь спервоначала была собирательницей русских людей, князей, городов и земель, раздавленных татарским погромом.

Церковь выпестовала, вырастила слабого московского князя сперва до великокняжеского, а потом и до царского величия. Пересадив и вырастив на Русской земле идею византийского единовластительства, церковь возложила и святое миропомазание древних православных греческих царей на царя Московского и всея Руси.

Церковь же оберегла народ и царство и от порабощения игу ляшскому в годину смут самозванцев и общего шатания умов» («Церковь и государство» – беседа архиепископа Херсонского Никанора, выступившего в 1890 году печатно против антигосударственных, антицерковных учений графа Л.Н. Толстого).

История России есть история монархии и неотделима от истории православной церкви…

С полным правом мог сказать А.С. Хомяков[95]:

«Наша Святая Русь создана самим христианством. Таково сознание Нестора, таково сознание святого Иллариона и других. Церковь создала единство Русской земли и дала прочность случайности Олегова дела».

«Православие есть та нравственная формула, в которой душа русского находит себе удовлетворение – и само православие утверждает и укрепляет прирожденные, присущие нации черты», – говорит профессор П.И. Ковалевский.

Каждый человек стремится к тому, что ему симпатично и что его привлекает. Одни люди по натуре мягки, сердечны, уступчивы, другие, напротив, воинственны и склонны к господству.

Что говорится об отдельных людях, то же можно сказать и о нациях. Эти особенности наций послужили основой к их тяготению к той или иной вере.

Романские народы воплотили в себе католическую религию и вошли в сферу воздействия церкви воинственной.

Хладнокровная, преимущественно логически мыслящая германская нация увлеклась другим – сухим протестантизмом. В нем она нашла удовлетворение стремлениям холодного рассудка к господству, преобладанию и неуступчивости.

Славянская нация, мягкая, нежная, сентиментальная, с возвышенными чувствами и благородными мыслями, нашла себя в православной церкви. Она воодушевилась любовью, состраданием, милосердием, самопожертвованием и всепрощением учения Христа.

15 июля 1888 года в древнем Киеве торжественно праздновалось 900-летие Крещения Руси. В день торжества обер-прокурор Святейшего синода К.П. Победоносцев произнес следующую речь:

«Мы празднуем, в благодарном трепете перед Богом, 900-летие величайшего события в нашей истории. В эти 900 лет совершилось над нами чудо судеб Божиих: из грубого рассеянного языка славянского возникло великое государство, выросло народное сознание, собралась земля Русская через Киев в Москву.

Разрушались вокруг царства славянских племен под игом иноверных. Русскому народу Бог дал удержаться, вырасти, вынести тяжелое иго степных варваров, сбросить его с себя, пережить и преодолеть бедственное безначалие, отразить римско-польскую напасть, вернуть свои охваченные врагами окраины, добраться до моря, укрепиться в силе и славе русского оружия, утвердиться незыблемо в вере, заповеданной предками.

Не нашей силой все это совершилось, а силой Божией в судьбах нашего народа. И явилась сила Божия в церкви православной, в которую вошел язык наш 900 лет тому назад водительством святого благоверного великого князя Владимира.

Благословен и блажен этот день, положивший твердое основание судьбам нашим.

Что бы с нами сталось без этой церкви, страшно и подумать. Она, она одна помогла остаться нам русскими людьми, собрать свои рассеянные силы, одушевила вождей и народ, дала ему терпение пережить страшные невзгоды от голода и мора, и от своих лихих людей, и от чужих, и одолеть врагов своих; посылала сынов земли нашей умирать за свою землю, научила рассыпанное стадо собираться около пастыря.

С Востока, откуда воссиял свет Христов всему миру, приняли мы веру свою, приняли церковные уставы, приняли несказанную, несравненную красоту богослужения и в него вложили свою русскую душу – глубоким могучим словом своего языка и чудным звуком родной своей песни.

И еще: не русская ли душа одна изукрасила и возлюбила у себя тот чудный звук русского колокола, который так таинственно будит ее и зовет в церковь и от земли – домой, на небо…

От древнего древа, насажденного на Востоке апостолами и святителями Вселенской церкви, приняли мы могучее зерно, и вот из него выросло на земле нашей то же единое с ним лиственное древо, и укрыло всю землю своей сенью, и привлекает под сень свою единоплеменные языки и наших единородцев, коим радостно даем мы и Евангелие, и службу церковную на родном их наречии.

Отцы и братья, что милее и любезнее, что дороже церкви – всем нам, и великим, и малым, какая красота милее и сочувственнее церковной красоты для русского сердца?

Церковь – мать родная и милая русскому человеку. Все мы дети ее, и если кто блуждает от нее далече, тот, Бог даст, вернется еще в родительский дом, к матери. Храм наш – это дом русскому человеку, дом самый ближний, где все равны от мала до велика, все имеют и находят свое место, где черпают одинаково радость и утешение.

Тут наша сила, тут тайная сокровищница судеб наших, тут хранилище драгоценнейших наших преданий и родник сил наших, которым суждено еще явиться в будущем, если оправдаем мы делами правды и любви всю истину нашей веры. Да поможет нам Бог.

Для того мы и собрались сюда, чтобы вспомянуть Его великую милость к русскому народу, и от полноты сердца, горящего любовью к родине, благодарить его и молить, да оправдается в делах наших и в судьбах наших наша вера, да возрастает и процветает наша великая церковь, единая с народом, и народ, единый с церковью.

Сегодня празднуем мы память благоверного равноапостольного великого князя Владимира, того, кто привел себя и весь народ свой к крещению в водах днепровских, которые послужили купелью нашего спасения. Едва ли где и когда столь мирным путем вождь народный приводил людей своих в веру Христову, и не лишено значения, что у нас сельские жители издавна носят название христиан (крестьян), тогда как на Западе называются они доселе именем язычников.

Так верил, так был издревле послушен русский народ своему князю, потом своему государю. Единодержавие, возросшее у нас вместе с церковью и в неразрывном единении с ней, оно, вместе с церковью, укрепило, собрало и спасло государственную целость Русской земли и создало государство Российское. Благословим Бога, избавившего нас от бедствий и раздоров народоправления, которое исстари губило и продолжает губить те славянские государства, где оно, к несчастью их и нашему, успело утвердиться. Под знаменем единодержавия и самодержавия мы выросли, под ним мы стоим, под ним составляем единственное тело и охраняем в нем единую волю, и в нем видим в грядущие времена залог правды, порядка и блага земли нашей».

Эту старую истину, веками осознанную русским народом, вынуждены теперь признать и люди нового времени, далекие от монархических убеждений. Так, например, профессор философии С.Л. Франк в своей статье «Из размышлений о русской революции» пишет:

«Замечательной, в сущности, общеизвестной, но во всем своем значении не оцененной особенностью русского общественно-государственного строя было то, что в народном сознании и народной вере была непосредственно укреплена только сама верховная власть – власть царя.

Все же остальное – сословные отношения, местное самоуправление, суд, администрация, крупная промышленность, банки, вся утонченная культура образованных классов, литература и искусство, университеты, консерватории, академии – все это держалось лишь косвенно, силою царской власти, и не имело непосредственных корней в народном сознании.

Глубоко в недрах исторической почвы, в последних религиозных глубинах души народной было укреплено корнями – казалось, незыблемо – могучее древо монархии.

Все остальное, что было в России, – вся правовая, общественная, бытовая и духовная культура произрастала из его ствола и держалась только им. Как листья, цветы и плоды – произведения этой культуры висели над почвой, непосредственно с ней не соприкасаясь и не имея в ней собственных корней.

Это трагическое положение всегда беспокоило русское образованное общество; но оно сознавалось им лишь смутно – иначе как объяснить то роковое историческое заблуждение, которое позволяло носителям русской культуры – в том числе и величайшим ее гениям – в течение более 100 лет систематически подрубать единственную ее опору?»

«Русское самодержавие есть не политическая, а религиозная идея, – утверждал князь Николай Жевахов, товарищ обер-прокурора Святейшего синода, рассматривая природу русского самодержавия. – В то время как в Западной Европе восторжествовал принцип парламентаризма, и республиканская власть, как результат бездушного арифметического большинства, по природе своей не имеющая совести и потому не могущая подлежать воздействию церкви, постепенно вытесняла христианские начала из государственной жизни, только в одной России христианская государственность сохранялась свято и нерушимо.

Христианский монарх – это не только самая совершенная, но и единственная форма Божеской власти на земле. Это – Боговластие, не имеющее никаких точек соприкосновения ни с народовластием, ни с иными формами и видами многоразличной земной власти и сохранившееся до революции только в России.

В силу своего божественного назначения царь, как помазанник Божий, являлся высшим источником административноцерковного права и церковных полномочий, о чем свидетельствуют и Основные законы, указывающие, что „в управлении церковном самодержавная власть действует посредством Святейшего Правительствующего синода, ею учрежденного“ (ст. 65, изд. 1906 г.).

Но русские цари никогда не были и не именовали себя главой церкви. Связь русских самодержцев с церковью обусловливалась не узурпацией государством прав церкви, а вытекала из природы русского государства, как единственного в мире государства теократического».

В душах человеческих искони заложено было сознание, что править людьми на благо им может только Бог, через избранных им мудрых и вдохновенных людей.

Христу принадлежала власть над людьми, направленная всецело к их благу.

Сатане предоставлено было облекать властью отдельных лиц на гибель их самих и на горе управляемых ими народов.

Вот точка происхождения власти, освященная светом Христовым: «Я свет миру, кто последует за Мной, тот не будет во тьме, но будет иметь свет жизни» (Иоанн, 8: 12).

По замыслу сатаны, который дает власть кому он хочет, она может быть организована на зло. Власть, как советско-большевистская, может требовать: делай зло и получишь похвалу от меня, нарушай Божеские заповеди, убивай, кради, прелюбодействуй (отвержение церковного брака), лжесвидетельствуй, желай чужого – этим ты заслужишь благоволение власти.

Буквально такая власть теперь в России… Страну, полагает князь Жевахов, исцелила бы только христианская государственность: «Нет, не царя покарал Господь, а покарал Россию, отняв у нее своего помазанника…»

Ф.М. Достоевский, предсказавший наше крушение, но в то же время предвидевший наше грядущее возрождение, заметил, что, когда случается большая беда, люди для своего спасения применяют наиболее сложные способы и, только испробовав их, берутся за самые простые, самые очевидные…

Двенадцать лет льется русская кровь. Россия превращена в тюрьму. Над ней, нашей матушкой, господствует власть дьявола.

Все, что только возможно, уже было испробовано. И вот, наконец, начинают вспоминать об основной причине наших несчастий.

Россия существовала и благоденствовала до тех пор, пока она отечески была объединена православным самодержавием в единый великий самобытный государственный организм.

Разрушена была эта основа русской жизни – непосредственно после этого погибла и Россия.

Православный русский народ взирал на Русское царство как на Царство Божие и любит отечество как Русь Святую.

Вот почему лучшие русские мыслители, искренние патриоты и философы: Достоевский, Аксаков, Хомяков, Самарин и Киреевский, будучи сторонниками свободы слова и противниками бюрократизма, все, однако, стояли за самодержавие.

Более полустолетия тому назад Ф.М. Достоевский высказал в своем «Дневнике писателя» пророческие мысли о русской государственности и о существе царской власти и значении ее для России.

«…Во всех нациях и государствах с начала мира никакое общество не могло устроиться и связать себя в целое без некоторого в этом роде добровольного над собою насилия. Всякому обществу, чтобы держаться и жить, надо кого-нибудь и что-нибудь уважать непременно, и, главное, всем обществом, а не то, чтобы каждому, как он хочет про себя.

Итак, запомним, что общество жить здоровой жизнью не может, чтобы не любить кого-либо всем обществом сообща. Да, надобен такой автритет, как солнце, чтобы освещало путь. Это те люди, без которых не живет и не стоит никакое общество и никакая нация, при самом даже широком равенстве прав. Вот отсюда и происходит та великая нравственная мысль, которая и будет единить в крепчайший союз людей.

Разве у нас только слово, только звук, что царь нам отец? Кто думает так, тот ничего не понимает в России. Нет, тут идея глубокая, оригинальнейшая, тут организм, живой и могучий, организм народа, слиянного со своим царем воедино. Идея эта есть могущественнейшая сила. Создалась эта сила веками, особенно последними, страшными для народа веками, которые мы столь восхваляем за европейское просвещение наше, забыв, что это просвещение обеспечено было нам еще два века тому назад крепостной кабалой и крестными страданиями народа русского, нам служившего. Вот и ждал народ Освободителя своего и дождался. Ну как же они не настоящие, не заправские дети его?

Царь для народа не внешняя сила, не сила какого-нибудь победителя, а всенародная, соединяющая сила, которую сам народ восхотел, которую вырастил в сердцах своих, которую возлюбил, за которую претерпел… Для народа русского, колосса-мужика, царь есть воплощение его самого, всей его идеи, надежд и верований его.

Если хотите, то у нас в России нет никакой другой силы созидающей, сохраняющей и ведущей нас, как органическая связь народа с царем своим, из нее у нас все и исходит.

Да, в большинстве мы, интеллигенция, горе-либералы, и уже поэтому одному не с народом и не можем принять его, что хоть и знаем и понимаем его отношение к царю, но вместить не можем в себе во всей полноте самого главного и необходимого пункта в судьбах наших: что это отношение русского народа к царю своему и есть тот особливый пункт, отличающий народ наш от всех других народов Европы и всего мира.

Вот чего не понимают у нас умники, верующие упрямо, как ослы, что все у нас переделается в Европу безо всякой особливости, и ненавидящие нашу особливость, отчего, конечно, дело может кончиться даже бедой…

И что же, где бы ни случилась беда революционная, то нужно всем народом ясно знать: анархию нельзя ничем вылечить, кроме как монархией, естественным жребием нации. Лишь одна монархия может навеки воскресить порядок среди народа. Всякая другая система может годиться только на время, даже в случае успеха. Лишь при монархии только каждый может чувствовать себя совершенно свободно, точь-в-точь как всякий здоровый человек, живущий по законам своего темперамента.

…Не называйте нас надменными, недальновидными скороспелками. Нет, мы давно во все вглядываемся, все анализируем.

Народ инстинктивно, чутьем знает свое назначение – служение Христу, и царя своего – защитника православной веры и всего православия. Вот почему главное, излюбленное наименование царя своего для народа: царь православный. Религия и царь православный одно целое нераздельное. Хотя народ остался один, без добрых советников, но есть у него Бог и царь – вот этими двумя силами и этими великими надеждами он и держится.

Пусть интеллигенция именно здесь поучится у народа, как надо правду, основу русской жизни знать и защищать. Пусть тут же поучится и смирению народа, и деловитости его, и реальности ума его, и серьезности этого ума…» (Ф.М. Достоевский. «Из дневника писателя»).

Мысли о церкви, царе православном и о создавшем тысячелетнюю русскую государственность нашем народе высказал четверть века назад и русский философ В.В. Розанов. Творения этого крупнейшего мыслителя и талантливейшего публициста будут со временем жадно перечитываться образумившимися поколениями русских людей:

«Сказать ли наконец истину (которую едва сознают через сто лет), что общественная роль в политике начнется только с момента, когда общество, сняв шапку, поклонится государю и скажет:

– Ты Первенец земли Русской, а мы – десятые и сотые. Но и сотые, и десятые имеют свой час, свой урок, свою задачу, свою судьбу, свое указание от Бога. Иди, и да будут благословенны пути твои. Но и ты, оглядываясь на деток своих, – благослови так же наши шаги.

Я сам прошел (в гимназии) путь ненависти к правительству… к лицам его, к принципам его… от низа и до верхушки… – путь страстного горения сердца к… „самим устроиться“ и „по-молодому“ (суть революции), и, следовательно, мне можно поверить, когда в 57 лет (а в сущности, начал еще в университете) я говорю, что в России нельзя ничего сделать без государя и без веры в него.

Это во-первых, и вовсе еще не главное, а самое главное, что (не говоря об эмпирических исключениях, которые „простим“) государь есть в сущности лучший человек в России, т. е. наиболее о ней думающий, наиболее за нее терпевший („дипломатические поражения“, „конфуз“ за отсталость), наиболее для нее работавший (сколько проработал Александр II!), и вместе – пока что – наиболее могущественный что-нибудь для нее сделать.

Он есть лучший человек в России и поистине Первенец из всех потому, что самым положением своим и линией традиций („с молоком матери“ и „врожденные предрасположения“) не имеет всецелым содержанием души никакого другого интереса, кроме как благо России, благо народа, в условиях бессословности и внепровиденциальности.

Самая выработка такого лица поистине есть феномен и чудо. И, поди-ка, если б его не было, создайте другое лицо, которое бы думало „только о народе, его благоденствии и славе“. Так думали герои и святые, – как Перикл[96]: и за то сколько его славят. Славят, собственно, не за успехи (какие особенные успехи у Перикла?), а что вот нашелся же „частный человек“, который „всего себя посвятил Отечеству“ и у которого вне Отечества не было своей особой, личной и домашней мысли.

Таковы были Перикл, Кимон и еще немногие, человек семь (Аристид). Но уже Фемистокл не был таким, и не были такими ни Кромвель, ни Цезарь, величайшие из „республиканцев“.

Какой же феномен и святое чудо, что веками терпения и страдания, веками покорности и молитвы за царей (вероятно, и гипнотически, и магически это действует), русский народ выработал такое учреждение, такую „должность“ и „лицо“, что как новый вступает „в него“, он вдруг начинает думать и действовать, „как Аристид и Кимон“, то есть с молитвой только об одном – „как можно справедливее“, как можно „лучше стране“, и – „ничего мне“, „ничего особого и отдельного мне“.

Царская власть есть чудо. Подите-ка во Франции вот теперь зародите ее, когда как раз она исчезла. Только через 500 лет может вновь явиться, – в меньший срок нельзя сделать. Но ошибаться и даже вредить могли и Аристид, и Кимон.

Однако в царской власти и через ее таинственный институт побеждено чуть не главное зло мира, которого никто не умел победить, не умел избежать: злая воля, злое желание, – злая, злобная страсть.

Дело не в ошибках: поправить всякие ошибки ничего не значит. В истории и даже в мире, в сложении его, в корнях его лежит и всему присущая злая, безобразная воля: Каин, Дьявол, Люцифер.

Вот с чем не могли справиться народы и от чего человечество невыразимо страдало, встречаясь, с чем гибли народы и разбивались целые цивилизации. Это-то метафизическое зло истории и даже метафизическое зло мира побеждено выработкой, в сущности, сверхисторического явления, явления какого-то аномального и анормального (конечно) – царя, в котором зложелательность есть нечто невозможное и небываемое. Вот почему злоумыслить что-нибудь на царя и отказать ему в повиновении, если он по болезни страстен и гневен (Грозный) или даже если бы он был лишен рассудка, – ужасная вещь в отношении всей истории, всего будущего, тысячи лет вперед, ибо это неповиновение или это злоумышление могло бы в последующих государях разрушить то главное, что составляет суть всего: их благость и их всецелую, без остатка для себя, благорасположенность ко всем и всему окружающему в стране своей. Перикл, зная, что его изгонят или могут изгнать, вдруг стал бы откладывать в копилку про черный день и на случай!

У царя именно исключен „случай“ и „черный день“. Все дни царя суть светлы, и о светлых днях ему молится весь народ, ибо непрерывный свет в душе царя есть тот свет, которым освещается вся страна.

Вот отчего история с Павлом I была черна, подла, омерзительна для воспоминания, и ее антиблагой характер, вредный последствиями, был как если бы мы проиграли 1812 год… И отчего господа из Женевы и Парижа должны быть не просто казнимы, а истреблены, ибо сами они истребляют, в сущности, весь свет, всю радость, весь смысл, которым живет, осмысливается и укрепляется весь русский народ.

Вот отчего „раздражать“ государя, сделав ему огорчения, есть величайшее народу злодеяние. „Перикла обворовали“, „Периклу дали пощечину“, „за Периклом гонялись… с пистолетом“ – „нет Перикла!“.

Ну а что значит „нет Перикла“ для Афин, это знает Иловайский, да и не он один. Вот отчего истребление всяких врагов государя и всякой вражды к государю есть то же, что осушение болот, что лучшее обрабатывание земли, что дождь для хлеба, и проч.

Никакого черного дня государю, все дни его должны быть белы – это коренная забота народа, на которую, как на хорошую пахоту урожай, отвечает любовь всемогущего существа и мысли о народе, труд для него, забота о нем.

Теперь – о вере, Евангелии и Христе. То есть о церкви, которая ничего еще и не делает и ничего еще и не имеет, кроме как хранить, говорить, учить и распространять Евангелие, Христа и Вечную Жизнь.

Едва я сказал, как все закричат: „Да ведь это цивилизация!“ Это уж не Боклишко[97] с Дарвинишком, не Спенсеришко[98] в 20-ти томах. Это не наш Николай Гаврилович (Чернышевский), все эти лапти и онучи русского просвещения, а это – цивилизация в самом деле, от пришествия гуннов и Алариха до Эдуарда Исповедника, до крестовых походов, до рыцарства, до Сервантеса, до Шекспира, до самой революции. Что же тут трясутся, в „изданиях“ Пирожкова, Ренан и Штраус: да их выдрать за уши, дать им под зад и послать их к черту. Что же делать с червяком, который упал с потолка вам в кушанье? Такового берут в ложку и выплескивают к черту…

Вечная жизнь и Бокль, проповедь апостолов и 43 года „Вестника Европы“, который не удостоил их хотя бы когда-нибудь назвать по имени.

Какое же рассуждение: „Вестник Европы“ нужен 6000 своих подписчиков, Евангелие было необходимо человечеству двадцать веков, каждому в человечестве. Кто же бережет лопух, который заглушает сад, кто бережет червя, который ест яблоко, и кто бережет разбойника, который режет людей на дороге? Никакого рассуждения, что все это на выброс.

Но я говорю о корнях (исторических), когда хочу рассуждать: в Евангелии, в одной книге, и в церкви, то есть в одном учреждении, Европа – не русские и не немцы, а Европа – имеет то одно, как бы в горсть взятое, чего не имели Греция и Рим, не имеют и Китай и Индия. Ибо там, если и есть Будда и Конфуций, то это – философия, которая еще имеет соперничество в более древних лицах. Но Европа и только одна она имеет одно рождение от одного лица – Христа.

Нет „Европы“, а есть „Христианский мир“, и все знают, что „Христианский мир“ обширнее, многозначительнее и вечнее „Европы“, а „Христос“ обширнее „Христианского мира“ и есть „Вечность“ и „Всё“.

Понимаете ли вы отсюда, что Спенсеришку надо было драть за уши, а Николаю Гавриловичу „дать по морде“, как навонявшему в комнате конюху. Что никаких с ним разговоров нельзя было водить. Что их просто следовало вывести за руку, как из-за стола выводят господ, которые вместо того, чтобы кушать, начинают вонять. Догадываетесь ли вы, наконец, что цивилизация XIX века, которая в значительной степени есть антихристианская, была вовсе не цивилизация, а скандал в ней, и не „прогресс“, а „наследили на полу“, и надо это подтереть.

Пришли свиньи и изрыли мордами огород: это не значит, что огороду не надо быть и надо к осени остаться без овощей, а значит, что свиней надо прогнать или заколоть, а гряды поправить, вырытое вновь всадить в землю и по осени собирать плоды.

И вот эта церковь – она уже до того превосходит Европу, что русский царь, о котором я сказал все слова, какие сказал, – он склоняется перед одною церковью, как перед Вечным источником жизни всех, – и так же страшится ее огорчить, как каждый из нас страшится и испуган огорчить Его.

И эти два, в слиянии, образуют Свод над мужиком и Русью, над каждым и всеми, какового не имели ни Рим, ни Афины» (Сборник мыслей В.В. Розанова «Опавшие листья», «Короб» 2, тетрадь 2).

Обстоятельные разъяснения о положении тесно связанной с русской государственностью православной нашей церкви мы находим в главе 50 второго тома воспоминаний князя Н.Д. Жевахова, товарища обер-прокурора Святейшего синода:

«В России православная церковь занимала не только совершенно отличное от Западной Европы, но и единственно соответствующее ей, как Божественному установлению, положение, вытекавшее из христианских основ русской государственности. Нарекания на подавление церкви государством, на пленение и гнет, на оковы рабства и пр. и пр. – все это отражало или невежество и незнакомство с государственными основами православия в России, или сознательные революционные приемы со стороны тех, кто стремился к развалу как государства, так и церкви.

Однако и до сих пор, несмотря на ужас положения православной церкви в России в настоящее время[99], точнее, несмотря на окончательное уничтожение церкви как государственного организма, не все в равной мере убеждены в благодетельности церковных реформ Петра Великого, не все в равной мере оценивают их с верных точек зрения. И до сих пор некоторые иерархи называют Великого Петра – „Первым большевиком“ и проклинают синодальную систему управления.

„Общепризнанные“ истины имеют привилегию не оспариваться, их попросту повторяют, не стараясь даже рассмотреть их сущность и содержание.

К числу таких истин относится и та, которая связывает все беды и несчастия, обрушившиеся на православную церковь, с обер-прокуратурою, как средоточием того зла, которое „угнетало“ церковь, „держало ее в оковах и лишало свободы“.

Но такие утверждения в корне не верны и опровергаются не только историей, но и, что гораздо важнее, самой сущностью православия как Божественной истины, которая вечна и незыблема и не может зависеть от человеческих влияний. Реальная сила каждой истины заключается не в ее признавании, а в ее исповедании, без которого немыслимо ее действие. И нет той человеческой силы, которая бы могла не только сокрушить Божественную истину или уменьшить ее значение и влияние, но и не склониться пред нею. В этом смысле церковь, даже с точки зрения своей внешней организации, могущественнее государства, если является носительницей чистоты Божественной истины и воплощает ее собою. И это доказали те подвижники церкви, которые вели за собою верующих и были могущественнее всех царей, патриархов и земных владык.

Иерархи церкви, не исключая и наиболее искренних противников синодальной системы, конечно, отлично знали, что ссылки на „оковы и рабство“, в коих церковь находилась 200 лет, на отсутствие свободы духа и пр. и пр. – все это только ходячие фразы, выдуманные честолюбцами и повторяемые „прогрессивной общественностью“. В действительности никакого гнета со стороны обер-прокуратуры не было и не могло быть — как потому, что ее представители были часто не только более образованными, но и более верующими сынами церкви, чем сами иерархи, так и потому, что участие обер-прокуратуры в области чисто церковного управления было фикцией и ни в чем не выражалось. Вся деятельность обер-прокуроров Синода сводилась лишь к контролю синодальных чиновников, кадетствующих[100] семинаристов, к добыванию средств на содержание ведомства да к скучной канцелярии.

Вся же церковная работа велась иерархами, и даже о соглашении с обер-прокурором, имевшим право возражать по существу тех или иных синодальных постановлений, но никогда не осуществлявшим такого права, не могло быть и речи… Вносимые иерархами предложения принимались столь же дружно и единогласно, как дружно и единогласно пресекались попытки обер-прокурора вносить те или иные поправки и замечания.

Синодальные постановления скреплялись трафаретным „читал“, даже без подписи обер-прокурора или его товарища, и подносились последним уже после того, как были подписаны всеми членами Синода, и синодальная обер-прокурату-ра давно перестала быть тем, чем должна была быть по мысли законодателя.

Нет, дело не в обер-прокурорах, боровшихся с рутиной и бывших почти единственными вдохновителями и проводниками в толщу жизни всякого рода церковных начинаний, любивших и оберегавших церковь и пребывавших в теснейшем духовном общении с лучшими из иерархов, а в самом принципе преобладания государственной власти в Христовой церкви.

В чем же выражалось „преобладание“ этого принципа в России?

Действительно ли церковная жизнь России тяготилась таким „преобладанием“ и возможно ли вообще указывать на преобладание этого принципа в России, государстве, основанном на совершенно особых началах и осуществлявшем принципы боговластия, а не народовластия?

Казалось бы, что одно указание на природу русского самодержавия, в отличие от парламентского строя, было бы достаточным для того, чтобы усматривать в самом понятии „государственной власти“ различное содержание в зависимости от существа и характера того или иного государственного строя. Содержание „государственной“ власти в России было совсем иным, чем на Западе, и по отношению к России такое „преобладание“ выражалось не в подавлении церковности государственностью, а в преимущественных заботах и попечениях государства о материальном благоденствии и духовном процветании церкви.

И лучшим свидетельством этого положения являются именно церковные реформы Петра I.

Чем были вызваны эти реформы, какая идея лежала в основании синодальной системы церковного управления?

Только ли каприз самовластного восточного деспота, или сведение личных счетов с не угодившим ему патриархом, или замаскированное безверие, посягнувшее на свободу церкви и отдавшее ее под опеку государства?

Нет, строились Петром Великим церковные реформы на гораздо более глубоком основании. В царствование царя Алексея Михайловича линии церковной и государственной жизни сливались, жизнь являла собою трогательное единение между церковью и государством, церковность объединялась с государственностью, проникая в толщу государственной жизни и христианизируя ее. Но такое явление было случайным и обусловливалось только личностью царя и патриарха.

Такое основание было шатким. Благоденствие церкви и государства не может покоиться только на личности царя и патриарха, и вот почему император Петр Великий провозгласил и провел в жизнь принцип не только морального, но и юридического единения между ними. По мысли императора, интересы церкви и государства не только могли, но и должны были слиться друг с другом, ибо у государства теократического должны были быть общие с церковью программы, общие задачи и цели.

Здесь было не посягательство на права церкви, а убеждение, что только христианская государственная власть в состоянии сохранить и обеспечить эти права».

И совершенно прав господин Дивеев в своей статье «Блюдите церковь Христову» (Еженедельник. 1923. № 99. 16/29 июля), когда, останавливаясь на церковных реформах Петра и подчеркивая его мысль о неразделимости в христианском государстве церковных и государственных задач и необходимости иметь единый церковно-государственный план, говорит:

«В этом своем убеждении Петр был вместе со всей традицией Византии. Если православный император Византийский председательствовал на Вселенском соборе, утверждал его постановления, даже самый Символ веры, назначал и удалял патриархов, имел вход в Царские врата, если Византийский патриарх для церковного богослужения облачался в одежды императоров и принимал действенное и непременное участие в делах государственных, то как можно утверждать, что богопомазанный император Всероссийский не имеет права заниматься делами церкви?

Лютеранствующая и англиканствующая школа наших современных церковников затмила великий смысл богопомазания православных царей. Недавно на одном из религиозных собраний пришлось услышать из уст православного иерарха, что помазание на царство есть лишь пережиток библейского обряда и что богопомазание не имеет большего значения, чем елеопомазание, совершаемое над верующими в известные праздники. Неудивительно, что следующие по стопам подобных архипастырей церковники с настойчивостью твердят о свободной от монархии церкви и восхваляют блага церковной „аполитичности“…

Но независимо от исторических обоснований Петр Великий руководствовался и чисто практическими соображениями, желая дать церкви ту государственную опору, без которой она, как земное учреждение, разумеется, существовать не могла.

В этом заключается идея церковных реформ Петра Великого, в этом был и залог процветания церкви в России. И что бы ни говорилось и ни писалось по поводу означенных реформ, как бы тяжки ни были обвинения Петра в произволе и насилии, но факты без слов опровергают их.

Синодальный период церковной жизни был эпохой наибольшего расцвета церкви в России.

Об этом безмолвно свидетельствуют прежде всего причтенные к лику святых величайшие подвижники церкви этого периода: Митрофаний Воронежский и Иннокентий Иркутский, Иоасаф Белгородский и Димитрий Ростовский, Феодосий Углицкий и Питирим Тамбовский, Серафим Саровский и ожидающие прославления Филарет и Макарий Московские, Филарет Киевский и незабвенный молитвенник земли Русской Иоанн Кронштадтский, не говоря уже о бесчисленном сонме праведников, коими так богаты были наши монастыри и вся наша родная Русь, имевшая даже в своих деревнях и селах священников, подобных Алексею Колоколову, Алексею Гневушеву, – и множество других, замученных ныне большевиками.

Однако ни от митрополита Макария и Иоанна Кронштадтского, ни от великих праведников, старцев Саровских, Оптинских, Валаамских и пр. и пр., мы не слышали нареканий на синодальную систему, а, наоборот, слышали, что благоденствие церкви связано с государственным правопорядком, что нужно беречь и любить государя, охранять прерогативы царской власти, ибо воля царя выражает на земле волю Божию.

Не порабощение церкви государством, не лишение свободы и гнет, не один только контроль государства над церковью лежали в основе реформ Петра, а защита и охрана церкви, составлявшая прямую обязанность монарха как Божьего помазанника и ктитора церкви.

При этих условиях принцип преобладания государственной власти в Христовой церкви, абсолютно недопустимый в государствах парламентарных („демократических“), где он стал бы выливаться неизбежно в формах, враждебных церкви, приобретал в России и другой характер, и другие выражения и не только оправдывался историческими причинами, но и являлся необходимым – как условие, обеспечивающее благо церкви»…

Не менее интересные мысли высказывает Н.Д. Жевахов и в 51-й главе своих воспоминаний, рассказывая о личном отношении русских царей к церкви:

«Нужно заметить, что в России (и не только в России) очень часто смешивают понятие „церковь“ с духовенством, служителями ее, с церковной иерархией, благодаря чему отрицательное отношение к личности иных иерархов часто рассматривается как неуважение к самой церкви. Здесь недоразумение, ибо русский народ самый религиозный народ в мире, что не мешало ему подчас относиться критически к тем или иным представителям церкви.

Служители церкви, даже самого высокого положения, – это одно, а сама церковь – это другое и превыше их и всех ее членов.

Вот почему православную нашу церковь нельзя именовать ни „митрополичьей“, ни „патриаршей“, как это делают зарубежные газеты.

Православная церковь имеет только одно установленное наименование – Единая святая Соборная и Апостольская церковь.

Как относились к церкви русские цари?

Русские государи были преданнейшими сынами церкви и не только связывали, но и обусловливали благо государства благом церкви. В этом отношении русские монархи стояли на такой высоте, что даже злейшие враги России не могли им бросить упрека и поэтому отыгрывались лишь на „секуляризации церковных имуществ“, допущенной императрицею Екатериной П. Но при этом умалчивалось, что в этом акте выразилось отношение императрицы не к церкви, а к монашеской братии, и главную часть этих „имуществ“ составляли крепостные крестьяне: монашествующие были рабовладельцами.

Личное же отношение Екатерины к церкви нашло свое выражение в других актах, ведущих ко благу и укреплению церковному.

Отношение императора Павла I к церкви было таково, что только революция 1917 года прервала работы по его канонизации. Однако сознанием русского народа император Павел давно уже причислен к лику святых.

Дивные знамения благоволения Божия к праведнику, творимые промыслом Господним у его гробницы, в последние годы пред революцией не только привлекали толпы верующих в Петропавловский собор, но и побудили причт издать целую книгу знамений и чудес Божиих, изливаемых на верующих молитвами благоверного императора Павла I.

Император Александр I отошел в историю с именем Благословенного, и народная молва упорно отождествляет его со старцем Феодором Кузьмичом, отшельником сибирским, и видит в нем святого. История не имеет достаточных оснований опровергать такую легенду, а, наоборот, склоняется к тому, чтобы признать в ней несомненный исторический факт, вытекающий из миросозерцания и настроения Благословенного царя.

Премудрый император Николай I провозгласил принцип: „Церковность – основа государственности“ и проводил этот принцип неуклонно, с твердостью, ему свойственной.

Император Александр II Освободитель, являвшийся воплощением трогательной любви монарха к своему народу, сам пал жертвою христианского долга к ближнему, своему подданному.

Император Александр III отошел в историю с именем Миротворца, являя своим царствованием пример и христианского монарха, и великого христианина в частной жизни.

Царствование императора Николая II даст православной церкви нового святого и в будущем будет оцениваться как „Житие святого благоверного царя-мученика императора Николая Александровича“.

Но, может быть, несмотря на свои высокие личные качества, русские цари вмешивались в область церковного управления и выходили за пределы прав, отведенных ктитору церкви, может быть, если не сами цари, то их слуги, в лице обер-прокуратуры Синода, злоупотребляли этими правами?

Нет, недовольство вызывал самый принцип синодального управления, представители же обер-прокуратуры были в подавляющем большинстве выдающимися церковными и государственными деятелями, с которыми лучшие из иерархов находились в теснейшем единении.

К.П. Победоносцев, знаменитый цивилист, автор приобретшего мировую известность „Курса гражданского права“, ближайший сподвижник императора Александра III и воспитатель императора Николая II, был одним из столпов русского самодержавия в эпоху его наибольшего расцвета.

В.К. Саблер, бывший профессор Московского университета, был гораздо популярнее среди иерархов, чем среди мирян.

Князь А.А. Ширинский-Шихматов, также сподвижник императора Александра III, принадлежал к числу тех немногих выдающихся церковных и государственных деятелей, которые, учитывая все чрезвычайное значение церковно-государственного единства в эпоху царя Алексея Михайловича, старались вернуть церковно-государственную жизнь в ее прежнее русское русло. Глубокий знаток церковной истории, князь властной рукой срывал с церковной жизни все пристававшие к ней на протяжении веков чуждые ей наслоения, восстанавливая подлинный облик ее в эпоху Святой Руси и встречая с этой стороны полную поддержку у благостного государя императора Николая Александровича, прямого продолжателя дела царя Алексея Михайловича.

С.М. Лукьянов находился в теснейшем единении с иерархами, и его деятельность в качестве обер-прокурора Святейшего синода приветствовалась даже ярыми противниками синодальной системы. Одни только синодальные чиновники, от которых Сергей Михайлович, сам будучи неутомимым тружеником и просиживая в Синоде до позднего вечера, требовал усиленной работы, относились к нему враждебно и, читая „Отче наш“, заканчивали молитву Господню таким прошением: „…не введи нас во искушение, но избави нас от Лукьянова“.

П.П. Извольский, один из великолепных представителей большого света, придворный кавалер, бывший товарищ министра народного просвещения, с определенным уклоном влево, назначение которого обер-прокурором Святейшего синода трактовалось как случайное недоразумение, оказался на самом деле типичным представителем той среды, которая была и глубже, и чище тех, кто за покровом внешности не угадал ее подлинной сущности и осуждал ее. Петр Петрович был не только церковным, но и истинно религиозным человеком, и ни изумительно быстрая служебная карьера, ни придворные связи, ни исключительное положение, которое он занимал в обществе, не заглушили в нем той религиозной настроенности, какая в результате привела к принятию им священного сана. Свой жизненный путь он, бывший член Государственного совета и гофмейстер высочайшего двора, закончил в скромной должности настоятеля православного храма в Брюсселе и в сане протоиерея.

Н.П. Раев был сыном бывшего Санкт-Петербургского митрополита Палладия, родился и воспитывался в духовной среде и был насквозь проникнут церковностью и, может быть, именно по этой причине вызывал к себе оппозиционные настроения, ибо духовенство вообще недолюбливает выходцев из их среды.

Остается сказать еще о А.Н. Волжине и А.Ф. Самарине, которые действительно были случайными людьми в ведомстве. Однако же во всякого рода столкновениях их с государственною властью или иерархами Синод являлся их союзником и стоял на стороне этих обер-прокуроров.

Таким образом, и личность обер-прокуроров не давала иерархам повода для недовольства, и таковое вызывал самый принцип синодального управления.

Как же в действительности осуществлялся этот принцип?

Издавал обязательные церковные законы, замещал епископские кафедры, увольнял епископов и производил суд по всем отраслям церковного управления не царь, а Синод. Царь же только санкционировал синодальные решения и постановления, проявляя чисто сыновнее послушание собору епископов даже в тех случаях, когда такие решения не совпадали с Его личной волей.

Как же могло быть иначе, когда в России никакой закон не мог войти в силу без высочайшего утверждения государем императором? Нигде церковь не может быть государством в государстве, а в царской России это было недопустимо.

Ныне целый сонм „живоцерковных“ епископов, возглавляемых Антонинами и Евдокимами, свидетельствуют о том, что не только царь, но даже обер-прокуратура была бессильна бороться с Синодом в этой области и что Синод действовал как учреждение не только независимое, но нередко даже как враждебное государству. В глазах Синода всякий епископ как таковой являлся неприкосновенным, ни перемещение, ни тем более увольнение считалось недопустимым и рассматривалось как посягательство на самую церковь, ревизии признавались оскорблением священного сана, и такая презумпция давала повод к величайшим злоупотреблениям и соблазну, какие разъедали церковный организм и вносили в него именно те элементы разложения, которые оппозиция приписывала «преобладанию» государственной власти в Христовой церкви.

Бессознательно-революционно и преступно легкомысленно агитировавшие проповедники отделения церкви от государства забывали самое главное, чем более всего была крепка православная Россия: ведь по Основным законам Российской империи наша православная религия была ж религией государственной.

Но если православная вера признавалась единственной государственной религией, то как можно было допускать явно антигосударственные рассуждения о каком-то обособлении или отделении от государства самой православной русской церкви? Доколе была в России православная вера государственной — не могла и сама православная церковь быть иной, кроме как государственной.

Увы, ныне уже более чем достаточно выяснилось одно из главных „завоеваний революции“, в первые дни которой именовавшие себя „сынами церкви“ прежде всего провозгласили „равенство всех религий“, а свою православную русскую веру лишили всех преимуществ религии государственной. В опаснейшем самоослеплении наши церковные реформаторы в унисон с революционерами поспешили отпраздновать „отделение церкви от государства“. Они забыли, что, якобы освобождая церковь от государственной опеки, они неминуемо разрушали и коренную основу единства и мощи Российской империи.

И русская православная церковь в глазах 150-миллионного населения империи неминуемо потеряла все свое значение первенствующей и неделимой национальной церкви великого государства Российского.

Это свершилось в 1917 году: наша церковь стала „безгосударственной“ – к полному удовлетворению ее же врагов – и „аполитичной“. Провозгласив на Всероссийском церковном соборе свое „свободное от государственной опеки самоуправление“, какую величайшую ответственность за дальнейшие судьбы православия на Руси приняли на себя участники этого церковного собора! Как легко они позабыли, что без поддержки и защиты государственной власти на необъятных просторах шестой части света, среди разнообразнейшего населения Российской империи самые тяжкие испытания грозили исповеданию русскими людьми православной веры, религии их отцов и прапрадедов. И этих испытаний не выдержала, прежде всего, сама церковная иерархия, расколовшаяся на представителей „Живой церкви“ и церкви истинной, продолжая свои разногласия и расколы до наших дней.

Четырнадцать лет, как упразднено в нашей церкви поминовение ее первого слуги, защитника и блюстителя – благочестивейшего, православного нашего царя с его семьей…

Зато перед какими теперь „правителями“, всевозможными власть имущими, „князьями мира“ преклоняются новые синоды русских церквей, рассеянные по всему миру…

Но в действительности, существовало ли это пресловутое „угнетение церкви“ со стороны высшей государственной власти, как всячески старались дать понять сторонники церковных „свобод“?

Конечно, подобного угнетения не было. Да и быть не могло со стороны такого преданнейшего сына святой православной церкви, до последнего мгновения проникнутого истинною верою царя-мученика!

В течение всего своего царствования государь император только три раза проявил свою самодержавную волю в отношении Синода.

Первый раз в 1910 году, когда Синод под разными предлогами затягивал длившееся пять лет дело о канонизации святого Иоасафа Белгородского, и государь был вынужден лично назначить срок торжества прославления святителя, идя навстречу обращаемым к его величеству просьбам населения, да и то лишь после того, как Синод, оставаясь глухим к этим просьбам, не внимал им. Я помню свою личную беседу с государем императором по этому вопросу, когда от имени кружка почитателей святого Иоасафа, являвшегося средоточием подготовительных работ по прославлению угодника Божия и буквально забрасываемого ходатайствами со всех концов России об ускорении торжества, ездил к его величеству.

Внимательно выслушав меня, государь ответил, что не только лично глубоко почитает святого Иоасафа и с нетерпением ожидает указа Синода о прославлении угодника, однако торопить Синод не считает для себя возможным.

И здесь, как и во всех прочих случаях, сказалась столь свойственная государю деликатность. И только когда обер-прокурор Святейшего синода С.М. Лукьянов явился с докладом по этому делу, причем основываясь на мнении Синода, высказал мысль о желательности отложить по каким-то причинам торжества прославления, государь император не согласился с доводами обер-прокурора и лично назначил срок торжества, в чем был солидарен со всей верующей Россией.

В другой раз самодержавная воля царя сказалась в отношении его величества к столь нашумевшему в свое время делу о прославлении святителя Иоанна Тобольского, связанному с именем епископа Варнавы и обер-прокурора Самарина. И здесь вся верующая Россия была на стороне государя императора, а не на стороне Синода, находившего, по условиям политического момента, канонизацию святого Иоанна „неблаговременной“. Но как можно было вмешивать политику в дело канонизации святых?

Наконец, в третий раз государь император проявил свою волю в перемещении первенствующего члена Святейшего синода митрополита Владимира с Петербургской кафедры на Киевскую. Перемещение это вызывалось одновременно и необходимостью заместить пустующую из-за смерти Киевского митрополита Флавиана кафедру, и желанием государя приблизить к себе экзарха Грузии, архиепископа Карталинского Питирима, назначенного митрополитом Петербургским, и архиепископа Макария Тобольского, назначенного митрополитом Московским. Из них первый был умным церковно-государственным деятелем, чрезвычайно любимым и ценимым Кавказом, а второй – великим подвижником и праведником. Хотя, перемещая митрополита Владимира в Киев, государь и сохранил за ним первенствующее место и руководящую роль в Синоде, однако этот акт самодержавной воли помазанника Божия иерархи рассматривали и до сих пор рассматривают как незаконное вторжение царя в „дела церкви“. Митрополит, да еще первенствующий, являлся, по мнению Синода, неприкосновенным, и царская власть на него не распространялась…

Этим актом монаршей воли нарушался принцип неприкосновенности иерархов, и этого было достаточно для того, чтобы Синод очутился чуть ли не в авангарде той оппозиции к престолу, которая использовала означенный акт для общих революционных целей, в результате чего оба иерарха, митрополиты Питирим и Макарий, были объявлены „распутницами“.

Но во всех описанных случаях сказалось не вмешательство государя в „дела церкви“, а та его любовь к русскому народу, то внимание к религиозным нуждам последнего, та великая вера, словом, все то, что окружает имя государя ореолом святости.

О каком же „преобладании“ государственной власти в церкви Христовой можно говорить в применении к России?

Каким глубоким слоем греха, каким непостижимым затмением были окутаны те русские люди, не исключая и иерархов церкви, которые не прозревали за внешним покровом кротости и смирения величавого облика святого царя, его ума благодатного, прозрачной чистоты его души, его пламенной веры, его горячей любви к русскому народу!..

Наш царь был одним из величайших подвижников церкви последнего времени, подвиги которого заслонялись лишь его высоким званием монарха. Стоя на последней ступени лестницы человеческой славы, государь видел над собой только небо, к которому неудержимо стремилась его святая душа, тяготившаяся этой славой, желавшая сбросить с себя и корону, и царскую порфиру и уйти от мира, чтобы всецело отдаться служению одному только Богу».

Величайшие потрясения и глубокие разочарования нужно было пережить образованнейшим представителям интеллигенции – профессорам философии, ученым-экономистам и прочим, чтобы наконец прозреть и возвратиться к тому, чему в детстве и юности их учила православная наша церковь и в чем воспитывала она русский народ на протяжении десяти столетий.

Веками освященное народное понимание царской власти было прочно заложено русской церковью, от которой, также как и от русской государственности, так преступно отшатнулась философствующая, богоискательская или же просто атеистическая наша интеллигенция…

Глава VIII

К познанию России в царствование императора Николая II

Ты и убогая,

Ты и обильная,

Ты и могучая,

Ты и бессильная,

Матушка Русь!

Русь не шелохнется,

Русь – как убитая!

А загорелась в ней

Искра сокрытая, —

Рать подымается —

Неисчислимая!

Сила в ней скажется

Несокрушимая!

Н.А. Некрасов. «Русь»[101]

Двадцать лет царствовал государь император Николай II до начала лихолетья 1914–1917 годов. И мы видим теперь, как при нем преуспевала на всех поприщах и богатела великая наша родина.

Какой была Россия к концу трехсотлетнего царствования Дома Романовых, о том увлекательно рассказал грядущим поколениям знаменитый ученый Д.И. Менделеев в книге своей «К познанию России».

Напомним только, что он говорил о всякого рода антигосударственниках, фанатиках-утопистах, стремящихся к разрушению народного благосостояния и государственного устройства.

Менделеев предложил принудительное переселение всяких утопистов (и в первую голову коммунистов) на необитаемые острова:

«Для утопистов, идущих против патриотизма и считающих современные „государственные“ порядки причиной существования всякого зла, довольно уединенных и совершенно свободных мест на Земле; и, по моему мнению, государства, согласившись между собою, могли бы такие места утопистам предоставить в полное распоряжение, даже понеся для этого немалые расходы. За такие уединенные места можно считать тропические острова, вроде острова Святой Елены, полярные континенты и т. п. На континенте Южного полюса простору и свободы – сколько угодно, а потому недурно было бы свезти всех утопистов – с запасами – на эту интернациональную землю, предложив то же убежище от житейских зол и для желающих испытать на деле анархизм, коммунизм и социализм в их наилучших формах. Одного острова Святой Елены или ему подобного для них, кажется, будет маловато!»

А вот цифры, свидетельствующие о тех громадных успехах государственного правления, которые были достигнуты в сравнительно короткий срок, в царствование императора Николая II.

Что было в России и что стало

Территория Российской империи в 1914 году заключала 8 417 000 кв. английских миль. Ценность выпущенных нашими фабриками и заводами изделий в 1894 году не превосходила 1,5 миллиарда рублей, а в 1916 году достигла 6,5 миллиарда рублей. Отечественное сельскохозяйственное машиностроение в 1897 году выпустило машин на 9 миллионов рублей, а в 1916 году – на 67 миллионов рублей.

Все это в значительной степени результаты деятельности царских министров финансов: графа С.Ю. Витте и графа В.Н. Коковцова.

Данные заимствованы из брошюры, изданной в Ницце в 1928 году князем Д.Д. Оболенским: «Император Николай II и его царствование». Автор ее, скромно скрывший свое почтенное имя под псевдонимом Старый профессор, – П.П. Мигулин, бывший профессор Императорского Санкт-Петербургского университета.

Что же сделано императором Николаем II во внутренней политике? В этом отношении царствование Николая II представляет единственную страницу в нашей истории по достигнутым результатам в области экономического и культурного подъема страны.

Прежде всего бросается в глаза огромный рост населения. Он дошел, по официальным подсчетам, со 120 миллионов душ в 1894 году до почти 190 миллионов в 1917 году, то есть за время царствования императора Николая II прирост составил около 70 миллионов душ – цифра, превышающая все население тогдашней Германской империи (менее 67 миллионов душ).

В стране несвободной, экономически неразвивающейся такой рост населения невозможен: ему нечем будет прокормиться, будет неизбежная массовая эмиграция, будут голодовки, эпидемии, понижение среднего уровня благосостояния.

В период 1894–1916 годов мы видим обратное: голодовки в России, которые бывали в прежнее время, как последствия неурожаев, в царствование императора Николая II исчезают вовсе. Конечно, были и неурожайные годы (неизбежные из-за громадной территории империи и континентального засушливого климата), но они больше не влекли за собой голода. Запасы продовольствия в стране всегда были громадны, и организация доставки его в местности, пострадавшие от неурожая, была отлично налажена.

Уровень благосостояния населения сильно поднялся, что доказывается огромным увеличением его сбережений, ростом государственного бюджета, повышением урожайности хлебов, ростом промышленности и торговли, в том числе и внешней, исчезновением недоимок по прямым налогам (пресловутые недоимки – верный показатель бедности плательщика) и т. д.

Сумма вкладов в сберегательные кассы (куда стекаются мелкие сбережения) возросла с 400 миллионов рублей в 1894 году до 2 миллиардов в 1914 году и к 1917 году 5 миллиардов 225 миллионов рублей.

За время войны народ копил деньги – и накопил миллиарды!

К тому же сумма вкладов и собственных капиталов в мелких кредитных учреждениях (на кооперативных началах) составляла в 1894 году всего около 70 миллионов рублей, а в 1913 году – 620 миллионов рублей (увеличение на 800 %), а к 1 января 1917 года даже до 1 миллиарда 200 миллионов рублей.

Самое количество этих учреждений возросло с 2000 до 17 000, и нигде в мире не развивались эти мелкие кредитные учреждения, обслуживающие преимущественно сельские кооперативы и отдельных крестьян, с такой быстротой и размахом, как в России, причем это развитие шло неизменно по инициативе и под руководством правительства, при помощи и поддержке Государственного банка и Государственных сберегательных касс. И все это было разграблено большевиками.

Чрезвычайным было и развитие крупных кредитных учреждений. Так, акционерные коммерческие банки имели в 1893 году собственных капиталов всего 150 миллионов рублей и вкладов на 300 миллионов рублей, а в 1913 году собственных капиталов уже 750 миллионов рублей (рост более чем на 400 %) и вкладов 2 миллиарда 500 миллионов рублей (рост более чем на 700 %). Таков же был рост капиталов и вкладов в обществах взаимного кредита и городских банках. Мы не говорим уже об этом приросте во время войны под влиянием огромного выпуска в обращение бумажных денег. К январю 1915 года сумма вкладов в Государственном и частных банках превышала 8,5 миллиарда рублей, а со сберегательными кассами и мелкими кредитными учреждениями свыше 15 миллиардов рублей. Все эти огромные сбережения были поглощены и уничтожены революцией.

О росте промышленности и торговли дает представление рост акционерных капиталов крупных предприятий и размеры внешней торговли, а также поступление налогов торговли и промышленности. В 1893 году акционерных капиталов в России числилось только 800 миллионов рублей, в 1913 году уже на 3 миллиарда 500 миллионов рублей (увеличение на 340 %). Обороты внешней торговли составляли в 1894 году 1 миллиард 228 миллионов рублей, а в 1913 году – 2 миллиарда 642 миллиона рублей (увеличение на 115 %). Поступления налогов от торговли и промышленности дошло с 30 миллионов рублей до 150 миллионов рублей (увеличение на 400 %).

Государственный бюджет возрос с 1 миллиарда 31 миллиона рублей до 3 миллиардов 563 миллионов рублей в 1913 году, а в 1916 году даже до 4 миллиардов рублей (обыкновенные доходы), несмотря на отмену казенной продажи питья и вообще отмену налогов на спиртные напитки вследствие полного воспрещения (в 1914 году) их потребления, то есть рост государственных доходов во время царствования императора Николая II определился почти в 300 % – явление небывалое за такой короткий промежуток времени, явное доказательство огромного роста народного благосостояния.

Увеличение налогов здесь роли не играет, тем более что многие из них были понижены или вовсе отменены. Большое значение в деле этого роста имело резкое увеличение урожая хлебов: в среднем урожай четырех главных хлебов (пшеницы, ржи, овса и ячменя) с 3 миллиардов пудов в год дошел до 4,5 миллиарда пудов (в круглых цифрах), сообразно с чем чрезвычайно возрос и наш вывоз хлеба за границу, дошедший в последние перед Мировой войной годы до громадной цифры, превышающей 800 миллионов пудов на сумму до 750 миллионов рублей золотом.

Чем же объясняется этот баснословный подъем народного благосостояния при императоре Николае II? Прежде всего – рациональной и смелой политикой в области важнейшего в России вопроса: аграрного. Было обращено особое внимание на подъем благосостояния крестьян: на расширение их прав, уничтожение остатков их крепостной зависимости, уменьшение лежащих на них налогов, расширение крестьянского землевладения, освобождение их от пут общины и власти «мира». Отменен был паспортный налог, и введена была новая паспортная система, обеспечивающая крестьянам свободу передвижения, свободу выбора труда и независимость от произвола «мирских» организаций.

Отменена была круговая порука при взыскании прямых налогов. Понижены были (наполовину) и без того очень невысокие поземельные налоги. Отменены были полностью, в общем – на сумму около 100 миллионов рублей золотом в год, выкупные платежи за земли, отошедшие в эпоху Великих реформ императора Александра II к крестьянам от их бывших помещиков и от уделов, а также за земли, отошедшие на выкуп при Александре III к бывшим государственным крестьянам от государства.

В начале войны были отменены и питейные налоги, также очень тяжело отражавшиеся на благосостоянии крестьян. Эта последняя реформа имела крайне благотворные следствия и позволила провести войну без особого обременения налогами широких крестьянских масс, получивших, напротив, в свое распоряжение огромные сбережения, которые помогли правительству легко разместить на очень крупные суммы свои военные займы, а крестьянству – выдержать войну без всякого разорения.

Россия, как это ни странно, скорее разбогатела, чем обеднела во время войны, увеличила, а не уменьшила свое производство. Самый «сухой» режим проведен был очень удачно. Это во время революции развилось в необычных размерах корчемное производство и потребление спиртных напитков («самогон»); а со времени восстановления коммунистической властью казенной выделки и продажи питья началось и дошло до гомерических размеров спаивание населения водкой. Во время же войны не было ничего подобного: народ принял воспрещение потребления алкоголя спокойно, с сознанием необходимости и чрезвычайной полезности этой меры и ей подчинился. Пьянство прекратилось вовсе[102].

Но и до отмены казенной продажи питья пьянство в России с каждым годом шло на убыль. Кабаки были закрыты. Качество спиртных напитков резко улучшено (освобождение их от сивушных масел, этого жесточайшего яда, сразу же прекратило так называемый запой). Потребление напитков было урегулировано. В целом мире по количеству душевого их потребления Россия занимала последнее место.

Вся эта работа погублена революцией, введшей не только страшные налоги на спиртные напитки и пустившей их в оборот в огромном количестве, но и задавившей несчастное крестьянство тягчайшими прямыми и косвенными налогами, во много раз превысившими скромные их ставки при императоре Николае II.

Землей крестьяне в царствование Николая II были наделены вновь в размерах, превысивших это наделение при Александре II. Крестьянский банк, учрежденный в 1882 году (при Александре III) специально для помощи крестьянам при приобретении ими новых земель, но действовавший очень слабо ввиду ничтожного размера выдаваемых им ссуд и высокого процента по этим ссудам (7,5–8,5 % в зависимости от срока погашения), при императоре Николае II был реформирован. Ссуды банк стал выдавать крестьянам в размере до 90 и даже 100 % оценки приобретаемой крестьянами земли (до реформы лишь до 60 % и в виде исключения до 75 %), а процент по ссудам был уменьшен до 4,5 (включая погашение), что по тогдашним русским условиям было очень дешево и даже убыточно для банка (убытки падали на Государственное казначейство). Сам банк получил право (и широко воспользовался этим правом) скупать продаваемые земли для распределения их между крестьянами.

При посредстве Крестьянского банка крестьяне в царствование императора Николая II получили не менее 15 миллионов десятин земли на самых льготных условиях. Крестьянам были переданы для их заселения также земли государственные и удельные и кабинетские земли в России Азиатской. Наделы в Азиатской России были громадны: по 15 десятин на душу, по 45 десятин на семью, причем каждой семье выдавалось пособие в 200 рублей золотом, и она перевозилась со всем имуществом бесплатно (на казенный счет) до места поселения.

Как богатело и благоденствовало крестьянство в Сибири, свидетельствуют теперь перед всем миром бежавшие оттуда от разбоев коммунистической власти немцы-колонисты.

В Сибири были устроены казенные склады земледельческих орудий, снабжавшие население усовершенствованными сельскохозяйственными машинами и орудиями по крайне дешевой цене и на самых льготных условиях. Переселенцы получили в Азиатской России, по самым скромным подсчетам, не менее 40 миллионов десятин земли (в царствование императора Николая II туда переселилось около 5,5 миллиона душ обоего пола). Таким образом, крестьяне увеличили площадь своего землевладения по крайней мере на 60 миллионов десятин, не считая приобретенной без помощи государства (при Александре II на началах выкупа бывшие помещичьи крестьяне получили 33 миллиона десятин[103]).

К 1916 году в руках крестьян и казаков было около 172 миллионов десятин собственной земли только в 50 губерниях Европейской России (кроме Кавказа и царства Польского). Гражданам других сословий принадлежало лишь около 85 миллионов десятин, из которых 18 миллионов десятин мелким собственникам, обрабатывающим земли личным трудом без помощи наемной силы. Большая часть остальных 67 миллионов десятин была или под лесом, или в аренде у крестьян. Можно сказать, что накануне революции крестьянам принадлежала на началах собственности вся земельная пахотная площадь в Азиатской России и на началах собственности и аренды до 90 % всей площади в России Европейской (по сельскохозяйственной переписи 1916 года).

Таким образом, ходячее мнение, что в царской России крестьяне были «обездолены землей», что она принадлежала «помещикам» и что было крайне необходимо отобрание этой земли у помещиков и передача крестьянам, – ни на чем не основано. Революция совершила «черный передел», который проповедовали невежественные бунтари с 1860-х годов. Крестьяне от этого только обеднели, урожаи резко понизились, и Россия из житницы Европы превратилась в страну непрерывного голода. Этот голод и есть настоящее «достижение революции» после сытого и обильного «царского периода».

Передавая все государственные, удельные и кабинетские земли крестьянам и всячески способствуя переходу к ним частных крупных владений, правительство Николая II заботилось также об улучшении приемов крестьянского хозяйства и крестьянского землеустройства. Были учреждены специальные комиссии при Землеустроительном комитете Министерства земледелия с участием в них крестьян. Крестьянам было разрешено (так называемая Столыпинская реформа) выходить из общин «на отруба» и требовать получения земли в единоличную собственность; оказывалось всяческое содействие развитию хуторского хозяйства.

Число домохозяев, вышедших из общины на хутора, достигло к 1915 году 6 миллионов. Широко был развит сельскохозяйственный кредит, открыт ряд высших, средних и низших сельскохозяйственных учебных заведений, организована широкая аграрно-воспитательная помощь населению, предприняты многочисленные работы по орошению и обводнению сухих земель и к осушению заболачиваемых, по борьбе с вредителями, по развитию специальных культур.

Ассигновки на общее, то есть низшее, народное образование увеличены с 14 миллионов рублей до 67 миллионов рублей, почти на 400 %, и т. д.

Еще в 1896 году 18 губернаторских земств и 66 уездных высказались за скорейшее введение в России обязательного всеобщего образования.

На том же настаивала и Государственная дума в полном согласии с правительством. Принятый палатами законопроект был утвержден императором Николаем II, и с 1908 года были ассигнованы дополнительные кредиты на постепенное осуществление этой меры величайшей государственной важности с тем, чтобы в полном объеме реформа была закончена не позднее 1922 года. Этот закон предусматривал организацию обязательного обучения для 15 852 000 детей, а педагогический персонал в школах в течение деяти лет увеличивался на 171 918 школьных учителей. Однако число школ увеличивалось с такой быстротой, что введение всеобщего обучения было бы закончено значительно раньше 1922 года.

Прогрессировало у нас и среднее образование. Число учащихся в мужских учебных заведениях с гимназическим курсом в 1894 году было 100 000, а в 1915 году их было уже 240 910 учеников в 797 гимназиях, не считая школ военных, технических, коммерческих и духовных семинарий. Число женских средних учебных заведений к 1914 году дошло до 1793. Ежегодные расходы государства на народное образование перед революцией достигли по последнему бюджету 302 миллионов рублей, из которых 158 миллионов рублей ассигновало государство, 85,5 миллиона давали земства, 30 миллионов рублей города, 7 800 000 уплачивали различные учреждения, и 20 миллионов рублей расходовались меценатами на содержание частных школ.

Это богатейшее наследство от царского правительства получило революционное Временное правительство князя Львова и Керенского, а они передали его своим «друзьям слева» – большевикам, которые повели дело народного образования по такому «социалистическому плану», что уже к 1922 году число школ и учащихся не увеличилось, а уменьшилось…[104]

А до революции 1917 года во всех отраслях государственного хозяйства царской России наблюдались прекрасные результаты. Урожаи зерновых и корнеплодов сильно повысились. Развилось производство промышленных растений, особенно льна и хлопка. В начале царствования императора Николая II сбор хлопка-волокна составлял в России около 3 миллионов пудов, в конце – около 16,5 миллиона пудов (увеличение на 450 %). Сбор льна составил в 1913 году 23,5 миллиона пудов.

Увеличилось скотоводство. Характерно, что даже за время войны количество скота у крестьян не уменьшилось, а возросло, несмотря на усиленные реквизиции для нужд армии.

До очень крупных размеров дошел вывоз за границу масла, особенно из Сибири, и яиц. Первого на 70 миллионов рублей, вторых на 80 миллионов рублей перед войною. В ближайшем будущем можно было рассчитывать на совершенно исключительный рост благосостояния широких народных масс – русского крестьянства. А теперь не только уничтожено большевиками коневодство и скотоводство, но крестьяне сами убивают даже свой последний домашний скот.

Революция отбросила Россию на два столетия назад… к удовольствию английского премьера Ллойд Джорджа…

Другой причиной общего экономического подъема России при Николае II, после правильной аграрной политики, явилась исключительная забота правительства о развитии в стране обрабатывающей промышленности и о разработке огромных естественных богатств страны.

Чтобы сделать эти богатства доступными, необходимо было развить надлежащим образом рельсовую сеть, составлявшую ко вступлению на престол императора Николая II немногим более 30 тысяч верст. Ни в какой период русской истории сооружение железных дорог не было столь интенсивным, как при Николае II. Равным образом только при нем удалось русскую сеть сделать доходной и освободить казну от постоянных выплат по убыткам железных дорог.

Эти убыточные и бесхозяйственно ведшиеся линии, принадлежавшие частным обществам, были постепенно выкуплены в казну. Из частных обществ оставлены только те, которые зарекомендовали себя с наилучшей стороны, как, например, руководимые талантливым железнодорожником Н.К. фон Мекком общества Московско-Казанской и Рязанско-Уральской железных дорог, достроенных при императоре Николае II.

Правительство усердно сооружало новые линии и казенным распоряжением, и при посредстве частных обществ. В дело русского железнодорожного строительства были привлечены значительные капиталы и из-за границы. Всего до Великой войны было сооружено при Николае II около 32 тысяч верст новых рельсовых путей и до 7 тысяч во время самой войны. В постройке было около 18 тысяч верст. Всего русская сеть составляла до 74 тысяч верст, не считая дорог финляндских и Восточно-Китайской. А со строящимися – доходило даже до 92 тысяч верст.

Кроме того, до 70 тысяч верст было намечено к постройке сейчас же по окончании войны. Это уже чисто американский размах, и вот этого не могли не бояться Ллойд Джордж и прочие западные завистники России.

Ежедневная погрузка этой сети составляла 40 тысяч вагонов, или 40 миллионов пудов разных грузов, и до 1 миллиона пассажиров. Подвижной состав сети составлял 20 тысяч паровозов, 570 тысяч товарных и 20 тысяч пассажирских вагонов.

Постройка железных дорог сама по себе должна была способствовать развитию промышленности в стране. Для этого сооружения требовалось громадное количество разных материалов, рельсов, железных частей, паровозов, вагонов. Русский закон требовал, чтобы все это приобреталось исключительно на отечественных заводах и не могло выписываться из-за границы. Отсюда возникновение металлургических, паровозостроительных и вагоностроительных заводов в России. Многие из них были основаны за счет иностранного капитала, приток которого был тогда особенно обилен. Правительство Николая II вообще всячески поощряло создание новых заводов путем казенных заказов.

Заказы делались и для военных целей: постройка крепостей, военных судов, изготовление пушек, оружия, снарядов, и для целей общего развития страны. Так, распоряжением казны сооружен был знаменитый керосинопровод из Баку в Батум с заказом труб на специально для этого сооруженном частном заводе. Так, приступили к электрификации

Волховских порогов и разработан был план электрификации Днепровских порогов распоряжением Министерства путей сообщения в бытность министром С.В. Рухлова. Так, возникали заводы для изготовления материалов, необходимых для переоборудования наших портов, предпринятого в самых широких размерах правительством императора Николая II.

Огромные оросительные работы в Закавказье и в Средней Азии требовали новое оборудование и т. д.

А как много было сделано в царствование императора Николая II для развития и усиления военной мощи России, показывают сведения, заимствованные нами из статьи генерала Е.К. Миллера в «Вестнике Союза офицеров», участников войны (1928. № 3–4).

К 1894 году, когда император Николай II вступил на престол, прошло едва двадцать лет со дня введения в России всеобщей воинской повинности с краткими сроками службы, в корне изменившей всю структуру армии как в мирное, так и особенно в военное время.

Двадцать лет, из коих последние тринадцать лет в царствование императора Александра III были посвящены упорядочению всего того, что давала новая система комплектования: накопление запаса нижних чинов, призываемых по мобилизации, запаса офицеров, новые методы обучения… и т. д., шла упорная работа по внедрению в армии более правильных хозяйственных навыков и по искоренению непорядков, освященных давностью.

В стратегическом же отношении продолжавшаяся преемственно с начала XIX века политика Священного союза давала возможность не спешить с подготовкой нашей западной полосы в военном отношении. Финансы России не позволяли ей в этот период уделять значительные средства для мероприятий по обеспечению западной границы.

Но ко времени вступления на престол императора Николая II положение изменилось. Политические реалии поставили перед военным министром вопрос о стратегической подготовке на случай войны с Австро-Германским союзом и об усовершенствовании армии технически и тактически.

Вопрос о мобилизации прежде всего сводился к организации распределения запасных разных специальностей по соответствующим частям, но теперь первостепенное значение приобретала быстрота мобилизации, дабы германцы не могли застать нас врасплох. Разрешение этой задачи зависело от надлежащей организации на всей территории Российской империи, при разнообразных условиях этнографического состава населения, быстрого сбора запасных и лошадей в определенных пунктах и развозки их в те части, куда они заблаговременно предназначались.

Государь всегда интересовался постановкой мобилизационного дела, и все проектируемые улучшения, часто не совпадавшие с интересами других ведомств, находили у него неизменную поддержку.

Быстрота мобилизации была достигнута более равномерным распределением войск по всей территории Европейской России, дабы мобилизуемые запасные были ближе к своим полкам.

В результате колоссальная и сложная работа мобилизации была выполнена изумительно. Всем участникам войны памятно, с какой аккуратностью часового механизма, в каком порядке и в какой короткий срок была проведена мобилизация в 1914 году.

Другой вопрос, идейно следовавший за мобилизацией, – сосредоточение мобилизованных войск у западной границы, так называемое стратегическое развертывание армии, то есть решение вопросов о дислокации войск в мирное время, о путях сообщения для перевозки войск и крепостях, опорных пунктах частей, маневрирующих в определенном районе.

Вся эта идейная работа, начатая еще в царствование императора Александра II и завершенная созданным после Японской войны Главным управлением Генерального штаба, требовала громадных расходов. Изменение дислокации вызывало постройку казарм в новых пунктах стоянок, железных дорог и шоссейных сетей, ведущих к австро-германской границе.

Приведение в порядок нашей крепостной системы, даже при строгом самоограничении, также требовала громадных денег. Постройка крепости состоит не в одном взведении укреплений, а в поддержании их в таком состоянии, чтобы они могли противостоять все более увеличивающейся силе артиллерийского огня. Параллельно с инженерными работами требуется вооружение артиллерии. Нужно снабдить крепости громадным запасом снарядов, средствами связи – телеграфом, телефоном и т. п. – между отдельными участками крепости, и все это должно быть защищено от разрушений. Крепость должна обладать мастерскими для исправления сложных механизмов, придающих ей обороноспособность в руках крепкого гарнизона.

Вся стратегическая подготовка требовала денег, денег и денег.

Но почему же финансовое усилие, неосуществимое без серьезного потрясения нашей экономики в царствование императора Александра III и в начале царствования императора Николая II, стало возможным в первые годы XX века и после перерыва Японской войны успешно возобновилось по окончании ее?

Ответ короткий: за время царствования императора Николая II, благодаря способностям его министров финансов графа Витте и графа Коковцова, Россия развивалась и преуспевала так, что ни одно государство ни в какую эпоху не знает подобного примера.

Сгорая со стыда, мы должны сказать себе, что всякая другая страна гордилась бы таким царствованием и прославляла мудрость монарха, благодаря твердой поддержке которого министры могли, часто вопреки общественному мнению, проводить в жизнь меры, приведшие к блистательным результатам. Но наша интеллигентская и полуинтеллигентская оппозиция, увы, потеряла всякий разумный критерий для оценки деятельности правительства. Не благосостояние, не благоденствие народа интересовали ее, а лишь способы, приемы и формы управления, без всякого отношения к реально достигнутым результатам.

Итак, в необычно бурном росте экономических сил России, имевшем корни в политике правительства, нужно видеть ключ к той разгадке, каким образом страна за такой короткий срок, несмотря на Японскую войну, так успешно разрешила задачу своей стратегической подготовки, а в быстроте мобилизации и сосредоточении войск у границ превзошла все расчеты германского Генерального штаба.

С неослабным вниманием следил государь за дальнейшим техническим усовершенствованием нашей армии. Около 1910 года возник вопрос о снабжении ее тяжелыми орудиями крупных калибров. И наше артиллерийское ведомство показало себя на должной высоте при выработке образцов орудий. Война застала нас в период постепенного увеличения числа тяжелых батарей. Но проект и чертежи нашего осадного орудия, привезенные во Францию незадолго до войны, были использованы французским артиллерийским ведомством. Франция избегла длительного периода исканий и опытов – готовый, разработанный русскими образец был принят и осуществлен.

В связи с Японской войной последовало значительное увеличение восточно-сибирских войск. В 1910 году, в связи со стратегической подготовкой на случай войны на Западном фронте, произведена была крупная организационная реформа: упразднены резервные войска, боеспособность которых была не на высоте современных требований, взамен действующая армия была увеличена на несколько дивизий и был расширен штатный состав полков мирного времени с тем, чтобы при мобилизации полки выделяли кадры для формирования полевых частей.

В 1905 году был образован Совет государственной обороны под председательством великого князя Николая Николаевича для обсуждения и согласования всех мер по усилению боеспособности русской армии. Были созданы генеральные инспекции по родам оружия. Их деятельность в памяти у русских офицеров. Не забудут русскую кавалерию и полевую артиллерию и наши враги, что засвидетельствовано многочисленными показаниями ошеломленных пленных с первых же дней войны.

В 1912 году был изменен устав о воинской повинности в целях уменьшения числа лиц, освобождаемых от службы вообще или от службы в полевых войсках. Были переработаны большинство наших уставов применительно к опыту Японской войны.

В 1913 году впервые состоялись совместные маневры армии и флота.

Ко всем многочисленным вопросам государь относился с большим вниманием, изучая их и интересуясь ходом дела, и везде, где только появлялась малейшая заминка, причина которой часто лежала в межведомственных трениях, Николай II мягко, но настойчиво своим личным влиянием устранял возникшие препятствия и добивался более быстрого движения бюрократической машины.

В 1914 году, в феврале, была принята к исполнению большая программа реорганизации нашей армии, рассчитанная на три года и имевшая целью увеличить боевую силу и готовность армии, а также снабжение техническими средствами, начиная от тяжелой артиллерии и пулеметов и кончая службой связи, в том числе телеграфом и авиационными частями.

Война застала нас в самом начале выполнения этой программы. Но то обстоятельство, что все вопросы были изучены, предрешены и уже начали осуществляться, значительно облегчило и ускорило работу военного ведомства по исполнению требований, предъявленных войной.

Для лучшего отбора офицеров были учреждены аттестационные комиссии вместо единоличных аттестаций. Затем, для омоложения состава старших начальников, был введен предельный возраст. А дабы увольняемые пожилые офицеры и генералы не пострадали материально, одновременно изменен закон о пенсиях, значительно улучивший обеспечение лиц, всю жизнь и силы отдавших службе родине в войсках. Также был увеличен допуск офицеров в Академию Генерального штаба с тем, чтобы иметь в строю больше начальников с военно-научным цензом. Наконец, было обращено особое внимание на военные учения для старших начальников и полевые поездки.

Вот какая громадная работа была произведена для усиления боевой мощи России в царствование императора Николая II, под его непосредственным руководством, а иногда и по его личной инициативе органами Военного министерства.

Поощряя путем казенных заказов развитие отечественной промышленности, правительство поощряло ее также усиленным таможенным покровительством, широкими кредитами, открываемыми Государственным банком, поддержкой частных банков, взявших на себя регулирование промышленности и пр. Можно сказать, что промышленное развитие России могло идти столь интенсивно именно только при деятельном содействии и в значительной степени по инициативе правительства. Поэтому говорить, как часто у нас принято, что Россия развивалась не благодаря деятельности царского правительства, а независимо от нее и даже «вопреки ей, несмотря на тягостный режим», совершенно несправедливо. Вот некоторые цифры.

Добыча нефти возросла в царствование Николая II с 297 миллионов пудов в 1894 году до 561 миллиона пудов в 1913 году и до 602 миллионов пудов в 1916 году (рост на 100 % с лишком).

Добыча каменного угля с 331 миллиона пудов в 1894 году до 1773 миллионов пудов в 1913 году (на 436 %) и до 2101 миллиона пудов в 1916 году, без Домбровского района.

Добыча железной руды с 30–40 миллионов пудов превысила 500 миллионов пудов (увеличение почти на 1600 %).

Добыча марганцевой руды доходила до 50 миллионов пудов, золота в 1916 году до 3764 миллионов пудов вместо 2500 миллионов пудов в 1894 году.

Такой же подъем наблюдался и в отношении других ископаемых: меди, платины, серебра, соли. Обработка железа и стали возросла на 230 %. Выплавка чугуна и производство готовых продуктов по железоделательным районам определялось цифрою до 300 миллионов пудов. Размер производства всей фабрично-заводской промышленности Европейской России, за исключением производств, облагаемых акцизами, составлял цифру свыше 4 миллиардов золотых рублей. Число более крупных промышленных заведений доходило до 14 тысяч, число занятых в них рабочих – свыше 2 миллионов. По сравнению с концом царствования Александра III это увеличение по крайней мере в четыре раза промышленной деятельности страны.

Особенно сильный рост наблюдается в развитии текстильной промышленности, в отношении производства которой Россия занимала четвертое место в целом мире после Англии, Германии и Соединенных Штатов[105]. Велик также был рост металлургической промышленности. В огромных размерах увеличилась эксплуатация и разработка леса. Вывоз его за границу дошел до 140 миллионов рублей.

Производство сахара с 30 миллионов пудов (в конце царствования императора Александра III) дошло до 120 миллионов пудов, встав на первое место в Европе. Душевое потребление сахара возросло с 12 до 25 фунтов.

Развитие промышленности шло в чрезвычайных размерах. Война его не остановила. Напротив, многие отрасли промышленности ввиду полного отсутствия заграничной конкуренции и под влиянием огромных казенных заказов для надобностей армии чрезвычайно возросли. С окончанием войны ожидался исключительный подъем производства. Революция уничтожила русскую промышленность совершенно, и все усилия царского правительства, столь обдуманно и планомерно развивавшего производительные силы страны, пошли прахом. Богатства царской России, однако, были так велики, что их остатков хватило на одиннадцать лет безумного их расточения представителями социалистической демократии, не сумевшей ничего создать, но обнаружившей блестящую способность к разрушению.

Подъем русской промышленности не мог бы быть осуществлен без притока в Россию иностранного капитала. Препятствием для этого притока всегда служила неустойчивость русской валюты, постоянные колебания курса русского кредитного рубля. Даже государственные займы заключались в результате на очень невыгодных условиях. Поэтому император Николай II с самого начала своего царствования обратил внимание на необходимость урегулирования валюты.

По признанию графа С.Ю. Витте, тогдашнего министра финансов, которому было поручено обеспечить в России правильное золотое денежное обращение, лично императору Николаю II Россия была обязана приведением в порядок своей валюты. Сам Витте был в начале сторонником неразменных бумажных денег и даже провел новый устав Государственного банка именно в расчете на бумажное денежное обращение.

В обществе стояли за биметаллизм и за серебряную валюту. Государственный совет, куда внесен был проект реформы денежного обращения в смысле введения в России золотой валюты и фиксирования курса рубля по расчету 66 и 2/3 копейки золотом, проект этот отклонил. Только по воле государя и благодаря его настойчивости реформа была проведена помимо Государственного совета отдельными высочайшими указами, введшими сперва фактически, а затем и юридически в России золотую валюту.

Для успешности реформы потребовалось накопление огромного золотого фонда, размер которого накануне войны, как указано уже выше, дошел до суммы свыше 1 миллиарда 600 миллионов рублей, не считая золота в обращении (свыше 400 миллионов рублей) и принадлежавшей России за границей валюты на сумму 500 миллионов рублей золотом.

Денежное обращение было столь прочным, что Японская война не поколебала его, а война Мировая поколебала очень слабо.

Правда, денежная политика при императоре Николае II велась очень искусно и осторожно. Даже за тридцать два месяца войны было выпущено кредитных билетов только на сумму 8 миллиардов 316 миллионов рублей, тогда как Временное правительство (после революции) лишь за восемь месяцев выпустило их на 8 миллиардов 918 миллионов рублей и тем страшно уронило курс рубля, до самой революции державшийся на очень высоком уровне. Большевики довели очень скоро этот курс до нуля.

Благодаря прекрасным финансам и вполне устойчивой валюте правительству Николая II удалось заключить (до Мировой войны) разных государственных займов (большинство из которых на сооружение железных дорог) на громадную сумму почти 7 миллиардов рублей (из которых, впрочем, 3 миллиарда 700 миллионов рублей явились займами конверсионными). Железнодорожных (гарантированных государством) займов было выпущено 2 миллиарда 200 миллионов рублей, ипотечных свыше 5 миллиардов рублей, городских займов на 500 с лишком миллионов рублей. Значительная часть этих займов была выпущена за границей. В среднем до Японской войны процент по этим займам был ниже 4, после Японской – несколько выше 5.

Во время Мировой войны до революции кредит России стоял очень высоко. Государство реализовало на 8 миллиардов рублей внутренних долгосрочных займов с выручкой по ним 7 миллиардов 528 миллионов рублей. Займы были 5 и 5,5 %, что по обстоятельствам, конечно, не может быть признано высоким процентом. Кроме того, было размещено на 4 миллиарда рублей краткосрочных обязательств Государственного казначейства (из 6 %), не считая учтенных в Государственном банке. Наконец, около 7 миллиардов рублей золотом было предоставлено российскому императорскому правительству нашими союзниками на достаточно льготных основаниях (5–6 %).

Благодаря этой кредитоспособности Россия могла вести войну, не расстраивая своих финансов и своего народного хозяйства. В начале революции русский кредит еще некоторое время держался по инерции, но быстро падал, а со времени пришествия к власти большевиков прекратился совершенно: отношение к ним всюду таково, как ко всякому злостному банкроту.

Вот что показывают цифры – эти «немые свидетели» экономического подъема, сопровождавшегося непрерывным культурным ростом и преуспеянием России за предшествовавшее Мировой войне двадцатилетнее правление императора Николая II.

Только после постигшей родину катастрофы, когда открылись глаза у народа, уразумевшего, в каком золотом веке он жил при царском режиме, – просветлели умы и уцелевших представителей русского образованного класса: и они теперь стали признавать громадные успехи, достигнутые Россией под скипетром последнего самодержца Дома Романовых. Беспристрастные и более вдумчивые, чем вечно все родное осуждавшая русская радикальная интеллигенция, иностранцы задолго до Мировой войны удивлялись успехам и общему прогрессу России. Особенно основательно изучившие наше Отечество германские ученые чрезвычайное значение придавали осуществлению величайшей крестьянской реформы царствования императора Николая II – столыпинскому земельному закону о выделении из общины крестьян-собственников[106], приобретавших при широком содействии государства земельные участки и выселявшихся на «отруба» и хутора.

Это окончательное освобождение крестьян от последних пережитков крепостного права, от растлевающего и угнетающего влияния пресловутого деревенского «мира», от первобытного земельного коммунизма, существовавшего у нас в виде «общины», по мнению немецких ученых, делало Российскую империю чрезвычайно могущественной и с каждым годом все более опасной для ее соседей.

Но та же реформа возбуждала особую ненависть и злобу социалистов всех наименований. Община была единственным спасением их революционных доктрин, и разрушавший ее столыпинский земельный закон надолго лишал их возможности сделать русское крестьянство объектом своих социалистических экспериментов… Отчаявшиеся создать коммунистические «бедняцкие хозяйства», большевики теперь силой возвращают всех «отрубников», хуторян и вообще хозяйственных крестьян в пресловутые колхозы, в худший вид той же общины – коммуны с главенством в ней бедняцкого, бесхозяйственного, самого негодного деревенского элемента.

Дважды посетивший наше Отечество, до и после 1905 года, профессор Эдинбургского университета Саролеа[107] восхищался восстановлением России после неудачной войны и «смуты 1905 года».

«Посетив Россию в 1909 году, я ожидал найти повсюду следы страданий после Японской войны и смуты 1905 года. Вместо этого я заметил чудесное восстановление, гигантскую земельную реформу… скачками растущую промышленность, приток капиталов в страну и т. д.»[108]. Саролеа свидетельствует о заселении Сибири миллионами переселенцев и об особенно поражавшем Западную Европу приросте населения на 3 миллиона ежегодно. По заключению английского ученого, императорская Россия уже вступила в завидную и трудно достигаемую другими народами эпоху могущества и благоденствия.

Так оно и было в действительности…

Наши радикалы, кричавшие о свободах с чужого голоса европейских социалистов, общественники и писатели-«осво-божденцы» прежде всех в том убедились и теперь сами поучают, что свободы в царской России было много больше, чем в тех «демократических» республиках, куда их выбросили с родины те самые интернациональные «свобода, равенство и братство», восхвалению которых они отдали лучшие годы своей жизни. Высланный в 1922 году Питирим Сорокин[109] сделался в Америке одним из популярнейших профессоров Гарвардского университета и разоблачает теперь социализм.

А свобода печати? Явно враждебные правительству газеты за последние десятилетия печатались у нас с не меньшей свободой, чем в иных республиках. Периодические журналы – ежемесячники и еженедельники – открыто вели проповедь революционного марксизма. Существовали даже «официозные» органы партии террористов – социалистов-революционеров, издавались то тут, то там социал-демократические газетки. Было такое время, когда в Санкт-Петербурге большевистская «Правда» продавалась на Невском, на глазах царских городовых (в 1906 году). Окна книжных магазинов были усеяны пропагандистскими сборниками и бурцевским журналом «Былое», «разоблачавшими» Департамент полиции и воспевавшими террористов-убийц.

Терпимость правительства переходила в такое попустительство, что полный высокомерия граф Л.Н. Толстой адресовал российскому самодержцу свои дерзкие письма, нагло обращаясь к нему «Николай Александрович» и не титулуя ни «его величеством», ни «государем»…

Наши проповедники «свободы печати» давно убедились в странах своего рассеяния, что пресловутая «свобода слова» всюду является фикцией или самообманом. В передовых «свободных» государствах независимая пресса не существует. Стоит взять в руки любую европейскую газету, чтобы убедиться в ее зависимости от партий, от промышленных синдикатов или от самого правительства. Они держат в своих руках главные аппараты осведомления населения (телеграфные агентства) и организации по распространению газет.

Право… Украшавшие свои партийные издания мятежным лозунгом «В борьбе обретешь ты право свое!» социалисты-революционеры на себе испытали теперь все прелести достижений «завоеванного революцией» этого социалистического захватного «права».

Стремившиеся к «свободе и равенству в правах» – без различия вероисповедания, народности или сословного происхождения, наши социалистические реформаторы добились теперь этого социал-коммунистического уравнения всех, создав невиданную миром страну бесправия. Строителями социализма достигнуто лишь одно действительное равенство – это равенство всех в бесправии, «без различия вероисповедания».

Вот тезисы Ленина: «Государство есть орудие подавления одного класса другим», «Диктатура есть власть, созданная непосредственно на насилии, не ограниченная никаким законом и не подчиненная никаким правилам». В большевистском «ученом» официозном исследовании «О революционной законности» напечатано: «Польза революции выше закона, и суды должны сообразоваться с этим, руководясь не уложением, а революционной совестью».

В Российской империи право ограждал царский закон, уважение к которому поддерживал царский суд – более скорый, правый и милостивый, чем в «демократических» странах Европы и Америки. Царские судьи были более независимы политически, чем в самых «передовых» республиках.

Смертной казни за общеуголовные преступления Россия не знала уже более ста пятидесяти лет[110].

Казнили в исключительных случаях особенно тяжелых государственных преступников и только тогда, когда судили их на основании военных законов. Но и в этих исключительных случаях императорское правительство проявляло мягкость, не свойственную таким странам, как, например, США. Убийцы царских министров Сипягина, Боголепова, Плеве, генерал-адъютанта Сахарова были лишь сосланы на каторжные работы, где «политическим» предоставлялись значительные льготы и послабления в сравнении с такими же убийцами, но общеуголовными.

Само Главное тюремное управление занималось не организацией тюрем, надежно ограждающих русский народ от преступных элементов всех категорий, а культивированием либеральных «пенитенциарных систем», новой науки «тюрьмоведения» и т. п. тюремной филантропией.

Это «министерство тюрьмоведения» в 1907–1908 годах всячески, при содействии кадетствующих чинов юстиции, противодействовало даже введению в снаряжение полиции и жандармов тех портативных металлических наручников, при помощи которых задержанные преступники лишаются возможности сопротивления и побега и которыми уже десятки лет снабжены полицейские в Европе и Америке. Наши тюрь-моведы находили эту меру «незаконной и негуманной», хотя сами заковывали каторжан в кандалы! И благодаря обструкции этого ведомства исполнение распоряжения Столыпина было задержано на целых три года – из опасения, что наручники начнут применять и к «политическим».

Неудивительно поэтому, что тюрьма и ссылка не только никого не исправляли, но сделались настоящими «университетами преступности» и оказывались… «при открытых дверях».

Совершившие фантастические побеги с каторги и из ссылки большевик Троцкий-Бронштейн, глава террористической Боевой организации эсеров Гершуни и многие другие в своих мемуарах описали, как, в сущности, легко и просто опаснейшие преступники бежали из Сибири через всю империю за границу, где беспрепятственно, поощряемые врагами России, устраивали свои революционные «центры действия»…

В 1909 году озабоченный действительной изоляцией политических и уголовных преступников иркутский генерал-губернатор Селиванов представил проект устройства единого места для ссыльных всех категорий на острове Ольхон (в 500 кв. верст), самой природой для того созданном посреди Байкальского озера, – с постройкой образцовых одиночных и общих тюрем на 8000 арестантов (исключительно мужчин), и организации там же сорока поселков для ссыльнопоселенцев[111].

На отчет генерала Селиванова государь наложил резолюцию: «Теперь же приступить к необходимым устройствам на острове Ольхон, совершенно освободив остальные местности Сибири от преступного элемента».

Но кадетствующее Главное тюремное управление (угождавшее тайком революционерам после убийства террористами его начальника Максимовского) всячески воспротивилось осуществлению весьма целесообразного проекта, и высочайшая воля исполнена не была.

Это центральное правительственное учреждение, почти министерство, проводило в то время свои «либеральные» проекты – об упразднении ссылки и о «реформе» каторжных работ в Сибири, фактически упраздняя и каторгу. А в Министерстве юстиции с особым рвением занимались модными проектами: условного осуждения, досрочного освобождения и тюремного патроната! Россия могла бы при такой тюремной филантропии самой «передовой» страной, то есть наиболее обезоруженной против возраставшей преступности: у нас не только отменена была смертная казнь, но фактически и каторга была уже на пути к упразднению, тогда как эти устрашающие преступников наказания и ныне существуют во всех «передовых» республиках, казнящих убийц по последнему слову науки и ссылающих каторжан в отдаленные колонии и на малообитаемые острова.

Вот как описывает ныне – пятьдесят лет спустя – свое прибытие в 1878 году на эту гуманную каторгу для «политических» на легендарной сибирской Каре[112] благополучно здравствующая почетная пенсионерка эсеров, «бабушка русской революции» Екатерина Константиновна Брешко-Брешковская:

«На крыльце высокий худощавый военный грозно распекал стоявшего перед ним нашего варвара-ротмистра за то, что этот начальник жандармского конвоя дорогой заковал мужчин – „политических каторжан из дворян“. Затем, обернувшись в нашу сторону, комендант крикнул: „Расковать!“ Мы переглядывались и улыбались… Стало оживленно. Дошла очередь и до меня.

– Для вас у меня нет места, у нас политических каторжанок еще не бывало.

– Тем лучше для меня.

– Александра Ивановна, возьмите на поруки госпожу Брешко-Брешковскую.

Александра Ивановна, жена каторжанина Успенского, отбывавшего долгосрочную каторгу, подошла ко мне и ласково повела меня в свой дом, где жила с мужем в вольной команде. Раскованные и не обритые наголо, отправились наши мужчины в политическую тюрьму, успокоив своих жен относительно тамошних порядков. И действительно, порядки оказались неожиданными для всех…

Казацкий полковник Кононович (комендант) был человеком образованным и гуманным. Он получал „Revue de Deux Mondes“, а когда в Питере Вера Ивановна Засулич выстрелила в генерал-адъютанта Трепова в 1879 году и ее родная сестра Александра Ивановна Успенская, желая узнать мнение Кононовича об этом, прямо спросила его, он ответил: „Что же, одним подлецом меньше!“

К политическим ссыльным он относился с уважением и, насколько было возможно, старался облегчить их тяжелое существование: давал платную работу вольнокомандцам и вольным женам. Свидания семейным два раза в неделю и без всякого надзора, разрешил улучшить питание за свой счет.

Такое отношение сильно способствовало спокойному и согласному пребыванию каторжан на Каре» (Газета «Дни», 18 февраля 1918 г.).

Вскоре, однако, Е.К. Брешко-Брешковская и с этой гуманной каторги совершила свой первый побег.

Еще более откровенными похвалами «царскому режиму» преисполнены строки воспоминаний старого политического ссыльного эсера Свежевского, напечатанная в 1928 году в газете Керенского «Дни».

Описывая кошмарные зверства и ужасы большевистской ссылки в Соловках и Сибири, Свежевский сравнивает бесчеловечный послереволюционный режим «изоляции» большевиками своих политических противников с гуманными условиями ссылки в царствование императора Николая II:

«Теперь ссылка не прежняя ссылка. В старое доброе время не ссылка была, а одно удовольствие. Раньше политический ссыльный в почете, можно сказать, состоял. Господин исправник, бывало, приглашал к себе в дом запросто на вечеринку и руку жал… Даже бежать из ссылки было и приятно, и удобно… Смех разбирает, когда вспоминаешь побег из Обдорска в 1906 году членов петербургского Совета рабочих депутатов. Не побег, а пикник и катание на лодках! Задумав бежать, они нагрузили провизией лодку и поплыли вверх по Оби… Каждые 20 верст на берегу их поджидали местные ссыльные, подсаживались к беглецам в лодку и сменяли уставших гребцов. Прямо идиллия…»

Далее Свежевский рассказывает, как теперь «по приказу из Центра, почти во всех ссылках местные отделы ГПУ планомерно мучают ссыльных голодом, фактическим одиночеством, изоляцией от населения, тираническим мелочным вмешательством в интимную жизнь. В современной ссылке созданы невыносимые, часто нечеловеческие условия жизни… А побеги ссыльных пресекаются ныне, после завоеваний революции, такими мерами, о которых царское правительство и не помышляло…».

А мемуарами «политических» о побегах из царских тюрем, ссылки и каторги можно наполнить многие тома… В многочисленных биографиях нынешних большевистских главарей, приведенных А.И. Спиридовичем в «Истории большевизма», одно перечисление арестов и побегов занимает большую часть жизненного пути. Некоторые умудрялись бежать более десяти раз. Недаром тюремные начальники называли политических арестантов «членами бегового общества».

Десятилетиями агитировали русских рабочих большевики и меньшевики усвоенным ими с чужого голоса лозунгом: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» И что же оказалось? Именно пролетариата в западноевропейском смысле в царской России не было.

Захватив всю полноту власти, ленинцы-коммунисты тотчас убедились в своем бессилии построить социализм в России, вследствие отсутствия тех самых пролетариев, которых они стремились «объединить».

Сам Ленин вынужден был это признать, и вот уже более десяти лет самыми антинародными, насильственными и безнравственными мерами большевики стремятся создать этот «пролетариат», развивая нелепое, разоряющее страну государственное капиталистическое хозяйство – «госпромышленность», «госторговлю» и «коллективизацию» крестьянских хозяйств, окончательно разоряя кормильцев всей России – пахарей-земледельцев.

Рабочие всех категорий составляли в России, считая вместе с женами и детьми, лишь 6 % населения империи, и среди них 95 % были не бездомные «пролетарии», а те же крестьяне, не терявшие связь с деревней, где у каждого был и отчий дом, и земельный надел… С особым вниманием относилось царское правительство к улучшению быта фабрично-заводских рабочих и ограждению их интересов, и в этом отношении в последние два царствования сделано было весьма много.

Уже в 1880-х годах учреждены были должности фабричных инспекторов, занятые в большинстве либеральной интеллигенцией. Законом от 2 июня 1897 года устранялись многие злоупотребления в использовании наемного труда. Установлен был 11-часовой рабочий день[113], воспрещена работа по воскресеньям и ночной труд женщин, максимальное ночное время работы определялось в 10 часов. Воспрещалась работа детей до 12 лет и ограничивался труд подростков от 12 до 17 лет. Штрафные деньги должны были передаваться в фонды для рабочих, а фабричные лавки отдавались под надзор фабричных инспекторов. В 1900 году были введены правила вознаграждения рабочих, пострадавших от несчастных случаев. 13 декабря 1904 года был поставлен вопрос о введении государственного страхования рабочих. В 1905 году была образована комиссия под председательством В.Н. Коковцова для обсуждения мер по улучшению быта и положения рабочих на фабриках и заводах. В 1906 году были изданы правила организации профессиональных союзов и целый ряд других.

Русское законодательство по рабочему вопросу много полезного заимствовало из законов о социальной защите и обеспечении рабочих в Германии, которая в этом отношении опередила многие государства.

Отношение государя императора Николая II к рабочим выразилось в речи его, сказанной после известного события 9 января 1905 года при приеме им депутации из 34 человек рабочих с Путиловского и других заводов после прекращения ими забастовки. Специальным поездом выборные от рабочих были доставлены 19 января в Царское Село и представлены государю. Государь, обращаясь к рабочим, сказал:

«Я вызвал вас для того, чтобы вы могли лично от меня услышать слово мое и непосредственно передать его вашим товарищам.

Прискорбные события с печальными, но неизбежными последствиями смуты произошли оттого, что вы дали себя вовлечь в заблуждение и обман изменниками и врагами нашей родины.

Приглашая вас идти подавать мне прошение о нуждах ваших, они поднимали вас на бунт против меня и моего правительства, насильственно отрывая вас от честного труда в такое время, когда все истинно русские люди должны дружно и не покладая рук работать на одоление нашего упорного внешнего врага.

Стачки и мятежные сборища только возбуждают безработную толпу к таким беспорядкам, которые всегда заставляли и будут заставлять власти прибегать к военной силе, а это неизбежно вызывает и неповинные жертвы.

Знаю, что не легка жизнь рабочего. Многое надо улучшить и упорядочить, но имейте терпение.

Вы сами по совести понимаете, что следует быть справедливым и к вашим хозяевам и считаться с условиями нашей промышленности.

В попечениях моих о рабочих людях озабочусь, чтобы все возможное к улучшению быта их было сделано и чтобы обеспечить им впредь законные пути для заявления о назревших нуждах.

Я верю в честные чувства рабочих людей и в непоколебимую преданность их мне, а потому прощаю им вину их.

Теперь возвращайтесь к мирному труду вашему, благословись, принимайтесь за дело вместе с вашими товарищами, и да будет Бог вам в помощь»[114].

И, внимая царскому слову, петербургские рабочие после 9 января 1905 года встали к станкам и продолжали трудиться на оборону Родины до самого окончания Русско-японской войны.

Так же ревностно и с патриотическим воодушевлением по всей России люди трудились на оборону с самого начала Великой войны 1914 года, памятуя царские слова, сказанные на фабриках и заводах военной промышленности и в морских доках во время посещения их государем императором Николаем II. Тысячи рабочих в разных городах видели своего государя, слышали его речь и увидели в нем истинного державного хозяина земли Русской.

Какого поразительного прогресса достигло государственное хозяйство России под скипетром ее державного хозяина из Дома Романовых, мы видели из краткого перечня на страницах этой главы.

Все двадцать два с половиной года крестного пути своего царствования государь император Николай Александрович бессменно на своем высоком посту был на страже интересов своего Отечества, отдавая ему все силы, знания и разумения.

Император Николай II и министры его правительства вывели Россию на путь хозяйственного процветания, поражавшего достижениями весь цивилизованный мир, и усиления нашего внешнего могущества, грозного для всех соседних народов, в особенности в Западной Европе.

Глава IX

Российский предпарламент

Вы еще не в могиле, вы живы,

Но для дела вы мертвы давно;

Суждены вам благие порывы,

Но свершить ничего не дано…

Н.А. Некрасов

Земское и городское общественное самоуправление

Самоуправление, конституция, парламент — еще со времен декабристов были идеалом революционных стремлений русской интеллигенции…

Дарованное 1 января 1864 года царем-освободителем земское самоуправление накануне Мировой войны торжественно праздновало свое пятидесятилетие.

Хотя много старше земства у нас было самоуправление городов, но деятельность городских выборных учреждений не имела такого исключительного общественно-политического значения, как земства.

Городское самоуправление введено было Петром Великим (магистраты и ратуши) и расширено Екатериной II в 1785 году жалованной грамотой городам.

Городские думы из гласных под председательством городских голов к 1864 году уже второе столетие ведали благоустройством в городах, но, за исключением столиц, имели лишь второстепенное значение в глазах правительства.

Дело в том, что земство возникло у нас в эпоху так называемых «дворянских реформ», всего через три года после отмены крепостного права. Основой дореформенного местного управления было помещичье село, где помещик был единственным «полицмейстером», а по многим категориям дел и судьей.

Каждая дворянская вотчина являлась своего рода автономной земской единицей. Естественно, в уезде и в губернии господствовало дворянство, первым человеком был предводитель дворянства, к голосу которого должны были прислушиваться административные и судебные власти.

С освобождением крестьян дворянство продолжало оставаться на местах тем же правящим классом, но лишь с упорядоченными отношениями к прочим сословиям в новых условиях.

Функции старой дворянской вотчины принимали на себя уездное земское собрание и уездная земская управа. Хотя по новому порядку уездное земство и должно было принять в свой состав не только дворянство, но и прочие сословия, однако в первое десятилетие системой выборов дворянству было обеспечено не менее 45 % всех земских гласных, и еще 40 % составляли гласные из крестьян, находившиеся в косвенной зависимости от землевладельцев.

Таким образом, на долю торгово-промышленного сословия, горожан, разночинцев и мелких собственников приходилось лишь около 15 %. Дворянство оставалось по-прежнему правящим сословием, и не только в губерниях, где с ним считалось местное население, но и в целой Российской империи.

Либеральные министры Александра II, вследствие отсутствия в уездах интеллигентных сил и даже достаточно грамотных людей для новых автономных учреждений, вынуждены были всецело опереться на поместное дворянство, которое получило в этом и возмещение части потерянного ими влияния в провинции.

Но, создав новый вид выборной местной администрации, правительство с первого же года увидело возрастающее политическое влияние новых земских деятелей.

В дальнейшем, по мере развития земских учреждений, усиливавшихся совместной работой с более крупными и богатыми городскими самоуправлениями, а также благодаря возраставшему влиянию интеллигенции свободных профессий и нового вида земской бюрократии, в виде «третьего элемента», многие земства, а за ними и городские думы столиц и университетских городов не только заставили считаться с собой правительство, но и предъявили политические требования к самой создавшей земства верховной власти.

По характеру деятельности городских и земских общественников это был настоящий «предпарламент».

Либеральному монарху и его министрам казалось, что в русском обществе того времени имелись достаточные силы, способные вывести Россию на путь гражданского развития. С 1864 года правительство само поставило себе труднейшую задачу: подданных из недавних рабов превратить в граждан.

В то время как судебная реформа 1864 года была заимствована из иностранных образцов, земство явилось самостоятельным актом русского законодательного творчества.

При обсуждении законопроекта в Государственном совете о Европе и не упоминали: ни Франция, ни Англия, ни Германия того времени образцом для заимствования служить не могли. Монаршим доверием русскому обществу предоставлены были такие полномочия, какими не пользовалось ни одно из европейских самоуправлений.

Таким образом, во всей многолетней борьбе земства с правительством было какое-то роковое недоразумение. Земства должны были явиться главным союзником правительственной власти в ее стремлениях справиться с революцией, но под влиянием Петрункевичей[115] и благодаря активности радикального меньшинства оказались врагами этой власти.

Разлад этот через земства еще более усугублял общий разлад между общественностью и правительством. Последствия оказались самые пагубные: изолированность правительства в борьбе с революцией и участие земцев в первых рядах революционеров.

И все-таки, несмотря на свою самоизолированность от правительственного центра, на то, что в крестьянской массе земство не встречало поддержки, несмотря на враждебность левых кругов радикальной интеллигенции, высмеивавшей земскую деятельность, на всю трудность насаждения у нас новых начал, противоположных недавнему крепостному строю, земство, даже сбиваемое с пути собственными «Ильичами», со своей задачей справлялось успешно на протяжении половины столетия.

В земстве копились умения, навыки, деловое понимание местных нужд, вырабатывался тип земского деятеля и земские традиции. Никогда земства не обслуживали интересы привилегированного сословия, а служили общим интересам всего населения и, главным образом, крестьянства. Хотя руководящую роль в земствах играло поместное дворянство: им созданы даровые народные школы и даровые лечебницы в деревнях.

Последствием самоубийственного политиканства земских радикалов было торжество именно антиземской – классовой – революции, раздувавшей ненависть, уничтожившей общественную солидарность и разрушившей все, созданное земством…

1 января 1864 года императором Александром II было подписано «Положение о губернских и уездных земских учреждениях». В высочайшем указе было сказано, что дарованные самодержцем новые учреждения являются результатом «признания за благо призвать к ближайшему участию в заведывании делами, относящимися до хозяйственной пользы и нужд каждой губернии и каждого уезда, местное их население, посредством избираемых от оного лиц».

Земства были введены в 33 из общего числа 49 губерний Европейской России (исключая Сибирь, Кавказ и Финляндию).

Создание системы местного самоуправления, одной из либеральных Великих реформ Александра II, было естественным последствием главнейшей реформы царя-освободителя – отмены крепостного права.

Земское собрание являлось уже всесословным и составлялось из земских гласных, избираемых: а) уездными землевладельцами; б) городскими обществами; в) сельскими обществами.

Под этой терминологией подразумевалось: дворянство, купечество и крестьянство.

В земстве крестьяне впервые получили право голоса наравне со своими бывшими господами, но все же нередко выбирали от себя землевладельцев или православных священнослужителей.

В земских собраниях дворянство еще долго сохраняло преобладающее значение, и большинство земств были либеральными, хотя и не революционными. Бессмысленная оппозиция Тверского земства была единичным явлением и сочувствия в земцах не встречала.

И наиболее консервативными до 1900-х годов в земстве были не дворяне, а гласные из крестьян. За редкими исключениями выборные земские люди в революционном движении до 1900-х годов не участвовали. Зато в рядах революционеров было множество вольнонаемных служащих земства, от пресловутых статистиков до врачей. Все они составляли так называемый земский третий элемент, почти революционный. С каждым годом ряды этой «земской бюрократии» пополнялись ненавидевшими государственную службу «интеллигентами», а более всего – полуинтеллигентами и часто из политических ссыльных.

В своих лекциях-воспоминаниях бывший губернатор и сенатор П.П. Стремоухов[116] о местном самоуправлении, сложившемся в эпоху царствования императора Николая II, говорил так:

«На обязанности земств было удовлетворение местных нужд и улучшение хозяйственной жизни губернии, как-то: медицина, санитария, дороги, страховое дело, агрономическая помощь, причем в эту область попали и школы. Во главе губернского земства стоял председатель губернской земской управы, утверждаемый министром внутренних дел, а остальные выборные лица по земству утверждались губернатором. Утверждение или неутверждение представлялось дискреционной власти губернатора, и обжалование его было бесцельно. Но раз допущенных к занятию должностей, на которые они были избраны, земцев сменить губернатор уже не мог.

Нужно отдать справедливость земству, что оно работало очень хорошо, улучшая экономическую жизнь губернии. Тем не менее между губернатором и земством происходили трения. Прежде всего потому, что земства, не ограничиваясь хозяйственной деятельностью, постоянно домогались и политических прав – участия в разрешении общегосударственных вопросов, что выходило из круга их прав, очерченных законом.

Осуществлялась эта тенденция постановлениями земских собраний. Все постановления представлялись губернатору, и он имел право в течение определенного срока их не пропустить. Возникали недоразумения и вследствие расширения земствами своих смет и тем самым обложения населения. Повышения смет особенно старался не допускать Витте. Впрочем, в последние годы правительство махнуло на это рукой, и земские сметы разбухали до необычайных размеров.

Самым острым вопросом в земской жизни являлся третий элемент, то есть лица, служащие в земстве по найму. Большинство третьего элемента принадлежало к радикальным кругам, многие были сосланы из столиц и других губерний и, будучи нередко образованнее своих хозяев земцев, завоевывали в земствах подавляющее влияние.

Губернатор имел право не допустить тех или иных лиц к занятию должностей по земскому самоуправлению. Но тут складывалось довольно курьезное положение. В Костромской губернии из представленных буквально не было ни одного, не скомпрометированного политически. Если их не пропускать, то земство осталось бы без служащих.

Приходилось не требовать абсолютной политической благонадежности, а выбирать по степени неблагонадежности. Кроме того, третий элемент был настолько сплочен, что и не допустил бы в свою среду лиц, мыслящих инако: в этой земской бюрократии все были левые.

Политические тенденции проявлялись гораздо ярче в губернском земстве, чем в уездных, где выборный и наемный состав был более озабочен хозяйственной стороной своей деятельности. Особенно вредную политику разводили земские статистики. При этом считаю обязанным заявить, что третий элемент работал в высшей степени добросовестно и толково. На почти идеальной высоте стояли земские врачи. Однако, должен отметить, что труд третьего элемента, о бескорыстии которого столько говорилось, оплачивался значительно выше соответствующего труда на государственной службе.

Отдав должное труду земских служащих, можно утверждать, что политическая их деятельность была крайне вредна, и, сея добрые хозяйственные семена, они, с другой стороны, систематически восстанавливали народ против власти и подготавливали психику народных масс к революции, возникновению которой наша родина в значительной степени им и обязана. Полагаю, что многие из них верили в благо революции, очень и очень многие первые из-за нее и пострадали, но они в ней повинны.

Не без греха и многие земцы, становившиеся принципиально в оппозицию к той самой власти, которая не останавливалась ни перед какими жертвами в пользу земского хозяйства.

Городское самоуправление в провинции работало слабее земского. Городское хозяйство, стоившее вообще дорого, не всегда было на высоте. Зато в столицах оно было поставлено богато и широко, особенно в Москве.

Контрольным учреждением над местным самоуправлением было присутствие по земским и городским делам. Возглавляемое губернатором, оно состояло из чиновников и членов самоуправлений. Состав был так уравновешен, что губернатор не всегда был в большинстве, и потому работа его в этом учреждении требовала большой осторожности и такта. Таким образом, во всех губерниях сельское и городское население находилось под политическим влиянием третьего элемента левого и революционного направления. Надо удивляться стойкости народа, который так редко бунтовал…»

Так характеризует земство близко с ним знакомый бывший губернатор двух великороссийских губерний. Бессарабец А.Н. Крупенский дополняет заключения П.П. Стремоухова интересным очерком о прошлом земства, его роли в истории и высказывает предположения о его будущем:

«Кто знаком с порядками начала 1860-х годов и кто интересовался архивными материалами по денежным сметам на школьные, агрономические, медицинские и дорожные расходы казны в те времена, может удостоверить, что они были ничтожны.

Расходы по развитию сельского хозяйства и улучшению путей сообщения отсутствовали вовсе. Для обеспечения народного здравоохранения в каждом уездном городе существовало лишь по одному уездному врачу. Народных школ было по одной на 25–30 селений, больницы самого примитивного характера существовали только в губернских городах. Также и средние учебные заведения, да и то не всегда, имелись по одному на губернию.

Таким образом, для деятельности вводимых императором Александром II земских учреждений открывалась широкая, почти девственная почва.

Осуществлявшие реформу неопытные еще руководители земских управ и совершенно несведущие избранники населения понимали всю лежавшую на них ответственность, приступали к делу с чрезвычайной осторожностью и тратили общественные деньги, лишь будучи вполне уверены, что средства пойдут на пользу населению.

Постановления земских собраний первого десятилетия указывают, что деды и отцы наши были проникнуты той здравой государственной идеей, которой именно руководствовался законодатель.

Хозяйственная земская машина постепенно налаживалась, колеса ее работали все более исправно, и весь механизм развивался, требуя новых сил и средств. И средства эти охотно давались населением, убедившимся в выгодах и пользе, приносимой этими жизненными земскими учреждениями.

Правительственные органы и губернское начальство, имевшие право контроля, вначале были довольны деятельностью земств, облегчавших задачи управления. В общем, первые два десятилетия земская работа текла в гармонии с государственной.

Постепенно, однако, старые деятели сменялись молодыми поколениями, более образованными, но и более оторванными от народа. Свойственный молодости либерализм, нередко исковерканный на университетских скамьях, стал все более сказываться. С земских трибун начали раздаваться речи, имевшие весьма отдаленное отношение к экономической жизни своей местности, и развивавшие идеологические политические тезисы.

Нездоровые семена давали ростки, и количество гласных, не понимавших вреда, приносимого общему земскому делу этими либеральными веяниями, все увеличивалось.

Постепенно во многих губерниях большинство перешло в руки этих либеральных демагогических элементов. В остальных земствах благоразумному большинству приходилось усиленно бороться, чтобы удержать деятельность земства не только в рамках закона, но и здравого смысла.

Публичность заседаний возбуждала желание блеснуть ораторским талантом и понравиться публике широтой взглядов.

„Передовые“ элементы считали себя носителями и апостолами европейской культуры. Консервативные же земские гласные объявлялись мракобесами, ретроградами и крепостниками.

Вопросы хозяйственные, наиболее важные для прямых интересов населения, постепенно отходили на второй, даже на третий план и разрешались в качестве так называемой земской вермишели. Первое место занимали доклады политического характера.

Достигавшие весьма крупных размеров земские бюджеты требовали тщательного контроля расходуемых сумм со стороны членов ревизионных комиссий. Но скучная, утомительная работа по ревизии денежной отчетности редко находила компетентных охотников, вследствие чего растраты и хищения со стороны персонала, а нередко и членов земских управ становились все чаще.

В большинстве случаев злоупотребления эти не доходили до суда и во избежание огласки и скандала разрешались келейным образом и всякими способами затирались. Страдало население и поощрялись хищнические аппетиты нечестных людей, знавших, что в крайнем случае они рискуют лишь потерей места, да и то часто временной.

Местная администрация почти всегда закрывала глаза на злоупотребления, так как считала это внутренним делом земства. Дело председателя Тульской земской управы князя Г.Е. Львова – это характерный пример: обнаружение денежных недочетов на сотни тысяч рублей было скрыто, и будущий глава Временного правительства ускользнул от суда.

Состав земских наемных служащих, количество которых с каждым годом увеличивалось, не имея корней в местном населении, со своей стороны содействовал распространению идей, чуждых и вредных интересам земств.

Во всех областях земской жизни психоз своеволия, беззакония и безнаказанности постепенно захватывал все больший круг земцев и земских служащих.

Напитавшиеся на школьных скамьях радикальным доктринерством, наши земские говоруны совершенно не предвидели последствий своей словесной разнузданности. К сожалению, центральная власть также с попустительством смотрела на явные нарушения закона земствами и безмолвствовала.

Апогей беззакония был достигнут земскими и городскими самоуправлениями в 1904 и 1905 годах.

Земское положение ясно гласило, что предметом ведомства являются исключительно нужды данной губернии или уезда и что, следовательно, соглашения тем более союзы разных губернских земств законом не допускаются.

Тем не менее, пользуясь слабостью надзора со стороны правительства, либеральные земцы в лице председателей и членов губернских земских управ решили собрать в 1904 году общеземский и общегородской съезд в Москве для осуждения государственного положения и предъявления незаконных требований правительству и даже верховной власти.

На рассмотрение губернских земских собраний и городских дум были внесены особые доклады, и большинство земств и городов избрали представителей для участия в известном незаконном и противоправительственном Московском съезде. В редких случаях, когда земские собрания, движимые чувством благоразумия, не соглашались одобрить идею всеобщего Земского съезда и не избирали своих представителей, председатели управ и отдельные „передовые“ земцы все же самозвано принимали участие в этом съезде.

Собравшиеся земцы требовали введения конституции и парламентского строя, правительства, назначаемого по указке парламента, и тому подобного.

Правительство, в то время возглавляемое либеральствующим и искавшим популярности князем Святополк-Мирским, не только бездействовало, но, в лице своего руководителя, находилось с разрушителями государственных устоев в тесных дружественных отношениях.

Князь Святополк-Мирский пытался даже добиться у государя высочайшего приема депутации от незаконно собравшихся и вынесших дерзновенные противоправительственные постановления земских деятелей. Государь император отказался принять мятежную депутацию.

Пользуясь затруднениями, вызванными затянувшейся Японской войной и слабостью правительства, мятежная „общественность“ своими выступлениями, всемерно поддержанными иудейством и либеральной прессой, упорно расшатывала основные устои государства.

К счастью, осознание военным сословием своего патриотического долга и верность своему государю спасли тогда Россию от ужасов революции, которая разыгралась лишь 12 лет спустя.

Впрочем, вынужденное превращение законосовещательной (Булыгинской) думы в законодательную (Виттевскую) явилось опасным залогом дальнейших революционных успехов, ибо с тех пор врагам государства дана была полная возможность вести постоянную осаду правительства и открыто бороться против национальной верховной власти…

Государственная дума была использована как рупор революционных устремлений.

Реформа 3 июля 1907 года наполнила Государственную думу преимущественно земским элементом, и, естественно, руководящее положение заняли земские главари: Гучков, Родзянко, Ковалевский, Шидловский, Шингарев, Кокошкин, Демидов и др. Партии октябристов (либералов) и кадетов (радикалов) вместе с примыкающими к ним составили решающее большинство Государственной думы.

Из этого большинства выявился пресловутый Прогрессивный блок, который использовал чрезвычайные обстоятельства войны 1914–1917 гг., чтобы при помощи части министров и военачальников, изменивших присяге, взбунтовать и направить против верховной власти не только уставший от войны народ, но и тыловые части армии.

В этом преступном деле большинство земских и городских самоуправлений оказались исполнителями гибельных заданий, шедших из Государственной думы.

Организации Земсоюза, Земгора, торгово-промышленных комитетов и союза были допущены правительством в патриотическом доверии к этим „выразителям здоровой общественности“. Правительство надеялось, что земцы помогут в деле обороны России от внешнего врага. В этом глубоко ошибочном доверии правительство передало в руки Земсоюза, Земгора и торгово-промышленного союза сотни миллионов казенных рублей для изготовления снарядов и снабжения войск.

Увы, только часть этих средств пошла по прямому назначению, а громадные суммы были истрачены на содержание сотен тысяч „земгусаров“ и тыловых тунеядцев, которые были освобождены от опасностей фронта лишь для того, чтобы сеять в армии и народе семена смуты, разложения и черной измены.

Революция оказалась финансированной за казенный счет.

Злая работа дала злой плод – погибла монархия, а вместе с монархией погибла и Россия…

Теперь, после всего пережитого, после всех испытаний и бедствий, многие сделались противниками самой идеи земского самоуправления, усматривая в нем лишь подрыв сильной власти, столь необходимой для процветания государства.

С подобным мнением мы не согласны.

Будучи близко знакомы с деятельностью земств и всем полезным, что ими было сделано, мы уверены в полной совместимости земского самоуправления со строем самодержавной монархии.

Земские затраты материальных и духовных сил, а часто и жертвенность отдельных земских групп, конечно, увенчались бы значительно большим успехом, если бы не пагубное увлечение политиканством, которым было заражено большинство земских руководителей.

Всякое учреждение может действовать с пользой, только оставаясь в рамках законности. Беззаконие и произвол никогда к добру не приведут. Поэтому государственный контроль за деятельностью земских учреждений нужен неукоснительный и постоянный. Только при строгом соблюдении этого условия мы являемся защитниками земского и городского самоуправления. Подобное самоуправление неминуемо явится полезным помощником правительства в деле государственного управления и могучим побудителем к развитию народного благосостояния.

Приходится, однако, задуматься над вопросом: найдутся ли теперь в России после произведенного социального переворота и истребления культурных слоев населения те живые элементы, из которых могло бы быть восстановлено здоровое и полезное для государства земское и городское самоуправление?

До тех пор, пока местная жизнь не придет в некоторый порядок, пока не выявятся на местах убежденные сторонники государственного строя – до тех пор, конечно, нельзя будет восстановить земского самоуправления»[117].

Первые шаги земства, по воспоминаниям его участников[118], были озарены «незакатным светом» истинной независимости и равноправия. Избирательная система не знала сословных перегородок. Видный московский земец Н.Н. Хмелев вспоминает заслуги первого председателя Московской губернской земской управы Д.А. Наумова (с 1865 года по 1891 год был бессменным председателем) и особо – 1890-е годы, когда земские собрания протекали необычайно живо, отличались блестящими речами, широким «идейным» освещением земского дела.

Оппозиционные заслуги земства и участие его в освободительном движении вспоминает и тульский земец князь А.С. Кропоткин.

Князь Кропоткин пишет: «Мой отец был гласным первых земских собраний и свято всю жизнь хранил заветы 1860-х годов… В квартире моего отца в конце 1870-х годов происходил первый съезд земцев-конституционалистов».

Подчеркнув освободительные заслуги своего отца, либеральный князь Кропоткин далее изливает свою гражданскую скорбь… по случаю пятидесятилетней годовщины земства:

«В 1913 году я избран в гласные московского губернского земства. Здесь мне пришлось убедиться, что, несмотря на все тернии земской жизни, истинные земские идеалы не остаются без стойких преданных защитников.

Правда, этим идеалам все труднее получать осуществление в жизни. При тяжелых условиях земской работы приближается знаменательная дата пятидесятилетия земства, но свет не погас».

В чем заключались эти «тяжелые условия», высказал более определенно калужский земец В.П. Обнинский[119]:

«Оживление деятельности земств совпадает с началом нынешнего (XX) столетия. <…> Земства, особливо губернские, начинают вводить в свою работу те общие положения социально-политического характера, которые вскоре получили детальное освещение в Союзе Освобождения, на съездах земских и городских деятелей (1904–1905 гг.) и, наконец, в известном адресе[120].

Мне казалось, что именно эта новая черта в земской деятельности способствовала сближению земства с крестьянами… Я до сих пор не забыл старания бывшего калужского губернатора Офросимова подавить движение в нашем губернском земстве, а также бессильное и злобное удивление нового министра внутренних дел П.Н. Дурново, когда он, готовясь к выборам в Первую Государственную думу, отовсюду получал известия о безнадежности не только черносотенных, но и октябристских кандидатов».

Отношение крестьян к земству охарактеризовал бывший член Первой Государственной думы от города Владимира, земец Н.М. Иорданский:

«Как относились крестьяне к земству? Нельзя сказать, чтобы особенно дружелюбно, не наблюдалось и какого-либо особенно доверчивого отношения… Когда организовался комитет о нуждах сельского хозяйства (1902 г.), земцы решили устраивать заседания по селам…Нам пришлось встретиться с недружелюбным отношением крестьян к земству. Начались жалобы на непомерно высокие подати, на то, что в книгах записываются не те цифры, какие следовало.

Земцы доказали свою правоту, но это не помогло. Возбуждение и недоверие росло и к концу вылилось в совсем неприятную для земцев форму… Черносотенная пресса вызванивала, что крестьяне собирались бить земских деятелей и т. д.».

Юбилейные воспоминания о революционно-освободительных заслугах «третьего элемента» напечатал и полтавский земский статистик Ю.А. Бунин[121].

В легальном иллюстрированном журнале «Заря» он весьма развязно расшифровал истинную сущность противоправительственной и бунтарской работы пресловутого «третьего элемента».

«В течение 8 лет я состоял статистиком полтавского губернского земства, а последние три года был заведующим статистическим бюро. При мне было введено новое земское положение (1890 г.), построенное на сословно-бюрократических началах. Хотя состав гласных был далеко не из прогрессивных, все же земская жизнь в это время приняла очень широкий размах и развивалась в самых разнообразных направлениях, особенно после голода и холеры 1891–1892 гг. Тогда вообще во всей России начала подниматься волна общественного настроения.

Мы, представители „третьего элемента“, с особой энергией отдались земской работе, стараясь проводить ее в духе народнических идеалов, которым большинство из нас служило в молодости. Без преувеличения могу сказать, что в те годы не только земская, но и почти вся общественная жизнь Полтавы направлялась земским „третьим элементом“.

По нашей инициативе была открыта публичная библиотека, учреждено общество содействия физическому воспитанию, при нашем участии велись народные чтения и публичные лекции, создалось потребительское общество и т. д.

В течение 1894–1895 гг. – как это ни странно теперь покажется – в наших руках были „Полтавские губернские ведомости“, которые мы вели в очень прогрессивном духе (через год их у нас, впрочем, отняли). Затем мы стали во главе вновь возникшей тогда газеты „Хуторянин“. Наконец, был организован так называемый „Интеллигентный клуб“, существовавший, конечно, неофициально.

Идейная жизнь в описываемое мною время была также полна интереса в Полтаве. В ней жили наиболее видные „толстовцы“ (Файнерман, братья Алехины и др.).

С середины 90-х годов, как во всей России, так и у нас, в Полтаве, начало получать широкое распространение марксистское направление. Вместе с тем росло и крепло „украино-фильство“, игравшее в Малороссии большую роль. Полтавские „украинцы“ завели тогда сношения со многими местностями, в том числе и с Галицией.

К сказанному надо добавить, что мы, представители „третьего элемента“, жили дружной семьей, руководствовались в своих профессиональных и общественных работах началами коллегиальности и товарищества. Со многими из моих тогдашних сослуживцев у меня до сих пор сохранились дружеские и сердечные отношения»[122].

Другой «третьеэлементец», В.Н. Сторожев, заканчивает в «Заре» юбилейный очерк земства такими характерными фразами: «В столь серьезный и критический момент, который ныне переживает русская нация, нужны не дифирамбы и не порицания, а серьезный трезвый взгляд на нашу современную действительность. Сложна она, очень трудно в ней разобраться, но в ней налицо уже ростки представительного земства, а раз есть ростки, то будут и ствол, и плоды, независимо от порицаний и дифирамбов. В своем историческом прошлом русская нация всегда получала то, чего хотела…»

Так, в специальном выпуске, посвященном пятидесятилетней годовщине земств, сытинской «Зари» (№ 1 за 1914 г.), украшенном портретом царя-освободителя, передовые земцы и их сотрудники из «третьего элемента» проявляли настроения «оппозиционной» земской интеллигенции в те самые дни, когда представители всех губернских земств принимали участие в официальных празднованиях земского юбилея, приносили верноподданнические поздравления государю и произносили иные, патриотические речи в Санкт-Петербурге.

Празднования полувекового юбилея земства начались 7 января 1914 года панихидой по императорам Александру II и Александру III, отслуженной в Петропавловском соборе. На панихиде присутствовали министры и депутации от земского самоуправления. Земцами были возложены венки: из живых цветов на гробницу Александра III, а на гробницу царя-освободителя Александра II – серебряный венок в виде пальмовой ветви, перевитой лентами, с надписью: «Благодарная земская Россия. 1864–1914».

В тот же день в Казанском соборе был отслужен торжественный молебен с провозглашением многолетия «всероссийскому земству». Вечером в помещении губернской земской управы состоялся ознакомительный раут-встреча приехавших земцев. Этим раутом закончилась «подготовительная часть» юбилейных торжеств.

Главная же часть торжеств состоялась уже на следующий день, 8 января, в честь пятидесятилетней годовщины опубликования высочайше утвержденного в 1864 году Положения о губернских и уездных земских учреждениях.

В этот день в Зимнем дворце происходил высочайший прием представителей губернских земских депутаций, прибывших в столицу на юбилейные торжества.

Председатель Московской губернской земской управы камер-юнкер Шлиппе и председатель Петербургской губернской земской управы господин Яковлев со старейшими представителями земств поднесли его императорскому величеству на серебряном блюде хлеб-соль.

Председатель Московской губернской земской управы Шлиппе при этом обратился к государю императору с всеподданнейшей речью, сказав в заключение: «Низко кланяемся вам, государь, и просим принять нашу русскую хлеб-соль и приношение наследнику цесаревичу, надежде верноподданной России, скромного дара, отражающего поприща земской работы».

Приняв хлеб-соль, государь обходил представителей земств, удостаивая некоторых из них милостивых расспросов. Губернские предводители дворянства представляли земских деятелей своей губернии. Обход продолжался полтора часа; по окончании его государь осмотрел подарок, подносимый земством наследнику цесаревичу – модель, изображавшую хуторок образцовой деревни, сделанную из дерева четырьмя рабочими-кустарями Московского земства, которые находились рядом.

Государь император, обратившись к представителям земств, изъявил удовольствие видеть их по поводу пятидесятилетия земств и выразил искреннюю благодарность за высказанные чувства и поднесенную хлеб-соль.

Затем государь произнес:

«Я выражаю твердую уверенность, что всякая земская работа в тесном единении с моим правительством будет проникнута и воодушевлена безграничной заботою о бесчисленных местных нуждах населения и о его благе. Разумное удовлетворение местных нужд является главным залогом развития и подъема благосостояния всего государства.

Духовному взору моему ясно представляется спокойная, здоровая и сильная Россия, верная своим историческим заветам, счастливая любовью своих благодарных сынов, гордая беззаветною преданностью их нашему престолу».

Слова его величества были покрыты громовым «ура!» земцев, раскатившемся по залу.

Представителям земств предложен был завтрак в аванзале. Председатель Московской губернской земской управы Шлиппе, пожалованный в камергеры, провозгласил здравицу за державного хозяина земли Русской и августейшее семейство, и «ура!» огласило зал. На приеме было свыше 800 человек, от пяти до семи земцев от губернии.

Раут 10 января в стенах Санкт-Петербургского дворянского собрания продолжил юбилейные торжества по поводу пятидесятилетнего юбилея земства России. Разослано было до 3000 приглашений.

На царском подъезде его императорское величество встречали санкт-петербургский и московский губернские предводители дворянства и десять старейших по времени избрания председателей земских управ.

В 9 с половиной часов прибыл государь император, сопровождаемый великими князьями и свитой. В царской ложе государя приветствовали старейший председатель губернского земства Е.И. Яковлев. Его императорское величество принял хлеб-соль. Оркестр лейб-гвардии Преображенского полка играл гимн, и присутствующие пели его. Гимн был повторен дважды.

Государь начал обход многочисленных представителей провинциальных земств со всей России, начиная от старых земских губерний (например, Тверской) и заканчивая молодыми земствами Западного края. Его величество расспрашивал председателей управ и гласных из крестьян. Обход продолжался более двух часов.

Во время высочайшего приема земская депутация поднесла его императорскому величеству юбилейный нагрудный золотой знак и три юбилейные медали – золотую, серебряную и бронзовую.

Государь благодарил земство, подняв за него бокал и обратившись к присутствующим со следующими словами:

«Благодарю вас за радушный и сердечный прием и за поднесенную вами сегодня хлеб-соль.

Я счастлив был видеть большую часть земских представителей от России, собранных в столице по случаю пятидесятилетия введения земства покойным моим дедом.

От всего сердца желаю преуспевания и процветания и плодотворного развития земству и осушаю бокал за его здоровье и его славу. За ваше здоровье».

Снова долго не смолкало «ура!».

Затем состоялся концерт, во время которого в царской ложе находились все губернские председатели земских управ.

После отъезда государя гостям был предложен ужин. Присутствующие получили программку с рисунком поднесения хлеба-соли Михаилу Феодоровичу и подписью: «Царь-батюшка, бьет тебе челом земщина русская…»

11 января состоялось также большое юбилейное собрание в Санкт-Петербургской земской управе. Милюковсковина-верские кадеты не преминули использовать съезд в агитационно-партийных целях. Все представители земств, принадлежащие и сочувствующие кадетской партии, и ветераны «освободительного движения» были приглашены на иного характера юбилейное собрание – в зале Скейтингринга, где уже царил земско-революционный дух «петрункевичей».

Либералы-эволюционисты, радикалы-борьбисты и их вождь, земский «Ильич» Петрункевич

Истинно революционное лицо этих мнимых «верноподданных» представителей земской «оппозиции его величества» выявлялось всей деятельностью Конституционно-демократической партии, возникшей в 1905 году из тайного Земского союза и Союза Освобождения. Основоположником этих «умеренно революционных» буржуазных организаций с давних времен был богатый черниговский и тверской помещик Иван Ильич Петрункевич.

Только со смертью этого вождя левых земцев, «полуреволюционеров-полуверноподданных», скончавшегося в 87 лет, в 1928 году в эмиграции, его единомышленниками были напечатаны откровенные признания в той революционной работе старых земцев, которую издавна безрезультатно пресекало царское правительство.

Сами они тогда свою тайную разрушительную деятельность, конечно, всячески отрицали.

Только теперь, по истечении всех «сроков давности», эти антигосударственные деятели, пожинающие за рубежом горькие плоды ими же посеянного, рассказывают о том, как горячие головы из земской и городской общественности полвека шли рука об руку с профессиональными революционерами-подпольщиками.

Этих «борьбистов», отрицающих ныне и борьбу, и вождей, целые сорок лет вел их вождь и герой – И.И. Петрункевич, земская революционная деятельность которого и его личность характеризуют все освободительное движение.

Это имя мало известно современному молодому поколению. Революция и Гражданская война временно порвали связи, соединявшие настоящее с прошлым, и многое из того, что было до 1917 года, забыто.

В последнюю четверть XIX века И.И. Петрункевича знали все образованные люди, вся «общественность». Его яркая фигура сделалась почти символической. Популярность его среди всей левой части русской «общественности», независимо от разделявших ее мнений, была огромная. И столь же велика была ненависть к нему в консервативных кругах.

Иван Ильич родился в 1842 году. Учился в кадетском корпусе, потом в гимназии, откуда поступил на юридический факультет Петербургского университета, который окончил как раз к началу эпохи Великих реформ, когда страна быстрыми шагами шла по пути культуры и прогресса.

Крепостное право было уничтожено, но дворяне-крепостники представляли собой крупную общественную силу, с которой либеральным народнолюбцам и даже правительству приходилось бороться. Поэтому 1860-е годы создали поколение не мечтателей-идеалистов, а идеалистов-борцов – в значительной степени под влиянием европейских революционных движений и социалистических учений, популяризировавшихся переводной литературой.

Одни ушли в подполье и, восприняв социалистические идеи, повели тайную революционную пропаганду с целью свержения самодержавия, а затем вступили на путь террора. Другие – противники террора и сложных конспираций – пытались организовать общественные силы для открытых выступлений с той же целью – ограничения царской власти. И.И. Петрункевич принадлежал ко второй категории этих борцов-идеалистов, но, как все будущие кадетские вожди, поддерживал отношения и с первыми. Таким образом, много раньше «Ильича» Ленина у земцев-радикалов был свой «Ильич», и с таким же неприятным, отталкивающим лицом.

Биография его – лучшая иллюстрация «легально-революционной деятельности» целых трех поколений российской либеральной «общественности». Земская политическая оппозиция, подобно будущим социал-демократам, также раскололась на своих либералов-меньшевиков и радикалов-большевиков. Земских радикалов-большевиков и возглавлял их «Ильич» Петрункевич. И раскол земцев произошел в том же 1903 году, когда на заграничном съезде эсдеки раскололись на большевиков и меньшевиков.

Молодой человек с блестящими способностями, широко образованный, богатый, с большими связями, Иван Ильич Петрункевич мог сделать блестящую карьеру. Но его привлекала не карьера, а те дарованные либеральным царем новые учреждения, где можно было «свободно и по совести служить своему народу». Он переезжает из столицы в свое имение в Борзенский уезд Черниговской губернии, где в 1868 году избирается губернским и уездным гласным, а с 1869 года – мировым судьей. Последнюю должность он занимал десять лет, после чего был избран председателем мирового съезда: творил суд «именем его императорского величества», развивая в то же время тайную антиправительственную политическую деятельность.

Значение земских учреждений в последнюю четверть XIX века было двоякое. Земства благодаря широкой свободной инициативе и идеалистическим порывам местных деятелей совершенно перестроили провинциальную жизнь. Школы и больницы покрыли территории земских губерний. Лучшие специалисты привлекались для постановки агрономического, ветеринарного, страхового дела и т. д.

Эта свободная практическая работа привлекала многих, и лучшие люди того времени шли в земства, по выборам или вольному найму.

Но, будучи учрежденными Александром II для заведывания делами, касающимися лишь местных хозяйственных нужд, многие земства вскоре стали стремиться играть в России и политическую роль. Многие оценивали земскую реформу как первый переходный шаг от самодержавия к конституционному строю. И началась длительная политическая борьба, чаще всего в виде «оппозиции», проявляемой по всякому поводу.

И.И. Петрункевич превосходно знал практическую земскую работу, выступал на собраниях по всем хозяйственным вопросам, направляя русло местной жизни в соответствии со своими либеральными и демократическими принципами. Но всероссийскую известность он приобрел как борец за свободу и как революционный вождь земской политической оппозиции. И.И. Петрункевич был убежден, что именно земству суждено сыграть главную роль в деле завоевания политической свободы и гарантирующих ее конституционных учреждений, и с самого начала повел организованную работу в этом направлении, то есть к ограничению царского самодержавия.

Эту первенствующую роль в революции «земские большевики» Петрункевича успешно исполняли до смены их настоящими большевиками в октябре 1917 года…

В конце 1870-х годов существовал тайный кружок земских либералов из разных губерний. Кружок этот периодически устраивал съезды и совещания, на которых устанавливалась общая тактика борьбы с правительством, то есть с Министерством внутренних дел, а более всего – с губернаторами.

Инициатором кружка и главным его руководителем был И.И. Петрункевич.

Борьба шла во имя расширения прав земств, но действительные цели были шире. Это было время обостренной революционной борьбы партии подпольщиков-народовольцев путем убийств должностных лиц, не щадя и самого царя. Причем эти убийства впервые получили широкую известность в России под названием «террористических актов».

Земские либералы, сознавая, что террор приведет к убийству царя, и более всего озабоченные, что последующая за таким преступлением реакция может быть не только ужасной, но и роковой «для дела свободы», решили добиться от правительства обещания вернуться на путь либеральных принципов 1861 года, хотя какой-либо программы или самих «принципов» вовсе объявлено не было.

В конце 1878 года Александр II в Москве на высочайшем приеме представителей разных сословий после целого ряда покушений на государя обратился к ним со следующими словами:

«Я надеюсь на ваше содействие, чтобы остановить заблуждающуюся молодежь на том пагубном пути, на который люди неблагонамеренные стараются ее завлечь. Да поможет нам в этом Бог и да дарует он нам в утешение видеть дорогое наше Отечество постепенно развивающееся мирным и законным путем. Только этим путем может быть обеспечено будущее могущество России, столь же дорогое вам, как и мне».

На этот царский призыв к обществу последовал ответ со стороны ряда губернских земских собраний (Черниговского, Тверского, Харьковского, Полтавского и Самарского), где состояли гласными члены кружка земских либералов И.И. Петрункевича, ответ тем более неожиданный, что никакого ответа и не требовалось. Какое же глубокое огорчение и разочарование принесли эти ответы земцев царю-освободителю, столь доверчиво искавшему поддержки у этих лукавых и неблагодарных «верноподданных»! Они заговорили тем же языком лицемерия, двуличия и полупредательства, который впоследствии усвоен был кадетской партией.

Это Петрункевич придумал: писать царю революционные заявления – в форме верноподданнейших адресов, да еще с косвенным поощрением террора, причем эти революционно-верноподданные заявления тогда публично обсуждались в земских собраниях и печатались в газетах.

Началась «осада власти» (как в 1916 году), в борьбе с которой земцы-радикалы, однако, со своей стороны исключали насилие и террор. Добывать конституционный строй нужно было путем «развития и организации общественных сил».

Но отрицая на словах террор, земцы на деле своими адресами содействовали партии террористов в ее давлении на власть и сами опирались на революционеров. Они говорили царю: мы бессильны прекратить убийства, пока не получим парламент (подобно тому, как в 1917 году для доведения войны до конца и для прекращения бунта требовали ответственное министерство и отречение монарха).

С этих пор над Петрункевичем постоянно тяготел надзирающий взор власти, объявившей его неблагонадежным, опасным, его влияние было признано вредным.

Его сослали в глухой уездный городок Костромской губернии, взяли под надзор всю его деятельность, всю переписку, изолировали от общения с людьми.

Министр И.Н. Дурново определял это так: «Стоит где бы ни было появиться Петрункевичу, как вокруг него тотчас собираются все местные либералы, и он становится центром».

Впоследствии Горемыкин не менее красноречиво ответил на тот же вопрос: «Пускай он перестанет заниматься нами и займется своими личными делами, тогда и мы оставим его в покое».

Разумеется, земский «Ильич» Петрункевич не мог последовать этому совету, и его не оставляли в покое. Когда в 1886 году он, получив свободу передвижения, приехал к себе на родину в Черниговскую губернию и снова был избран земским гласным, он был в 24 часа выслан из пределов Киевского генерал-губернаторства генерал-адъютантом Дрентельном и… уехал в Тверскую губернию, поближе к столицам!

Он развивал мысль, что конституционная реформа необходима для России и будет полезна для всех революционных групп, в том числе и социалистов, так как даст больше простора для деятельности. Как вывод из этого Петрункевич предлагал объединиться всем группам для борьбы за конституцию.

Чтобы вовлечь в движение побольше людей, предполагалось развить сильную агитацию в обществе посредством печати… Все это были мысли, с которыми наши террористы, вероятно, согласились бы, если бы не один пункт: по мнению земца, первым условием для успеха агитации было приостановление террористической деятельности революционеров, запугивавшей часть общества, а равно и правительство.

Переговоры не привели ни к каким результатам. Террористы продолжали борьбу своими путями, земцы пошли своими – но цели у них были общие.

Попав в опалу, ограниченный в свободе передвижений, Петрункевич не сложил оружия. Он продолжал руководить Земским союзом, центром которого была Москва. Смычка если не земцев, то либералов вообще с народовольцами все-таки состоялась.

Кроме сговора по поводу общих действий на земских собраниях, кружок приступил к печатанию в Галиции нелегальной литературы. Но первая же нелегальная брошюра «Ближайшие задачи земства» была конфискована: тогда еще существовал союз трех императоров, и Австрия, спасенная Николаем I, всячески угождала России.

Внутри империи наше правительство также принимало свои меры воздействия на зарывавшихся в своем политиканстве земства, стараясь их возвратить к «исполнению прямых обязанностей».

Однако, до первого покушения на жизнь царя 4 апреля 1866 года, даже ходатайства земств с политическими требованиями правительство встречало хоть и отрицательно, но все же довольно мягко и снисходительно. Но после покушения дворянина Каракозова на императора (причем спас жизнь царю костромской крестьянин, толкнувший под руку стрелявшего) отношения между земством и правительством стали ухудшаться, и уже в 1867 году был издан закон об усилении председательской власти на земских собраниях.

Председательствовали на собраниях предводители дворянства, и на них возлагалась ответственность в деле устранения вопросов, не подлежащих ведению земства. Примеры земств, руководимых радикалами, вызывали повсеместное подражание, и земские либералы до позднейшего времени толковали, что, согласно положению, «земство есть частное общество, которому государство предоставило заведование собственными интересами»… Но ведь под «местные пользы и нужды» можно подвести очень многое!

Присвоив себе с первых дней такое автономное положение, земства, а за ними и города, сделались настоящим государством в государстве.

Государственная власть допустить этого не могла, а потому все последующие годы стремилась вернуть земства к принципам основного положения 1864 года, а города – в рамки закона 1870 года. Земства вступили в нескончаемую борьбу и под влиянием «революционно мыслящих передовых людей» обвиняли правительство в неисполнении не закона и даже не обещаний, а тех либеральных надежд и мечтаний, которые российская общественность 1860-х годов сама вычитывала между строк законодательных актов императора Александра II.

Храм Воскресения на Крови в Санкт-Петербурге на месте цареубийства 1 марта 1881 года явился памятником конечным результатам этой возглавляемой земством исторической борьбы либеральной и радикальной общественности, фактически действовавшей в единении и единомыслии с крайними революционерами-террористами.

Это противоестественное «entente cordiale»[123] погубило почти все достигнутое нашими предпарламентариями.

После динамитного взрыва под столовой Зимнего дворца председатель временно учрежденной Верховной распорядительной комиссии генерал-адъютант М.Т. Лорис-Меликов объявил «диктатуру сердца».

Граф Лорис-Меликов был засыпан записками, ходатайствами и заявлениями о «спасении России» введением парламента, причем особое значение имела записка, составленная «представителями московского общества», а в действительности профессорами Чупровым и Муромцевым, известным земцем, будущим председателем Первой Государственной думы, автором «Апрельской земской конституции» 1905 года.

Земские собрания в своих обращениях к монарху благодарили его за доверие к русскому обществу, но указывали на то, что террор, неизвестный в России в царствование Николая I, является неизбежным результатом системы управления (!) и что общественность бессильна (?) в борьбе с ним, пока не будет дана возможность жить и высказываться в условиях свободы, и что, наконец, земство желало бы принять участие не только в местной жизни, но и в государственной. Словом, затянули тот же лейтмотив оппозиционных речей, который впоследствии бесконечно повторялся в годы царствования императора Николая II.

О конституции нигде прямо не упоминалось, но правительство поняло, что под осторожными словами скрывается требование ограничения самодержавия.

В черниговском адресе, составленном Н.Н. Петрункевичем, было указано, что реформа нынешнего царствования, внесшая в наше законодательство совершенно новые начала, в жизни не получила надлежащего развития, став в прямое противоречие с началами старого строя. Указывалось далее на неправильную постановку учебного дела, на неимение свободы слова и печати, на отсутствие в русском обществе чувства законности, благодаря царящему произволу (?).

Адрес заканчивался словами: «Земство Черниговской губернии с невыразимым огорчением констатирует свое полное бессилие принять какие-либо практические меры в борьбе со злом и считает своим гражданским долгом довести это до сведения правительства».

(Такие же лицемерные, жалкие, лживые слова повторялись ими тридцать лет спустя и в Государственной думе при прениях по поводу осуждения террора.)

Парламентские вожделения радикальных земцев были накануне достижения к 1 марта 1881 года. В этот день император Александр II подписал указ, одобрявший доклад Лорис-Меликова о допущении «участия общественности в государственной жизни» и назначивший на 4 марта открытие комиссии для рассмотрения этого вопроса.

Но в тот же день царь-освободитель был «устранен террористическим актом» профессионалов революции, этих «друзей слева» нашей предпарламентской общественности…

1 марта совершилось то, чего так страшилось большинство законопослушных земств, свершилось то злодеяние, которое радикальные земцы так двулично «с ужасом не допускали и в мыслях», но подготовку которого все предварительные террористические выступления шайки государственных преступников – те же земские радикалы демонстративно отказывались подвергнуть открытому осуждению. (На жизнь императора Александра II было совершено 26 покушений!)

После зверского убийства царя-освободителя наступила, как и надо было ожидать, не только правительственная, но и общественная реакция, ибо народное негодование на интеллигентов-убийц было повсеместное. В трепете перед гневом народным сразу притихли, спрятались или перекрасились все безответственные хулители власти в городских столичных и земских губернских и уездных говорильнях.

Шедшие против власти, взаимно поддерживая друг друга, радикалы-конституционалисты и ничтожные числом обнаглевшие «народовольцы» пожинали то, что посеяли.

С воцарением императора Александра III наступил период общественной реакции 1880-х годов, положивший конец начавшей было развиваться деятельности Земского союза.

Это было время интеллигентского оздоровления, когда для людей, не отрицавших революционные методы борьбы, не находилось почвы для политической деятельности. Только еще в земствах продолжалась борьба, но она была скорее оборонительной.

Петрункевич в это время жил вынужденно в Твери, в своем имении Машук Новоторжского уезда, лишенный права въезда в обе столицы. Жить в Москве ему было разрешено лишь в 1900 году, а в Петербурге – еще позже, в 1904 году…

Но сосланный гуманным правительством из Черниговской губернии в еще более оппозиционную Тверскую губернию, живя между двумя столицами, Петрункевич с успехом руководил из своего уединения тайным союзом.

Так закончились попытки земств воздействовать на правительство. Они требовали парламент и конституцию прежде, чем прекратится террор, но Александр III террор прекратил, а парламента они от него так и не получили.

В письме российского императорского посла в Берлине Сабурова от 3 апреля 1881 года приводится оценка тогдашнего положения в нашем Отечестве, сделанная германским канцлером Бисмарком после убийства императора Александра II:

«Прежде чем думать о дальнейшем развитии произведенных в прошлое царствование реформ, нужно, чтобы к самодержавной власти опять вернулся весь ее престиж и чтобы всегда чувствовалось ее присутствие и ее деятельность. Россия – лошадь, которой надо дать почувствовать узду хозяина».

Император Александр III возвратил это письмо министру иностранных дел Гирсу со следующей пометкой:

«Дайте прочесть это письмо графу Лорис-Меликову. Это до того верно и справедливо, что дай Бог, чтобы всякий русский, а в особенности министры наши, поняли наше положение, как его понимает князь Бисмарк, и не задавались бы несбыточными фантазиями и паршивым либерализмом».

На долгие годы открытое революционное движение было заглушено. Либеральным и радикальным земцам едва удавалось отстоять скомпрометированные политически земские учреждения от полного упразднения. По проекту министра внутренних дел графа Д.А. Толстого предполагалось низвести земства почти на положение присутственных мест с назначенными управами и с подчинением губернаторам.

Но император Александр III сохранил за земствами их самостоятельность и выборное начало. Новым положением 1890 года земство было возведено на степень особой организации государственного управления, с известными обязанностями и под обязательным надзором власти. Борьба земства с центром, равно истощавшая силы земства и затруднявшая полезную работу органов управления, введена была в рамки законности и значительно потеряла свою остроту.

В царствование императора Александра III, царя-миротворца, интеллигенция и общественность в большинстве обратились к мирному труду на поприще народного благосостояния и местного благоустройства.

Конечно, в такой короткий исторический период старое либеральное и радикальное земство не умерло, но, замкнувшись, продолжало хранить политические вкусы «демократических» реформаторов, являясь негласной ячейкой оппозиции и втихомолку стягивая вокруг себя либеральный элемент из состава поместного дворянства, интеллигенции и землевладельцев вообще, в среде которых проявляли все большую активность представители промышленного капитала.

При вступлении на престол императора Николая II притаившиеся сообщники Петрункевича вновь о себе напомнили.

Земства: Тверское, Черниговское, Тульское, Полтавское, Саратовское и др. – обратились к государю в 1895 году с адресами, в которых выражались все те же присущие им стремления.

А адресе Тверского земства говорилось:

«Мы ждем, государь, возможности и права для общественных учреждений выражать свое мнение по различным вопросам, их касающимся.

Мы верим, что в общении с представителями всех сословий русского народа, равно преданными престолу и Отечеству, власть вашего величества найдет новый источник силы и залог успеха».

Ответная речь государя должна была звучать так:

«Я рад видеть представителей всех сословий, съехавшихся для выражения верноподданнических чувств… Но мне известно, что в последнее время слышались в некоторых земских собраниях голоса людей, увлекавшихся несбыточными мечтаниями об участии представителей земства в делах внутреннего управления. Путь все знают, что я, посвящая все свои силы благу народному, буду охранять начало самодержавия так же твердо и неуклонно, как охранял его мой незабвенный покойный родитель».

По фатальной случайности государь, отвечая, вместо слов «несбыточные мечтания», как это было написано в приготовленной им речи, оговорился и сказал: «бессмысленные мечтания»[124].

Правительство, естественно, стремилось пресечь всякие поползновения земских радикалов расширить рамки деятельности самоуправлений с целью превращения их в парламент.

Но в петербургских чиновничьих кругах сказалось отсутствие всякой гибкости, умения пойти навстречу запросам жизни. Особенно печально, что в этот спор бездарная правящая среда втягивала государя, создавая разлад не между бюрократией и обществом, а между обществом и верховной властью.

За решительными словами царя столь же решительных действий со стороны министров не последовало. Оппозиция подняла голову. Упадочные общественные настроения прошли. Начался период земского «освободительного движения», вызвавшего усиление борьбы правительства против всех замаскированных оппозиционных земских начинаний – период министров Горемыкина, Сипягина и Плеве, из которых двое последних были убиты террористами, действовавшими солидарно с земской оппозицией Союза Освобождения.

Земский «Ильич» снова вернулся к деятельности.

Этот полный энергии человек в Тверской губернии, естественно, вскоре был избран гласным Новоторжского уездного и Тверского губернского земских собраний.

Тверское земство было одним из самых передовых в России. Оно славилось как культурной работой, так и неукротимой борьбой с администрацией. Земские собрания в Твери играли роль губернского парламента и привлекали большое количество публики. На них приезжали даже из Москвы. И не мудрено. Состав тверских гласных блистал именами «старой гвардии» радикалов: братья И.И. и М.И. Петрункевичи, А.А. Бакунин, Ф.И. Родичев, В.Д. Кузьмин-Караваев, позднее – Вл. И. Гурко, избранный земством в члены Государственного совета. Был и генерал-адъютант граф А.П. Игнатьев, в 1906 году убитый террористом в зале Тверского земского собрания (отец нынешнего большевистского агента в Париже графа Алексея Игнатьева[125]).

Все это были люди большого калибра, отлично образованные, а некоторые обладали ярким ораторским талантом.

Здесь же, в Твери, находилась богатейшая мануфактура наследников Морозова, вдова которого, знаменитая Варвара Алексеевна Морозова, не только субсидировала земцев, но и предоставляла свой московский особняк на Воздвиженке под конспиративные собрания «земского союза Ильича».

В Твери «Ильич» Петрункевич был главным руководителем. Вокруг него группировались более молодые силы – тверские земские и московские: Ф.И. Родичев, Ю.А. Новосильцев, князья Петр и Павел Долгоруковы, князь Г.Е. Львов, В.И. Вернадский и др.

Союз этот, к которому враждебно относился покойный Плеве, впервые получил официальное признание уже в измененном виде во время Японской войны, когда его патриотическая деятельность на Дальневосточном фронте была одобрена генералом Куропаткиным. С тех пор Земский союз стал быстро развиваться, а во время последней войны достиг положения «государства в государстве».

И.И. Петрункевич, во главе нелегального зародыша Земского союза, во второй половине 1890-х годов начал издавать за границей брошюры, первая из которых была проектом новой конституции. Всего шесть таких брошюр было издано на разные темы. Из Парижа они рассылались по России, по адресам «Всей Москвы» и «Всего Петербурга»[126].

Следующим этапом было издание за границей журнала «Освобождение» под редакцией П.Б. Струве и образование Союза Освобождения, из которого позже родились две партии: Конституционно-демократическая и партия октябристов (Союз 17 октября). Петрункевич был основателем Конституционно-демократической партии (кадетской), или, как потом ее стали называть, Партии народной свободы.

В 1900 году ученый-марксист П.Б. Струве, высланный из Петербурга в Тверь, близко знакомится с тверскими земцами и, в частности, с И.И. Петрункевичем. В их беседах созревает мысль о образовании Союза Освобождения и издании заграничного органа печати.

И.И. Петрункевич сам дает и собирает средства на издание за границей журнала, сотрудничает с ним. Собраны были и большие средства на Союз Освобождения.

Революционное поджигание Отечества началось со всех сторон.

Каков был этот зарубежный журнал, издававшийся Струве – Петрункевичем и Кº, можно судить по стихотворению, в котором редакция обращается к государю с дерзкими словами:

Лучше земцам внемли,

Они люди земли Нашей!

А не то – путь иной:

К немцам, с сыном, женой

И мамашей…

Без настойчивости, авторитета Петрункевича и его умения найти весьма большие средства едва ли могла осуществиться посылка за границу П.Б. Струве для организация нелегального журнала «Освобождение», а затем и образование Союза Освобождения с демократической программой.

Двадцать семь лет тому назад Петрункевич лично присутствовал на закладке этой нелегальной организации 20–22 июня 1903 года в Шафгаузене, на берегу Боденского озера. Союз Освобождения оказал огромное влияние на подъем политической активности общества. Каждый русский интеллигент и многие чиновники возвращались из-за границы с номером «Освобождения» в кармане.

В то время как революционные партии поднимали низы, рабочих и крестьян, Союз Освобождения принуждал к действию наименее активные, но при этом наиболее влиятельные элементы общества.

В самом земстве четко выступали две линии – одна Д.Н. Шипова, типичного представителя земско-дворянского либерализма, и другая радикала И.И. Петрункевича, будущего основателя кадетской партии.

В первом же номере «Освобождения» задача либеральнодемократического движения выражена была так:

«Пусть национальное освобождение будет открыто провозглашено общим делом отцов и детей, революционеров и умеренных. Пусть насилию, уничтожающему наш народ и извращающему всю нашу жизнь, будет брошен в лицо соединенный вызов, будет противопоставлена единая борьба. Такого вызова оно испугается, перед такой борьбой оно не устоит».

И еще: «Культурное и политическое обновление России не может быть ни исключительно, ни преимущественно делом одного класса, одной партии, одного учения. Оно должно стать делом общенародным, на которое откликалось бы каждое сердце». Таково кредо журнала и «радикальной линии», возглавляемой И.И. Петрункевичем. Тогда же примкнул к нему и Милюков.

В номере втором «Освобождения» революционно мыслящие земцы своими подписями подтверждают связь с нелегальным изданием и готовность ему содействовать:

«Мы, нижеподписавшиеся, гласные земских собраний, считаем своей нравственной обязанностью заявить о солидарности с тем направлением, которого, сколько нам известно, предполагает держаться журнал „Освобождение“, и вместе с тем свою готовность способствовать достижению той конечной цели, которую имеет в виду этот журнал… Эта цель – приобретение русским народом общечеловеческих прав – права свободно верить, мыслить и говорить, права защищаться законом от всякого произвола и насилия, и прежде всего – права располагать своей судьбой, устраивая и направляя свою государственную жизнь посредством своих выборных представителей. Ставя себе такую задачу, мы вовсе не желаем порвать с той мирной, легальной деятельностью, на почве которой мы, по мере наших сил, работали до сих пор… Но мы не можем не сознавать, что всякая мирная, общественная деятельность с каждым днем становится все менее и менее возможной» (?).

Мирная деятельность, конечно, продолжалась, но одновременно оживилась и деятельность земских политических организаций, в которых по-прежнему наиболее деятельным лицом является И.И. Петрункевич.

Он принимал участие и в умеренно-оппозиционной земской организации «Беседа», возникшей по инициативе председателя Московской губернской земской управы Д.Н. Шипова.

На собрания «Беседы» в Москву съезжались наиболее видные земцы со всей России и обсуждали вопросы текущей земской политики, заключавшейся в демонстративной критике правительственных действий и в борьбе по всякому поводу с представителями власти. Печатным органом у них была газета «Русские ведомости».

Руководил он также вновь возникшей организацией земцев-конституционалистов. Это, в сущности, было возрождением прежнего Земского союза. Только тогда это был небольшой кружок, а теперь он разросся в организацию, насчитывающую свыше ста членов. Собирались земцы-конституционалисты в богатых московских особняках, барских и иногда купеческих. Организация была тайная, и каждый раз собиравшиеся сговаривались о том, какие давать объяснения в случае появления полиции.

Треповско-зубатовская московская охранка обо всем знала, имея агентуру среди земцев, но по директивам свыше этим конспиративным затеям либералов мало препятствовала. Департамент полиции поглощен был борьбой с эсерами и эсдеками, а после убийства Плеве сам новый министр внутренних дел Святополк-Мирский объявил «весну» доверия власти к обществу… и пошел на поводу у земских политиканов.

Передовые земцы «в плену у революции»: революционная роль всероссийского земства в 1890—1900-х годах – по признаниям его председателя Д.Н. Шипова

Изданные в 1918 году в Москве «Воспоминания и думы о пережитом» Д.Н. Шипова[127] дают подробный исторический очерк, документально объясняющий, как эта «шиповская» умеренно-оппозиционная земская организация, принимая все более резко выраженное противоправительственное направление, в течение десяти лет докатилась до революционных выступлений на возглавляемых ею земских съездах 1904–1905 годов.

Бывший член Государственного совета (выдвинут от Московского земства в 1906 году), камергер высочайшего двора Дмитрий Николаевич Шипов был землевладельцем Волоколамского уезда Московской губернии, где впервые был избран земским гласным в 1877 году и с той поры весь отдался земской работе, продолжавшейся до 1912 года.

С редкой искренностью и правдивостью Д.Н. Шипов рассказывает о том, чего «Господь свидетелем его поставил» в смутные годы последнего царствования, и прежде всего «разъясняет» читателю самого себя:

«Мое жизнепонимание создавалось на почве воспитанного во мне с детства религиозного сознания, но окончательно оно сложилось под нравственным влиянием двух русских мыслителей – Ф.М. Достоевского и Л.Н. Толстого. Я верю в жизненность Евангельского учения, верю, что оно дано людям для его осуществления в этой жизни, согласно словам молитвы: „Да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли“.

Смысл жизни всего человечества, по глубокому моему убеждению, заключается в постепенном, но неуклонном движении по направлению к идеалу христианского учения – установлению Царства Божия на земле»[128].

С такой же искренностью Д.Н. Шипов высказывался всегда – на деловых совещаниях, на земских собраниях, в беседах с министрами (Плеве, Витте и Столыпиным) и при личных докладах государю. Образцом такой правды может служить нелицеприятная характеристика Милюкова, беспристрастно доложенная Дмитрием Николаевичем Шиповым его императорскому величеству во время высочайшей аудиенции, которой он был удостоен перед роспуском Первой Государственной думы в 1906 году, – высказывая мнение о формировании правительства из общественных деятелей:

«Государь спросил:

– Кто из членов Конституционно-демократической партии пользуется в ней большим авторитетом и более способен к руководящей роли?

Отвечая, я высказал следующие мысли:

– Самым влиятельным членом Конституционно-демократической партии, бесспорно, нужно признать П.Н. Милюкова, и, хотя он не состоит членом Государственной думы, тем не менее он является действительным лидером кадетской фракции. Отдавая должную дань его способностям, его талантам и его научной эрудиции, мне в то же время думается, что он по своему жизнепониманию преимущественно рационалист, историк-позитивист, но в нем слабо развито религиозное сознание, то есть сознание лежащего на человеке нравственного долга, как перед Высшим Началом, так и перед людьми. Ввиду этого, я думаю, если П.Н. Милюков был бы поставлен во главе правительства, то едва ли он всегда основой своей деятельности полагал бы требования нравственного долга, и едва ли его политика могла бы содействовать столь необходимому духовному подъему в населении страны. В то же время П.Н. Милюков человек очень властный; он слишком самодержавен (это слово вырвалось у меня случайно, необдуманно, о чем я очень сожалею. – Примеч. Д.Н. Шипова), и если он будет поставлен во главе министерства, то можно опасаться, что он будет подавлять своих товарищей, а это может неблагоприятно отозваться на их самостоятельности»…

В продолжение 11 лет (с 1893 по 1904 год) Д.Н. Шипов состоял председателем Московской губернской земской управы. Хотя по политическим убеждениям Д.Н. Шипов считал себя противником крайних оппозиционных, а вернее, революционных течений в среде земских деятелей, возглавляемых И.И. Петрункевичем, но именно ему пришлось играть выдающуюся роль руководителя земской «оппозиции его величества», ибо центром ее сделалась Москва, а именно – Московская губернская земская управа, где с 1896 года помещалось постоянное «организационное бюро» тайных земских совещаний, именуемых «беседами».

Лояльнейший верноподданный, Д.Н. Шипов возглавил ту земскую оппозицию, которая под влиянием действовавших за его спиной более активных «крайних левых» вскоре приняла характер революционный, и через земских «большевиков-петрункевичей» и Союз Освобождения вошла в смычку с революционерами-подпольщиками.

Из воспоминаний Шипова видно, что земская оппозиция далеко не охватывала все 34 земства (редко превышала более половины), а сам он с 1903 года уже открыто противился, по его словам, революционному течению. Однако сторонники земского «Ильича» продолжали развивать свою антиправительственную политическую деятельность, пользуясь, а иногда и злоупотребляя авторитетом лояльнейшего Д.Н. Шипова, даже после неутверждения его избрания на пятое трехлетие в 1904 году министром Плеве.

Ныне мы знаем, а тогда знало и правительство, как, в сущности, незначительна по числу была искусственно созданная при поддержке «третьего элемента» вся эта «земско-большевистская» оппозиция Петрункевича, Львова и Кº.

Но зато во главе ее была Москва – авторитетнейшее Московское губернское земство со своим «достойнейшим» председателем.

Воспоминания свои покойный Д.Н. Шипов успел закончить и издать еще в первый год революции (даже по старой орфографии), пользуясь записями, сохранившимися в его личном активе.

Либеральные земские «борьбисты» с центральной правительственной властью воскресают перед нами и проходят как живые, как и наиболее ненавистные общественности их противники из высшей бюрократии, поочередно устраняемые террористическими актами революционерами-подпольщиками, хоть и без ведома либералов, но вызывая у господ нетрункевичей плохо маскируемое чувство «морального удовлетворения».

Невольно возникает вопрос: как же мог прекраснодушнейший Д.Н. Шипов, с его христианским жизнепониманием, так-таки ничем не выразить публичного осуждения земством таких актов, как убийство его же бывшего товарища по земской работе министра Д.С. Сипягина, застреленного эсерами?

Память августейшего «отца земства», царя-освободителя, шиповцы так трогательно чествовали в 1898 году, а в 1905 году, когда недалеко от памятника Александру II в Кремле бомбой был разорван в клочья его сын, великий князь Сергей Александрович, те же земские люди не пошевелились и не сказали ни единого слова возмущения и осуждения этих анархических зверств.

В сущности, в России, как признается ныне В.А. Маклаков, не было ни консерваторов, ни либералов, а были только революционеры и реакционеры. Либералы имели влияние, можно сказать, господствовали в общественном мнении и вместе с тем не имели никакой реальной силы. Массы за ними не шли.

В борьбе с правительством либералы должны были искать точку опоры. Вот почему они тянулись к революции, не могли оторваться от нее и попадали в плен. Положение их было трагическое. Было нечто роковое, тяготевшее над всей русской жизнью.

Но прямая дорога к конституционному строю шла через местное самоуправление. Конституция только его дополняла и из него истекала. Местное самоуправление ведало те же нужды, что и государство. Как и само государство, оно было принудительной организацией. Государство призывало его к сотрудничеству. Принцип самоуправления должен был проникать во все области и во все учреждения; углубляться и укрепляться внизу, подниматься все выше. Надо было организовывать земских профессионалов, увеличивать сотрудничество между губернскими и уездными земскими учреждениями, расширять земскую компетенцию… Легко начертать ту дорогу, по которой жизнь стала бы развиваться.

Конечно, были бы и трения, и движения назад и вперед. Была бы борьба власти и общества, но важно, что после реформ 1860-х годов для того, чтобы двигаться вперед, революция была не нужна. Главное и труднейшее было уже сделано. Между правительством и населением стояли вопросы технические, не политические. Органическое развитие жизни уже само переносило реальную власть от бюрократии к обществу. Этот путь мог быть долгим… Но зато это был бы путь верный; шаг вперед делался бы только тогда, когда общество уже было способно его переварить.

Нужна ли была для этого революция?

Нет, революция была не нужна, говорит В.А. Маклаков в своем авторитетном и для многих весьма поучительном «Очерке прошлого», напечатанном – увы! – через 13 лет после революции, в эмигрантской газете «Возрождение» 13 января 1930 года…

Статья московского юриста, вращавшегося среди «шиповского» лагеря, является нравоучительным послесловием к «Воспоминаниям и думам о пережитом» Д.Н. Шипова. Они оба дали нам важнейшее историческое признание самих либералов о том, как эти выдающиеся русские люди и добрые патриоты с возвышенными идеями «дошли до жизни такой» и как и кем именно была доведена Россия до ее крушения в феврале – марте 1917 года.

Земский предпарламент, организованный для борьбы с самодержавием

Рассказ Д.Н. Шипова приобретает особый интерес с момента возобновления борьбы земских людей с самодержавием, после коронационных торжеств в начале царствования императора Николая II.

«Перед окончанием коронационных празднеств все председатели собрались на прощальном приеме у министра внутренних дел. После приема я сказал министру, что хочу сделать сообщение по поручению всех председателей управ. И.Л. Горемыкин пригласил меня перейти в его кабинет. Я подробно рассказал министру, что общение председателей имеет важное значение для правильной постановки практических земских мероприятий, и сообщил о принятом нами решении организовать наши периодические совещания, о чем мне поручили довести до сведения министра внутренних дел. И.Л. Горемыкин ответил, что он не вправе дать разрешение на такого рода собрания, так как они не предусмотрены положением о земских учреждениях. Я объяснил, что председатели имели в виду это возражение, поэтому и не испрашивают официального разрешения министра. Председатели предполагают собираться частным, неофициальным порядком, но желают, чтобы их собрания не носили характера таинственности…

И.Л. Горемыкин сказал, что если он не имеет права дать официальное разрешение, то он в то же время не имеет возможности воспретить частные собеседования председателей земских управ, а по существу – не может отрицать пользы от таких совещаний. Высказав благодарность за откровенное предупреждение о принятом решении, И.Л. Горемыкин счел нужным дать следующие советы: во-первых, ограничить состав совещания только участием председателей губернских земских управ, чтобы избежать многолюдства и обеспечить практический характер обсуждаемых вопросов. Во-вторых, собираться не в помещении губернских управ, а на частных квартирах, что более соответствует характеру собраний. „В-третьих, – сказал И.Л. Горемыкин, – примите меры, чтобы печать о ваших собраниях не трубила“…

После этого беседа была закончена, и я тотчас же познакомил с ее содержанием председателей земских управ, ожидавших меня в помещении Московской губернской управы. Было решено собраться в Нижнем Новгороде, где проходила Всероссийская выставка, а определить время собрания и наметить программу было предоставлено мне и председателю Нижегородской земской управы В.В. Хвощинскому.

8 августа в Нижнем Новгороде собрались 19 председателей губернских земских управ, а 9 прислали уведомление, что текущие дела лишают их возможности прибыть. Совещания с 8 по 11 августа проходили в квартире В.В. Хвощинского, а затем в помещении при ресторане на выставке. Председательствовал глава Нижегородской управы, а я исполнял обязанности секретаря.

Первым обсуждался вопрос об организации последующих совещаний. Все единодушно выражали пожелания, чтобы начавшееся общение получило дальнейшее развитие… Было постановлено: 1) организовать при Московской управе бюро совещаний председателей губернских земских управ; 2) просить войти в состав бюро председателей губернских управ: Петербургской В.П. Маркова, Смоленской Н.А. Рачинского, Орловской С.А. Хвостова, Нижегородской В.В. Хвощинского и Московской Д.Н. Шипова; 3) признать желательным, чтобы по каждому вопросу, вносимому на совещание, составлялись обстоятельные доклады; 4) уполномочить бюро поручать посторонним лицам составление докладов, если этот труд не будет принят на себя кем-либо из членов совещания; 5) назначить следующий съезд в Петербурге, в марте 1897 года.

Был затронут вопрос о составе съездов, ввиду желания многих гласных принимать в них участие. Я возражал против расширения состава совещаний; наши съезды представлялись делом совершенно новым, и нужно было дать время примириться с их существованием как правительству, так и всем, относившимся отрицательно к общественной самодеятельности…

Совещание согласилось с моими соображениями…

Совещание занялось еще вопросами, возбужденными инициативой извне. Председатель Вольно-экономического общества граф П.А. Гейден предложил организовать связь между деятельностью общества и земства.

В сентябре члены избранного совещанием бюро собрались в Москве для выполнения возложенных на него поручений. Заседания бюро происходили у меня на квартире и продолжались два дня…

А.Г. Булыгин, бывший в то время губернатором, передал мне конфиденциальное письмо 25 ноября 1896 года, следующего содержания:

„Милостивый государь Дмитрий Николаевич!

Господин министр внутренних дел уведомил меня, что, по имеющимся у него сведениям, на частном совещании председателей губернских земских управ в Нижнем Новгороде в августе текущего года было, между прочим, решено: 1) организовать периодические съезды всех председателей губернских земских управ; 2) для подготовительных действий учредить при Московской управе бюро совещаний председателей губернских управ; 3) назначить следующий съезд председателей в марте 1897 года в Санкт-Петербурге.

Со своей стороны господин министр внутренних дел находит, что никакие съезды, и тем более – должностных лиц, состоящих на государственной службе, не могут иметь места без разрешения в установленном порядке.

По сим соображениям и имея в виду, что предложенная на нижегородском совещании организация съездов не была разрешена министром, как нарушающая строй государственного порядка и не соответствующая основной задаче земских учреждений – ведать только местные дела губернии и уезда – ни в каком случае допущена быть не может.

Господин министр внутренних дел просит меня поставить об этом в известность Ваше превосходительство и предложить Вам немедленно закрыть учрежденное при Московской губернской земской управе бюро совещаний председателей губернских управ и не принимать в таковых съездах никакого участия. Имею честь просить Ваше превосходительство уведомить меня как о времени закрытия означенного бюро, так и о получении Вами настоящего сообщения…“

При обсуждении с А.Г. Булыгиным возможных причин, вызвавших такую перемену в отношении министра внутренних дел к известному ему факту, я сказал, что изложу свои объяснения в особом письме, содержание которого прошу сообщить министру.

20 декабря я получил от А. Г. Булыгина следующий ответ: „Милостивый государь Дмитрий Николаевич!

Сообщенные мне 2 декабря сего года за № 3196 сведения по вопросу о съездах председателей губернских земских управ были мной представлены по принадлежности, и ныне господин министр внутренних дел уведомил меня, что предоставленные Вами по означенному вопросу объяснения не могут быть признаны удовлетворительными и не убеждают в возможности разрешения периодических съездов председателей губернских управ. Означенные представители земского управления являются по закону лицами должностными, состоящими на государственной службе. При таком положении дел как сами съезды, так и бюро для подготовки оных не могут быть признаны исключительно частными собраниями и представляются нарушением закона. Вследствие сего господин министр внутренних дел просит меня объявить Вашему превосходительству, что он не допускает ни дальнейшего существования бюро, в каком бы виде оно ни было учреждено, ни участия Вашего в вышеупомянутых съездах. Об этом имею честь сообщить Вашему превосходительству к надлежащему исполнению…“

Председатели губернских управ вновь собрались в Москве в августе 1898 года во время открытия памятника императору Александру II в Кремле. 16 августа на торжествах присутствовали председатели всех губернских земских управ, а также председатели уездных земских управ Московской губернии.

На следующий день все эти лица собрались к завтраку в губернской управе, после которого происходила продолжительная беседа. Столы были накрыты в большом зале управы перед мраморным бюстом императора Александра II, украшенного цветами. Я обратился к присутствующим со следующими словами:

„Позвольте мне, милостивые государи, приветствовать наших дорогих гостей, председателей губернских управ, сделавших нам честь, собравшись сегодня в помещении Московской губернской управы.

Собрание председателей управ вообще столь желательное, в настоящее время имеет особое для нас значение, так как все мы собрались в Москве для присутствия на торжественном открытии и освящении памятника блаженной памяти императору Александру II, призвавшему к жизни земские учреждения. Корень земской реформы 1864 года, как и других реформ 1860-х годов, лежит в освободительном движении конца 50-х и начала 60-х годов, которому Россия обязана своим быстрым обновлением и возрождением. Известно, какие препятствия это движение встречало со стороны реакционной и очень влиятельной части общества. Но все препятствия были устранены, и реформы осуществлены благодаря инициативе и личной энергии в Бозе почивающего императора Александра II, основанных на глубокой вере в правоту предпринятого им дела.

Так было и с введением земских учреждений. Когда обсуждение проекта земской реформы вследствие противодействия реакции грозило затянуться на неопределенное время, то 1 ноября 1863 года последовало высочайшее повеление: „Требую, чтобы дело это непременно было окончено до 1 января 1864 года“, и только благодаря державной воле дело это получило окончательное разрешение.

Величайшая из реформ императора Александра II, упразднение крепостного права, обусловило гражданское перерождение народа, впервые получившего осознание своих прав, своей правоспособности. Самодержавный государь с доверием отнесся к общественным силам, и 1 января 1864 года „Положение о земских учреждениях“ получило законодательную санкцию.

Участие в земских учреждениях и общественных союзах вполне гармонирует с исповедуемой нами христианской моралью. Земская идея есть по сути своей идея нравственная, и вот почему, милостивые государи, земское дело является делом живым и привлекает к себе людей, проникнутых желанием работать для других.

Не нам, конечно, судить, насколько удовлетворительно выполнило земство возложенные на него обязанности, но мы не можем не сознавать, что за этот срок было сделано весьма много для справедливого удовлетворения местных потребностей.

Не могу обойти молчанием, что при пересмотре „Положения о земских учреждениях“ в 1890 году было внесено много изменений, неблагоприятно отражающихся как на составе, так и на самостоятельности земских учреждений.

Земское дело может успешно идти и развиваться только при условии обеспечения ему необходимой самостоятельности. Мы, люди земские, глубоко верим, что местные потребности могут быть удовлетворены лишь при широком развитии общественной самодеятельности на почве исторически сложившегося государственного строя России…“

18 августа все председатели губернских управ отслужили в Пудовом монастыре торжественную панихиду по в Бозе почивающему императору и возложили к его памятнику венок с надписью на лентах: „Основателю земских учреждений великому императору Александру II – благодарные земские учреждения России“.

На память об этом событии председатели губернских управ изъявили желание, чтобы всеми земствами была сооружена серебряная доска и укреплена к подножию мраморного памятника Александру II, находящегося в зале здания Московского губернского земства…

Надпись на доске, укрепленной у подножия памятника, была сделана следующая:

„1898 года, августа 18 дня председатели губернских земских управ, присутствовавшие в Москве на торжестве освящения и открытия памятника императору Александру II, движимые чувством глубокого благоговения и беспредельной благодарности к Державному отцу русского земства, с любовью и доверием призвавшему общество к гражданской жизни, отслужили в Чудовом монастыре панихиду по в Бозе почивающему государю и возложили к его памятнику венок с надписью на лентах: „Основателю земских учреждений великому императору Александру II – благодарные земские учреждения России“. В воспоминание о сем сооружена настоящая доска губернскими земствами России“.

В последний раз мне, как председателю Московской губернской управы, пришлось принять участие в объединении земств в деле помощи больным и раненым воинам на Дальнем Востоке. 27 января 1904 года Московское губернское земское собрание под впечатлением начала военных действий прервало занятия очередной сессии и постановило возобновить их 10 февраля.

Собрание, ассигновав средства на нужды, вызываемые войной, вынесло следующее постановление:

„Не предрешая вопроса, в какой форме должна быть организована помощь раненым и больным, но признавая желательным, чтобы в деле обеспечения этой помощью Московское губернское земство приняло не только материальное, а и возможно более широкое активное участие, и признавая, что эта цель может быть успешно достигнута при взаимодействии Московского земства с земствами других губерний, избрать комиссию из 10 гласных и предоставить ей, совместно с управой, выработать план действий и организовать помощь раненым и больным на месте военных действий, привлекать необходимых для этого лиц и входить в соглашение с другими общественными учреждениями“.

Избранная комиссия и управа приступили к работе в тот же вечер. 12 февраля губернская управа известила 14 ближайших губернских управ о постановлении Московского земского собрания на случай, если бы и они признали нужным принять участие в организации врачебно-санитарной помощи раненым и больным на Дальнем Востоке вместе с Московским земством.

Желание совместно организовать помощь раненым и больным воинам изъявили земства: Воронежское, Казанское, Костромское, Курское, Орловское, Пензенское, Санкт-Петербургское, Тамбовское, Тульское, Уфимское, Черниговское, Харьковское и Ярославское.

Все мы, земские люди, опасались встретить препятствие земскому единению со стороны министра внутренних дел В.К. Плеве, и наши опасения оправдались.

Министр тотчас же принял меры, чтобы пресечь осуществление земского начинания, и земцам пришлось со своей стороны преодолевать противодействие В.К. Плеве.

Вскоре после объявления войны Главное управление Красного Креста организовало исполнительную комиссию, во главе которой был поставлен граф И.И. Воронцов-Дашков…

Многие из нас вступили в переговоры с исполнительной комиссией Красного Креста, а затем представители 8 губернских земств подали графу И.И. Воронцову-Дашкову докладную записку.

Исполнительная комиссия, обсудив представленную записку и начертанный в ней план действий, нашла его вполне целесообразным и признала возможным принять к исполнению.

Постановление исполнительной комиссии было доложено августейшей покровительнице российского общества Красного Креста вдовствующей императрице Марии Феодоровне и получило одобрение ее величества. Таким образом, земская организация была принята под флаг Красного Креста…

…27 апреля князь Г.Е. Львов, главноуполномоченный общеземской организации на Дальнем Востоке, представлялся государю императору и просил напутственного благословения на трудное и ответственное дело. Его величество милостиво благословил князя и соизволил передать представителям земств и персоналу земских отрядов высочайшее сочувствие предпринимаемым усилиям и напутственное благословение и пожелание успеха в святом деле человеколюбия.

Министр внутренних дел был поставлен перед необходимостью подчиниться и примириться с фактом существования неприятной ему земской организации. В ее состав к этому времени вошли 14 земств. И министр, констатировав в своем циркуляре ее образование под флагом Красного Креста, в то же время воспретил остальным земствам дальнейшее присоединение.

Общеземская организация была встречена с большим сочувствием. Главнокомандующий А.Н. Куропаткин проявлял заботливое отношение к земским отрядам и в беседе с уполномоченным Московского земства сказал, что он считает себя членом земской семьи, как сын бывшего председателя земской управы, научившийся с ранней молодости уважать земскую деятельность.

…Во второй половине 1904 года, после убийства В.К. Плеве, во главе Министерства внутренних дел встал князь П.Д. Святополк-Мирский, с доверием относившийся к органам общественного самоуправления. 17 октября на совещании общеземской организации было распоряжение министра внутренних дел, опубликованное в „Правительственном вестнике“:

„Генерал-адъютант Куропаткин в телеграмме на имя министра внутренних дел свидетельствует о полезной и самоотверженной деятельности врачебно-санитарных отрядов при Маньчжурской армии, снаряженных на средства 14 земств, высказывая пожелание об усилении этих отрядов. Министр внутренних дел циркуляром от 6 октября сего года поставил губернаторов в известность, что в видах усиления помощи раненым и больным воинам он не встречает препятствий к ассигнованию средств со стороны земств как на развитие уже существующих земских отрядов, так и на образование новых“.

Это распоряжение, открывавшее всем земствам возможность присоединения к общеземской организации и авторитетно признававшее значение и результаты ее деятельности, доставило моральное удовлетворение всем, кому дороги интересы земского общественного самоуправления.

С тех пор общеземская организация не прекращала своей деятельности. По окончании войны работа организации и поступавшие в ее распоряжение средства направлялись преимущественно на помощь населению, страдавшему от неурожаев. Ав 1914 году, с началом Великой европейской войны, общеземская организация явилась основной ячейкой, из которой развился мощный Всероссийский Земский союз…»

Превращение шиповских «бесед» в революционный центр действия с целью ограничения царской власти

Немало интересного рассказал Шипов о составе земств и их отношениях с государственной властью:

«Предоставляя дворянству численное преобладание в составе земских собраний, государственная власть предполагала найти в представителях этого сословия добровольных сотрудников администрации, призываемых для наблюдения, чтобы в земстве не проявлялось либеральных влияний, но и тут правительство ошиблось в расчетах.

Предположения его могли бы оправдаться, если бы русское дворянство являлось политическим общественным сословием, преследующим свои классовые интересы.

Но борьба интересов была чужда нашему дворянству, да и вообще русскому духу. Земская идея по существу своему есть идея нравственная, и воспитывает во всех, соприкасающихся с ней, сознание долга и желание работать на пользу общую…

Демократические тенденции в земстве приходили сверху, а не снизу, и вытекали из земской идеи, а не из борьбы интересов. Земское общественное дело само по себе воспитывает дух и настроение в людях, принимающих в нем участие. Предоставление дворянству преобладания в земстве не оказало неблагоприятного влияния на земское дело отчасти и по той причине, что участие в нем принимали наиболее прогрессивные и культурные дворянские представители, а члены сословия, реакционно настроенные или чуждые интересам общественной жизни, долгое время воздерживались от участия в земских учреждениях.

Осенью 1892 года в должность московского губернатора вступил Д.С. Сипягин, человек, преклоняющийся перед режимом господствовавшего бюрократического абсолютизма. Отношение к земским учреждениям он проявил циркуляром (2 января 1893 года), направленным в губернскую и во все уездные земские управы Московской губернии. Циркуляр стремился регламентировать детально всю деятельность управ…

В январе 1893 года возобновилась сессия губернского земского собрания, и председатели уездных управ воспользовались этим случаем, чтобы просить меня, как лицо, близко знакомое с Д.С. Сипягиным[129], переговорить с ним и попытаться прийти к приемлемому для земских управ соглашению.

Я поспешил исполнить поручение. В продолжительной беседе в течение целого вечера мне удалось доказать Д.С. Сипягину основательность отрицательного отношения управ к его циркуляру, и мы условились относительно пунктов, от которых Д.С. признал возможным отказаться…

…В мае 1894 года Д.С. Сипягин был назначен товарищем министра земледелия и государственных имуществ.

Его преемник А. Г. Булыгин был одним из лучших губернаторов своего времени. Он обладал большой работоспособностью и отличался внимательным, добросовестным отношением к делу. В отношениях к органам общественного самоуправления А.Г. был корректен, не стремился стеснять предоставленные им законом права, внимательно рассматривал заявления представителей общественных учреждений и старался идти им навстречу или искать почву для компромисса.

Однако в то же время А.Г. Булыгин был строгим исполнителем предъявляемых ему требований и указаний центральной власти и опасался навлечь на себя ее недовольство…

Совсем иным представлялся бывший в то время министром финансов С.Ю. Витте. В нем все признавали человека большого ума, выдающихся способностей и знали о том влиянии, которым он пользовался в правительстве. Однако в мероприятиях, проводимых С.Ю. Витте, и в его образе действий нередко проявлялось неуважение и недоверие к общественным учреждениям.

Трудно было составить себе заключение о политических убеждениях Витте и уяснить истинные цели, преследуемые его политикой.

Летом 1899 года министром внутренних дел И.Л. Горемыкиным был составлен законопроект о введении земских учреждений в западных губерниях. Проект был препровожден во все министерства для отзывов. Министр финансов отозвался на законодательное предложение министра внутренних дел обширной конфиденциальной запиской, в которой дал обсуждению совершенно неожиданную трактовку – прежде чем поднимать тему о территориальном распространении земских учреждений, необходимо поставить и разрешить вопрос – совместимо ли вообще земское самоуправление с самодержавием.

Обширный труд С.Ю. Витте получил большое распространение; он был напечатан за границей редакцией „Освобождения“ особой книгой, озаглавленной „Самодержавие и земства“. В 1908 году она появилась в печати в Петербурге, и наконец в 1914 году записка была издана самим Витте в виде книги „По поводу непреложности законов государственной жизни“.

Мне пришлось ознакомиться с запиской в ноябре 1899 года. Князь А.А. Ливен, приславший записку, сообщил, что делает это с ведома и по желанию ее автора, и просил написать мое о ней мнение.

Читая записку в первый раз, я испытал чувство глубокого возмущения, так как автор выступал в ней как бы противником развития общественной самодеятельности и, казалось мне, признавал несовместимость земского самоуправления с самодержавным строем и говорил, что формула славянофилов – самоуправляющаяся местно земля с самодержавным царем во главе – должна быть признана несостоятельной. А такое заключение противоречило моим убеждениям. Однако, заканчивая чтение последних глав записки, я почувствовал, что мое первое впечатление, по-видимому, ошибочно, что записка преследует иную цель, чем та, которая в ней официально выставлена. Я еще более укрепился в своем заключении, прочтя записку вторично и делая из нее выписки. Я пришел к выводу, что С.Ю. Витте – убежденный конституционалист и что главная его цель – доказать неизбежность конституции для России. Хотя в конце он и говорит, что „конституция вообще великая ложь нашего времени“, но это положение не пытается подтвердить какими-либо вескими доводами.

В сущности, вопрос в записке ставился так: земские учреждения, обеспеченные необходимой самостоятельностью, вполне отвечают своему назначению. Но предоставление народному представительству участия в местном управлении предрешает необходимость предоставления ему участия и в управлении государственном, а так как это противоречит принципу самодержавия, то, следовательно, нужно выбирать одно из двух.

Как человек широкого кругозора, С.Ю. Витте понимал, что полумеры хуже всего и что необходимо определенно решить – куда нам идти? Поставив так вопрос, он, как царедворец и министр, дорожащий своим положением, высказывается как будто за самодержавие и говорит о необходимости поставить правительственные органы в тесную связь с обществом, но как разрешить эту задачу, он не указывает[130].

Записка заканчивалась словами: „Ничто так не подавляет самодеятельности общества, не подрывает в такой мере престижа власти, как частое и широкое применение репрессивных мер. Меры эти – меры опасные, и продолжение их применения либо приводит к взрыву, либо действительно обращает все население в бессвязные толпы, в людскую пыль“.

После вторичного чтения я пришел к убеждению, что С.Ю. Витте, сочувствуя конституционному режиму, желает, чтобы вопрос был поставлен ребром, а сам до поры до времени предпочитает остаться в стороне. Если конституционные веяния возьмут верх, С.Ю. Витте поспешит к ним открыто присоединиться, если же восторжествует противоположное мнение и будет признана необходимость ограничения местного самоуправления, то, вероятно, Витте рассчитывает, что такое решение усилит отрицательное отношение общества к существующему строю и приблизит время неизбежного взрыва, о котором говорится в конце записки.

Ближайшим последствием записки министра финансов было удаление И.Л. Горемыкина с поста министра внутренних дел и назначение Д.С. Сипягина, кандидатура которого, как говорили, была выдвинута С.Ю. Витте. Чем руководствовался С.Ю. Витте, выставляя кандидатуру Д.С. Сипягина, установить, конечно, очень трудно.

Политика правительства, полная недоверия к общественной самодеятельности и ставившая целью стеснение земской активности, воспитывала в земской среде и в широких общественных кругах чувства недовольства, обиды, раздражения и лишала земские учреждения возможности работать спокойно и успешно…

Но в то же время политика правительства побуждала все земские элементы сплотиться между собой теснее для более интенсивной деятельности, не считаясь с препятствиями. Земская жизнь и работа получили определенный демократический характер.

Другим положительным последствием прискорбного отношения правительства к земскому самоуправлению явилось стремление губернских управ к объединению. Общий интерес более всего сосредоточивал на себе самый жгучий вопрос – о положении, создаваемом слепой политикой власти. Стремление к живому общению проявлялось вообще в земской среде как со стороны земских гласных, так и „третьего элемента“.

Отношение правительства к земскому самоуправлению не замедлило отразиться и на широких кругах общества. В обществе возрос интерес к деятельности земских учреждений: заседания губернских земских собраний и городских дум привлекали значительное количество публики. Чувствовалось, что общество видит в земстве своего главного представителя и выразителя интересов всего населения…

Надежды общественности и земства при вступлении на трон Николая II, что молодой государь осознает необходимость сближения власти с обществом и создания институтов их взаимодействия, потерпели крушение. Уже в манифесте 20 октября 1894 года по случаю восшествия на престол было сказано, что император ни в чем не уклонится от вполне миролюбивой, твердой и прямодушной политики своего отца.

Губернские земские собрания поспешили обратиться к государю с адресами, в которых говорилось о желательности доверия власти к общественным учреждениям, о необходимости единения и совместной работы правительства и общественных сил, о предоставлении земству доступа к престолу и тому подобное. Но ни в одном адресе не говорилось об изменении существующего государственного строя. Эти пожелания и надежды, высказанные в адресах многих земств, были встречены с недовольством и раздражением. 17 января 1895 года при приеме во дворце депутаций, приносивших поздравления по случаю бракосочетания государя, в речи, обращенной к депутациям, Николай II, между прочим, заявил: „Мне известно, что в последнее время слышались в некоторых земских собраниях голоса людей, увлекавшихся бессмысленными мечтаниями об участии представителей земства в делах внутреннего управления; пусть все знают, что я, посвящая все свои силы благу народному, буду охранять начала самодержавия так же твердо и неуклонно, как охранял его мой незабвенный покойный родитель“.

С воцарением Николая II условия нашей государственной жизни не изменились к лучшему: преследование общественной самодеятельности не прекратилось, отношения правительства к общественным учреждениям не изменились, и по-прежнему продолжал господствовать в стране неограниченный произвол административной власти… Эти мысли постоянно и все с большим напряжением обсуждались на частных собраниях земских и общественных деятелей.

Многими лицами высказывалось, что молодой государь мало и плохо подготовлен к ответственному делу государственного управления, не имеет ясного представления о настроениях общественных кругов, не знаком с нуждами населения и находится под влиянием окружающих его безответственных советчиков из представителей бюрократии, перед ним раболепствующих и в то же время его именем самовластно управляющих государством.

Возникло предложение составить записку с изложением существенных недостатков государственного управления с указанием основ преобразования и предложить подписать ее всем губернским предводителям дворянства, председателям губернских земских управ, городским головам крупных городов и некоторым общественным деятелям, пользующимся особым уважением, и затем представить эту записку непосредственно государю императору.

Мне было поручено (зимой 1900/01 г.) организовать в Москве кружок для детального обсуждения вопроса, выработки основных положений и составления записки. Участие в обсуждении вопроса приняли: князь П.Н. Трубецкой, Н.А. Хомяков, М.А. Стахович, Ф.Д. Самарин, князь С.Н. Трубецкой, князь П.Д. Долгоруков, Р.А. Писарев, Н.В. Давыдов и В.О. Ключевский. Приглашенный к участию московский городской голова К.В. Рукавишников уклонился по принципиальному несочувствию предложению.

После предварительного обмена мнениями между собравшимися лицами было признано необходимым прежде всего наметить те основные положения, которые были бы приемлемы для всех участников. Составление проекта тезисов было возложено на меня.

Прежде чем привести содержание этих тезисов, я считаю необходимым изложить основания моего политического жизнепонимания, которыми я руководствовался при выполнении данного поручения.

Я приступаю к этой задаче с чувством невольной робости и большого смущения. Я не искушен в философии и никогда не занимался научными исследованиями. Меня тревожит опасение, чтобы читатели моих воспоминаний не усмотрели в изложении моего понимания политической жизни попытку представить определенную, обоснованную систему. Я далек от разрешения такой сложной проблемы, но считаю необходимым изложить те соображения, которые я взял за основу проекта.

Мое понимание целей и задач государственной жизни вытекает из моего общего миросозерцания.

Старое русское самодержавие имело в своей основе идею моральной солидарности государя и народа.

„Доверие и согласие государя и народа, – говорит В.С. Соловьев, – основывались на том, что они одинаково преклонялись перед общим духовным авторитетом христианского начала, ставя одну общую цель – водворение правды Божией на земле“.

Русские цари хорошо понимали, что только сближение с народом может дать им надлежащую опору и укрепит авторитет власти.

Представители всего народа, призывавшиеся на Земские соборы для обсуждения общегосударственных дел, видели в этом не осуществление своего политического права, а выполнение своего нравственного долга. На Земских соборах никогда не возникал вопрос об ограничении царской власти, как и указаний на нежелание самодержцев считаться с голосом народных представителей.

Сила и авторитет Земских соборов определялись не законом, а народным сознанием, что призвание самодержавных государей состоит в том, чтобы творить не свою волю, а быть лишь выразителями соборной совести народа.

К сожалению, Земские соборы, созывавшиеся в XVI и XVII веках, не превратились в постоянное государственное учреждение. А с воцарением Петра I самодержавие утратило свой прежний идейный характер. Живая связь и взаимодействие верховной власти с населением были нарушены…

Выход из создавшегося в стране тяжелого положения можно было видеть только в восстановлении необходимого взаимодействия государственной власти с населением и в привлечении народного представительства к участию в государственном управлении.

Я принял во внимание, что всякое преобразование должно совершаться с осторожностью и постепенно, не вызывая обострения политических отношений в стране. Нужно, чтобы необходимость и желательность реформы были осознаны и признаны широкими кругами населения, чтобы преобразование происходило в условиях, примиряющих с ним государственные и общественные элементы, игравшие руководящую роль в изменяемом строе.

Мной был представлен на обсуждение кружка общественных деятелей следующий проект тезисов:

1. Ненормальность нынешнего государственного управления состоит в том, что нет взаимного доверия между правительством и обществом; правительство не доверяет общественным силам, общество не имеет уважения к правительству.

2. Отношение правительства к обществу имеет в своем основании неправильное положение, которым признается, что развитие общественной самодеятельности и участие общества во внутреннем государственном управлении рассматривается как противоречие идее самодержавия. Исходя из этого, правительство стремится к административной опеке всех сторон общественной жизни.

3. Положение это не только ошибочно, но и ложно, ибо без живого и тесного общения самодержавного государя с народом царская власть теряет свое идейное значение и заменяется самодержавием министров и бюрократии, с которым русское общество никогда примириться не сможет.

4. Бюрократический строй, прикрываясь стремлением охранять самодержавие, в действительности разобщает царя с народом, создает почву для проявления административного произвола и личного усмотрения. Такой порядок лишает общество необходимой уверенности в строгой охране законных прав всех и каждого и подрывает уважение к правительству.

5. Для беспрепятственного выражения общественного мнения и всестороннего выяснения обществом своих нужд необходимо обеспечение свободы совести, мысли и слова и развитие общественной самодеятельности.

6. Необходимо, чтобы обществу было предоставлено право доводить до сведения самодержавного государя мнение о своих нуждах и о действительном положении вещей на местах.

7. Составляемые в центральных государственных учреждениях законопроекты должны быть доступны предварительной критике со стороны общества, и мнение общества должно быть известно государю при утверждении законов самодержавной властью. Для этого необходимо, чтобы применительно к предусмотренному порядку были привлекаемы представители общественных учреждений к участию в обсуждении законопроектов в комиссиях Государственного совета и чтобы все законопроекты, прежде внесения их в Государственный совет, опубликовывались заблаговременно, а общественным учреждениям было бы предоставлено право передавать свои отзывы по тому или иному законопроекту.

8. Следует признать желательным, чтобы к обсуждению в центральных государственных учреждениях законопроектов и различных мероприятий привлекались представители общества, причем они должны избираться, а не назначаться; только тогда будет исключена возможность преднамеренного подбора лиц.

9. Организация порядка и условий общения самодержавного государя с народом должны составлять задачу государственной власти, но при обсуждении этого вопроса необходимо участие представителей общества.

Эти тезисы были подвергнуты многократному обсуждению на собраниях кружка, происходивших весной, летом и осенью 1901 года, и вызвали большие разногласия. Отрицательное отношение особенно определенно проявил Ф.Д. Самарин.

Еще в начале 1900 года в переписке со мной Ф.Д., характеризуя переживаемое время „с одной стороны тем, что носители власти совершенно утратили веру в себя и сознание своего значения, а с другой – тем, что в обществе совершенно отсутствуют какие бы то ни было связующие и объединяющие принципы, не только политические, но и религиозные“ и указывая на „все более усиливающееся стремление устранять общество от всякого, даже самого скромного участия в государственных делах и не допускать его даже до выражения своего мнения по поводу правительственной политики“, признавал, что „управлять Россией через посредство одного чиновничества, без всякого участия общественности в настоящее время уже невозможно“, но полагал, что „предугадывать, какую форму примет в конце концов у нас содействие общественного элемента, никто не возьмется“. Усматривая главную задачу царской власти в постепенном возвращении самодержавию его исконного земского характера, Ф.Д. говорил: „Первым шагом в этом направлении должно быть укрепление и расширение всех местных органов государственной власти, в которых деятельными лицами являются не чиновники, а люди, привлеченные к делу из самого населения. Только при самом широком развитии местного самоуправления и возможно теперь самодержавие“.

Ознакомившись с тезисами, Ф.Д. особенно возражал против 7, 8 и 9 пунктов. Он опасался, что возбуждение вопроса о привлечении общественных представителей к законодательной деятельности даже в той форме, как это намечалось, явится первым шагом для перехода к конституционному строю. Все доводы его оппонентов, что нельзя же ограничиться констатированием ненормальности нашей государственной жизни и говорить о возвращении самодержавию его исконного земского характера, тесном единении самодержавной власти с народом, и не наметить в то же время путей и почвы для создания этой связи, не могли убедить Ф.Д.

21 ноября 1901 года он уведомил о своем решении не принимать дальнейшего участия в наших совещаниях. Свое решение Ф.Д. мотивировал так: ненормальность отношения правительства к обществу занимает, конечно, видное место, но сводить все к одной этой причине едва ли правильно. Недоверие власти оправдывается самим характером нашего общества, которое не обладает необходимой нравственной силой, устойчивостью и ясностью убеждений, а также способностью к дружной работе. Большинство вожаков нашего общественного мнения смотрят на самодержавие как на государственную форму, отжившую свой век, и считают необходимым вести борьбу с этим злом. Вследствие этого нельзя утверждать, что правительство только по недоразумению не доверяет обществу.

Затем говорилось, что меры, предлагаемые в тезисах, составляют сущность нашей либеральной программы, хорошо известной правительству, и рекомендовать ее – значило бы советовать правительству, чтобы оно свое нынешнее одностороннее и ложное направление заменило другим, противоположным, но не менее ошибочным и односторонним.

На основании иных соображений отнесся к тезисам отрицательно князь С.Н. Трубецкой. Он находил мысль о восстановлении идейного самодержавия утопичной, не считал возможным устранить произвол власти без ее ограничения правовым порядком, видел единственный выход в решительной замене приказного строя конституционным и, исходя из этого, признавал подачу предполагавшейся записки делом бесцельным и бесполезным.

Князь П.Д. Долгоруков и Р.А. Писарев, разделяя принципиальные соображения князя С.Н. Трубецкого, не возражали, однако, против подачи записки, предполагая, что осуществление высказанных в ней пожеланий хотя и не даст надлежащего разрешения вопроса, но может подготовить преобразование нашего государственного строя в конституционный.

Принимая во внимание: 1) несогласие московского городского головы К.В. Рукавишникова принять участие в обсуждении и выработке основных положений; 2) отказ Ф.Д. Самарина и князя С.Н. Трубецкого от детального обсуждения вопроса и дальнейшего участия в наших совещаниях по принципиальным соображениям; 3) заявление князя П.Д. Долгорукова и Р.А. Писарева, свидетельствовавшее об отсутствии у них солидарности с остальными членами совещания, последние признали, что предложение не вызовет поддержки в широких кругах общества, и мысль о подаче записки была оставлена.

1902 год еще более углубил разлад между властью и обществом и еще более усилил антагонизм между ними.

22 января по инициативе министра финансов состоялось высочайшее повеление об учреждении под председательством С.Ю. Витте Особого совещания „для выяснения нужд сельскохозяйственной промышленности и связанных с ней отраслей народного труда“.

Перейдя к обсуждению вопроса, какие именно учреждения и лица должны быть опрошены, совещание нашло, что едва ли есть необходимость обращаться в настоящее время к земским учреждениям, так как им отправляли запрос о нуждах земледелия и сельскохозяйственной промышленности в конце 1894 года и новый запрос „может весьма затянуть работу“.

Затем совещание признало нужным вместо обращения к земским учреждениям образовать особые комитеты в губерниях, под председательством губернаторов, с включением в состав губернских и уездных предводителей дворянства, председателей и членов губернских земских управ, председателей уездных земских управ, управляющих казенной палатой и государственными имуществами, председателей сельскохозяйственных обществ и всех лиц, участие которых будет признано губернатором полезным.

Устранение земских собраний, являющихся единственным организованным представительством местного населения, не могло не вызвать чувства недовольства и обиды в широких земских кругах…

В частных беседах земцы обменивались впечатлениями об Особом совещании и местных комитетах, причем большинство склонялось к мысли, что представители земских управ не должны принимать в работе комитетов активного участия, а могут ограничиться подачей записок с мотивировкой своего воздержания…

По избрании меня председателем наших бесед я предложил обсудить вопросы: следует ли представителям земства принимать участие в работе образуемых комитетов, или подать в комитеты записки, ограничившись лишь указанием причин, по которым они не считают нужным участвовать в их работе? Или следует объяснить, что частные мероприятия, проектируемые Особым совещанием, не могут оказать существенной помощи сельскому хозяйству, впредь до изменения общих условий, которые препятствуют правильному развитию нашей жизни?

Было признано, что в силу высочайшего повеления председатели и члены земских управ обязаны участвовать в комитетах, как должностные лица, но они должны заявить, что принимают участие не как уполномоченные земских собраний, и, следовательно, являются выразителями только своих личных взглядов, а не мнения своего собрания.

Выработанная московским совещанием программа и краткое изложение бесед были сообщены всем губернским управам, и, казалось бы, не было основания предполагать, что обсуждение в земской среде близко затронувшего ее вопроса могло вызвать вмешательство власти…»

Председатель «самочинного всероссийского земства» и царские министры: Плеве и Витте

То, какими лидеру московского земства Д.Н. Шипову представлялись отношения общественности и бюрократической верхушки правительственных органов, он также раскрыл на страницах своих воспоминаний:

«В наших совещаниях была усмотрена попытка организовать противодействие правительству. Такого рода сведения дошли до министра внутренних дел, и он, не запросив объяснений от лиц, к которым предъявлялись такие обвинения, доложил государю о земском совещании в Москве и испросил повеление объявить высочайшее неудовольствие всем должностным лицам, принимавшим участие в беседах, с предупреждением, что повторение повлечет за собой увольнение с занимаемых должностей с воспрещением дальнейшего участия в общественной деятельности. Об этом мне стало известно только 1 июля, а еще ранее, 28 июня, я получил от директора Департамента полиции А.А. Лопухина письмо, в котором он, по приказанию министра внутренних дел Плеве, просил меня прибыть в Санкт-Петербург для объяснения с министром по делам службы.

Приехавший 1 июля в Москву М.А. Стахович сообщил, что был накануне принят в 10 утра министром в присутствии директора Департамента полиции. Высочайшее повеление было объявлено М.А. Стаховичу министром в очень резкой форме, и ему даже отказали в праве представить объяснения.

Предполагая, что мне, как организатору земского совещания, предстоит еще более суровый прием, М.А. счел своим долгом предупредить меня, по какому делу я вызван в Санкт-Петербург.

Прибыв в столицу 2 июля, я направился в Департамент полиции – узнать от А.А. Лопухина, где и когда буду принят министром. А.А. Лопухин тотчас же по телефону обратился к В.К. Плеве для получения указаний. Когда министр ответил, я заметил на лице Лопухина выражение удивления и недоумения. Он передал мне, что министр примет меня в тот же день, в 10 часов вечера на даче на Аптекарском острове. Меня, так же как и А.А. Лопухина, удивило назначение такого позднего часа для приема.

К назначенному времени я был на даче министра и тотчас был приглашен в его кабинет. Мы сели друг перед другом около небольшого стола, на который был подан чай… Беседа продолжалась около полутора часов. Во время нашего разговора выяснилось, что министр признает факт существования известной организации, имеющей целью объединение земских деятелей, и говорит со мной как с ее представителем. Хотя одновременно он объявил мне о высочайшем неудовольствии по поводу созыва такой организации. Разговор приобретал общественный интерес, и я по возвращении от министра под свежим впечатлением восстановил нашу беседу почти со стенографической точностью.

Плеве. Давно я желал, Дмитрий Николаевич, с вами познакомиться. Я всегда со вниманием следил за вашей общественной деятельностью и с уважением к ней относился, и очень сожалею, что один факт из вашей деятельности последнего времени заставляет меня начать нашу беседу не так, как я бы желал. Я должен прежде всего объявить вам о высочайшем повелении. В конце мая вами было организовано совещание земских деятелей, на котором обсуждался вопрос об участии представителей земских управ в губернских и уездных комитетах о нуждах сельскохозяйственной промышленности. Получив все сведения о ваших совещаниях и выработанную на них программу, я доложил о них государю. Его императорское величество был очень возмущен, узнав о незаконном совещании, и усмотрел в нем попытку оказать противодействие правительству… Государь поручил мне выразить вам свое неодобрение и даже неудовольствие и предупредить вас, что если вами будут вновь организованы такие совещания, то, как ни полезна ваша деятельность вообще, он уволит вас с занимаемой должности с воспрещением навсегда всякого участия в общественной деятельности.

Шипов. Должен ли я принять все выслушанное мною только к сведению и руководству или имею право представить вашему высокопревосходительству объяснения со своей стороны?

Плеве. Прошу вас высказать все, что считаете нужным для объяснения ваших действий.

Шипов. Прежде всего, я должен заявить, что глубоко удручен тем, что навлек на себя неудовольствие его императорского величества. Но я должен объяснить, что беседа земских людей, о которой идет речь, не имела вовсе того характера, как ваше высокопревосходительство изволили мне объявить. Беседа, имевшая место в конце мая в Москве, ничем не отличалась от целого ряда таких же бесед, происходивших в среде земских людей начиная с 1895 года. Во время всякого рода разрешенных съездов, как-то: по сельскому хозяйству, агрономический, кустарный, по народному образованию и т. п. Приезжающие на эти съезды земские люди, естественно, собираются для бесед и обмена мнений по практическим вопросам текущей земской жизни. В этом году такие беседы происходили в Санкт-Петербурге во время кустарного съезда и в Москве во время съезда пожарного. На этих беседах обсуждались, главным образом, вопросы, вытекавшие из включения представителей земских управ в губернские и уездные комитеты о нуждах сельскохозяйственной промышленности. Не скрою от вас, что обсуждение этих вопросов происходило при некотором раздражении и недовольстве земских людей, для которых не могло быть безразлично то, что правительство сочло возможным обойти земские учреждения при разрешении столь важных проблем. Под влиянием этих настроений многие полагали, что представителям земских управ в комитетах следует заявить, что они отказываются принимать в них активное участие. Однако мнение встретило возражения, почему присутствующие и согласились, ввиду важности вопроса, собраться вновь в мае. В мае, при более спокойном настроении, участники беседы пришли к заключению, что раз представители земских управ включены в состав губернских и уездных комитетов, согласно высочайше одобренному положению Особого совещания, то уклонение их от участия в работе комитетов было бы уклонением от выполнения высочайшей воли. Поэтому подавляющим большинством было признано, что представители управ обязаны принимать деятельное участие, и меньшинство, разделявшее противоположное мнение, заявило, что оно подчиняется большинству. Таким образом, в результате нашей беседы вместо пассивной обструкции комитетам теперь повсюду представители управ примут в работе комитетов активное участие.

Из моих объяснений мы можете усмотреть, что мы в наших беседах задавались целью выяснить, как лучше представители управ могут выполнять свои обязанности в комитетах. Я позволю себе просить ваше высокопревосходительство представленные мной объяснения доложить его императорскому величеству.

Плеве. Я доложу государю все, мной от вас выслушанное, но не знаю, изменит ли его императорское величество свое заключение. Со своей стороны, как министр внутренних дел, должен сказать, что ваши объяснения не могут быть признаны вполне удовлетворительными. То обстоятельство, что не разрешенные законом собрания имели место в течение ряда лет, не может служить оправданием вашего последнего совещания. Хорошо, что в данном случае благоразумное большинство взяло верх и меньшинство ему подчинилось; но ведь могло быть и обратное, то есть большинство могло быть неблагоразумным, и тогда, может быть, благоразумное меньшинство сочло бы себя обязанным ему подчиниться. Поэтому такого рода организация не может быть признана законной. Закончим на этом наш официальный разговор и перейдем к частной беседе.

Мне давно хотелось с вами побеседовать. Я сторонник земских учреждений и убежден, что никакой государственный строй немыслим без привлечения общества к местному самоуправлению. Я не признаю возможным управлять Россией при посредстве армии чиновников и не признаю, чтобы земские учреждения противоречили нашему государственному строю. Напротив, считаю, что при самодержавном строе необходимо широкое развитие местного самоуправления. Но земские учреждения бывают склонны выходить из круга подведомственных им задач и преследуют политические цели. В программе, выработанной на совещании, проходившем в Москве, вы касаетесь положения крестьянского сословия. Не могу отрицать, что некоторая связь между этим вопросом и нуждами сельскохозяйственной промышленности существует. Но земские учреждения не ограничиваются даже такими темами, а возбуждают вопросы, прямо или косвенно касающиеся общего правового порядка. Между тем возбуждение земцами вопросов политического характера усиливает неблагоприятные для общественных учреждений течения и служит оружием для тех, кто вообще отрицательно относится к принципу местного самоуправления. Я готов содействовать установлению необходимого между правительственными и общественными учреждениями взаимодействия, но для этого нужно, прежде всего, чтобы земские учреждения не создавали к этому препятствий. Полагаю, что никакой государственный порядок не может оставаться навсегда неизменным. Очень может быть, что наш государственный строй лет через 30, 40, 50 должен будет уступить место другому (прошу вас, чтобы мои слова не вышли из этих стен), но возбуждение этого вопроса теперь, во всяком случае, несвоевременно. Исторические события должны развиваться с известной постепенностью.

Шипов. Позвольте мне выразить вам глубокую благодарность за то, что признали возможным познакомить меня так откровенно со взглядами вашими на местное самоуправление и на значение его в нашем государственном строе. Если вы уполномочите меня ознакомить с содержанием выслушанного моих товарищей по земскому представительству, то я уверен, что это могло бы в значительной степени внести успокоение в земскую среду. Позволите ли, ваше высокопревосходительство, мне высказать со своей стороны мои взгляды на значение общественных учреждений?

Плеве. Прошу вас.

Шипов. Я убежденный сторонник идеи самодержавия и признаю, самодержавие вполне отвечает жизнепониманию русского народа. Удовлетворение требований общественной правды представляется мне более надежным при самодержавии, чем при парламентаризме. То есть при условии, когда осуществление народной воли предоставлено самодержавному государю, принявшему на себя нравственную обязанность перед населением, чем как последствие случайно сложившегося большинства, часто на почве борьбы классовых или материальных интересов.

Но, высказывая свою преданность идее самодержавия, правильно понимаемой, я не могу отождествлять самодержавие с абсолютизмом, поэтому убежден, что самодержавному строю государства не может противоречить развитие общественной самодеятельности. Напротив, если самодержавный государь принимает на себя тяжелую нравственную обязанность осуществления народной воли, то для выполнения ее необходимо непосредственное общение государя с выбранными представителями населения. Переживаемое нами тяжелое положение обусловлено полной разобщенностью между правительством и обществом, отсутствие необходимого взаимопонимания и взаимодействия. Я далек от мысли оправдывать в этом отношении общество. Общество наше находится в болезненном процессе, в нем преобладают отрицательные настроения, мало положительных идеалов и отсутствует определенное общественное мнение. Но если вы признаете необходимым участие общественных элементов в нашем государственном строе, то в таком случае нельзя не согласиться, что правительство должно быть заинтересовано в воспитании общества для участия его в государственной жизни. А это возможно только путем привлечения его к совместной работе с правительственными учреждениями. Между тем пропасть между правительством и обществом в последнее время увеличивается. По всей России получила широкое распространение записка министра финансов „Самодержавие и земство“, в которой устанавливается положение, будто принцип местного самоуправления противоречит идее самодержавия. Согласно этому, все, кому дорого самоуправление и кто считает своим долгом отстаивать необходимые учреждениям местного самоуправления свободу и самостоятельность, признаются как бы неблагонадежными в политическом отношении.

Наконец, автор записки назначается председателем Особого совещания, которое признало возможным при обсуждении важных вопросов, затрагивающих все стороны общественной жизни, обойти земские учреждения…

Плеве. По поводу сделанных вами указаний на записку министра финансов скажу вам, что среди министров нет ни одного, который был бы более Витте убежден в необходимости широкого развития местного самоуправления. Записка имела главной целью свергнуть моего предшественника И.Л. Горемыкина, а также предупредить распространение положения о земских учреждениях на наших окраинах. С последним я со своей стороны совершенно согласен. К стыду нашему, мы не сумели создать на окраинах такое положение, при котором возможно было бы предоставить им местное самоуправление. Я не поклонник политики Витте (прошу, чтобы это также осталось между нами), но должен сказать, что он не противник общественных учреждений. Я признаю его гениальные способности, создавшие настоящее блестящее положение наших государственных финансов, но не могу не признавать, что все, что делается теперь для обеспечения будущих поколений, ложится слишком тяжелым бременем на платежеспособность современного населения. Ввиду этого я считаю очень полезным, чтобы в докладных записках, которые представители земств предполагают внести в местные комитеты, было обращено особое внимание на слабые стороны нашей финансовой и экономической политики.

Возвращаясь к тому, что вами было высказано, я, признавая отмеченную разобщенность между правительством и обществом, не могу согласиться, будто при самодержавном строе необходимо общение государственной власти непременно с выбранными представителями. Для создания необходимого взаимодействия с обществом правительству нужны сведущие люди, хорошо знакомые с местными условиями и потребностями. А такими лучше всего могут быть, например, председатели губернских управ, которые уже облечены доверием земских собраний и ближе всего стоят к земскому делу.

Шипов. Лица, избранные земскими собраниями для заведывания делами управления, не всегда отвечают требованиям, предъявляемым лицам, которых приглашают в качестве сведущих людей. Очень часто земские собрания избирают в состав управ людей, более склонных к хозяйственной деятельности, но не обладающих широтой взглядов и подготовкой. Представительство интересов всегда было чуждо русскому духу и, нужно надеяться, никогда на Руси не разовьется. Я уверен, что когда государственной властью будут призваны выборные земские люди, то они явятся представителями земли и всего населения, и будут обсуждать единое для всех государственно-земское дело, и не будут представлять классовые интересы.

Плеве. Во всяком случае, такая постановка вопроса теперь несвоевременна, и в настоящее время может быть допущено лишь общение правительства с должностными лицами местного управления. Прошу вас, Д.Н., не подавать более повода к беседам такого характера, который имел место в начале нашего разговора. Теперь перейдем к другим вопросам…

Я желал бы выслушать ваше мнение относительно значения так называемого третьего элемента в земских учреждениях. Контингент лиц, приглашаемых на земскую службу, быстро растет количественно, приобретает все большее значение, а между тем в громадном большинстве представляется далеко не благонадежным в политическом отношении.

Шипов. Высказываясь перед вами с полной откровенностью, должен сказать, что, по глубокому моему убеждению, будущность земского дела заключается в третьем элементе.

Плеве. Неужели?..

Шипов. В настоящее время ни одна сословная группа, как таковая, не может претендовать на руководящую роль в жизни общества. Эта роль может принадлежать теперь и в будущем только тем общественным группам, которые явятся средоточием умственных и духовных сил, а эти силы преимущественно представляет третий элемент. В числе третьего элемента есть, несомненно, люди неблагонадежные в политическом отношении; таковые же найдутся и в земской среде… Но нельзя не принять во внимание, что неспокойное и легко возбуждаемое настроение этой среды находится в зависимости от неопределенности их положения не только в государстве, но и в земстве. В большинстве же эти люди вполне бескорыстно посвящают свой труд земскому общественному делу.

Плеве. Что касается бескорыстия, то я вполне уверен, что эти люди не преследуют материальных выгод, довольствуются скромным содержанием и являются самоотверженными работниками; но в то же время я полагаю, что они преследуют, главным образом, политические цели – разрушение всего существующего строя…

Далее министр говорил о намерении организовать общение Министерства внутренних дел с председателями губернских управ… Прощаясь, В.К. Плеве проводил меня до следующей комнаты. При выходе из кабинета я задал министру вопрос: могу ли я сообщить моим товарищам по земству все выслушанное во время нашего разговора? Плеве, подумав, сказал: „Предоставляю вашему усмотрению форму и объем сообщения вашим товарищам содержания нашей беседы“.

На следующий день я посетил министра финансов С.Ю. Витте, согласно его желанию. По предложению Витте я подробно сообщил ему о моем разговоре с В.К. Плеве в части, касавшейся земского совещания и участия земцев в комитетах о нуждах сельскохозяйственной промышленности, а затем произошла следующая беседа, записанная мной тотчас по возвращении от С.Ю. Витте.

Витте. Я очень рад, что вы встретили любезный прием со стороны министра внутренних дел. Может быть, я косвенно оказал этому некоторое содействие; я говорил с В.К. Плеве после того, как у него был М.А. Стахович. Даже вначале, когда предполагалось, что беседы земских людей имели в виду организовать обструкцию местным комитетам, я советовал оставить вас в покое и говорил, что это дело не следует раздувать. Теперь же, когда выяснилось, что вами была дана совершенно правильная постановка вопроса, я тем более не вижу повода придавать вашим собраниям то значение, какое в них было усмотрено. Я нахожу такой обмен мнений, который происходил в Москве между земскими людьми, очень полезным для дела. Для Особого совещания важно выяснить на местах общие условия, тормозящие развитие сельскохозяйственной промышленности и связанных с ней отраслей народного труда. Обсуждение этого вопроса на таком совещании, какое было в Москве, дает возможность установить общий взгляд и общее мнение. Как председатель Особого совещания сочту долгом доложить об этом государю. Скажите, пожалуйста, как вам, земским людям, живется и как вы себя чувствуете?

Шипов. Живется и чувствуется нам очень нехорошо. Земство окружено такой атмосферой недоверия, которая не позволяет земским людям спокойно работать. Мы находимся в каком-то нервном возбуждении. Вместе того чтобы спокойно заниматься практическим делом, приходится предусматривать, как бы не вызвать подозрений со стороны администрации. Невозможно работать как следует при существующей разобщенности между правительством и обществом, при отсутствии взаимного доверия и необходимого взаимодействия.

Витте. Чем объясняете вы, что эти условия за последнее время, по-видимому, ухудшаются.

Шипов. Могу ли я говорить совершенно откровенно?

Витте. Прошу вас не стесняться. Мы говорим не как министр и председатель управы, а как частные лица.

Шипов. В таком случае позвольте сказать, что записка ваша по вопросу о введении земских учреждений в Западном крае внесла в земскую среду большую смуту.

Витте. Почему?!

Шипов. В записке устанавливается положение, что земские учреждения не совместимы с самодержавным строем государства, а отсюда напрашивается вывод, что все, кому дорого общественное самоуправление, – люди политически неблагонадежные. Это не могло не усилить разобщенности между правительством и обществом.

Витте. Записка моя была совершенно неверно понята. Она не заключает в себе ничего такого, что могло бы вызвать недовольство в земской среде. Я и в настоящее время не отступаю от того, что я говорил в своей записке, то есть я считаю верными и никем не опровергнутыми два основных положения моей записки. Первое положение: предоставление обществу участия в местном управлении предрешает неизбежность предоставления ему участия в управлении верховном. Это аксиома, находящая подтверждение в истории всех стран…

Шипов (перебивая). Позвольте мне, оставаясь добросовестным, с вами не согласиться!

Витте. Да разве в государствах с представительной формой правления дело идет хуже? В своей записке я говорю, что земские учреждения – исторический факт нашей жизни и об упразднении их не может быть и речи и что участие общества в управлении местном предрешает его участие в управлении верховном. Как министр, я считал своим долгом открыто сказать об этом, чтобы государю было известно, куда мы неизбежно придем. Второе положение моей записки следующее: если земские учреждения существуют и упразднены быть не могут, то им нужно давать жить. А им жить не дают. Отчего земские учреждения находятся в таком недовольстве? Да потому, что они в настоящем виде беспочвенны, они висят в воздухе (показывает руками). Снизу от земли и народа их отделяет бюрократическая стена, сверху над земством бюрократическая подушка. Земцы просятся вниз – не пускают; земцы просятся вверх – не пускают. Ну куда же вам деваться? Вот вы и мечетесь. Необходимо приблизить земские учреждения к населению и дать им большое практическое дело.

Шипов. В самое последнее время состоящее под вашим председательством Особое совещание о нуждах сельскохозяйственной промышленности признало возможным обойти земские учреждения…

Витте. Прошу вас верить, что я говорю совершенно искренне. В Особом совещании я высказывался за опрос земских учреждений, но встретил возражения со стороны Д.С. Сипягина, который был поддержан большинством членов совещания. Мне с трудом удалось провести положение о комитетах в настоящем его виде. Но скажите откровенно: земские собрания могут по существу дела высказать компетентные мнения и дать определенные указания?

Шипов. Говоря откровенно, я должен согласиться, что земские собрания при настоящем их составе едва ли окажутся на высоте задачи. Тем не менее привлечение их к обсуждению вопроса о нуждах сельского хозяйства представляется, безусловно, необходимым, и не столько в практических целях, сколько с точки зрения принципиальной – политической.

Витте. И я так же смотрю на этот вопрос. На днях я получил ходатайство Московского губернского комитета о том, чтобы земским собраниям было предложено представить в Особое совещание свои отзывы о нуждах сельскохозяйственной промышленности. Я доложу это ходатайство совещанию, но не знаю, признает оно возможным доложить об этом его императорскому величеству…

Затем Витте расспрашивал меня об арестах в Москве лиц, признаваемых полицией политически неблагонадежными, много ли таких арестов и какое они производят впечатление на общество. Я объяснил, что такие аресты в Москве очень многочисленны, что по большей части привлекаются люди, не имеющие за собой ничего предосудительного, и указал, что такие действия возмущают всех, дорожащих законностью и порядком. Витте, выслушав меня, сказал: „А ведь Сипягин был хороший честный человек, но, к сожалению, дальше этого не видел“. (При этих словах С.Ю. закрыл глаза руками.) Этим беседа была закончена.

После свидания с министрами я возвращался в Москву в бодром настроении. Мне хотелось верить, что оба министра действительно сознают необходимость сближения власти с общественными силами, что будет найден язык для взаимного понимания.

На основании высказанного министрами я приходил к заключению, что В.К. Плеве и С.Ю. Витте признают за обществом реальную силу, с которой, может быть, и против их желания, но неизбежно придется считаться и которую нельзя по-прежнему игнорировать. Под влиянием полученных мной впечатлений оживился свойственный мне вообще оптимизм, но такое впечатление оказалось непродолжительным…

Образ действий министра внутренних дел вскоре после нашей беседы привел меня к убеждению, что я напрасно отнесся с доверием к его словам. Мне стало ясно, что В.К. Плеве своим любезным приемом имел в виду подкупить меня и рассчитывал, с одной стороны, воспользоваться мной, как человеком, близко знакомым с земским делом, а с другой, принимая во внимание уважение, которым я пользовался в земской среде, он полагал, что мое сотрудничество сможет ослабить оппозиционные настроения общества к власти. Увидев, что его расчеты не оправдались, В.К. Плеве резко изменил свое отношение ко мне и вступил на путь последовательного моего преследования…

Высказанное Плеве во время беседы со мной 2 июля 1902 года намерение привлечь меня к организации общения Министерства внутренних дел с председателями губернских управ не было им осуществлено, и я не был даже приглашен на совещания, организованные при Министерстве по ветеринарному закону в январе и по продовольственному вопросу в марте 1903 года.

17 марта мне пришлось быть в Петербурге в Министерстве земледелия по делу Московского губернского земства. По заведенному порядку, все должностные лица, приезжавшие в столицу, представлялись министру внутренних дел, и мне нужно было решить – следует ли исполнить установившийся обычай? Принимая во внимание, что В.К. Плеве не мог усмотреть в исполнении практиковавшегося обычая мое желание восстановить отношения, а с другой – что о моем приезде ему могло стать известно и мое уклонение от визита могло бы получить неправильную оценку, я в тот же день явился к нему во время официального приема. Когда подошла моя очередь, я был приглашен в кабинет министра, и между нами произошел такой разговор:

Плеве. Мы встречаемся сегодня в первый раз после нашего свидания прошлым летом на Аптекарском острове. Сожалею, что выраженное мной тогда желание организовать наше взаимодействие не осуществилось. Один я сделать этого не мог… вы не пошли мне навстречу. Вы продолжаете руководить оппозиционной общественной группой с целью постоянного противодействия правительству.

Шипов. Я не понимаю, ваше высокопревосходительство, что вы имеете в виду, предъявляя мне такое обвинение, и прошу вас высказаться определеннее.

Плеве (прищурив глаз и со злобным выражением лица). Д.Н., мы с вами оба люди умные (подчеркивает интонацией это слово), и вы понимаете, что я, как министр внутренних дел, могу и обязан знать все, что происходит среди общественных деятелей.

Шипов. Я это знаю, но мне совершенно неизвестно, какие факты или какие мои действия вы имеете в виду, а не зная их, не могу представить разъяснения, которые могли бы рассеять недоразумения.

Плеве. Вы продолжаете организовывать нелегальные съезды земских деятелей и коллективное противодействие правительству. Вы и ваши единомышленники старались в комитетах провести указания, как должно правительство организовать государственное управление.

Шипов. Нет, мы указывали только на ясно сознаваемые нами нужды и причины их, по нашему глубокому убеждению, обуславливающие, но не говорили и не указывали, как должно быть организовано государственное управление.

Плеве. Около вас группируются в Москве лица оппозиционного правительству направления, и к вам стекаются сведения о действиях комитетов из всех мест. Вот, например, когда я был в Москве, то там были получены только два экземпляра записки Воронежского комитета – один для меня, другой для вас.

Шипов. Я этой записки не получил, очевидно, она не была мне доставлена, о чем очень сожалею. Не знаю, о каких лицах, группирующихся около меня, вы говорите. У меня много друзей, товарищей и сотрудников, и никого из них я не знаю, как людей принципиально оппозиционного правительству направления. Не зная имен и фамилий лиц, которых вы имеете в виду, я не могу дать объяснений. Что касается получения сведений о действиях других общественных учреждений, то вы смешиваете меня с губернской управой. По установившемуся обычаю, все земские учреждения обмениваются своими докладами, записками и вообще всеми своими изданиями. Это единственный способ знакомиться с деятельностью друг друга. Порядок этот соблюдается в Московской управе, может быть, последовательнее, чем в других губерниях.

Плеве. В деле оппозиции правительству то место, которое в печати занимают „Русские ведомости“, вы занимаете среди общественных деятелей. Если это может быть по нашим цензурным условиям терпимо по отношению к органу печати, то такое нелегальное направление недопустимо со стороны должностного лица, так как, хотя председатели управ и выбираются земскими собраниями, они такие же должностные лица на государственной службе, как и все другие.

Шипов. Ничего нелегального в моей деятельности и в моих поступках никогда не было, нет и не будет, и я не получал от вас никаких указаний на определенные факты. Мои убеждения я всегда высказывал прямо и открыто. Затем, хотя я и должностное лицо, состоящее на государственной службе, но прежде всего я сознаю себя избранником общества, почтившего меня своим доверием, и я считаю своей священной обязанностью отстаивать самостоятельность и независимость общественных учреждений, без которых, по моему глубокому убеждению, не может правильно развиваться государственная жизнь.

Плеве. После последнего всемилостивейшего манифеста не должно быть сомнений в доброжелательном отношении государя к земским учреждениям и нет оснований опасаться за их самостоятельность и независимость. (Встает и подает руку.) Я знаю, Д.Н., что вы стойки в своих убеждениях и от них не отступитесь. Очевидно, мы вместе не пойдем.

Шипов. Это вероятно, так как наши убеждения различны. Уходя, позволю себе еще раз заявить, что ухожу, не получив от вашего высокопревосходительства указаний на какие-либо факты или действия мои, которые могли бы лечь в основу данной мне вами характеристики.

Через три недели мне опять пришлось встретиться с В.К. Плеве в официальной обстановке. Первые три дня Пасхи министр внутренних дел провел в Москве[131]. Министра сопровождал директор Департамента общих дел Б.В. Штюрмер, который в 1893–1894 годах был председателем Тверской губернской земской управы по назначению. Я познакомился с ним в 1893 году, а затем он, бывая в Москве, как председатель Тверской земской управы, приезжал ко мне, и мы неоднократно беседовали по различным земским вопросам. Остановившись в Москве, Б.В. Штюрмер посетил меня, как бывшего земского сослуживца, и завел речь о размолвке и недоразумении, возникших между мной и Плеве.

Приступая к беседе, Б.В. просил меня объяснить, что именно в деятельности В.К. Плеве вызывает мое отрицательное к ней отношение. Отвечая, я развил следующие мысли. Прежде всего, меня возмущает отождествление самодержавия с самовластьем, и даже не с абсолютизмом, а самовластьем бюрократии. Исходя из этого, правительство не желает считаться с общественным мнением, всемерно стесняет свободу личности и общества, стремится всех и все опекать и подчинять проявления жизни „видам“ правительства. Оно видит неизбежность совершающихся изменений государственной жизни и сознает необходимость реформ, но не понимает сущности и значения назревающих запросов общества, а потому, даже при искреннем желании, не способно на созидательную деятельность без живого общения с общественными силами.

Правительство, может, и желало бы найти опору в обществе, но не знает, где и в каких элементах ее искать. Оно продолжает искать опору в дворянстве, которое безвозвратно утратило свое прежнее значение, а к всесословным общественным организациям относится с недоверием и своим отношением с каждым днем углубляет пропасть, отделяющую власть от населения. Крепнущая всесословная интеллигенция представляется правительству беспочвенной и опасной. Но нельзя вечно относиться отрицательно к всесословной интеллигенции. Само государство ее создает, широко открывая двери с средние и высшие учебные заведения и ежегодно выпуская тысячи людей всех сословий с расширенным кругозором и повышенными запросами к жизни. Надо сделать их по возможности консервативными, а не толкать в оппозицию и не возбуждать в них справедливое недовольство, постоянно оскорбляя их самолюбие и затрудняя им возможность приложения своих сил и знаний.

Б.В. Штюрмер слушал меня с напряженным вниманием, выражая согласие и сочувствие. Когда же я закончил, он сказал: „Убедительно прошу вас, повидайтесь еще раз с В.К. Плеве и повторите ему все, сказанное мне. Я уверен, что он признает основательность ваших доводов и пойдет вам навстречу…“

20 апреля при Страховом комитете Министерства внутренних дел начались совещания по вопросам о взаимном между земствами перестраховании имущества от огня… В них приняли участие 28 лиц. (Беседы наши на частных квартирах проходили 24 и 25 апреля.)

По просьбе собравшихся Н.В. Раевским[132] было сделано сообщение о беседах, проведенных Плеве с девятью представителями губернских управ и пятью губернскими предводителями дворянства, принимавшими участие в организованном при Министерстве внутренних дел совещании по продовольственному вопросу. Н.В. Раевский говорил, что министр мало высказывался, но, когда Раевский поднял вопрос о неутверждении избираемых земскими собраниями лиц, министр возразил: „Что же, по-вашему, утверждать и тех, у кого есть тайные типографии?“ Затем Плеве отрицательно отнесся к возможности разрешения земских съездов, находя, что общения земцев между собой в Петербурге во время их совещаний при министерстве вполне достаточно. При прощании с собравшимися В.К Плеве отметил, что с высоты престола объявлено благорасположение государя к местным общественным силам и что министр надеется если не во всем сойтись во взглядах с земцами, то, по крайней мере, не разойтись во многом.

После обсуждения было признано желательным, чтобы все губернские земские собрания на предстоящей сессии путем предъявления ходатайств довели до сведения правительства, что земство признает необходимым, чтобы все законопроекты, касающиеся местной жизни, до представления их на утверждение были передаваемы на предварительное заключение губернских земских собраний.

В.К. Плеве после этого заявил, что он вообще не считает возможным в настоящее время создавать законы для всей России из Петербурга. По его мнению, участие местных сил в обсуждении законодательных предложений безусловно необходимо, но при этом он не может не обратить внимания, что при настоящем земском представительстве местные учреждения далеко не являются действительными представителями населения. Действительными рабочими силами в них являются не местные люди, а наемные лица управ, чиновники хуже петербургских. И если послать проект на заключение, будет получен не отзыв деятелей, знающих местные нужды, а отвлеченные доктринерские положения…»

В 1904 году Д.Н. Шипов вынужден был оставить председательство в Московском губернском земстве. Избрание его на пятое трехлетие не было утверждено. До 1906 года он продолжал объединять и неофициально возглавлять «

всероссийское земство». Но с открытием нашего парламента – Государственной думы и Государственного совета – руководящая роль в дальнейших «завоеваниях революции» переходит к кадетской партии. Первым председателем ее был избран не кто иной, как ветеран земских максималистов Петрункевич.

Честный патриот, достаточно прозревший после событий 1905–1906 годов, Д.Н. Шипов милюковско-винаверским политиканам теперь был не нужен. Сам он, как и многие «добросовестно заблуждавшиеся» до 1906 года земцы, идти на поводу у революционеров более не пожелал и в кадетскую партию не вошел. Избранный в 1906 году членом Государственного совета от Московского губернского земства, Шипов примкнул к октябристам, а к 1912 году постепенно отошел от земской и политической деятельности.

Итоги борьбы «верноподданных земских людей» с царским самодержавием

«В своем большинстве земство вовсе не революционно, а эволюционно!»

Так старались отводить глаза царским министрам и своим противникам-консерваторам земские либералы-конституционалисты.

Прекраснодушнейшие патриоты, Шиповы и Долгоруковы, пресерьезно делали вид, будто бы и не ведают, что своей ускоренной эволюцией они творят ту же самую революцию, которую об руку с ними разжигали бомбами террора эсеры, пропагандой классовой ненависти большевики и меньшевики, а возбуждением всеобщего злобного недовольства – радикалы Союза Освобождения, в своем заграничном журнале проповедовавшие подлинную революцию и печатавшие от имени земцев требования об изменении существующего строя.

«Воспоминания и думы о пережитом» Д.Н. Шипова – это откровенные записи исключительно осведомленного летописца-очевидца и участника революционно-эволюционной борьбы «верноподданных земских людей» с правительством его императорского величества. Конечные цели этой борьбы заключались в свержении самодержавия и захвате власти интеллигентской общественностью, с руководящей ролью земско-дворянских и столичных профессорских кругов.

А центром этой борьбы за власть сделалась Москва… И какая Москва! Председателем нелегального московского центрального объединения «всероссийского земства» более десяти лет состоял председатель Московской губернской земской управы, действительный статский советник, камергер Шипов, а членами бюро – родовитые представители богатых землевладельцев, начиная от Рюриковичей, князей Петра и Павла Долгоруковых, до Новосильцевых и Головиных.

Весьма характерное явление отмечает Шипов в рассказе о неудавшейся попытке выступления земцев в 1901 году: единственным лицом, отказавшемся принять участие в конспиративных совещаниях земцев, оказался представитель старого купечества, бывший московский городской голова К.В. Рукавишников. Он сразу заявил, что по пути свержения царской власти не пойдет, какими бы благородными целями борьбы с «самовластьем бюрократии» эти деяния ни маскировались…

Однако эта игра с огнем, тушение поджигаемого радикалами костра революции елейным фонтаном деятелей благонамеренной эволюции, естественно, только подливало масла в огонь всероссийской смуты.

Именно благодаря земству революционная смута захватывала все более широкие круги. Оно подавало пример и увлекало – как привилегированным положением земских учреждений в общей системе государственного управления, так и авторитетом, личным влиянием многих именитых земцев, нередко носителей фамилий, прославленных историческим прошлым.

Призванному к жизни самодержавной властью и взлелеянному ей земству многое прощалось, а именитым земцам многое сходило с рук. Вот эти послабления и безнаказанность были деморализующим примером, втягивали в подражательное политиканство и так называемый средний класс, по существу далеко не революционный.

Земско-городские выступления начала 1900-х годов, руководимые в действительности меньшинством, заставили поверить в силу и значение земства самые широкие круги населения и обманули многих, далеких от революции людей – совершенно так же, как в 1917 году армия и весь народ поверили Государственной думе и были вторично обмануты, в большинстве теми же вождями земской оппозиции 1890–1900 годов, перекрасившимися в думский Прогрессивный блок и так преступно-самонадеянно возглавившими февральский столичный бунт, превратив его в революцию…

Поддерживаемая известной группой земцев, одержимых наследственным стремлением к свержению самодержавия, революционная смута с самого начала царствования Николая II захватывала все более широкие круги. К 1900-м годам этой психической заразой уже охвачены были многие представители торгово-промышленного сословия, особенно в столицах, а через земский третий элемент та же зараза распространялась и в средних классах, от чиновничества до обывателя в глухой провинции.

«Берегитесь земства, оно опасно для самодержавия!»

Таким предостережением была разбираемая Шиповым министерская записка Витте о земстве.

В минуты искренности, с прямолинейностью его большого ума Витте нередко поступал «по духу и смыслу присяги», и, конечно, не так, как извращали этот «дух и смысл» известные генерал-адъютанты 1917 года, а так, как отражено было в законе: «Предостерегая и обороняя все, к высокому его императорского величества самодержавию, силе и власти принадлежащие права и преимущества… споспешествуя всему, что к его величеству верной службе и пользе государственной относиться может…» (Основные государственные законы, приложения IV и V).

Известный своей склонностью к двойной игре, Витте в беседе с Шиповым по поводу своего слишком откровенного мнения о земстве, всячески изворачивался, доказывая, что его критика имела будто бы затаенную мысль убедить царя даровать конституцию.

Зато другой министр, В.К. Плеве, слишком хорошо сознавал, какую опасность для монархической государственности представляет развиваемая либеральными земцами деятельность по «ниспровержению существующего строя в эволюционном порядке».

Вот почему, предоставив борьбу с загнанными в подполье фанатиками социальной революции, эсерами и эсдеками, разыскным органам политической полиции, В.К. Плеве вскоре по вступлении в должность министра внутренних дел поспешил лично переговорить с главой земского объединения Шиповым.

Из стенографического отчета этой беседы мы видим, как ясно и определенно министр разъясняет Шипову всю преждевременность и государственную вредоносность осуществления скрытых целей земской оппозиции и что утвержденный в должности государем верноподданный камергер высочайшего двора Дмитрий Николаевич Шипов со своими единомышленниками обязаны немедленно прекратить недостойную для них «игру в дурачки» с царским правительством, слишком наивно выдавая себя за эволюционистов-постепеновцев, а в действительности стремясь осуществлять свои домогательства в кратчайший срок, всевозможными средствами и антиправительственными выступлениями по любому поводу…

И именно так, как еще с XVIII века разговаривали изысканно-вежливо с презираемыми представителями царской власти в Москве, по-школьнически оправдывался и Шипов:

– Помилуйте, какие же мы революционеры? Просто по-московски собираемся пообедать в колонной зале «Эрмитажа» или съезжаемся для беседы об улучшении ведения земского хозяйства… Никакой революции мы не делаем, а хотим только изменить государственный строй Российской империи и ограничить власть назначаемых царем чиновников, чтобы было и у нас совсем как в Европе, где власть исполнительная давно подчиняется власти законодательной.

Если же правительство усматривает в этом государственные преступления, предусмотренные Уголовным уложением, то верховная власть может все это очень легко исправить: пусть государь изменит Основные законы, а для установления нового государственного порядка и вящего укрепления своей власти – пусть созовет даже не Учредительное собрание, а только Всероссийское собрание выборных земских людей на Земский собор, в единении с которым и будет править Россией, как было в старину, когда самих царей избирали соборы излюбленных земских людей… И т. п., и т. п.

Разумеется, ни одного верного присяге царского министра нельзя было провести подобной ложью и «повторениями пройденного» в нашей истории – новейшими проявлениями известных еще со времен декабристов 1825 года требований конституционных ограничений самодержавия.

А с таким верным слугой царя и Отечества, каким был В.К. Плеве, подобные шутки и совсем были плохи. Несмотря на вполне «шиповские» настроения ближайшего своего окружения, Плеве своевременно оценил, что без активного участия в «освободительном движении» либеральной земско-дворянской оппозиции – ни радикалы Петрункевича, ни доказывавшие свое политическое бессилие террором, ничтожные числом эсеры, ни обессиленные контрпропагандой Зубатова социал-демократы долго еще не будут в силах произвести в России революцию.

Это был министр, представлявший собой исключительное явление среди его предшественников и преемников. Он получил многолетнюю служебную подготовку и принял назначение на свой ответственный пост с полным знанием порученного дела и большим государственным опытом. Вот чем объясняются страх и лютая ненависть к Плеве со стороны главарей всех революционно-эволюционных групп российской общественности.

Они вскоре убедились, что перед ними не только «старый воробей», которого не проведешь «на мякине» двуличных мнимопатриотических выступлений, но что это знающий их вдоль и поперек настоящий орел-государственник, с твердой волей, зорким глазом и мощной десницей. На важнейшем для государственного благополучия посту министра внутренних дел вместо обычного обер-директора над всеми директорами департаментов, в лице статс-секретаря Плеве Россия увидела наконец настоящего министра полиции, шефа жандармов, авторитетного их руководителя в борьбе со смертельными врагами самодержавия.

Вся тяготевшая к революции общественность сразу почувствовала, что от такого защитника царской власти смутьянам не поздоровится…

В тот момент опаснейшим для России течением Плеве считал «земско-либеральные» объединения, руководимые, в сущности, теми же верхами русского общества, которыми у нас на протяжении двух веков осуществлялись и дворцовые революции, и попытки восстаний с целью государственного переворота.

В.К. Плеве давно и слишком хорошо знал всю эту среду «добровольцев-реформаторов» Русского государства (за счет народа!) и двуличных верноподданных, немудреную стратегию и тактику которых он успел изучить, когда был прокурором Санкт-Петербургской судебной палаты, а затем директором Департамента полиции.

Глава политического сыска С.В. Зубатов говорил: «Всей аристократической „белой костью“ революции, всеми ее дилетантами из всероссийского барства и столичной знати ведает сам наш орел, В.К. Плеве. Он их лучше знает и сумеет с ними справиться. Только бы правительство захотело, да получил наш орел полноту власти! Все эти титулованные затейники революции и знатные капиталисты еще не раскусили орех социализма. А вот как узнают настоящий вкус этой отравы, как их хорошенько ошпарит эсдековский коммунизм – сами первые побегут к нам, чтобы мы их спасали от всяких свобод и социальных революций».

Многое и о многом знал Плеве, но умел отличать действительно недовольство народа от неудовольствия играющих в революцию амбициозных политиканов.

Знают очевидцы этой отжитой эпохи, а прозревшие ныне добросовестные свидетели подтверждают, что народного недовольства тогда не было, а были все те же вековые упрямые стремления к захвату власти и все того же сорта безответственных претендентов на роли вершителей государственных дел – из среды столичной знати, унаследовавшие эти качества от своих предков XVIII и XIX столетий.

В 1827 году шеф жандармов граф Бенкендорф писал:

«Партия русских патриотов очень сильна числом своих приверженцев, и центр ее находится в Москве. Все старые сановники, праздная знать и полуобразованная молодежь следуют направлению, которое указывается им их клубом из Петербурга. Там они критикуют все шаги правительства, выбор всех лиц, там раздается ропот на немцев… Это самая опасная часть общества, за которой надлежит иметь постоянное и возможно более тщательное наблюдение. В Москве нет элементов, могущих составить противовес этим тенденциям… Молодежь, то есть дворянчики от 17 до 25 лет, составляет в массе самую гангренозную часть империи. Среди этих сумасбродов мы видим зародыши якобинства, революционный и реформаторский дух, принимающий разные формы и чаще всего прикрывающийся маской русского патриотизма. Тенденции, незаметно внедряемые в них старшими, иногда даже их собственными отцами, превращают этих молодых людей в настоящих карбонариев».

Так было сто лет тому назад, после крушения замыслов декабристов. Так было с начала царствования Александра II Освободителя и до его ужасного конца. Такой же оставалась экзальтированная молодежь высшего общества и при вступлении на престол Александра III. Но царь-миротворец твердой волей избрал действенные меры и возложил исполнение их на таких государственных людей, как В.К. Плеве, назначенный директором преобразованного Департамента полиции, куда вошел вице-директором и П.Н. Дурново, – впоследствии оба составили редкое исключение на посту министра внутренних дел по своим знаниям и опытности в деле борьбы с революцией и успевшими верой и правдой послужить царю и Отечеству.

Мир, тишина, довольство и благополучие водворились в земле Русской.

Достаточно было проявить твердую власть и «постращать» земских либералов, начиная от Петрункевича, как парализованные страхом, что с ними теперь шутить не будут, все они примолкли и притаились по берлогам своих имений или же обратились к исполнению своих прямых служебных обязанностей в губерниях и столицах. А без их «аккомпанемента» на долгие годы заглохли и приостановились революционные и террористические выступления профессиональных революционеров-подпольщиков. Руководимая опытной и умелой рукой полиция быстро разбила пресловутые партии и кружки, и без активных выступлений легальной «организованной общественности», без рекламного «освободительного движения», возглавляемого земскими либералами и радикалами, революционное подполье лишилось влияния на широкие круги населения и необходимого авторитета.

«Сердечное согласие» общественности и революционеров обречено было на бездействие, многие влачили жалкое существование в эмиграции. Союзный фронт их был прорван, и «генштабисты» революции лишились в лице парализованных земских подголосков «лейб-гвардии» революционной общественности на продолжительное время твердого режима 1881–1894 годов.

Такие государственные люди, как В.К. Плеве или П.Н. Дурново, знали, что заменить самодержавие парламентской монархией было далеко не так легко и просто, как казалось нашим «маниловым», а сопряжено было с серьезнейшей опасностью для самого существования российской государственности, для благополучия всего русского народа и для самих «народолюбцев» из числа землевладельцев и приставших к ним капиталистов-промышленников.

Министры знали то, что в своем политическом невежестве не понимали господа либералы: что всякая революция политическая открывает полный простор для революции социальной, и последняя неминуемо сменяет первую и обращает в свою пользу все ее «завоевания». Несчастные либералы из земских кругов этого не осознавали, министерским предостережениям не внимали и шли «напролом», рубили корни того тысячелетнего дерева русской государственности, великолепную вершину которого они украшали своими «дворянскими гнездами».

К общему нашему несчастью, эволюционно-революционный самогипноз этих «верхов» был так велик, что никакие предостережения и увещевания никого из них вразумить не могли…

В течение трех лет «благонамеренный вождь всероссийского земства» Д.Н. Шипов испытывал терпение министра В.К. Плеве, отлично осведомленного, куда ведет революцио-нирование населения земской оппозицией, наиболее активные деятели которой уже в 1903 году выявили свои цели: свержение самодержавия и созыв Учредительного собрания.

С какой щепетильной закономерностью вместо решительного применения «Положения об охране» к земским конспираторам, связи которых с заграничными революционерами и Союзом Освобождения были хорошо известны, «всесильный» Плеве изыскивает способы административного воздействия, старается образумить и призвать к порядку слишком далеко зашедших в своих «добросовестных заблуждениях» Д.Н. Шипова и М.А. Стаховича!

Но и изверившись в отрезвлении земских вождей, Плеве долго еще ожидает, и только в 1904 году Шипова удаляют с должности в нормальном законном порядке – не утвердив его после выборов на пятое трехлетие в председатели губернской земской управы.

Но в июле того же года и сам В.К. Плеве поплатился головой за свои решительные меры по искоренению крамолы, расшатывающей Россию в то время, когда русская армия терпела неслыханные поражения на Дальнем Востоке.

Убийство ненавистного земским смутьянам министра организовано было, конечно, «без ведома и участия земцев», хотя, по признаниям Бориса Савинкова[133], целый пуд динамита для этого и последующих убийств изготовлен был в одной из земских лабораторий при содействии земского инженера и из материалов, приобретенных террористом Швейцером по подложному листу на имя уполномоченного земства[134], причем адрес этого эсера-инженера был получен от шефа Боевой организации Евно Азефа[135].

Но как же могли политиканствующие земцы не сознавать своего морального соучастия в преступлениях террористов – «устранении» министров Сипягина и Плеве, убийстве великого князя Сергея Александровича?

Руководивший этими убийствами эсеровский палач Савинков в своих воспоминаниях не договаривает многого и важнейшего: по чьим директивам намечались к «устранению» эти представители государственной власти и из каких именно источников и в каком размере получались большие денежные средства, щедро расходуемые Азефом и Савинковым на организацию террора, причем оба этих авантюриста вели широкий образ жизни в России и за границей и отличались страстью к игре, особенно Азеф.

При поиске соучастников всякого преступления подозрения падают прежде всего на тех лиц, кому это было выгодно или необходимо…

Можно ли отрицать, что убийства министров Сипягина и Плеве, а также великого князя Сергея Александровича не соответствовали желаниям известной части «общественности» и земцев – избавиться от этих представителей твердой государственной власти, деятельность которых, особенно В.К. Плеве, подвергалась ожесточенной критике и осуждению, а личности их – систематической травле и клевете в либеральных кругах и печати, и особенно в заграничном «Освобождении»?

Совершенно ясно, что обреченные на расстрелы и взрывы бомб высокопоставленные лица избирались Савинковым и Азефом в полном соответствии с фронтом борьбы либеральных и радикальных земцев с царским правительством. Именно эти три убийства как Савинков в своих воспоминаниях, так и Азеф в своих оправданиях ставят себе в особую заслугу в пользу революции!

Стоит только вспомнить, какое ликование поднялось на этом «внутреннем фронте» в июле – августе 1904 года после убийства министра внутренних дел Плеве и назначения на пост князя Святополк-Мирского, какие речи полились на земских собраниях и что печаталось в либеральной прессе! Моральное единение общественников-освобожденцев с революционерами вскоре было оформлено союзами и органами связи, разумеется, нелегальными.

Съезд земцев-конституционалистов в 1904 году решил организовать на очередных земских собраниях конституционные выступления. Конечно, одним из самых ярких собраний было тверское, на котором главную роль играл Петрункевич.

В Москве, где с 1904 года жил И.И. Петрункевич, политическая жизнь била ключом. Там происходили всевозможные съезды, легальные, полулегальные и нелегальные, на которых устанавливались политические платформы и намечалась тактика борьбы. И везде Петрункевич председательствует, работает в комиссиях, говорит речи… «Вся земская оппозиция сосредоточилась тогда в Москве, – говорит Витте в своих воспоминаниях. – Представители дворянства – князья Долгоруковы, князь Голицын, братья Трубецкие – требовали ограничения самодержавия».

Когда в ноябре 1904 года должен был собраться в Петербурге первый открытый съезд представителей земств, министр внутренних дел князь Святополк-Мирский дал на него разрешение, но с тем, «чтобы в нем не принимал участия столь ненавистный в придворных сферах И.И. Петрункевич».

Почти накануне съезда разрешение было взято обратно, что не помешало, однако, земцам, в том числе и Петрункевичу, съехаться и принять первую объединенную резолюцию с требованием политической свободы и народного представительства.

Земский съезд 6 ноября 1904 года был штурмовым сигналом для целого общественного движения. Во всех городах России всевозможные съезды и собрания выступали в поддержку земских заявлений. «Даже представители капитала воображали, что Первая дума сейчас же займется удовлетворением карманных интересов капиталистов. Москва представляла собой гнездо, откуда шли все течения, приведшие к революции 1905 года», – говорил Витте.

Второй земский съезд, собравшийся в Москве явочным порядком в июле 1905 года, уже не испрашивая разрешения, послал к монарху делегацию, которая и была им принята и выслушана в Царском Селе. В делегации из 10 человек, конечно, принимал участие и знаменитый И.И. Петрункевич. В первый раз после двадцатилетнего запрещения въезда в столицу он въехал в нее, чтобы быть принятым царем.

Когда в сентябре 1905 года из состава съездов земцев-конституционалистов и Союза Освобождения образовалась Конституционно-демократическая партия, или, как потом ее стали называть, Партия народной свободы, И.И. Петрункевич был избран председателем ее центрального комитета (преемники его были Винавер и Милюков) и принял участие в разработке программы партии, а затем и во всей ее политической деятельности и до 1917 года, и после – в эмиграции.

В 1905 году волею императора Николая II народные представители призваны были к участию в законодательной деятельности и контроле правительства в Государственной думе и Государственном совете. Россия получила свой двухпалатный парламент, и не с безответственными фактически министрами, как в европейских мнимых демократиях, а с министрами императорскими, подотчетными верховной власти, назначаемыми и увольняемыми.

К какому же конечному результату привела эта полувековая работа радикального «Ильича» Петрункевича и возглавляемых им предпарламентских освобожденцев?

Мы это видели и испытали на себе всем многострадальным 150-миллионным русским народом, переносящим второе десятилетие ужасающие последствия всех этих освободительных опытов предпарламентского и парламентского политиканства… за народный счет.

Что могли бы сказать сменяющему их поколению те бывшие соратники радикального земского «Ильича», стареющие и дряхлеющие борцы российского предпарламента, уже десять лет безбедно пребывающие за рубежом?

Либеральнейший монарх, призвавший земских людей к работе на пользу их родины, создавший земские учреждения, по широте их деятельности, по идейной самоотверженности их местных работников не имевшие себе равных нигде в Европе, – государь император Александр Николаевич был убит народовольцами, этими большевиками 1870-х годов. При этом «революционно мыслящие» передовые земцы не только отказали царю-освободителю хотя бы в моральной поддержке против террористов, но своим демонстративным отказом в осуждении террора способствовали доведению до конца преступнейших планов цареубийства.

А через 37 лет все мы были свидетелями еще более преступного повторения истории.

Целые полвека участвовавшие в революционном расшатывании русской государственности, всячески содействовавшие натиску революционеров-подпольщиков, наши земские радикалы и в российском парламенте продолжали тактику своего «Ильича».

Целью кадетской партии с присоединившейся к ней левой общественностью был, прежде всего, захват власти именно этой партией. В то же время, так же как и их предшественники 1870-х годов, отказываясь от осуждения террора и требуя «амнистий», они тем самым поощряли крайние стремления профессиональных революционеров, с которыми фактически и объединились на общем фронте борьбы с верховной властью царя и его правительства.

Перекрасившиеся в кадетов, в прогрессистов и пр., земские радикалы дождались, наконец, своего дня: здание дарованного им императором Николаем II парламента было увенчано… бессмысленным февральским бунтом 1917 года и опозорено невиданным дотоле в русской истории предательством своего монарха земскими людьми – думскими парламентариями.

Государь император Николай Александрович со своей семьей был лишен свободы, сослан в Сибирь и отдан в руки палачей на мучения и смерть распоряжениями «по почину Государственной думы возникшего» Временного правительства, при участии в этом величайшем преступлении все тех же земских радикалов, составивших в 1916 году заговорщицкий Прогрессивный блок думского большинства…

С «заслуженными земцами» – камергером Родзянко и князем Львовым во главе – торжественно объявили они в феврале 1917 года, что сбылись их мечтания, но только после кровавого всероссийского опыта узнали, к чему приводит подобное осуществление утопических мечтаний.

Рухнула тысячелетняя русская государственность, погибло все, что земскими работниками-идеалистами сеялось как «разумное, доброе, вечное», немного уже остается в живых и последних представителей земских радикалов…

Каждому из них пора, помянув добром все, сделанное на пользу народную, навсегда осудить полувековую разрушительную, антигосударственную деятельность амбициозных фанатиков политиканства, единомышленников радикального земского «Ильича» Петрункевича.

И много Понтийских Пилатов,

И много лукавых Иуд

Отчизну свою распинают,

Христа своего продают.

Граф А.К. Толстой

Глава X

Императорские Армия и Флот

Славны были наши деды,

Помнит их и швед и лях,

Как парил орел победы

На Полтавских на полях.

Преображенский марш

В великой России была Императорская армия. До Петра Великого армия пополнялась преимущественно лицами, наделенными землей под условием пожизненной и поголовной службы их самих и их потомков (дворяне, дети боярские).

Стрельцы, городовые казаки и пушкари набирались из вольных охочих людей и получали за это землю, хлебное и денежное жалование, льготы по торговле и промыслам. В военное время собирались еще даточные люди, выставляемые с определенного числа дворов.

Таким образом, только дворяне и дети боярские поголовно были обязаны воинской повинностью; из прочих сословий в войска поступали охочие люди, а по мере надобности требовались даточные.

Петр I, упразднив стрелецкие полки (1698 г.), основал комплектование армии на обязательной службе дворян и на сборе даточных людей, называвшихся с 1705 года рекрутами. Характер воинской повинности совсем изменился: прежде армия была «поселенная» и собиралась лишь в военное время и на краткие учебные сборы. Теперь же она стала постоянной. Однако поголовная служба дворян разоряла их хозяйства, и им постепенно даруемы были льготы по исполнению воинской повинности, и, наконец, указом Петра III в 1762 году они вовсе были освобождены от нее.

Вслед за тем от воинской повинности освобождены были купцы, почетные граждане, духовное сословие, так что отбывали ее лишь мещане и крестьяне, сдаваемые в рекруты их владельцами-помещиками. Воинская повинность была тогда не личная, допускалась замена, а впоследствии и выкуп.

Императором Александром II была введена всеобщая личная воинская повинность, обязательная для всех, без различия сословий, по проекту графа Д.А. Милютина.

Воинский устав был утвержден Петром Великим 30 марта 1716 года при Данциге. Все силы были направлены на образование государственной территории, и с особенными заботами создал Петр регулярную армию по европейским образцам. Петр Великий, естественно, обратился к изучению западноевропейских военных кодексов, призвав к совместной работе всех выдающихся военных людей, его окружавших.

По мнению сенатора генерала П.О. Бобровского, только со времени появления петровского воинского устава следует считать учреждение регулярного войска в России историческим фактом. Войско получило единство, организацию и законы соответственно требованиям и условиям военного искусства.

Армия – школа патриотизма

В 1916 году исполнилось 200 лет славной Императорской русской армии.

Подвиги векового служения царю и Отечеству ее вождей, офицеров, солдат и целых воинских частей не обезличивались поклонением могиле «неизвестного солдата», как во Франции.

Доблестные имена российских героев – солдат и матросов, офицеров, генералов и славных полков – сохранялись для потомства, для возвышения духа народного высеченными на памятниках нашей славы, сооружаемых по всей земле Русской, начиная от памятников величайшего ратного подвига, Отечественной войны 1812 года, – Казанского собора в Санкт-Петербурге и храма Христа Спасителя в Москве. На беломраморных стенах этого храма-памятника золотыми буквами записаны были имена воинов Императорской русской армии, за веру, царя и Отечество живот свой положивших…

Бесконечно много можно написать о блистательной мощи и славе Императорской русской армии, но, конечно, не военно-интеллигентским языком какого-нибудь офицера Генерального штаба, соучастника большевиков при заключении позорнейшего Брест-Литовского мира и тому подобных, давно потерявших лицо военных сотрудников советской печати…

Даже у красноречивого оратора-патриота генерала А.И. Деникина на сотнях страниц его «Истории русской смуты» нашлись только скорбные слова полупорицаний, полуоправданий и полупохвал всему, лично им виденному и пережитому в рядах славной своим прошлым Императорской армии…

Впрочем, Деникин написал еще одну книгу, озаглавив ее «Старая армия» и наполнив армейскими анекдотами и фельетонной болтовней с «демократическим душком», недостойными бывшего главы важнейшего фронта Гражданской войны. Испытав несправедливость по окончании академии, это настроение обиженного штабс-капитана автор разлил на страницах своей книги.

Зато как живую изображает русскую армию генерал П.Н. Краснов… К прискорбию, никогда не знавший краев в своих литературных увлечениях тот же генерал заклеймил себя романом «От двуглавого орла к красному знамени», многие страницы которого о государе и царской семье написаны с той циничной низменностью, которая могла бы быть присущей лишь хулителям царственных мучеников да пишущим по заказу советских властителей писателям-возвращенцам[136].

Созданная Петром Великим армия дальнейшее воспитание получила в руках Суворова. Суворов составил для нее «Науку побеждать»[137], в основу которой положил глазомер, быстроту и натиск.

В его «Капральской тетради»[138] ярко выражено, во что он верил, в чем заключался суворовский дух победы.

«Чудо-богатыри, покой, опора, слава Отечества – с нами Бог. Молись Богу, от Него победа.

„Пресвятая Богородица, спаси нас! Святителю отче Николае чудотворче, моли Бога о нас!“ – без сей молитвы оружия не обнажай, ружья не заряжай, ничего не начинай.

Всякое дело начинай с благословения Божия.

До издыхания будь верен государю и Отечеству.

Бог нас водит, Он нам генерал. Святой Храм – твердыня доблестями неодолимая. Что дерево без корня, то – почитание ко власти земной без почитания ко власти Божией.

Воздай честь Небу, а потом земле.

Дух укрепляй в вере отеческой, православной.

Безверное войско учить – что перегорелое железо точить.

Избегай роскоши, праздности и корыстолюбия, ищи славу через истину и добродетель.

Люби истинную славу. Отличай честолюбие благородное от надменности и гордости.

Научись заранее прощать ошибки других, но никогда не прощай себе своих. Победи себя – будешь непобедим.

Нога ногу укрепляет, рука руку усиляет – разумейте языцы и покоряйтесь, яко с нами Бог. Во языцех оружию российскому вечная слава.

Неприятель сдался – пощада. С пленным быть милосердным – солдат не разбойник. Грех напрасно убивать – они такие же люди.

Поражать неприятеля человеколюбием.

Вот – братцы – воинское обучение».

В турецких походах, на штурмах Варшавской Праги[139] и в снегах Финляндии ковались суворовские чудо-богатыри и, когда столкнулись с армией, воспитанной Бонапартом, разбили ее. Солдат Императорской русской армии исколесил всю Европу, побывал в Персии, стоял «на линии» в Средней Азии, на границах Индии, покорял Кавказ, занимал гарнизоны на берегах Тихого океана в когда-то русской Аляске…

Армия стала школой патриотизма и духа народа. Суворовские чудо-богатыри несли свои заветы: слов «назад» и «отступать» и в словаре у них нет. «Широкий шаг ведет к победе, а победа – к славе».

И говорил Суворов: «Горжусь, что я русский… Одно мое желание окончить высочайшую службу с оружием в руках…»

Заветы Суворова красной нитью прошли через всю жизнь Императорской российской армии, их заучивали кадеты в кадетских корпусах, юнкера в военных училищах, солдаты в полках… Изменялись сроки службы под знаменами, иною становилась тактика в связи с иным оружием, но нравственные основы армии были все те же:

«Бог, царь, Отечество»;

«Глазомер, быстрота и натиск»;

«Горжусь, что я русский».

Короче становилась служба солдата, проходили через полковые ряды народные массы, и все выше становилось значение Императорской армии как школы патриотизма. Она являлась оплотом Российского государства.

А когда в столицу приезжали дружественные, но вероломные короли, им показывали Императорскую гвардию. На великолепных парадах, когда эхо серебряных труб отдавалось в каменных дворцах и земля дрожала от тяжелых шагов, пред высокими гостями плыли знамена и штандарты и, задрав головы, церемониальным маршем проходили полки, изумленные короли и президенты лепетали слова восхищения…

И не только гости русского царя восхищались Императорской армией.

Смотрами солдат и русской «военной столицей» – Петербургом – так восторгался в 1833 году великий наш поэт:

Люблю воинственную живость

Потешных Марсовых полей,

Пехотных ратей и коней

Однообразную красивость,

В их стройно зыблемом строю

Лоскутья сих знамен победных,

Сиянье шапок этих медных,

Насквозь простреленных в бою.

Люблю, военная столица,

Твоей твердыни дым и гром,

Когда полнощная царица

Дарует сына в царской дом,

Или победу над врагом

Россия снова торжествует,

Или, взломав свой синий лед,

Нева к морям его несет

И, чуя вешни дни, ликует.

Красуйся, град Петров, и стой

Неколебимо, как Россия,

Да умирится же с тобой

И побежденная стихия;

Вражду и плен старинный свой

Пусть волны финские забудут

И тщетной злобою не будут

Тревожить вечный сон Петра!

А.С. Пушкин. Медный всадник

Императорская армия к началу Мировой войны представляла гармоническое целое, покоившееся на фундаменте двухвековой славы, закрепленной историей.

Армия была чужда политики. Ни офицеры, ни тем более солдаты и казаки политикой не занимались. Что повелит царь, то и сделаем – вот была ее политика.

Царские офицеры – оплот русской государственности

Армия постоянно готовилась к страшному испытанию. Строевая служба в Императорской армии была очень тяжела. От офицера она требовала силы воли, характера и терпения; солдаты – казармы, казармы – солдаты… Надо было любить строевое дело, чтобы выносить это. И кто не выносил – уходил. Создавался нравственный подбор ротных командиров.

«Создание солдата требовало целодневной работы над ним. Строевые учения, заботы о довольствии и снаряжении, тактические занятия, смотры, боевые стрельбы, учебные сборы и маневры отнимали у офицеров все время. Личной жизни не было – была одна полковая семья, жившая одними, общими для полка, интересами.

Оплотом армии был ее офицерский состав, воспитанный в кадетских корпусах, обучаемый в военных училищах, школах и академиях. Теперь, когда нам пришлось близко столкнуться с офицерами всех стран, мы с гордостью можем сказать, что со старым офицером русской армии могли соперничать только германские и французские офицеры, – все остальные, по воспитанию, выучке, тренировке и храбрости, оказались далеко ниже.

А потому те, кто задавался целью уничтожить русскую государственность, стремились прежде всего разрушить армию и, как ее основу – обаяние государева имени и ее офицерский состав» (П.Н. Краснов. «Памяти Императорской русской армии»).

«Берегите офицера! Ибо от века и доныне он стоит верно и бессменно на страже русской государственности. Сменить его может только смерть» (А.И. Деникин. «Офицеры»).

В этих словах указаны все заслуги русского офицера перед родиной и все его значение… Того самого, скромного, преданного долгу офицера, на которого довоенная беллетристика выливала ушаты грязи пополам с обидным пренебрежением и злой, незаслуженной иронией, того самого офицера, который умирал в болотах и лесах Восточной Пруссии, Литвы и Польши, Волыни, Галиции, Румынии, в горах и ущельях Карпат и Малой Азии, на Балканах и во французской Шампани…

Того офицера, который, будучи разжалован Временным правительством в бесправного «технического советника», все-таки сумел продолжать умирать с пользой для России, а потом, с минимальной поддержкой прочих слоев населения, создал и два года поддерживал Белое движение.

Бессменными часовыми на страже России всегда сознавали себя и сознают до последнего издыхания доблестные царские офицеры, обреченные на самопожертвование со дня производства в это высокое звание государем императором:

Мы – часовые у старого знамени,

Старого знамени чести России,

Мы пронесем его в буре и пламени

Мы не боимся людей и стихии.

В мире, Руси охраняя достоинство,

Не угасая священного пламени,

Мы – как и прежде, незримое воинство,

Мы – часовые у старого знамени.

В гуле машин, в рудниках за работою,

В чуждой земле – мы к земле не склоняемся,

Полны в нас мысли одною заботою:

«Скоро ль, Россия, с тобой повидаемся,

Скоро ль врагам будут козни оплачены,

Скоро ль печали разлуки познавшие,

Мыслью, с родною страной нашей сплочены,

К ранам ея припадем отстрадавшие…

Скоро ли?» – «Скоро, родные, далекие…»

Голос земли заглушенный доносится:

«Скоро вернетесь вы все, одинокие,

В русскую даль, куда мысль ваша просится,

Верьте! И дни будут радостно новыми,

Сменит рассвет отблеск красного пламени!

Ждите призыва… И будьте готовыми,

Верные долгу, хранители знамени!»

Князь Ф.Н. Касаткин-Ростовский

Русский офицер был воспитан в строгих понятиях чести и честности. В уважении к обряду и религии воспитывались кадеты и юнкера. Офицерами они передавали это уважение солдату…

Старый офицер Российской армии рождался с именем государя в сердце. Преданность монарху он приобретал с молоком матери. До семидесяти процентов офицеры были сыновьями, внуками или правнуками офицеров или солдат. Традиции семьи и рода смешивались с традициями полка. И эти традиции были – беспредельная преданность своему государю.

Ребенком будущий офицер привыкал чтить царя и любить родину. С малых лет кадет в ротных залах видел портреты государя, учился петь народный гимн в соответствующей торжественно-молитвенной обстановке.

В Царские дни он бывал на божественной литургии и молебне. Эти дни запоминались.

Государи посещали столичные корпуса и при всяком посещении провинции бывали в местных военных школах…

Получивший корпусное воспитание и немало обязанный достоинствами своей литературной речи преподавателю военно-учебных заведений, известному словеснику В.П. Шере-метевскому, талантливый ученик его А.И. Куприн посвятил родному военному Александровскому училищу последнее произведение 1928 года – роман «Юнкера».

С модной когда-то тенденциозностью обобщавший в своем «Поединке» отрицательные стороны полковой службы и офицерского быта маленького гарнизона[140], наш популярный писатель, старый офицер, исправляет ныне эти прегрешения молодости, описывая прочувствованными словами жизнь московских юнкеров-восьмидесятников.

«Прошло около двух месяцев со вступления Александрова в белые стены училища. Из него уже вырабатывается настоящий юнкер-александровец. Он всегда подтянут, прям, ловок и точен в движениях. Он гордится своим училищем и ревностно поддерживает его честь. Он бесповоротно уверен, что из всех военных училищ России, а может быть, и всего мира, Александровское училище самое превосходное. И это убеждение, кажется ему, разделяет с ним и вся Москва – Москва, которая так пристрастно и ревниво любит все свое, в пику чиновному и холодному Петербургу: своих лихачей, протодиаконов и попов, певцов, актеров, кулачных бойцов, купцов, профессоров, певчих, поваров, архиереев и, конечно, своих стройных, молодых, всегда прекрасно одетых, вежливых юнкеров со Знаменки, с их чудесным, несравненным оркестром.

Живется юнкерам весело и свободно. Учиться совсем не так трудно. Профессора – самые лучшие, какие только есть в Москве. Искусство строевой службы доведено до блестящего совершенства, но оно не утомляет: оно граничит со спортивным соревнованием. Правда, его однообразие чуть-чуть прискучивает, но домашние парады с музыкой в огромном манеже на Моховой вносят и сюда некоторое разнообразие. А кроме того, строевое старание поддерживается далекой, сладкой, сказочной мечтою о царском смотре или царском параде. Каждому юнкеру втайне кажется несправедливостью судьбы, что государь живет не в Москве, а в Питере. Но об этом не говорят…

В октябре 1888 года по Москве разнесся слух о крушении царского поезда около станции Борки. Говорили смутно о злостном покушении. Москва волновалась. Потом из газет стало известно, что катастрофа чудом обошлась без жертв. Повсюду служились молебны, и на всех углах ругали вслух инженеров с подрядчиками. Наконец пришли вести, что Москва ждет в гости царя и царскую семью: они приедут поклониться древним русским святыням. Все эти слухи и вести проникают в училище.

Утром, после переклички, фельдфебель Рукин читает приказ: „По велению государя императора встречающие его части Московского гарнизона должны быть выведены без оружия. По распоряжению коменданта г. Москвы войска выстроятся шпалерами в две шеренги от Курского вокзала до Кремля. Александровское военное училище займет свое место в Кремле от Золотой решетки до Красного крыльца. По распоряжению начальника училища батальон выйдет из помещения в 10 часов“.

Ровно в полдень в центре Кремля, вдоль длинного и широкого дубового помоста, крытого толстым красным сукном, выстраиваются четыре роты юнкеров 3-го военного Александровского училища, четыреста юношей в возрасте от восемнадцати до двадцати лет. Юнкер 4-й роты Алексей Александров стоит в первой шеренге. Царь пройдет мимо него в трех-четырех шагах, ясно видимый, почти осязаемый…

Ждут долго. Вывели за два часа, по необычайному случаю. Еще в училище свои портупей-юнкера и ротные офицеры осматривали каждого с заботливостью матери, отправляющей шестнадцатилетнюю дочь на первый бал. Теперь в Кремле нет-нет подойдет курсовой офицер, одернет складку шинели, поправит поясную медную бляху с изображением пылающей гранаты, надвинет еще круче на правый глаз круглую барашковую шапку с начищенным двуглавым орлом. Государь, конечно, все заметит своим сверхчеловеческим взором: и недотянутый конец башлыка, и неровно надетую шапку, и вздувшуюся складку. Заметит, но никому не скажет, только огорчится за александровцев. Сияет над Кремлем голубое холодное небо. Золото солнца расплескалось на соборных куполах, высоко кружатся голуби. Осенний запах.

Ожидание не томит. Все радостно и легко возбуждены. Давно знакомые молодые лица кажутся совсем новыми; такими они стали свежими, ясными и значительными, разрумянившись и похорошев в крепком осеннем воздухе. В голове как шампанское. Скользит смутно одна опасливая мысль: так необыкновенно, так нетерпеливо волнуют эти счастливые минуты, что, кажется, вдруг перегоришь в ожидании, вдруг не хватит чего-то у тебя для самого главного, самого большого.

И вот какое-то внезапное беспокойство, какая-то быстрая тревога пробегает по расстроенным рядам. Юнкера сами выпрямляются и подтягиваются без команды. Ухо слышит, что откуда-то справа далеко-далеко раздается и нарастает особый, до сих пор неразличимый шум, подобный гулу леса под ветром или прибою невидимого моря.

Командуют: „смирно“. Выравнивают. Опять: „смирно“. Потом на минуту „вольно“. Опять „смирно“. Позволяют размять ноги, не передвигая ступней.

Так без конца. Так бывает всегда на парадах. Но на этот раз из юнкеров никто не обижается.

Какими словами мог бы передать юнкер Александров это медленно наплывающее чудо, которое должно вскоре разрешиться бурным восторгом, это страстное напряжение души, растущее вместе с приближающимся ревом толпы и звоном колоколов. Вся Москва кричит и звонит от радости. Вся огромная, многолюдная, крепкая старая царева Москва. Звонят и Благовещенский, и Успенский соборы, и Спас за решеткой, и, кажется, загремел сам Царь-колокол и загрохотала сама Царь-пушка!

А когда в этот ликующий звуковой ураган вплетают свои веселые медные звуки полковые оркестры, то кажется, что слух уже пресыщен – что он не вместит больше.

Но вот заиграл на правом фланге и их знаменитый училищный оркестр, первый в Москве. В ту же минуту в растворенных настежь сквозных золотых воротах, высясь над толпою, показывается царь. Он в светлом офицерском пальто, на голове круглая низкая барашковая шапка. Он величествен. Он заслоняет собою все окружающее. Он весь до такой степени исполнен нечеловеческой мощи, что Александров чувствует, как гнется под его шагами массивный дуб помоста.

Царь все ближе к Александрову. Сладкий острый восторг охватывает душу юнкера и несет ее вихрем, несет ее ввысь. Быстрые волны озноба бегут по всему телу и приподнимают ежом волосы на голове. Он с чудесной ясностью видит лицо государя, его рыжеватую, густую, короткую бороду, соколиные размахи его прекрасных союзных бровей. Видит его глаза, прямо и ласково устремленные в него. Ему кажется, что в течение минуты их взгляды не расходятся. Спокойная, великая радость, как густой золотой песок, льется из его глаз.

Какие блаженные, какие возвышенные, навеки незабываемые секунды! Александрова точно нет. Он растворился, как пылинка, в общем многомиллионном чувстве. И в то же время он постигает, что вся его жизнь и воля, как жизнь и воля всей его многомиллионной родины, собралась, точно в фокусе, в одном этом человеке, до которого он мог бы дотянуться рукой, собралась и получила непоколебимое, единственное, железное утверждение. И оттого-то рядом с воздушностью всего своего существа он ощущает волшебную силу, сверхъестественную возможность и жажду беспредельного жертвенного подвига.

Около государя идет наследник. Александров знает, что наследник на целый год старше его, но рядом с отцом цесаревич кажется худеньким стройным мальчиком. Это сопоставление великолепного тяжкого мужского могущества с отроческой гибкой слабостью на мгновение пронизывает сердце юнкера теплой, чуть-чуть жалостливой нежностью.

Теперь он не упускает из вида спину государя, но острый взгляд в то же время щелкает своим верным фотографическим аппаратом. Вот царица. Она вовсе маленькая, но какая изящная. Она быстро кланяется головой в обе стороны, ее темные глаза влажны, но на губах легкая милая улыбка. Видит он еще двух великих княжон. Одна постарше, другая почти девочка. Обе в чем-то светлом. У обеих из-под шляпок падают до бровей обрезанные прямой челочкой волосы. Младшая смеется, блестит глазами и зажимает уши: оглушительно кричат юнкера славного Александровского училища.

Но вот и проходит волшебное сновидение. Как-то чересчур быстро! У всех юнкеров бурное напряжение сменяется тихой счастливой усталостью. Души и тела приятно распускаются. Идут домой под звуки резвого, бодрого марша.

Во дворе училища командир батальона, полковник Артабалевский, он же Берди-Паша, задерживает на самое короткое время юнкеров в строю.

– Государь пожаловал нам два дня отдыха. „Ура“ его императорскому величеству!»

Не забудет будущая возрожденная Москва подвига юнкеров-александровцев со Знаменки и алексеевцев из Лефортово, кадет, студентов и гимназистов, доблестно, до последней капли крови защищавших в 1917 году сердце России – родную им Москву против сильнейшей орды большевиков-красноармейцев, и соорудит достойный их беззаветного мужества монумент…

«Наше производство в офицеры было после больших маневров.

Незабываемые минуты… У царского валика выстраивались пажи, юнкера Николаевского кавалерийского училища, и туда же бодрым шагом подходили юнкера Павловского и Владимирского пехотных, Константиновского и Михайловского артиллерийских и Николаевского инженерного училищ.

С царского валика спускались императрица с великой княгиней Марией Павловной, за ними шел государь. В фуражке и длинном сюртуке при шарфе он подошел к фронту юнкеров и сказал несколько слов.

Фронт был длинен, но каждое слово государя было слышно в трепещущей тишине осеннего солнечного полудня. Это не была речь. Чтобы толкнуть наши души на святое дело служения родине, не были нужны речи; нужно было только его отцовское благословение.

– Поздравляю вас, господа, офицерами, – сказал государь. – Служите честно России. Воспитывайте солдат в любви к родине. Любите солдат так, как я вас люблю…

И все… Резко, но сдержанно, «офицерскими» голосами ответили мы:

– Покорнейше благодарим, ваше императорское величество.

И грянуло „ура“…

Императрица и великие княжны пошли к камер-пажам, чтобы лично раздавать тем, кто при них состоял, приказы о производстве. Нам их выдавали дежурные генерал-адъютанты и флигель-адъютанты.

Государь медленно проходил по фронту и спрашивал, кто куда вышел.

– Ну, помогай Бог, – говорил он, узнав, что кто-либо шел служить на далекую афганскую или китайскую границу. – Не тоскуйте там, Бога помните, берегите русское имя» (П.Н. Краснов. «Памяти Императорской русской армии»).

Начиналась офицерская жизнь, и всем ее символом было: «жизнь за царя»…

А вот слова, сказанные государем императором Николаем II у того же «царского валика» при производстве в офицеры юнкеров и пажей 2 августа 1911 года:

«Господа, сегодня самый знаменательный для вас день. Помните то, что я вам скажу. Будьте в течение всей вашей жизни хорошими христианами, честными и преданными слугами своей родине и своему государю. Служите изо всех сил, с полным сознанием, что если каждый из вас честно и сознательно будет исполнять свое дело – какую бы маленькую должность ни занимал, он принесет большую пользу родине и своей части. Относитесь с уважением к вашим начальникам и без критики; друг к другу – по-товарищески, памятуя, что все вы составляете частицу одной семьи – великой русской армии. Служите примером подчиненным вам солдатам, как в военное, так и в мирное время. От всей души желаю всем вам успеха в предстоящей службе и поздравляю вас, господа, с производством в офицеры».

Почти такую же речь государь произнес 13 августа 1898 года при производстве в офицеры составителя этой книги. После маневров был дан отбой недалеко от Пулковской обсерватории. Все юнкера, подлежавшие производству, были вызваны к царскому шатру, выстроены по училищам, великие князья Михаил Александрович и Андрей Владимирович были вызваны из строя Михайловского артиллерийского училища великим князем Владимиром Александровичем. Государь тут же поздравил великих князей с первым офицерским чином. Затем государь поздравил всех юнкеров. Каждому был вручен высочайший приказ о производстве в офицеры. Обратно мы в конном строю вернулись в Петербург, в свое родное Константиновское артиллерийское училище, на Забалканский проспект. Приведя себя в порядок, только что произведенная молодежь облачилась в офицерскую форму и считала себя самой счастливой на всем свете, являясь представительницей Императорской армии и защитницей своего царя и родины.

Высокую преданность государю офицеры несли в свои части, заражали ей солдат…

Одним из красивейших, трогательнейших обрядов жизни Императорской армии был высочайший объезд лагерей и заря с церемонией[141].

Во время объезда государь знакомился с войсками лагерного сбора и потом молился с ними на общей молитве. И был тогда Господь с царем, с его армией, с его народом!

Два часа длился объезд. Два часа гудела земля криками могучего «ура», которое сливалось со звуками гимна и, слышное на много верст, говорило о том, чем живет Россия…

Доехав до правого фланга лагеря, до лейб-гвардии Преображенского полка, государь со свитой возвращались к Ставке.

Приближалось девять часов – время вечерней зари. Румяное солнце касалось краем диска красносельских полей. Оркестр умолкал. Со свистом взлетала ракета. И невольно все следили за ее полетом, за тонкой струйкой белого дыма, вившегося змейкой в голубой дали. За ней другая, третья…

И следом за ними громовым раскатом залпа гремела артиллерия главного лагеря и отражалась дальним эхом о горы Дудергофа. И этому залпу отвечал издали гром пушек авангардного лагеря, и долго грохотало эхо, отражаясь о холмы и леса.

И начиналась трескучая пехотная заря. То дружно трещали сотни барабанов, то смолкали, и тогда пели трубы сладкую музыку о величии подвига и смерти. И казалось, тени тех, кто был здесь раньше и кто умер на полях Горного Дубняка, Плевны и на Шипкинских высотах, кто защищал Севастополь, кто штурмовал Варшаву, кто с ранцем исходил всю Европу, кто был в Париже, кто занимал Берлин и дрался под Полтавой, и на этих самых красносельских полях, под Дудоровой мызой – вставали и носились над лагерями.

Вставала вся вековая слава Императорской армии.

И когда смолкала заря, перед ратью барабанщиков и горнистов выходил старший барабанщик и с ним горнист.

Крепко, резко прозвучала дробь и одинокий звук горна. Проиграли сигнал «на молитву». И раздалась команда старого барабанщика:

– Музыканты, барабанщики и горнисты, на молитву. Шапки долой.

И снял государь по этой команде фуражку, и напряженно стояли офицеры, и музыканты, и дамы…

Всеобщее молчанье. Вдали, на протяжении семи верст главного и авангардного лагерей, солдаты поротно пели «Отче наш», и их пение сливалось в неясный молитвенный аккорд.

Чеканя слово за словом, говорил барабанщик в напряженном молчании государевой свиты и офицеров: «Отче наш, иже еси на небесех…»

Русский солдат, русский крестьянин читал молитву перед своим государем, и государь молился по этой молитве. «Но избави нас от лукавого… Аминь».

Не спеша надел фуражку барабанщик.

Грянул отбой.

Государь надел фуражку и выступил вперед принимать рапорты фельдфебелей и вахмистров шефских рот, эскадронов и батарей.

Тихие сумерки опускались над Красносельским лагерем.

«Так было на моей памяти… Так было на памяти моего отца… Мой дед смотрел, как вахмистр лейб-гвардии Казачьего полка, которым он командовал, рапортовал государю Николаю Павловичу, мой прадед был на такой же заре в присутствии Александра Благословенного…

Так было…

И была слава русская. Было Бородино и Париж, было покорение Кавказа, было завоевание Туркестана. Отбивались в тяжелую Японскую войну, дрались на полях Восточной Пруссии, в Галиции и на Карпатах.

И побеждали.

Были честными к императорскому Дому своему и был белее снега императорский штандарт…» (П.Н. Краснов. «Памяти Императорской русской армии»).

Ничто так не облагораживало людей, ничто так не возвышало дух, как служба под знаменами Императорской армии.

Высоким сознанием долга перед царем и Отечеством проникались рядовые солдаты.

Особенным же горением сознания святости присяги зажигались сердца русской молодежи, проходившей через юнкерские училища и военные школы, двери которых по приказу Александра II еще с 1870-х годов были открыты для всех, удовлетворявших экзаменационным требованиям – без различия звания и происхождения.

О сущности прежнего кадетского воспитания будущих офицеров[142], о значении его для армии и государства существовало определенное мнение.

Кадет, удостоенный офицерского чина, на каких бы поприщах ему ни приходилось работать, всегда государственник.

Питомец гражданских учебных заведений – большой частью общественник.

В этом их существенная разница. Воспитанники военных школ готовили себя к жертвенному подвигу за родину и ее верховного вождя. Грудью стать и умереть за царя и Отечество – высшее счастье офицера. Он – поэт войны и презирает тыловых шкурников.

А в мирное время – те же офицеры, естественно, всегда выдвигались на первые места в таких родах гражданской службы, где нужна была идейная преданность русской государственности, твердое поддержание дисциплины, умелое проявление законной власти в защите интересов благополучия и процветания Отечества. И не только офицеры – ценились и унтер-офицеры, десятки тысяч которых с честью служили на нижних ступенях всех ведомств, начиная от полиции и до либерального Министерства финансов.

С открытием широкого доступа в военные училища бывшим воспитанникам гражданских школ большинство этих гимназистов, реалистов и даже бурсаков-семинаристов в самый короткий срок перерождалось в таких же государственников, верных слуг царя и Отечества, как бывшие кадеты.

В своих «Записках генерала-еврея» генерал-лейтенант Генерального штаба М.В. Грулев добром вспоминает свою «alma mater» – Варшавское пехотное училище – и первые годы строевой службы вольноопределяющимся и юнкером.

Благодаря влиянию службы под императорскими знаменами полученному военному образованию от юнкерского училища до Академии Генерального штаба – этот выдвиженец из бедной еврейской семьи из местечка Режицы сделался выдающимся офицером русской армии, заслужив и боевые отличия, командуя полком в войну с Японией.

Воспоминания его о пребывании в юнкерском училище особенно характерны. Не одни только привилегированные корпуса давали армии достойных офицеров. Те самые окружные юнкерские училища, которые легкие на перо столичные писатели пренебрежительно назвали «фабрикой дешевых офицеров», через которые прошли более двух третей офицеров армейской пехоты…

Из них выходили те, по выражению Драгомирова, незаметные герои мирного времени, обреченные на подвижническую жизнь в маленьких гарнизонах окраинного захолустья. Они показали себя в Великую войну – от кадровых офицеров армейской пехоты остались живы одни лишь калеки-инвалиды.

Как готовились эти «обреченные» к подвигу своей «жизни за царя» и на защиту великой России, рассказывает генерал Грулев:

«Вступительный экзамен в юнкерское училище я выдержал легко и поступил в младший класс (был еще и приготовительный, для менее подготовленных). Я очутился в совершенно новых для меня условиях бытовых, служебных и учебных. Среда, в общем, была все та же: армейские вольноопределяющиеся, с которыми успел уже сжиться за полтора года совместной жизни и службы в полку, а обстановка училищной жизни была совсем иная.

Стоит несколько остановиться на этом важнейшем этапе былой подготовки главной массы нашего офицерства, потому, во-первых, что никакой посторонний глаз никогда не заглядывал и не мог заглянуть в эти закрытые учебные заведения. Даже жизнь семинарской бурсы или женских институтов находила в свое время своих бытописателей и разоблачителей. А кто стал бы раскрывать училищную жизнь, когда после узды юнкерской следует режим дисциплины офицерской, достаточной для того, чтобы наложить печать молчания на всю жизнь.

Между тем юнкерские училища являлись колыбелью главной массы нашего офицерства, которое впоследствии иногда творило историю. Конечно, я могу говорить лишь о моей „alma mater“, Варшавском юнкерском училище, но ясно, что все внутреннее содержание всех 10 окружных юнкерских училищ, существовавших по одному и тому же уставу, было совершенно одинаково.

Некоторое отличие Варшавского училища заключалось в том, что значительный процент юнкеров принадлежал к польской национальности; поэтому, несмотря на все запреты, польская речь слышна была часто в дортуарах и классах. Это обстоятельство послужило впоследствии причиной закрытия этого училища в первую очередь, раньше других окружных училищ.

Однако в мое время, в 1879–1881 гг., Варшавское училище процветало и считалось образцовым, главным образом, по строевой подготовке: приезжали даже из других училищ знакомиться у нас с постановкой строевого и стрелкового дела.

Но у нас была еще одна совершенно исключительная отрасль подготовки юнкеров, которой либо вовсе не было в других училищах, либо она была там в пренебрежении. Это – преподавание методики и педагогики. Дело в том, что случайно подвернулся в нашем училище весьма дельный преподаватель упомянутых предметов, артиллерийский подполковник Троцкий-Сенютович, сумевший, помимо основательных знаний, пробудить у юнкеров любовь к преподаванию грамоты солдату. Дело было поставлено просто и практично: по окончании теоретического курса ежедневно приводились к нам в училище команды безграмотных солдат из расположенных в Варшаве полков, и юнкера должны были практически применять изученные методы обучения. Эти занятия неизбежно увлекали импровизированных учителей, видевших воочию успех дела, когда после 10–12 уроков безграмотный солдат превращался в грамотного, умеющего читать и писать.

Многие из нас впоследствии, уже в роли офицеров, старались всеми мерами применять вынесенную из училища педагогическую подготовку, внедряя грамотность в войсках. Сам я был в числе этих многих.

Отрадно вспомнить нашу училищную библиотеку, которая была обставлена роскошно и уютно. Конечно, преобладали книги военного содержания, большую часть которых я успел перечитать; в особенности увлекался многотомной историей военного искусства Голицына, несмотря на ее крайнюю устарелость…

Состав юнкеров в окружных училищах заключал в себе преимущественно такие юношеские элементы, которые в общем потерпели кое-какой крах на учебном поприще: не выдержали переходного экзамена из класса в класс или просто не могли дотянуть до конца где-нибудь в гимназии, кадетском корпусе или в духовной семинарии. Поэтому военная дисциплина и строгий режим, учебный и житейский, в юнкерском училище являлись спасительными для этих, до некоторой степени, свихнувшихся элементов.

Крепко запечатлелась в памяти лагерная служба того далекого времени в Красном Селе. Сколько пленительной, чисто воинской поэзии в ночных тревогах, двухсторонних маневрах, в ночных бивуаках с пылающими кострами! Сколько сверкающей прелести в торжественных царских объездах лагеря, в сопровождении блестящей многочисленной и живописной свиты с военными и дипломатическими представителями со всех концов света! Какую дивную картину представляла собою заря с церемонией в присутствии государя и всей императорской фамилии, генералитета, дипломатического корпуса, иностранных военных представителей и чуть ли не всего аристократического Петербурга, собиравшегося всегда к этому вечеру в Красное Село из города и со всех дач.

А развод с церемонией! – этот чисто лагерный военный праздник, стоивший, правда, немало труда и пота для офицеров, а подчас и зуботычин для солдат; но в общем ансамбле представлявший собой эффектнейшую картину на ярком фоне лагерной жизни, развертывавшейся под звуки нескольких хоров музыки, окаймленной всегда многочисленной изящной публикой, собиравшейся нарочито в лагерь к этому часу.

С какой-то затаенной грустью вспоминается вся эта поблекшая теперь прелесть минувших дней! То ли жаль этих постепенно отмиравших красот нашей воинской жизни, вытесненных прозаическими требованиями профессионального дела, на которое легла повсюду серенькая тень „защитного“ цвета – то ли жаль собственной, канувшей в Лету, молодости, озарявшей тогда всю жизнь и службу, каковы бы они ни были.

Наследник, впоследствии государь Александр III, часто прогуливался пешком перед нашим лагерем, один, без адъютанта, почти всегда в шинели-пальто, надетом поверх красной шелковой рубахи с косым воротом, перепоясанной шнурком, и отведывал „пробу“; да не так, как обыкновенно это делали другие начальники повыше, т. е. прикоснувшись ложкой к щам или каше, а уплетал основательно внушительные порции, после чего уходил на лужайку перед лагерной линейкой и всей своей грузной фигурой растягивался на траве, животом на землю».

В 1914 году минуло уже 40 лет после введения всеобщей воинской повинности, и в Великую войну Императорская армия, в особенности обреченная на наибольшие потери «святая пехота», выступала вполне народной армией, демократичной даже в своем кадровом офицерском составе.

Сменялись поколения, федотовские майоры[143] давно уже опочили, а лихие забияки Всеволода Крестовского[144] вышли в отставку. Выросло новое поколение людей, обладавших менее блестящей внешностью, с более скромными требованиями к жизни, образованных, трудолюбивых, разделявших достоинства и недостатки русской интеллигенции. Менее изменился облик солдата, но между отбывающими трех– или четырехлетнюю общую воинскую повинность и прежним невольным профессионалом, служившим двадцать пять лет, – разница огромная. Условия же повседневной армейской гарнизонной жизни оставались почти те же.

Тяжкая трудовая жизнь, служение родине, пороки, но и доблесть, будничная пошлость, но и самоотвержение – все это находило отражение в кривом зеркале отечественной литературы. До Японской и Великой войны эта литература, а в особенности газеты и журналы, более всего уделяла внимание случавшимся в военном мире происшествиям, смакуя и раздувая малейший повод к скандальному их освещению.

Либеральная и радикальная печать усердствовала – по литературной традиции офицер изображался фатом недалекого ума, игроком, скандалистом, а солдат – смешным неповоротливым тупицей. Военные рассказы Льва Толстого, Гаршина, Верещагина, Немировича-Данченко все более заслонялись новейшими ходульными повестушками из военной жизни, отличавшимися надуманностью и тенденциозностью.

В наводнивших книжный рынок сборниках и журнальчиках изображался не действительный военный быт, а окарикатуренная «военщина», в каждой строчке сквозили идеи антимилитаризма и пацифизма. «Литературные выдвиженцы» отличались не только незнанием описываемой среды, но интеллигентским предубеждением и презрением ко всему военному.

Даже герои «Трех сестер» талантливого Чехова – офицеры артиллерийской бригады – оказались офицерами лишь по внешности: для зрителя-военного на сцене были чуждые ему, переодетые в мундиры «интеллигенты».

«…Лидия Петровна на бульваре с офицерами гуляет… Как она – такая умная, развитая – проводит время с такими чугуннолобыми господами…» – так изощрялся в своем «Санине» Арцыбашев, после революции превратившийся в милитариста, а четверть века назад старавшийся угодить «духу времени».

Также и Куприн дал подкупающее своим реализмом, но вместе с тем вводящее читателя в заблуждение изображение маленького гарнизона в повести «Поединок». Жестоко талантливым изображением полка, подробностями местной жизни, да еще и присвоив одному из отрицательных типов действительную фамилию бывшего командира 46-го пехотного Днепровского полка, автор заставил многих, даже в военных кругах, предполагать, что все списано им с натуры, хотя изобразил то, чего не было…

Такое же впечатление производили купринские «Кадеты» – повесть, написанная красочно, в чем-то даже правдиво, но отражающая одни только мрачные тени.

Если такие выдающиеся беллетристы, как Куприн и Арцыбашев, настолько были заражены литераторским психозом презрения к «военщине», то писательская мелкота из социалистических изданий уже распоясывалась вовсю, безнаказанно оскорбляя офицеров.

«Армия – каста… Узкий грошовый эгоизм, презрительное отчуждение, апатия к жизни… Без знания, ненавидя и презирая все постороннее, ревниво оберегая свои грошовые привилегии… Плесень, затхлость… Открытый публичный цинизм… Безделье, буйства…» – так, пользуясь свободой печати 1906 года, измывался над офицерами только что амнистированный один из бесчисленных дезертиров Японской войны П. Пильский.

Авторы смеялись «красным смехом» над людьми, побежденными на маньчжурских полях, но исполнявшими свой долг до конца… В 1906 году прославленный «освободительным движением» поэт Константин Бальмонт, несмотря на призывной возраст, в войне не участвовавший, написал возмутительные стихи, усердно распространявшиеся среди учащейся молодежи гектографированными копиями:

РУССКОМУ ОФИЦЕРУ

Грубый солдат! Ты еще не постиг,

Кому же ты служишь лакеем?

Ты сопричислился – о, не на миг! —

К подлым, к бесчестным, к злодеям.

Я тебя видел в расцвете души,

Встречал тебя вольно-красивым.

Низкий! Как пал ты! В трясине! В глуши!

Труп ты, во гробе червивом.

Кровью ты залил свой жалкий мундир!

Душою ты в пропасти темной.

Проклят ты. Проклят тобою весь мир.

Нечисть! Убийца наемный!

Нет и не должно быть забвения подобным подлейшим произведениям «поэтов гражданской скорби»! Нет и не может быть прощения этим литературным лакеям революции, хулителям офицеров Императорской армии!

Подобные пасквили писались в то время, когда только благодаря сохранившемуся авторитету офицерства не разложилась армия после Японской войны в период первой смуты, и когда благодаря верности долгу и мужеству русского офицера уцелела Россия, и сам Бальмонт еще не испытал награды от «черни», перед которой так пресмыкался и от которой ему же пришлось спасаться под защиту офицеров Белой армии!

Но и это еще не все! Яснополянский мыслитель в «Письме к фельдфебелю», «Солдатской памятке», «Не убий» и пр. писал: «офицеры и солдаты – убийцы»; «правительства со своими податями, солдатами, острогами, виселицами и обманщиками-жрецами, суть величайшие враги христианства»…

Вот такие моральные испытания переносило безропотно наше многострадальное офицерство, связанное дисциплиной и сознанием долга присяги. И это в течение целых десятилетий со стороны одной только отечественной литературы и «передовой печати», что, впрочем, неудивительно, если вспомнить, в чьих руках была эта пресса.

Но поразительнее всего, что не менее тяжкие удары офицерскому престижу и личному самолюбию наносились нередко «в спину», из своей же среды, например, не кем иным, как «талантливейшим военным профессором и писателем», знаменитым командующим войсками Киевского военного округа генерал-адъютантом М.И. Драгомировым.

Воспитанный и построивший свою карьеру в эпоху «обличительной литературы» 1860-х годов, когда вся Россия с кающимся дворянством во главе предавалась безудержному самооплевыванию, прославленный острослов М.И. Драгомиров, «достигнув степеней известных», считал, что «все» себе может позволить.

Своей несдержанной самовластной натурой генерал М.И. Драгомиров являл собой поучительный пример невыполнения заповедей великого Суворова, популяризацией «Науки побеждать» которого он сам приобрел личную известность. Много пользы принесло внедрение им в армии суворовской «солдатской» памятки, но он забывал, что Суворов оставил также «памятку для генералов», между прочим гласившую: «…Начальник основательное рассуждение предпочитает остроумию, будучи врагом зависти, ненависти и мщения, низлагает своих недругов великодушием» или «С юных лет приучайся прощать погрешности ближнему и никогда не прощай своих собственных» и т. п.

Пренебрегая заветами своего же кумира Суворова, М.И. Драгомиров забывал и о наказах Петра Великого, требовавшего строжайшего соблюдения законности при взыскании с офицеров, честь и достоинство которых император ограждал и оберегал.

Не мог не знать и бывший начальник военной академии Драгомиров, как самый требовательный и грозный император Николай I увещевал героя Эривани[145], Эрзерума и Варшавы – графа И.Ф. Паскевича-Эриванского:

«Не надо угнетать и быть несправедливым… Прощать – великодушно; притеснять же без причины – неблагородно… Да украсит Вас и последняя слава – скромность…»

Между тем, требовавший от офицеров строгого исполнения законов и уставов, Драгомиров, в сущности, сам изо дня в день демонстративно нарушал устав дисциплинарный в соединении с превышением власти. Высшему начальнику при наложении взысканий на подчиненных не было дано права усугублять наказание опубликованием о нем к всеобщему сведению приказов, оглашение которых в печати вело к распространению их по всему округу, не только в военных изданиях, но и в газетах и даже иностранной прессой.

При этом сами приказы излагались в выражениях недопустимо оскорбительных для личного достоинства, унижающих воинское звание, публично порочащих офицеров, а также позорящих целые части Императорской армии.

И так продолжалось целых 15 лет (с 1889 по 1905 г.) пребывания Драгомирова во главе войск важнейшего военного округа, причем он был еще и генерал-губернатором богатейшего густонаселенного края.

Мало того, генерал Драгомиров свои обобщения многого, известного ему по высокому служебному положению, излагал, не стесняясь в формулировках, в хлестких статейках в покровительствуемом им же частном журнале «Разведчик», откуда эта драгомировщина перепечатывалась как русской, так и иностранной прессой враждебных государств.

«Рыба с головы воняет»… «Армейская серая скотинка»… «Очевидно, сей командир не удосужился прочитать гарнизонный устав»… или «Господа офицеры! Вы срочной службой не обязаны. Кто чувствует себя к службе негодным – может уходить»… и т. д., и т. д.

Впрочем, уже уходя «на покой», Драгомиров и сам не мог не сознавать, что вся его «словесность» далеко не дала тех результатов, на которые он рассчитывал.

В 1905 году в любимом «Разведчике» в фельетоне «Дела и делишки» он писал с характерным задором:

«Дело не в том, как говорят солдату – „ты“ или „вы“, а в том, что солдат водят оборванцами и не прекращается „мордобой“… Как не приходит в голову этим господам, что их морда слеплена из той же самой глины, что и солдатская, и что если солдат об этом догадается, то нехорошо будет»…

Трудно теперь поверить, что в разгар смуты 1905 года подобные писания могли печататься в Санкт-Петербурге, в распространенном в войсках военном журнале «Разведчик», за подписью генерал-адъютанта М.И. Драгомирова, командующего войсками военного округа и генерал-губернатора!

Служивший под его началом генерал А.И. Деникин счел, однако, необходимым в своей книге «Старая армия» подчеркнуть, что «ко времени Мировой войны рукоприкладство, как система, было изжито безусловно. Это было уже не показной чертой быта, а изнанкой его, не характерным явлением, а уродством. Оно не чванилось открыто своим озорством и безнаказанностью, а таилось под спудом, встречая не только законное преследование, но и общественное осуждение».

Возмущаясь печатно и по-генштабистски обобщая отдельные случаи рукоприкладства в общее явление, генерал-адъютант М.И. Драгомиров сам занимался еще более непростительным «моральным рукоприкладством»… Кому наносились им безнаказанно в течение стольких лет «моральные побои»? Все тому же нашему многострадальному офицерству! И в тот именно исторический момент, когда офицеры Императорской армии и флота так доблестно исполняли свой долг перед царем и Отечеством! Когда именно они, эти герои долга, поносимые разнузданной печатью, этой «матерью революции», наши господа офицеры спасли армию от развала, а Россию от крушения в 1904–1905 годах!

В армии раздавались трезвые голоса, осуждавшие эту драгомировщину, а равно требовавшие обуздания бесчинств печати и общественности в отношении воинского звания вообще. Противником драгомировских публичных показов отрицательных сторон войскового быта тогда был фельдмаршал И.В. Гурко.

В своем Варшавском военном округе – требовательный, суровый генерал-адъютант Гурко готовил свои войска (летними, зимними и ночными маневрами) к будущим военным действиям на этом важнейшем участке фронта войны с Австро-Венгрией… Но ни в словах его наставлений, ни в поучительнейших приказах этого героя войны 1877 года никогда не допускалось ничего подобного драгомировским обличениям.

Более того, каждый командир, любитель озорного красноречия, остерегался малейшего лишнего слова, чувствуя на себе орлиный взгляд Гурко.

Генерал Деникин отмечает: «Многочисленные противники Драгомирова ставили ему в вину, что, „популярничая с солдатами, он был резок и груб с начальниками“, что „нельзя вести воспитание солдата через голову офицера“… Талантливый военный писатель Г. Елчанинов (Егор Егоров), служивший одно время в Киевском округе, в таких резких чертах характеризовал армейскую жизнь: «…Культивируется неуважение к офицеру и уверенность в его якобы преднамеренной незаботливости о меньшей братии. „Душа солдата“… „Солдатское сердце“… „Кланяюсь в ноги“… „Мы недостойны их, господа!“ – вот наш современный культ. И рядом с этим хамство и скверное обращение с офицерами, грубость, бессердечие, произвол…»

В каких условиях исполняли свой долг и присягу до последнего издыхания стоявшие на страже России наши доблестные царские офицеры, талантливо изображает Иван Шмелев на страницах своего произведения «Солдаты»[146]:

«Навстречу набегали огоньки, застава.

– Куда вы?., стойте… капитан Бураев!.. – крикнул кто-то. Он столкнулся с кем-то, взвил [коня] Рябчика.

– Чуть не сшибли… ах вы, Буравок!..

– Простите, капитан… так, разогнался… – признал Бураев ротного 9-й роты, штабс-капитана Артемова. – На усмирение?

Из полевого переулка, слева, выходила рота в полном походном снаряжении, скребя шагами. Вздутые мешки серели сбоку, штыки мерцали ровными рядами.

– Сми-рнааа, р-равнение напра-ва!.. – закричал Артемов. – Шире, шире шаг! Левое плечо вперед… прямо, ма-арш!.. Подпоручик Константинов, ведите роту… нагоню! Чаще перебежки… пользуйтесь ночным маневром!..

Рота вышла. Ехала лазаретная линейка, кухни.

– Воюем с пролетарами, голубчик… – сказал, закуривая, штабс-капитан, рыжебородый, грузный, по-походному в ремнях, с биноклем и наганом. – Третья неделя забастовка, сегодня вскрылось… захватили директора, грозятся учинить расправу. Говорят, у них там агитаторы укрыты, с бомбами… черт их побери! Пойдем в атаку на эту сволочь… – плюнул штабс-капитан. – Там и прокурор, и вице-губернатор, и стражников нагнали… оцепили, а не выдают! Только сошлись дерябнуть к Туркину, в преферансик пошвыряться… бац, к командиру… Ну, уж задам им перцу!..

– Роту без нужды не горячите, – сказал Бураев. – Неважно на солдат влияет. Для сих маневров надо бы особый корпус, внутренней охраны.

– Кой черт, неважно! Рота у меня – вот! – Он сжал кулак. – Так-то распатроним… А эти… уж живыми не уйдут. У…цев троих из нестроевой под суд, ихние прокламации нашли… ни за что погибнут!

– Не горячите. Тут не революция, а глупость. Сволочь захватите.

– Там разберемся. А солдаты рады… по три гривенника на рыло, да и угостят, понятно. Вот вы говорите… стой, черт!., говорите, не надо горячиться. Да черта мне стрелять в болванов… курицы не могу зарезать. Понятно, долг исполню. Ни в воздух, ни холостыми теперь нельзя, после былого „опыта“. Стрелять, коли что, придется. А вы бы полюбовались на моего Константинова-вояку, вот пошел народец… малиновое! Губы посинели, как утоплый… трясется, хнычет… „Как я могу стрелять в народ!“ Чуть не истерика, да еще при фельдфебеле, при взводных! Ну, что прикажете мне делать, подать рапорт!..

– Черт знает! – сказал Бураев возмущенно. – Это сейчас же разнесется солдатней… считайтесь с этим. Придется, хоть и больно. Офицерский суд решит. Разводить заразу… Ну, прапорщик запаса, особенно эти универсанты, протестанты… не в счет. А то вдруг кадровый!..

– Так бы сейчас дерябнул!.. – крякнул штабс-капитан, вбирая пузо. – Послать бы казачков, живо бы плетями… Не на японцев… нас-то чего тут беспокоить?..

– Бывает, нельзя без боя. 1905-й помните? Почему ему не повториться, при таких порядках! – и он подумал, что вытворяют в Петербурге: «Гришка Распутин, разные Иллиодоры, бестолочь и „тайны“. В армии – мы, командиры рот, на манер отмычки, „козлища“, черт знает…»

Подумал – и смутился.

– Для внутренних историй нужны части боевой внутренней охраны, особой дисциплины, а не регулярные войска. Нужна реформа. Стражниками тут не обойдешься…

– Ну, догонять пошел.

Они простились.

„Выбрал командир Артюшу. Ни шагу без фельдфебеля. И трусит, – подумал Бураев раздраженно. – Пошли надежного. Чекана или Густарева. Бригадный шляпа, за себя дрожит. Как бы Москву не потревожить. Там ведь все с примеркой, за чужой шеей!.. – выругался он. – А случись серьезное? С такими трясопузами да сопляками…“

За разговором они доехали до семинарии. Пришлось вернуться, к Кожину заехать. У семинарского забора, на углу, стояла кучка семинаристов. Донеслось:

– Покажут им олеховцы! Вон тоже, сволочь едет… охранники!..

Бураев вспыхнул. Подумал – мальчишки, не придавать значения? Он уже проехал. Нет, нельзя: взрослые болваны, хулиганье. Он бросил Рябчика на кучку и дал нагайкой. Кучка побежала. Он нагнал и вытянул еще. Один споткнулся. Бураев вытянул еще, по заду.

– Будешь помнить „сволочь“! Уважай армию, скотина!.. Встать! – крикнул он семинаристу. – Фамилия?..

Из-за угла кричали:

– На безоружного попался… царский плевок, опричник! Бей его, ребята!..

Бураев погрозил нагайкой. Лежавший плакал.

– Подыму, не притворяйся… встать, скотина!

Семинарист поднялся. Он был верзила, не ниже капитана.

– Фамилия?! Вы, мерзавцы, не дети, а великовозрастные болваны, и будете наказаны!.. Подойти ко мне!.. – крикнул он притихшим.

– Мы готовы извиниться… – сказал из кучки кто-то.

– Извиняться перед всяким!.. – крикнул бас и свистнул.

– Подойди, если ты не трус! – крикнул Бураев кучке. – А ты, не двигаться, – взял он за шиворот семинариста. – К ректору идем! Фамилия?!.

– Мирославский, – плаксиво заявил семинарист. – Это не я, можете спросить.

– Всех найдем! – сказал Бураев. – Двигайся.

– Найдешь, у своей… вошь! – крикнул из кучки бас, и побежали с песней:

На дворе у попадьи

Растерялися бадьи…

– Позвольте, господин офицер?.. – услыхал Бураев раздраженный голос. – На каком основании вы издеваетесь над мальчиком?.. Вы его ударили! Он вас ударил плеткой? Не бойтесь, смело говорите… я не допущу… – обратился неизвестный к семинаристу. – Вы его били? На каком основании?..

– Что такое? – сдержанно спросил Бураев господина с остренькой бородкой и в пенсне. – Кто вы тут такой? Вы слышали?.. Вы за хулиганов?..

– Я член земской управы… Канунников. Вот моя карточка. Я не могу позволить, чтобы при мне учиняли гнусное насилие над учеником… публично!..

– А я капитан Бураев. Вас интересует, что произошло? Удовлетворю ваше любопытство. Эти оболтусы, в кучке, посмели оскорбить армию… понимаете, а-рмию! – крикнул Бураев, тряся нагайкой. – Нет, ты посто-ой… – подтянул он за ворот семинариста, который пробовал рвануться, – мы с тобой сейчас к ректору направимся… Вы довольны? – обратился он к господину в белом картузе.

– Но позвольте, нельзя же…

– Нет, уж теперь… вы позвольте! – поднял Бураев голос. – Когда оскорбляют армию императора и России… и господин член управы вмешивается и берет сторону мерзавцев и хулиганов… что это значит?!

– Но я не слыхал, позвольте!..

– А не слыхали – молчите! Сперва узнайте. Когда говорит офицер – говорит офицер! С вас довольно? Если не довольны и если вы достойны… – к вашим услугам! Капитан Бураев.

– Не испугаете… я завтра же еду к губернатору! – запальчиво заявил член управы. – И не позволю самоуправства…

– Можете успокоиться. Я не скрываюсь, сейчас же заявлю ректору, а завтра подам рапорт обо всем. Вы слышали, что эти хулиганы кричали на всю улицу – „царский плевок“ и „охранник“? Вы слыхали, если не глухой. Если видели, как отпорол нагайкой хулиганов, вы слышали! Или вы солидарны, а?.. Я вас знаю: когда оскорбляют армию и государя, вы не слышите. Когда порят нагайкой дрянь… вы заступаетесь, кричите о насилии и самоуправстве! Меня не тронете вашими истертыми словечками, знаю я вас!.. За себя я сумею всегда ответить… и отвечу! С вами разговор кончен. А тебя, хулиган, я дотащу до ректора.

И, не обращая внимания на какие-то путаные слова заступника, Бураев, не выпуская ворота семинариста, спрыгнул с коня и направился к освещенному двумя фонарями подъезду семинарии. Вызвав звонком швейцара, он приказал ему подержать коня и, все еще держа за ворот примолкшего семинариста, сказал попавшемуся навстречу ламповщику, чтобы провел его к господину ректору. Скоро явился, скатившись с лестницы, худой и высокий инспектор семинарии, в вицмундире, с оловянными пуговицами. Бураев объяснил вкратце и потребовал самого ректора. Инспектор стал уверять, что он имеет достаточно полномочий, что в такой поздний час… приемные часы кончились… господин ректор занят учеными трудами в своей библиотеке…

– Дело настолько серьезное, что я прошу вас побеспокоить господина ректора, иначе я не уйду! – твердо сказал Бураев.

Его попросили к ректору, в кабинет. Он повел за собой семинариста.

Благообразный архимандрит, в темном подряснике, сидел в кресле, в груде бумаг и книг. Он вдумчиво выслушал Бураева, покачал неодобрительно головой, потом покачал уже с одобрением, когда дело дошло до порки, и объявил:

– Не могу во всем усмотреть иного чего, кроме, во-первых, бесстыдного и прискорбного поведения негодных, участь которых будет решена завтра же… и, во-вторых, справедливого и государственного внушения негодным. И от всего сердца благодарю вас, капитан… ибо во всем этом бесчинстве больше значимости, чем кажется. Наша семинария борется с этим смердящим духом разложения нравов и попирания законов. Эти гады завтра же будут извержены. Только прошу вас… не доводите до официального пути, во избежание пересудов в обществе нашем, между нами, скудоумном и пустоумном… дабы не вышло соблазна горшего и…

– Простите, господин ректор, но я обязан подать командиру рапорт… – сказал Бураев.

– Лишняя суета… зачем?

– Таков закон, господин ректор.

– Ну, в таком случае творите по закону.

Качая в возбуждении нагайкой, Бураев вышел. Швейцар, передавая Рябчика, сказал почтительно:

– Прямо, ваше благородие, никакого сладу с ими, и начальство наше… – он понизил голос, – никуда, никакой дисциплины… воспитатели водку с ими хлещут, а то чего и хуже. Ну, какие же из них попы-то выйдут!.. Тридцать два года здесь служу… год от году хуже. – Он получил пятиалтынный и поклонился. – Одна, можно сказать, похабщина… только и слышишь, что мать да мать!..

– Верно, старик! – сказал Бураев. – Солдат?

– Так точно, ваше благородие… Иван Баранов, старший унтер-офицер 72-го пехотного Тульского полка, в чистой с 89-го года! Наш полк с самим Суворовым в Итальянском походе был… барабан у нас пробило ядром… потому у нас теперь особый барабанный бой при марше, и турецкий барабан числится по штату военного времени, ваше благородие!.. – радостно и гордо сообщил Бураеву старик-швейцар.

– Вот ты какой… молодчик! – весело сказал Бураев, только сейчас заметив у солдата Георгия. – Был в боях?

– Так точно, в осьмнадцати боях, ваше благородие! Первое…

– Заходи, брат, как-нибудь… с лагерей вернемся, ко мне чайку попить, к капитану Бураеву, в полку узнаешь. Вот тогда расскажешь, буду ждать.

– Покорнейше благодарю, ваше благородие. Упомню, обязательно зайду.

Он подал стремя и еще молодецки топнул.

– Ну, прощай, Баранов.

– Счастливо ехать, ваше благородие!

Бураев был растроган этой неожиданной встречей. Не мог он равнодушно проходить мимо героев, особенно мимо солдат-героев. „Как знаменательно-то вышло, – думал он, – только что были хулиганы, молодежь… ни чести, ни отваги, и тут же рядом, старый человек, прямой и верный! И сколько их таких, невидных. Ими и жива Россия, на всех путях… Суворов в сердце, не забыл и тут… „барабан у нас пробило“! Когда же было, в битве при Требии… солдат, а знает. А спроси этих… „мать да мать!“ Все еще связан с „нашим“: „у нас особый барабанный бой, наш полк с самим Суворовым!“ Почему прежние – такие, а теперь?.. И во многом так. Родиной гордились, своим. Откуда этот халуек общественный, протестант – спортсмен? Не разобравшись, вопиет: „Насилие, публично издеваетесь над мальчиком!“ – хотя прекрасно знает, что хулиган. Губернатором грозится, а тот же губернатор у него – „бурбон“, „нагайщик“, „столыпинец“? Потому что офицер вмешался! Знать не знает, что тот же офицер всегда обязан!.. Присягой, честью. Старая повадка, рабья. И всегда тычут – привилегии! Сколько исписали… Чуть что, ведь на коленках будет ерзать, чтобы не дали в морду. В 1905 было, попритихли. Этот старик не раб. Крест на шее, и крестом отмечен, верный русский человек. Общество дает опору негодяям, не чтит закона, не понимает власти и не умеет властвовать. Гордый студень! А тоже – „не позволю“. И еще лезут государством управлять. С огнем играют, пораженцы!“»

Пишущий с толстовским художественным реализмом и исторической точностью Иван Шмелев нимало не сгущает краски. Все это было и памятно… немногим уцелевшим кадровым офицерам. После 1905 года офицерам постоянно приходилось быть на страже прежде всего своего воинского звания и мундира. К чему приводили добросердечие и непротивление – многих вразумил случай в городе Радом, когда революционная толпа напала на дежурную роту 26-го пехотного Могилевского полка. Рота изготовилась к стрельбе. Командир полка полковник Булатов остановил роту:

– Не сметь стрелять. Вы видите, что тут женщины и дети!

Вышел к толпе сам, безоружный, и был убит наповал мальчишкой-мастеровым…

На почве растерянности власти на местах возникло такое явление, как организация тайных офицерских обществ – не для политических целей, а для самозащиты.

Виленское общество, в виду слухов о террористических покушениях на воинских начальников, взяло на учет известных в городе революционных деятелей, предупредив негласно о возмездии. В Баку общее собрание офицеров постановило: «В случае убийства хотя бы одного офицера или солдата гарнизона, прежде всего ответят, кроме преступников, руководители и агитаторы революционных организаций.

Преступники пусть знают, что отныне их будут ловить и убивать. Мы не остановимся ни перед чем для восстановления и поддержания порядка».

Армия мешала революции, и революционерам нужно было ее разложить. Армия высмеивалась не только в печати, но и на театральной сцене, на сходках, на земских собраниях, в гостиных и салонах… Даже видные художники, как, например, Серов, давали для революционных журналов злобные карикатуры на военных. Адвокатская трибуна не раз была использована для поношения армии, даже в военных судах.

Офицерство тяжело переживало интеллигентский поход против армии… Но таковы тогда были модные антивоенные и, более того, противоофицерские настроения и выпады интеллигентской общественности – с конца Японской войны и до самого начала войны 1914 года.

Если, как мы видели, военные писатели столь неосмотрительно предавались чернильному словоблудию за счет многострадального офицерства, то что же можно было ожидать от окончательно распоясавшейся с осени 1904 года прессы, в особенности – от допущенных растерявшимся правительством легальных выпусков преступнейших, явно революционных газет, издававшихся эсерами и социал-демократами большевиками и меньшевиками.

Вот перечень выходивших в Санкт-Петербурге до кануна Великой войны, последовательно сменяя одна другую, этих пропагандистских газет, рассылавшихся по России с ведома правительства – по льготному почтовому тарифу «для произведений легальной печати»:

Органы большевиков РДРП:

«Правда», «Северная правда», «Рабочая правда», «Правда труда».

Органы меньшевиков РСДРП.

«Луч», «Живая жизнь», «Новая рабочая газета».

Органы социалистов-революционеров’.

«Трудовой голос», «Живая мысль».

В статье «Вооруженный милитаризм» (Трудовой голос. 1913. № 3) автор говорит:

«Воинская повинность и так ежегодно выбирает из среды населения самых молодых и здоровых работников. Следовательно, все растущее усиление военной силы отзывается на трудовом народе только тяготами. И если эти тяготы в мирное время можно перевести на рубли, то как оценить потери трудового народа во время войны? Погибших отцов и мужей, сыновей и братьев, поильцев и кормильцев не воскресить… Между тем трудовому народу вовсе и не нужно войско, не нужна и война… Трудовому народу нужны земля и воля. Но не народным кровопролитием можно достигнуть этого. Война нужна и выгодна не работникам, а командующим классам, эксплуататорам трудового народа… Поэтому в интересах трудового народа бороться против войн»…

Не менее резка и другая статья, напечатанная в том же «Трудовом голосе» («Изнанка милитаризма». 1913. № 10):

«Все больше и больше растет налог крови, все больше и больше крепких, здоровых сил отнимается от общества и обрекается на то, чтобы убивать лучшие годы в бессмысленной муштре. А в случае войны быть пушечным мясом… Весь гнет вооруженного мира… всей своей огромной тяжестью лежит на плечах трудового народа… Паны дерутся, у хлопцев чубы трещат… Нет, в том-то и беда, что паны сами не дерутся, а искусно заставляют хлопцев своей страны драться с хлопцами чужой и наживаются на кровопролитии». Статья заканчивается указанием, что в настоящее время возникновение войн между европейскими государствами затруднено тем, что «пролетариат уже вышел из того состояния, когда его безнаказанно можно было гнать, как стадо баранов, и он сумеет привлечь к ответу тех, кто виноват в его страданиях».

Приведенные выписки далеко не исчерпывают того преступного материала, который предлагали рабочие газеты своим читателям. Все это и подобное печаталось в газете эсеровской «Трудовой голос» в течение целого полугода, по июль 1913 года, пока правительство удосужилось газету оштрафовать и закрыть.

Вот в каких условиях доблестные наши господа офицеры совершали свой жертвенный подвиг – до самого предательства 1917 года…

Беззаветное подвижничество это продолжается и сейчас, здесь за рубежом, несмотря на редеющие ряды, на слабеющие моральные и физические силы. Но уже чувствуется нарастание молодых сил – продолжателей самоотверженного подвига их отцов и братьев…

Но это, однако, еще не все. Наши российские идеологи «демократии» так упорно внедряли в послушные им умы и до сих пор стремятся доказывать давно по всему миру жизнью опровергнутое утверждение, что армия – вне политики.

Армия – великая молчальница, армия аполитична, генералы и офицеры армии политикой не занимаются! Так эти политиканы стремились обезвредить для себя всегда грозное, в сущности, для всех авантюристов значение армии! И им доверчиво внимали, им верили – чаще потому, что эти лжеистины изрекались с ученых кафедр, обосновывались профессорами мнимо научными историческими выводами и теориями! Между тем стоит только оглянуться на историю Европы за одно лишь последнее столетие, чтобы убедиться в совершенно обратном значении армии в ходе политических событий и всех революций и контрреволюций!

Всюду и везде решающее влияние принадлежало именно армии, национальному войску. И из исторических документов мы знаем теперь, с каким страхом и трепетом вожди смуты всегда ожидали именно решения своей судьбы от вождей армии, от генералов, и часто от офицеров и солдат.

Все это, хотя и смутно, сознавали наши политиканы, делавшие смуту 1905 и 1917 годов. О том, как (и не особенно хитро!) пытались они еще в 1906 году переманить на свою сторону армию, которую сами же обязывали быть вне политики, свидетельствует полемика, разгоревшаяся на страницах газеты «Русские ведомости», московского органа кадетской партии.

Известный ныне своей нелепо трагической судьбой, председательствующий тогда в ЦК Конституционно-демократической партии князь П.Д. Долгоруков[147] в своей статье писал:

«…Пока правительство и народ в лице его представителей представляют из себя как бы два враждебных лагеря, пока правительство упорствует и предпочитает, вопреки ясно выраженной воле народа, следовать советам кучки людей, пока не установилось полное соответствие между властью законодательной и исполнительной, до тех пор нельзя ожидать умиротворения России, до тех пор нельзя ожидать и от войска – сынов того же русского народа, – чтобы оно было вполне безучастно в этой убийственной распре и слепым орудием в руках правительства. Неосуществимы и бесплодны поэтому пожелания, чтобы армия стояла вне политики и была беспартийной… Нельзя безнаказанно противопоставлять солдата – сына народа – тому же народу. Надо спешить, чтобы окончательное, но неизбежное при теперешней тактике правительства вовлечение армии в политику не принесло бы страшные, неведомые еще потрясения и без того измученной стране…»

Так призывал «оторвать армию от правительства», пытался смутить офицеров и убедить их изменить долгу присяги член Государственной думы, камергер князь П.Д. Долгоруков, потомок того князя Долгорукова-Крымского, который был одним из выдающихся полководцев… Правда, политиканствующий потомок, князь П.Д. Долгоруков, воинской повинности не отбывал и военного мундира не носил, хотя и был первым в России земгорцем, облекшимся еще в 1904 году в земгусарский мундир в качестве заведующего земскими санитарными отрядами в Маньчжурии.

Но как противоположны оказываются взгляды и отношение к верноподданнической присяге у потомков российских вельмож через несколько поколений!

Вот что ответил князю П.Д. Долгорукову внук декабриста, тогда – молодой подполковник Генерального штаба князь А.М. Волконский (а во время Великой войны генерал, наш военный агент в Риме):

Из обоих лагерей зовут армию к себе… К несчастью, и внутренние процессы при разгаре страстей не могут пройти

и 11 месяцев провел в харьковской тюрьме ОГПУ. Сурового приговора он не ожидал, считая переход границы не слишком тяжелым преступлением. Но 10 июня 1927 г. П.Д. Долгоруков был расстрелян. безболезненно. Одни уже кричат о разгоне Думы, другие призывают армию к присяге… И вот из оскорбляемых, оклеветанных рядов ее раздаются спокойные голоса: оставьте нас, нам нет дела до ваших партий. Меняйте законы – это ваше дело. Мы же – люди присяги и „сегодняшнего закона“. Оставьте нас! Ибо, если мы раз изменим присяге, то, конечно, никому из вас тоже верны не останемся… И тогда будет хаос, междоусобие и кровь».

Эта достойная отповедь, конечно, тогда не вразумила московского прекраснодушного революционера…

Императорский русский флот

Аще бы ничтоже было прочее, един флот был бы доволен к бессмертной славе его царского величества.

Феофан Прокопович.

Слово о Петре Великом. 1725

Подвиги русского сухопутного воинства тесно связаны с боевой службой славного Императорского российского флота.

Два века назад великий преобразователь России, выводя ее железной рукой на широкий путь, создал и флот.

А потом уже строились в Воронеже, в Архангельске, на берегах Невы и один за другим входили в строй крепкие корабли – первенцы русского могущества.

В 1693 году 8 августа Петр I с тремя судами вышел в Белое море у Святого Носа и впервые увидел океан.

В 1702 году 27 августа шведская эскадра Ладожского озера из восьми судов под флагом контр-адмирала Нумиресса была атакована пятью нашими кораблями. Шведы, потеряв пять кораблей, ушли из Ладожского озера. Первая морская победа Петра I над шведами у Ниеншанца в устье Невы была 3 мая 1703 года.

Ав 1714 году молодой русский флот уже разбил опытных в морском искусстве шведов и стяжал своему венценосному вождю и себе бессмертные лавры Гангута…

К концу царствования Петра Великого во флоте было 48 кораблей и до 1000 других судов.

Под их покровительством появились русские торговые корабли и плавали в иностранные гавани, а в 1724 году к Санкт-Петербургу пришло уже 240 чужеземных коммерческих судов…

Молодому Императорскому российскому флоту не страшен оказался появившийся было в Балтийском море английский флот. На глазах англичан петровские корабли высаживали десант на шведских берегах…

Окончательный удар Швеции был нанесен при помощи флота, и 30 августа 1721 года победоносно закончена нами двадцатилетняя Великая Северная война.

В финляндском городе Ништадте[148] Швеция подписала мирный договор, по которому навсегда отдала России Лифляндию[149] с городом Ригой, Эстляндию[150], Ингрию (Санкт-Петербургскую губернию) и город Выборг.

Созданному его державной волей флоту Петр Великий пожаловал Андреевский флаг, который должен был служить эмблемой морского величия России, являясь вместе с тем и знаменем корабля…

Ширилась и крепла Россия – рос и развивался ее флот.

В его истории прошла славная плеяда флотоводцев; никогда в русской памяти не изгладятся имена Апраксина, Чичагова, Ушакова, Лазарева, Корнилова, Нахимова, Макарова, Эссена, Колчака и многих других адмиралов – морских вождей.

Много побед было одержано ими и не раз – в дыму и огне, под грохот орудий, свист ядер и разрывы снарядов – Андреевский флаг гордо развевался на мачтах, напоминая заветы великого основателя флота.

Нельзя счесть всех подвигов, совершенных русским флотом, которыми он завоевал себе почетное место в ряду флотов других держав. Но и многих трагических моментов был свидетелем Андреевский флаг…

Черноморский флот, затопленный своими же руками в Севастополе в 1854 году, чтобы преградить путь врагу, 1-я Тихоокеанская эскадра, нашедшая себе могилу при защите Порт-Артура 10 июня 1905 года, 2-я Тихоокеанская эскадра, погибшая у острова Цусима в водах рокового Корейского пролива 14 мая 1905 года…

Но всегда после тяжких испытаний флота наступал период возрождения его духовной и материальной мощи. Флот как бы воскресал к новой жизни, чтобы с лихвой наверстать то, что было утрачено.

Когда же грянула война, и Петрограду, казалось, угрожала большая опасность, все взоры обратились к флоту. В один день созданное флотом при входе в Финский залив минное поле в 3000 мин заградило германскому флоту путь к Петрограду до конца войны. Три года флот с честью защищал от вторжения врага родные берега и был всегда готов отразить его натиск.

В конце апреля 1915 года благодаря действиям нашего Черноморского флота Турция была на краю угольного кризиса. За один этот месяц было потоплено 12 проходов с углем и уничтожено несколько сот парусников.

Германский вице-адмирал В. Сушон, командовавший германо-турецким флотом, выработал план, как организовать доставку большой партии угля из Зунгулдака в Константинополь. Эта операция боевого значения должна была выполняться под прикрытием флота. Ряд таких перебросок мог спасти Турцию от угольного голода. Но нужно было спешить, пока у Российской империи еще не было дредноутов на Черном море. Немцы прекрасно знали, что наши первые линкоры-дредноуты – «Императрица Мария» и «Императрица Екатерина Великая» – заканчиваются постройкой и готовятся вступить в строй.

У анатолийских берегов находились два наших эскадренных миноносца «Гневный» и «Дерзкий» под общей командой капитана 2-го ранга В.И. Черкасова.

Миноносцы 21 апреля подошли к Зунгулдаку и… обнаружили транспорты.

Черкасов немедленно послал командующему Черноморским флотом адмиралу А.А. Эбергарду телеграмму:

«В Зунгулдаке сосредоточены пять транспортов, груженных углем. Батареи не позволяют подойти для их уничтожения. Топливо на исходе. В ожидании смены блокирую Зунгулдак».

Командующий вызвал к себе князя В.В. Трубецкого, командира 1-го дивизиона эскадренных миноносцев, и поручил ему уничтожить турецкий транспорт.

Князь Трубецкой приказал Черкасову:

«Сегодня с наступлением темноты снимите блокаду, ясно показав неприятелю, что вы уходите, и возвращайтесь в Севастополь. Выхожу к Босфору с „Пронзительным“ и „Быстрым“».

23 апреля с рассветом «Пронзительный» и «Быстрый» подошли к неприятельскому берегу и легли на мыс Кефкен, чтобы отвлечь внимание флота противника на случай появления наших главных сил.

«Гебен» под флагом командующего германо-турецким флотом вице-адмирала Сушона вышел в море и взял курс на Севастополь.

Пока немцы готовили эту угольную операцию, между командующими русским флотом и союзным флотом в Дарданеллах, английским адмиралом де Робеком, шли оживленные переговоры о дальнейшей поддержке русским флотом дарданелльских операций.

Англичане желали, чтобы мы усилили эффективность своих бомбардировок включением в состав старых кораблей еще одного корабля из основного ядра эскадры, с большой дальностью огня.

Не говоря о том, что это противоречило основному принципу морской тактики – сосредоточению сил, адмирал Эбергард вообще скептически относился к бомбардировкам босфорских укреплений, раз их целью ставилось исключительно моральное давление на врага. Он прекрасно сознал, что подобными эффектами немцев не прошибешь, и не считал нужным ради такой бессмыслицы рисковать ослаблением своего основного ядра.

Дальнейшее доказало, что старик был прав.

Но английское командование настаивало на своем, давило на Ставку…

Де Робек послал в Ставку следующую телеграмму:

«Русский Черноморский флот может и должен поддерживать наши атаки бомбардировками Босфора…»

Вот так англичане настаивали на своем…

Было пять часов пополудни, когда на горизонте со стороны Зунгулдака показался большой клуб дыма… Князь Трубецкой с миноносцами «Пронзительный» и «Быстрый» бросился на дым…

Из-за горизонта в дыму показался лес мачт. Враг шел тремя колоннами. Первую составлял конвой из крейсера и двух контрминоносцев. Ближе к берегу в двух колоннах шли транспорты.

Головным шел бронепалубный крейсер «Гамидие». Вооружение его состояло из двух 6-дюймовых и восьми 120-мм орудий против трех 100-мм пушек на каждом русском миноносце.

Люди бросились по местам. На мачтах взвились Андреевские флаги.

Меткий огонь наших комендоров разил врага. Наши пушки стальным градом осыпали его. Ясно виднелось пламя разрывов, на «Гамидие» занялся пожар. Удачное попадание вывело из строя его носовую шестидюймовку. Неприятельский огонь сделался беспорядочным.

Крейсер стал беспрестанно менять курсы, стремясь уклониться от попаданий. Его радиостанция просила о помощи, вызывая «Гебен». Усиливающийся звук станции последнего ясно говорил, что «Гебен» полным ходом спешит на выручку.

Надломленный боем с миноносцами, «Гамидие» не выдержал, прекратил огонь и быстро вышел из сферы боя.

Для транспортов наступила минута развязки.

«Гебен» опоздал… Он уже никого не нашел на том месте, куда звал его «Гамидие»…

Угольщики покоились на дне морском. Наши неслись к Севастополю.

Восхищению союзников не было границ… Английский король пожаловал князю Трубецкому и старшему лейтенанту Вилькену ордена. Государь наградил обоих Георгиевскими крестами.

26 апреля наша эскадра под флагом адмирала Эбергарда вышла в море.

На рассвете, в 5 часов утра, флот подошел к Босфору.

После тщетных розысков погибших транспортов «Гебен» возвращался домой, когда вдруг наткнулся на разведчика – крейсер «Меркурий».

Погнавшись за ними, он увидел на горизонте «Евстафия» и «Иоанна Златоуста». На них пробили боевую тревогу. На мачтах взвились Андреевские флаги.

Увидев грозящую нашим кораблям опасность, лихой и отважный капитан «Пантелеймона» самостоятельно пошел на выручку к вражескому заграждению…

Было ровно 7 часов 58 минут утра, когда вспыхнул огонь на «Евстафии» и загудел первый выстрел…

На мостике «Евстафия» – командующий флотом адмирал Эбергард, начальник штаба, флаг-капитан оперативной части и др.

Разом загрохотал огонь всех башенных орудий.

Первый залп «Гебена» лег впереди «Евстафия» по его курсу, и второй залп дал недолет. Между тем наши залпы давали накрытия, ясно виднелись разрывы…

А у «Гебена» ни одного попадания. Один снаряд взорвался у самого борта. Корабль тряхнуло. Но «Евстафий» был словно заговоренный. Ни один человек даже не был ранен.

В то же время «Гебен» имел уже ряд попаданий. На нем стоял густой черный дым. Но он продолжал бой…

Полным ходом спешил на выручку к своим «Пантелеймон». Клубами валил дым из трех его труб. И словно молния сверкнула в черной туче – «Пантелеймон» дал первый залп…

Огнем «Пантелеймона» управлял один из самых выдающихся наших артиллеристов, блестящий математик лейтенант Бутковский… Третьим залпом «Пантелеймон» накрыл «Гебена». Дал сразу два попадания.

Получив удар «Пантелеймона» и видя свою незадачливость, «Гебен» повернул и, пользуясь преимуществом хода, вышел из сферы огня…

Бой длился 47 минут…

По донесениям наших агентов, «Гебен» получил серьезные повреждения. На нем было много раненых и убитых.

Верховный главнокомандующий, узнав о подробностях боя у Босфора, послал адмиралу А.А. Эбергарду телеграмму:

«Выражаю Вам и доблестному Черноморскому флоту мою сердечную благодарность. Надеюсь, что с Божьей помощью доведете дело до конца».

Счастливейшими днями в Императорском флоте было посещение кораблей государем.

Герой Черноморского флота, контр-адмирал князь В.В. Трубецкой, бывший командир славного дивизиона эскадренных миноносцев, наводивших панику на неприятельский флот, вспоминал царский смотр дредноута «Императрица Мария», которым он тогда командовал. Смотр состоялся 14 мая 1916 года.

«Солнечный майский день. Дредноут «Императрица Мария», окруженный миноносцами и охранными катерами, полным ходом огибает Херсонский маяк и выходит на севастопольский рейд.

Раздаются сигналы горнистов, офицеры и команда замирают. Музыка заиграла встречный марш. „Мария“ проходит мимо „Георгия Победоносца“ – он под флагом начальника морских сил (наморси).

Наморси, адмирал А.А. Эбергард, был скуп на благодарность и похвалу, а в этот раз перед всем стоявшим на якоре флотом дал сигнал: адмирал выражает удовольствие кораблю „Императрица Мария“.

Сигнальщик с мостика в рупор кричит:

– Ваше высокоблагородие! Сигнал с „Георгия“ – адмирал приглашает к себе командира. Второй сигнал – адмирал требует быстрого исполнения…

Наморси встретил меня приветливо, поблагодарил за десятидневное крейсерство у неприятельских берегов.

– Князь, очень хорошо, что вы ходили близ берегов, только не увлекайтесь. „Мария“, которой вы командуете, не из тех миноносцев, с которыми вы лихо летали по бухтам. Когда вы будете готовы?

„Значит, опять в крейсерство“, – подумал я и доложил:

– Думаю, ваше высокопревосходительство, что погрузку закончу к 20 часам. Завтра нужно хорошо вымыться, команде необходимо постирать белье. Послезавтра на рассвете буду готов к походу.

– Нет, вам похода не будет. 12-го числа прибывает государь в Севастополь. И конечно, его величество посетит ваш корабль.

– К 12-му числу буду готов. Завтра к вечеру успею произвести наружную окраску.

– Борт у вас совершенно хорош. Впрочем, это дело ваше.

Медленно подходил к Царской пристани императорский поезд. Начальник морских сил со штабом, главный командир портов, комендант крепости, генералы, адмиралы и пр. стояли в линии фронта на пристани. В царском павильоне – дамы в белых платьях. С букетами цветов в руках для подношения их императрице.

Поезд остановился. Государь в морской форме вышел из вагона. За государем – наследник цесаревич Алексей Николаевич в форме матроса Гвардейского экипажа.

Государь бледный, с утомленным лицом, приняв рапорт наморси, начал обход начальствующих лиц. Императрица проследовала в павильон. Великие княжны ее сопровождали.

Государь, подавая руку, находил для каждого доброе слово. Дошла очередь и до меня.

– Скучно без миноносцев? Министр мне доложил, что вы совершенно освоились с кораблем, управляете им как миноносцем. Сегодня буду к вам.

На корабле при известии, что сегодня состоится высочайший смотр, началась суета, чистка, приборка… Ротные командиры обходили своих людей.

– Смотрите, молодцы, прямо! Весело глядеть в глаза государя, отвечать на вопрос громко и кратко. Не забывать титуловать.

В час дня старший офицер, капитан 2-го ранга Городысский, доложил, что все готово, команда во фронте. Обойдя фронт, я нашел все исправным. Даже при желании сделать замечание, это было невозможно. Чистота была поразительная, люди франтовато, хорошо одеты.

– Катер под брейт-вымпелом государя императора вышел из Южной бухты! – докладывает с мостика вахтенный сигнальщик.

– Его величество с семейством вышли на „Георгий Победоносец“! – несутся сообщения с мостика.

Более часа царская семья была на „Георгии Победоносце“, где государь внимательно слушал доклад наморси, глядя на большую карту»…

Далее государь на парадном катере проследовал вдоль линии кораблей второй бригады, стоявших в Северной бухте.

«Ура» разливалось по рейду, далеко разносясь по холмам…

Катер с государем подошел к правому борту «Императрицы Марии».

«Наконец наступила торжественная минута. Государь медленно поднимается по трапу, оглядываясь на катер – смотрит, как из него выходят императрица с наследником цесаревичем.

На палубе мертвая тишина. Показывается фигура государя на верхней площадке трапа.

– Ваше императорское величество, на корабле… – встречаю государя рапортом.

Затем рапортует вахтенный начальник.

Государь, приняв рапорт, поздоровался и прошел к фронту офицеров.

Я представляю офицеров.

Далее государь здоровается с караулом.

Перейдя на правый борт, государь следует по фронту команды 1-й вахты. Хор музыки исполняет гимн.

Потом государь, перейдя на левый борт корабля, прошел вдоль фронта нижних чинов 2-й вахты.

– Корабль к смотру! Палубы, погреба осветить! – отдается приказание согласно повелению государя.

Команда бесшумно, но быстро разбегается по местам: комендоры по орудиям, минеры к минным аппаратам, машинисты, кочегары к машинам и котлам, хозяева помещений по своим частям. Остальная команда строится во фронт на середине корабля. Докладываю командующему Черноморским флотом:

– Корабль готов к смотру!

Государь обходит палубы, батареи. В походной церкви отец Воронов встречает государя с крестом и святой водой. Государь прикладывается к кресту… Затем, дойдя до кормового мостика, поднимается в адмиральское помещение.

Государь остался доволен смотром. Отбывая с корабля, сказал:

– Благодарю вас. Корабль находится в блестящем виде. Уверен в том, что он в бою доблестно исполнит свой долг и покроет себя славой…»

Первостепенное значение флота для Великой России и преступное отношение к вопросу об усилении флота в 1908–1912 годах оппозиционных партий Государственной думы, во главе с известными Милюковым и Челноковым, освещено в поучительной статье «Жестокий урок» капитана 1-го ранга В. Меркушова в журнале «Часовой» (1930. № 36).

«Вся беда в том, что при морской границе в 45 000 верст[151]у нас почему-то считают, что России, как государству континентальному, флот вообще не нужен; в крайнем случае, можно ограничиться слабым флотом.

Как раньше, так и теперь, у нас не могут понять, что море является наиболее простым, дешевым[152] и удобным средством сообщения, поэтому охране морских путей, по которым шло 80 % русской внешней торговли, не придавали никакого значения.

За такое пренебрежение морскими путями и морской силой нам пришлось расплатиться дорогой ценой, ценой крушения Российской империи…

С начала Великой войны Россия оказалась отрезанной от всего мира.

Для всей громадной империи остались две отдушины: Владивосток и замерзающий на 8 месяцев в году Архангельск, к тому же связанный с центром узкоколейной дорогой.

Не имея сильного флота, Россия оказалась еще более изолированной, чем Германия, сохранившая свои порты Балтийского моря. Пока наши союзники, владея морем, отовсюду везли к себе все необходимое, великая, богатая сырьем Россия, ввиду полной невозможности для железных дорог справиться с перевозками, находилась в положении осажденной крепости и задыхалась.

В течение всей войны русское общество возмущалось неспособностью правительства организовать жизнь страны, негодовало на расстройство железнодорожного транспорта, падение курса рубля, спекуляции, дороговизну и т. п.

В думских кругах твердили о необходимости образования ответственного министерства, считая его единственно способным справиться со всеми трудностями. Как видно, большинство не отдавало себе отчета в причинах разрухи и искало их не там, где следовало.

Конечно, спекуляция была налицо, но восстановить кровообращение страны (товарообмен) без открытия морских путей было бы не под силу и ответственному министерству.

Россия, почти лишенная возможности вывоза своих товаров, вынуждена была усиленно закупать за границей оружие, что вызывало падение курса рубля.

Единственный меч, который мог бы разрубить этот гордиев узел, был только флот, и, конечно, Черноморский флот, ибо через южные порты шло 60 % нашей внешней торговли, а соотношение сил на море позволяло русскому флоту вести боевые действия с надеждой на успех.

Судя по всему, ни правительство, ни Верховное командование не понимали всей важности немедленного овладения Босфором и Дарданеллами, в противном случае они приложили бы все усилия армии и флота, чтобы пробиться в Средиземное море.

Вместо этого мы занимались второстепенными задачами, бесплодно растрачивая силы в кровопролитных наступлениях, чаще всего диктовавшихся чувством союзнической солидарности, чем соображениями выгоды их для России.

Расстройство железнодорожного транспорта, перегруженного сверх всякой меры, привело к хаотическому распределению товаров и недостаткам некоторых из них, что вызвало спекуляции и дороговизну, возбудив население, утомленное затянувшейся войной.

Главным образом этими причинами, а не „прогнившим режимом“ можно объяснить, что бунт запасных полков в Петрограде превратился в революцию.

Кроме неисчислимых потерь от падения курса рубля, отсутствие сильного флота только за первый год войны обошлось России в 391 900 000 рублей, составлявших пассив торгового баланса[153]. Мало того, закрытие портов Черного и Балтийского морей, и как следствие – почти полное прекращение нашей внешней торговли, вынудило правительство сделать ряд займов для получения валюты, составивших к июлю 1915 года почтенную сумму в полтора миллиарда рублей.

Не отрицая необходимость капитальных реформ морского ведомства после Японской войны, нельзя не признать, что ввиду полного отсутствия в то время флота у России для Государственной думы было бы целесообразнее вместо систематического отказа в кредитах на судостроение немедленно приступить к возрождению русской морской силы. К сожалению, в данном случае сказалось не только оскорбленное национальное самолюбие, потрясенное небывалым разгромом при Цусиме, но и полное непонимание русским народом роли флота и значения его в жизни государства.

Как в печати, так и в Государственной думе постоянно говорилось, что России флот не нужен, в крайнем случае соглашались только на флот, пригодный лишь для защиты побережья. Дума, систематически отказывая в кредитах на новое судостроение, не задумывалась над тем, как это должно отразиться на состоянии государственной обороны.

Вспомним знаменательный день 6 июня 1912 года, когда в Государственной думе обсуждалась малая программа судостроения, а вернее, вопрос – быть или не быть флоту в России.

Партия народной свободы энергично восстала против возрождения русской морской силы. Ее лидер П.Н. Милюков в своей более чем полуторачасовой речи высказал такие соображения:

– Против чего мы возражаем, это известно с 1908 года… Мы возражали тогда и остаемся при этом и теперь: мы против широкого развертывания морской программы, против того, что мы называем маринизмом, против связывания народного представительства на ряд лет… Я вас спрашиваю, каким языком заговорит наша дипломатия, когда флот у нас будет? Вот почему я говорю, что нам нужны страховки от политических авантюр. И вы, которые будете сегодня голосовать за флот, должны ясно сознавать, что ответственность за ближайшую войну, результат ее будет на вашей совести![154]

Милюкова поддержали Челноков и Шингарев, причем последний закончил свою речь словами:

– Вотируйте на флот, но вы будете ответственны за то горе, которое можете причинить…»

Нечего и говорить, что трудовики, прогрессисты и социал-демократы были против проекта. Представители наиболее образованных классов нашего общества или совершенно отрицали необходимость флота для России, или считали возможным откладывать дело в долгий ящик, забывая, что в деле государственной обороны «промедление смерти подобно».

Между тем, ввиду полной беспомощности на Балтийском море, Морское министерство уже в 1908 году потребовало кредиты на постройку четырех дредноутов.

Государственная дума, настаивая на необходимости реформ морского ведомства, не только не отпустила кредиты, но и полностью отклонила весь бюджет, и потому с разрешения Государственного совета на текущие расходы ежемесячно отпускалась одна двенадцатая его часть. Никто не знал, что будет дальше.

Являлось опасение, что вместо очередной ассигновки придет телеграмма запереть портовые здания, мастерские, заводы и суда на замок. А личный состав распустить на все четыре стороны.

Вопрос о возрождении флота был настолько безнадежен, что такой ценный человек, как Колчак, бывший на всех заседаниях военно-морской комиссии Государственной думы в качестве эксперта, бросил все, оставил Морской Генеральный штаб и занялся постройкой ледоколов.

Видя, что дальше так продолжаться не может, Государственный совет в 1909 году принял мудрое решение и, когда Государственная дума вновь отклонила бюджет на постройку дредноутов, восстановил его в порядке статьи 13 сметных правил.

Решение это вызвало бурю негодования в Государственной думе, окрестившей дредноуты презрительной кличкой «акварели», однако только благодаря героической мере Государственного совета «Севастополь», «Гангут», «Полтава» и «Петропавловск» вступили в строй в декабре 1914 года.

Они оказались прекрасными кораблями, в некоторых деталях опередившими своих иностранных сверстников. Примененная на них система непотопляемости послужила образцом для всех судов английского флота, построенных после 1920 года.

В 1910 году повторилась та же история с кредитами. Отпуская средства на достройку старых судов, Государственная

дума вычеркнула кредиты на постройку дредноутов. А Государственный совет снова их восстановил.

Тем временем Морской Генеральный штаб после изучения военной и морской программы Германии пришел к заключению о неизбежности боевого столкновения с немцами в 1915–1916 годах.

Сообразно с этим в 1908 году была разработана программа судостроения, которая ввиду постоянной смены морских министров неоднократно переделывалась, пока, наконец, не была представлена в 1910 году. Однако она не была рассмотрена Думой и взята министерством обратно. Только 6 июля 1912 года было принято полное ее повторение с небольшими изменениями, сделанными вследствие прогресса техники за два года. Иначе говоря, к потерянным уже для судостроения двум годам (1908 и 1909) Государственная дума прибавила еще три года (1910, 1911 и 1912), что и явилось причиной отсутствия у нас современных кораблей в начале войны.

Таково было позорное, антипатриотическое поведение кадетской партии в Государственной думе, в течение ряда лет всячески препятствовавшей усилению нашего Балтийского и Черноморского флотов.

Война застала Балтийский флот в тяжелых условиях. Его судовой состав был настолько слаб в сравнении с могущественным германским флотом, что в случае столкновения участь его не оставляла сомнений. В то время как он не имел еще ни одного дредноута в строю, германский флот насчитывал их уже 17. Этой слабостью Балтийский флот всецело был обязан Государственной думе, затянувшей на два года утверждение кредитов на судостроительную программу, вследствие чего ни один новый корабль не вступил в строй к началу войны.

Балтийский флот располагал лишь четырьмя линейными кораблями додредноутного типа, десятью крейсерами старой постройки, а потому тихоходными (лишь один «Рюрик» был современный), 21 эскадренным миноносцем, что были построены после Японской войны на народные пожертвования; из них один «Новик» был современным. Еще около 35 второстепенных миноносцев и 4 старых тральщика дополняли эти незначительные силы. Между тем на Балтийский флот возлагалась задача огромной важности: защита с моря столицы с ее военными заводами, без которых не могла обойтись армия.

План немецкого командования в смысле направления главного удара известен еще не был, но слабость Балтийского флота и важность Петроградского района давали основание предполагать молниеносное наступление в Финский залив подавляющих немецких сил с целью уничтожения нашего слабого флота, открытия дороги на Петроград и высадки десанта.

Зато личный состав Балтийского флота компенсировал в значительной мере слабость его судового состава.

Адмирал Эссен, имя которого должно войти в историю наряду с именами адмиралов Ушакова, Нахимова, Макарова, не только вдохнул новый, живой дух в обессиленный после Японской войны флот, но и поднял его на необычайную высоту. Им была создана своя «школа командиров», возвращена утраченная вера и боевая подготовка доведена до максимума. В этой работе большую роль сыграл также образованный в 1906 году Морской Генеральный штаб.

Авторитет, энергия и обаяние личности адмирала Эссена, отдавшего флоту всю свою душу, сплотили личный состав и выковали его волю к бою.

Балтийский флот знал, что «неприятеля не пропустит».

Принужденный благодаря своей слабости лишь к обороне, наш флот рассчитывал дать немцам решительный бой между Ревелем и Гельсингфорсом на «центральной позиции» за минным заграждением, которое неприятелю пришлось бы форсировать под огнем. Заграждение это имело огромное значение для нас: вовремя поставленное, оно, во-первых, спасало флот от внезапности атаки, во-вторых, стесняя маневрирование противника, вынужденного идти лишь протраленным фарватером, оно позволяло нам сосредоточить огонь на его «голове».

Выступление Англии на нашей стороне хотя и создало огромный моральный подъем, но, в сущности, не могло принести немедленной помощи и отклонить немецкий удар в Финский залив. Казалось невероятным, что английский флот, оставив открытыми свои берега, станет форсировать пролив Большой Бельт, чтобы войти в Балтийское море.

Таким образом, немцы имели вполне развязанными руки, и наступление их флота в Финский залив считалось неизбежным.

27 июля[155] 1914 года, с объявлением мобилизации, адмирал Эссен послал телеграмму начальнику Морского Генерального штаба адмиралу Русину с просьбой исходатайствовать высочайшее разрешение поставить минное заграждение, не дожидаясь объявления войны. Командующий и весь флот относились очень остро к этому вопросу кардинальной важности. Внезапная атака японцев в 1904 году на Порт-Артурскую эскадру без объявления войны была у всех в памяти и послужила нам тяжелым уроком.

Адмирал Русин, разделяя взгляды Эссена, три дня добивался разрешения государя, но безрезультатно… Государь считал, что этот акт немцы могут использовать как предлог для объявления войны.

29 июля вечером, не получив ответа и считая, что дальнейшее промедление может привести к катастрофе, адмирал Эссен послал Русину телеграмму: «Если я не получу ответ до 4 часов утра, постановка мин на центральной позиции будет начата завтра с рассветом».

Телеграмма была получена в Адмиралтействе в половине первого ночи… Разбуженный немедленно морской министр только руками развел. Он знал, что государь не изменит своего решения, и беспокоить его ночью, и без того уставшего сверх меры от напряжения за целую неделю длящегося кризиса, было невозможно… В 2 часа ночи Русин послал адмирала Ненюкова к великому князю Николаю Николаевичу, командующему войсками Петроградского военного округа, но ответ получил тот же, что и от морского министра…

Тогда адмирал Русин принял решение сам. Он приказал отправить условное радио «Молния», что означало: «Поставить заграждение».

По получении радио шесть заградителей немедленно вышли в море под охраной боевых судов. К утру их операция была закончена, и 2200 мин преградили Финский залив во всю его ширину.

Флот вздохнул свободно…

Первое появление наших сил в Балтийском море сразу всполошило немцев. Гросс-адмирал принц Генрих Прусский послал броненосный крейсер «Блюхер» и семь броненосцев типа «Виттельсбах». 6 сентября эта эскадра появилась перед Аландскими шхерами и была обнаружена «Баяном» и «Палладой». Тотчас же адмирал Эссен приказал линейным кораблям «Рюрику» и «Новику» готовиться к выходу в море. Но, задержавшись в Гельсингфорсе на погрузку угля, он смог появиться со своей эскадрой лишь на следующий день утром. Немцы, очевидно, не искали с ним встречи, и адмирал, прокрейсировав в море два дня, никого не обнаружил.

Между тем британское Адмиралтейство считало появление английского флота в Балтийском море и овладение господством на нем одной из главных целей войны. Уже 19 августа первый лорд британского Адмиралтейства Черчилль обратился с письмом к великому князю Николаю Николаевичу, в котором рассматривал возможность для английского флота заблокировать Кильский канал и германский флот в Гельголандской бухте, ввести британские эскадры в Балтику, обеспечить высадку русского десанта на фланге и в тылу немцев на Померанском побережье или для прямой атаки Берлина с севера… Наше командование немедленно ответило, что оно в принципе принимает предложение, но лишь в том случае, если общее военное положение позволит выполнить подобную операцию.

Изучение этого плана выявило значительные трудности, и, несмотря на желание Адмиралтейства, операция не встретила никакого сочувствия во флоте.

17 сентября на совете флагманов, происходившем на флоте, под председательством Черчилля, эта операция и прорыв в Балтийское море были оставлены. Английский флот решил принять пассивный образ действий, довольствуясь дальней блокадой.

Адмирал Эссен все же не мог согласиться на пассивное пребывание флота в Финском заливе. Он решил начать минную войну у неприятельских берегов…

Исследуя кампанию 1914 года на море, беспристрастный военный историк с удивлением заметит, что среди всех флотов, пассивно ожидающих «чего-то», и среди всех их командующих, желающих воевать «без риска и потерь», резко выделяется одна лишь фигура адмирала, действительно знавшего, как нужно воевать, – это фигура русского адмирала Эссена…

Под начальством таких командиров, как Эссен, Эбергард, Колчак, наши флоты, и Балтийский, и Черноморский, совершили немало славных дел как в крейсерской, так и в минной и подводной войне. Много славных имен моряков – героев Великой войны узнали теперь, и ими гордятся русские люди, читая захватывающие очерки и воспоминания о службе в Императорском флоте, печатаемые в зарубежных газетах и военно-морских журналах. Этими возвышающими душу рассказами можно уже наполнить целые тома.

Адмирал А.В. Колчак, соратник Эссена, прошел ту же славную школу Императорского флота. Он окончил Морской корпус вторым по выпуску в 1894 году. После этого он четыре года на разных кораблях служил на Дальнем Востоке. В 1900 году он отправился в составе экспедиции барона Толя в Карское море, к Таймырскому полуострову, и в Восточно-Сибирское море, к Новосибирским островам. Лейтенант Колчак тогда уже выделялся своими научными работами по океанографии. В 1902 году барон Толь, предприняв санную экспедицию на остров Беннета, бесследно исчез. Академия наук поручила Колчаку во главе специальной партии отыскать барона Толя. Весной 1903 года с шестью матросами и восемью якутами сначала на санях, потом на китобойном боте Колчак отправился на поиски. После сорокадневного плавания на шлюпке среди льдов Колчак вернулся без успеха.

Императорское Географическое общество за столь опасное плавание присудило ему большую Константиновскую медаль, которую до него получили только три исследователя.

Не успев вернуться, Колчак узнал о начале Японской войны и отправился в Порт-Артур. Там он командовал сначала «Сердитым», затем, до сдачи крепости, морской батареей. Вернувшись в Петербург, он принимает деятельное участие в создании Морского Генерального штаба, в 1908–1909 годах отправляется в новую полярную экспедицию, а в 1912 году принимает командование миноносцем «Пограничник», вместе с тем исполняя обязанности флаг-капитана по оперативной части штаба адмирала Эссена.

В Великую войну Колчак неоднократно отличался в боевых операциях против германского флота и при защите Рижского залива. Осенью 1915 года он получил минную дивизию Балтийского флота, а 1916 году был произведен в вице-адмиралы (в 41 год!) и принял Черноморский флот. Там, проявляя большую активность, он занялся подготовкой операции по занятию Босфора и Царьграда… Революция не дала осуществиться этим начинаниям.

Адмирал Колчак был призван к еще более высокой и ответственной деятельности Верховного правителя и главнокомандующего антибольшевистскими войсками.

Преданный недавними друзьями, он был расстрелян большевиками в Иркутске 7 февраля 1920 года.

Колчак погиб в чине полного адмирала, имея ордена Святого Георгия Победоносца 4-й и 3-й степени и Георгиевское оружие.

Захлестнувшая Россию революционная смута лишила ее многовековых святынь, а у флота отняла славный Андреевский флаг. Многие корабли оросились кровью своих офицеров. Эти жертвы, замученные «во имя революции», являлись предвестниками бесконечного ряда таких же жертв ужасной катастрофы, разразившейся над великой Россией. Адмиралы Вирен, Бахирев, Колчак, Непенин, Курош, Бутаков, Развозов, Плон и многие сотни морских офицеров запечатлели кровью свое служение долгу и чести…

Андреевского флага больше нет. Там, где он гордо развевался, теперь повис флаг цвета крови, Гражданской войны, пыток и измены.

Корабли, наша былая гордость, опозорены им, как опозорена вся Россия. Горько, когда «Севастополь» превращают в «Парижскую коммуну», «Петропавловск» – в «Марата», а другие корабли – в «Якова Свердлова», «Карла Либкнехта» и т. д. Что же это – смерть?

Для флота только летаргический сон.

Придет время – и возродится флот. Тогда на мачтах его новых кораблей снова будет поднят наш бессмертный, белый с синим поперечным крестом, славный Андреевский флаг.

У русского народа есть особая стать – больной, у изголовья которого уже собирались иноземные гробовщики, он становился на ноги и взбирался на такую высоту, что захватывало дух.

После темной ночи всегда наступает день!

Император Николай II и его армия

«Российская империя выставила для кампании 1917 года более многочисленную и лучше снаряженную армию, чем та, с которой она начала войну. В марте (по новому стилю) царь был на своем престоле; Российская империя и народ стояли твердо; фронт был в безопасности и победа несомненна…

Строй, который в нем воплощался, над которым он главенствовал, которому его личный характер давал жизненную силу – к этому моменту выиграл войну для России».

(Winston S. Churchill W.

The World Crisis, 1916–1918)

Личность государя, его неразрывная связь с армией лежала в основании воспитания солдата. Государь всегда носил военную форму, и это поднимало значение военной службы и мешало тем, кто стремился ее унизить и опорочить.

Генерал Е.К. Миллер в своей лекции о России, прочитанной в Париже в 1928 году, рассказывал:

«6 мая 1884 года наследнику цесаревичу [Николаю Александровичу] исполнилось 16 лет, и, как достигший совершеннолетия, он – атаман всех Казачьих войск – принес присягу под штандартом лейб-гвардии Атаманского полка.

Имея счастье, как выпускной кадет, присутствовать на этом торжестве, впервые переступив порог Зимнего дворца, я никогда не забуду этой трогательной и величественной картины в Георгиевском зале: умиленные и восторженные взоры великанов-бородачей атаманцев, и сосредоточенный, серьезный вид наследника, казавшегося много моложе своих лет, его взволнованный, но звучный голос, которому он усилием воли придавал чеканную твердость, когда произносил слова клятвы, даваемой своему отцу императору Александру III, и в лице его – России.

С этой минуты наследник цесаревич считался на действительной военной службе.

Быстро, но далеко не бесследно прошли восемь с половиной лет, отделявшие этот торжественный для нас день от дня бесконечного горя, когда смежил веки его горячо любимый родитель-император Александр III, и от того дня, когда на него, 26-летнего юношу, Провидение возложило бремя управления Россией.

За эти годы, изучая военное дело теоретически под руководством таких авторитетов, как генерал Драгомиров, Леер, Лобко[156], наследник одновременно знакомился и практически с военной службой и бытом офицера и солдата. Будущий император Николай II нес службу строевого обер-офицера последовательно, с 1887 года, в течение пяти лагерных сборов: в лейб-гвардии Преображенском полку, сначала субалтерн-офицером, а затем ротным командиром, в лейб-гвардии его императорского величества Гусарском полку – тоже один сбор младшим офицером, а следующий – командиром эскадрона, и, наконец, один сбор в гвардейской Конной артиллерии.

Здесь проявилось, как наследник любил не столько блестящую внешнюю сторону военной службы, сколько ему по душе был весь уклад полковой жизни: тесная товарищеская среда, простые взаимоотношения, дружественные вне службы и строго дисциплинированные во время несения службы.

Но особенно привлекала его возможность ближе подойти к солдату, к простому человеку из толщи народной.

В данном случае чувство долга шло в унисон с велениями сердца и с доводами разума. Наследник вынес из своего пребывания в войсковых частях не только глубокую искреннюю любовь к военной среде, к армии, но и совершенно определенные взгляды на духовную сторону жизни в казарме…»

Всем памятно, как, поздравляя ежегодно производимых в офицеры, император Николай II всегда останавливался на том, что начальник должен быть не только требователен и справедлив, но и отечески заботлив по отношению к младшему своему брату-солдату и должен служить ему примером.

Всю свою любовь к армии, к офицеру, к солдату, все знание их быта и жизни, которое он почерпнул, командуя ротой и эскадроном, государь вложил в заботы об улучшении условий прохождения службы, стремясь скрасить саму жизнь офицера и солдата.

В первые же годы его царствования было увеличено содержание офицерам, несмотря на новый, очень крупный расход. Дать скромному армейскому офицеру возможность жить, содержать семью, не входя в долги, – эту цель государь себе поставил с первых дней царствования и на этом, несмотря на все финансовые затруднения, настаивал неоднократно. Увеличены были и пенсии.

Зная, что солдат, взятый от сохи, тяготится оторванностью от семьи, от родной деревни и замкнутой жизнью в казарме, государь приказал увеличить число и продолжительность отпусков для солдат. В связи с этим упразднены были вольные работы в полках, исполнявшиеся осенью по окончании лагерных сборов, когда солдаты могли быть увольняемы в отпуска.

Упразднение вольных работ, которые, как считалось, улучшают ротное хозяйство, имело и моральную цель – избежать повода к нареканиям на злоупотребление трудом подчиненных со стороны офицеров.

Было приказано обратить особое внимание на устройство квартир для семейных офицеров и на помещения офицерских собраний. Зная из опыта службы, какое значение имеет для всего уклада части офицерское собрание, и понимая его значение в глухой провинции, государь неоднократно из личных средств помогал полкам, чтобы собрание было уютно оборудовано и привлекало офицеров.

Личной инициативе государя русский солдат обязан улучшением довольствия. По обычаю, в гвардейских полках командиры рот и эскадронов давали солдатам чай на личные свои средства, но это создавало неравенство и не могло считаться нормальным. По приказанию государя введено было чайное довольствие для солдат и отпуск постельных принадлежностей.

Отмена телесных наказаний для оштрафованных солдат в мирное время была также результатом стремления государя возвысить солдата в его собственных глазах. Этим также объясняется переименование «казенной прислуги» в денщиков и вестовых.

Исключительное внимание государь уделял также вопросу о сверхсрочных унтер-офицерах. Они увольнялись в возрасте, когда физически не могли нести строевую службу, но могли быть полезны на гражданской службе. Новый закон обеспечивал выслуживших сроки унтер-офицеров местами с соответствующим служебным положением в других ведомствах.

Армию, как и флот, государь любил особенно нежно. Ему было хорошо и спокойно, когда он находился среди офицеров и солдат, людей бесхитростных, в незаинтересованной преданности которых он был уверен.

Даже в тяжелые, горькие для него дни 1905 года из писем государя к пребывавшей в Дании императрице Марии Феодоровне видно, какую радость доставляла ему возможность близкого общения с военной средой. 17 ноября 1905 года он из Царского Села писал матери: «Я хочу видеть полки здесь по очереди и начну с Семеновского полка».

1 декабря 1905 года государь сообщил императрице:

«Семеновский полк был в великолепном виде, хотя его батальоны не видали друг друга полтора месяца вследствие службы в Петербурге. Мин и все офицеры были в отличном расположении духа.

26 ноября был Георгиевский праздник. Новых [Георгиевских] кавалеров было довольно много: из армии прибыло 150 человек. За два дня мы посмотрели 800 солдат 1-го армейского корпуса, вернувшегося с войны, чтобы быть учителями молодых солдат своих полков.

Приехали между ними и 100 новочеркассцев. Всем раненым и оставшимся в строю я дал Георгиевские кресты. Такая радость была видеть этих славных людей, которые с таким самоотвержением послужили в страшной и трудной войне.

Старый Мейендорф, их командир, бегал около них и расспрашивал о тех боях, в которых он был с ними, а я рядом говорил с другими, на это он не обращал никакого внимания. Было очень забавно».

Разве не трогательна эта чуткая деликатность по отношению к старому генералу, который из-за радости видеть своих солдат забывал о присутствии государя?

«Сегодня произвел смотр Московскому полку, который представился блестяще. Все офицеры Московского полка вчера обедали у нас, теперь это уже вошло в привычку. Аликс отлично разговаривает со всеми по-русски».

Таких выдержек можно привести много…

«27 декабря мы отлично отпраздновали 50-летний юбилей стрелков полка императорской фамилии. Петя великолепно командовал парадом. У нас был большой завтрак с женами офицеров и всеми прежде служившими. Вечером я ужинал в офицерском собрании…»

Заканчивает государь словами: «Давно я так не отдыхал душой».

«6 января происходил великолепный парад Гвардейского экипажа, стрелков и других частей в Манеже.

Было чудное солнце, светло и радостно на душе. Я им передал твои поздравления, и матросы долго кричали „ура!“ в ответ.

3 января был очередной смотр преображенцев. Погода была теплая, и Аликс взяла с собой маленького[157], который смотрел на парад со ступенек подъезда перед дворцом. Полк был рад видеть его.

В память этого парада Николаша[158] был зачислен в списки полка. Enthousiasme indescriptible![159]

Я так счастлив, что войска полюбили Николашу и верят ему! Недавно он принимал всех командиров частей, причем сказал им такую горячую речь о верности долгу и присяге, что все присутствовавшие плакали и „ура!“ их было слышно на улице. Это я знаю от самих начальников частей.

Сегодня пришли кавалергарды, и у нас сейчас будет для них обед. Завтра утром смотр; конечно, в конном строю».

(12 января 1906 года.)

Слова этих писем такие простые, а мысли, их диктовавшие, – такие возвышенные… Государь весь сказался в этих словах. Да, он очень любил свою армию.

И даже когда совращенные злодеями солдаты подняли оружие против своего государя, забыв присягу, даже тогда не злобой, не местью дышат его слова, а сердечным сожалением о заблудших. 17 ноября 1906 года государь пишет императрице:

«Но что хуже всего, это новый бунт в Севастополе в морских командах на берегу и в некоторых частях гарнизона.

До того больно и стыдно становится, что словами нельзя выразить…

Вчера, по крайней мере, генерал Меллер-Закомельский энергично покончил с мятежом. Морские казармы взяты Брестским полком, и крейсер „Очаков“ сдался после стрельбы с „Ростислава“ и артиллерии на берегу. Сколько убитых и раненых, я еще не знаю. Подумать страшно, что все это свои люди!»

Любовь к армии, забота об офицере и солдате проявлялась на каждом шагу. Узнав случайно о материальных затруднениях того или иного офицера, государь оказывал помощь из своих личных средств. Устроить елку для солдат своей роты в годы юности, обласкать подарками было сердечной потребностью для него.

А известная прогулка государя в окрестностях Ливадии в полном боевом солдатском снаряжении, то есть с общим грузом, достигающим полутора пудов! Это была не игра в солдатики, а совпало с изменением вопроса об изменении походной солдатской укладки. Государь лично проверял, насколько легко будет солдату совершать поход в таком снаряжении.

Началась война, и бесконечно тяжело было государю чувствовать себя оторванным от армии. Он жил ее интересами, радостями и горестями. Иностранные агенты теперь удостоверяют, как много сделал лично государь в этот критический момент для фронта, для его снабжения снарядами и прочим.

Государь ездил не только в Ставку, но в районы расположения войск, навещал раненых, среди которых каждое его посещение оставляло неизгладимый след. Но все это его не удовлетворяло.

Нельзя выразить душевное состояние государя лучше, чем сделал это он сам в разговоре с французским послом Морисом Палеологом 16 июля 1915 года:

«Вы не можете себе представить, насколько пребывание в тылу меня тяготит. Как будто бы здесь все, до воздуха, которым дышишь, включительно, ослабляет энергию и расслабляет характеры. Слухи самые пессимистические, новости самые невероятные принимаются на веру и распространяются во всех слоях. Здесь только занимаются интригами и заговорами, живут лишь интересами эгоистическими и ничтожными; а там дерутся и умирают за Родину. На фронте одно чувство доминирует над всеми солдатами: воля победить; все остальное забыто, и, несмотря на потери, несмотря на неудачи, все сохраняют доверие. Всякий человек, способный носить оружие, должен был бы идти в армию. Что касается меня, то я не дождусь момента, когда присоединюсь к моим войскам».

Суровый, но заслуженный приговор тылу, столичному обществу, интеллигентским верхам, в том числе и критикам из больших штабов.

И среди этого смрадного болота государь один поддерживал пламя веры в свою армию, в Россию, в конечную победу.

В последние годы наконец оценили подвиги Императорской армии в начале войны, остановившей германское наступление на Париж, но замалчивают главное: оказавшее такую спасительную помощь Жофру и Фошу русское стремительное вторжение в Восточную Пруссию произошло именно по приказу государя императора Николая II…

Но когда настал час неудач, когда вся участь войны вследствие недостатка оружия и снарядов, казалось, была поставлена на карту, и государь взял на себя бремя командования и присоединился к войскам, сделал он это из горячей любви к России, выразив словами: «Может быть, нужна искупительная жертва, чтобы спасти Россию? Я буду этой жертвой. Да свершится воля Господня».

Имея в лице генерала Алексеева начальника штаба, к знаниям и дарованиям которого он питал полное доверие, государь считал возможным отлучаться из Ставки для объезда войск, посещения госпиталей и поездок в Петроград, где, кроме общегосударственных дел, необходимо было лично решать вопрос о снабжении армии боеприпасами. В бытность Верховным главнокомандующим государь не только проявлял исключительный интерес к тому, что делалось на фронте, но прекрасно знал расположение фронтовых частей, свойства позиций, состояние подразделений и степень их обеспеченности всем необходимым. При ежедневном приеме докладов начальника штаба и генерал-квартирмейстера государь постоянно обсуждал с начальником штаба планы предстоящих действий, и прежде, чем давать согласие на ту или иную операцию, он ее всесторонне изучал. Знал отлично государь и расположение противника.

Сам генерал Алексеев неоднократно описывал, какую огромную моральную поддержку оказывал государь своими решениями в критические моменты управления армиями.

И во время пребывания в Ставке государь постоянно поддерживал общение с армией. Все приезжающие в Ставку начальствующие лица приглашались на завтрак или обед к высочайшему столу, периодически в Ставку вызывались особо отличившиеся офицеры и солдаты и получали награды из царских рук.

Вступление в Верховное командование армиями государь ознаменовал приказом, в котором с глубокой простотой и сердечностью звучат слова: «С твердою верой в милость Божию и с непоколебимой уверенностью в конечной победе будем исполнять наш святой долг защиты родины до конца и не посрамим земли Русской».

В своей на скорую руку составленной книжке под названием «Душа армии», обязывающим к большой продуманности, не всегда беспристрастный генерал Краснов неосторожно повторяет слова хулителей императора:

«Не фатальная ли неудачливость императора Николая II пошатнула дух армии, когда государь император взял на себя Верховное командование в 1915 году?»

Генерал Миллер на должности начальника штаба армии имел точные данные о настроении войск, то есть офицеров и солдат, принадлежащих к частям пяти корпусов и нескольких кавалерийских дивизий на основании докладов военной цензуры, обязанной читать одно письмо из десяти, шедших из армии.

И он определенно заявляет, что армия восторженно встретила приказ своего царя, и решительно опровергает малейшее понижение настроения в войсках в момент принятия Верховного командования государем.

К тому не было и никаких объективных данных. Наоборот, умело направленными дружными усилиями всех частей был быстро ликвидирован Молодеченский прорыв, остановлено было дальнейшее наступление немцев, отражены были все их попытки прорвать в начале октября фронт у Двинска. И в середине октября фронт был стабилизирован, а в декабре на некоторых участках были уже удачные переходы в наступление.

1916 год был годом крупных успехов на фронте, так называемого Брусиловского наступления, и порыв не угасал до последних дней Верховного командования государя.

Генерал Миллер заверяет, что ни о каком «шатании духа» не было и речи. Если в 1915 и 1916 годах и было несколько изолированных случаев упадка дисциплины, то это были исключения, и причину их нужно искать в фактах другого порядка. Общим же явлением развал армии стал лишь тогда, когда зараза, выброшенная Временным правительством, докатилась до фронта…

Только неизжитой до сих пор даже такими генералами, как Краснов, психической заразой обывательской пораженщины 1916 года объясняется это повторение тыловой болтовни о мнимой «неудачливости» государя Николая II.

Если вспоминать о «фатальной неудачливости», то П.Н. Краснов должен, прежде всего, оглянуться на самого себя. Что же, как не фатальная неудачливость самого генерала, было причиной катастрофически неуспешного наступления его казаков на Петроград в 1917 году с главковерхом Керенским, весьма неудачливо упущенным затем Красновым при бегстве Керенского из Гатчины? А фатальная неудачливость того же генерала Краснова у себя на Дону в качестве атамана Всевеликого войска Донского, несмотря на все его блестящие организаторские таланты и политическое красноречие?

А как мог тот же много пишущий и хорошо осведомленный генерал не отметить, не подчеркнуть со всей силой общеизвестную правду: за время полуторагодичного Верховного командования государя императора Николая Александровича действия русской армии и флота были в общем весьма удачливы, и он победоносно вел свою армию к окончательному сокрушению врага, а русский народ и союзники уже забывали ту сплошную кошмарную неудачливость первого года войны, которая породила паническое настроение даже в Совете министров летом 1915 года и закончилась лишь с устранением державной волей царя неудачливого Верховного главнокомандования и более чем неудачливых генералов Янушкевича и Данилова.

Но история делает свое дело. Это слово правды о подвиге Императорской армии и ее Верховного вождя, государя императора Николая Александровича, достаточно громко прозвучало в Париже, в вышедшей в 1930 году книге В.Н. Хрусталева «Пролог трагедии. К истории противодействия принятию государем императором Николаем II Верховного главнокомандования».

Нашелся и достойный боевой генерал Н.А. Лохвицкий[160], украсивший страницы книги следующим весьма поучительным для генералов Данилова и Краснова, да и для многих других, предисловием:

«Излюбленные средства революций – ложь и клевета, но, вероятно, никогда так много не лгали и так зло не клеветали, как при подготовке и во время русской революции 1917 года. Только теперь, через 13 лет, начинают говорить правду. И в этом, мы верим, нужно видеть один из признаков наступающего выздоровления от страшной болезни, разваливавшей Россию, – революции!

Оставшиеся верными историческим заветам – вера, царь и Отечество – могут с гордостью и радостью сказать, что они не боятся правды, а только о ней и просят, так как при свете правды все величественнее, все светлее делается образ борца за Русскую землю царя-мученика, императора Николая II. Вот почему так своевременно, так нужно появление добросовестной работы, говорящей, наконец, правду о принятии на себя покойным государем бремени Верховного главнокомандования.

К середине августа 1915 года мы потеряли всю Польшу, всю Литву, большую часть Белоруссии и Курляндии. Враг быстро приближался к границам коренной России.

Армия была ослаблена до последнего предела. Боевая численность пехотных полков в огромном большинстве случаев не доходила до 1000 человек, то есть была ослаблена на 75 %. КаВалерия, лучше сохранявшаяся, сидела на обессиленных конях и во многих частях была ослаблена на 40–50 %. От старого кадрового состава армии оставалось так мало, что быстро переработать приходившие, слабо обученные укомплектования, притом на ходу и в постоянных боях, было более чем трудно.

Длительное, почти безостановочное отступление совершенно расстроило хозяйственную часть в войсках.

Отступление, всегда губительно действовавшее на дух войск, теперь полностью сказалось на настроении. Уже при отходе из Польши участились случаи дезертирства прекрасных до этого солдат-поляков. Средний командный состав выбился из сил, находясь между молотом – высшим командованием – и наковальней – войсками. Для всех стала ясной необходимость выйти из постоянных отступательных боев, прикрыться арьергардами и отвести главную массу назад, выгадав необходимое время на пополнение и приведение в порядок войск.

Но то, что удалось Кутузову в 1812 году, ценой оставления Москвы, не могло быть сделано в 1915 году. Кутузов видел и знал, что делалось в войсках, а большие штабы в 1915 году не видели, мало знали и боялись доносить правду.

В результате войскам отдавались свыше приказы: обороняться на такой-то линии „до последнего человека… а в случае неудачи, отойти на линию такую-то“. Ставка и большие штабы продолжали считать число батальонов и давать соответственные задачи, а в войсках батальоны, обратившиеся в слабые роты, таяли, теряя последние кадры, то есть возможность восстановления армии.

Государь, давший столько доказательств тому, насколько он любил, знал и понимал армию, именно в эти тяжелые минуты вступил в Верховное главнокомандование.

И случилось почти чудо.

Отступление остановилось.

Постепенно начали подходить укомплектования. Пополнилась материальная часть. А главное, восстановилось взаимное доверие между крупными штабами и войсками.

К ранней весне 1917 года русская армия была снова готова, как в начале войны, выполнить задания Ставки. Это с благодарностью чувствовалось в войсках и поднимало их дух.

Девять лет понадобилось Петру Великому, чтобы нарвских побежденных обратить в полтавских победителей.

Последний Верховный главнокомандующий Императорской русской армией император Николай II сделал ту же великую работу за полтора года.

Но работа его была оценена и врагами, и между государем и его армией и победой – встала революция».

Эти искренние слова не только резюмируют горькую, для многих неугодную правду, но являются и свидетельским показанием одного из героев войны, доблестного командира, георгиевского кавалера, многое и о многих знающего истинной правды и способного это сказать, не стесняясь некогда высоким положением главных ответственных лиц из высшего командования и штабов первого года войны.

В этом отношении люди с гражданским мужеством В.А. Маклакова, разоблачающего ныне преступное поведение бывших однопартийцев-кадетов, этих наиболее ответственных деятелей смуты, – такие решительные правдолюбцы в военной среде встречаются не часто.

Под влиянием ложного понимания, ошибочных «ориентаций» и упорного нежелания сознаться в своих ошибках даже в лучшей, наиболее активной части эмиграции установились странные и вредные положения, все еще принимаемые как катехизис…

Об этом ложном и непростительном для нас направлении говорит в своей книге В.Н. Хрусталев:

«Почти все, что делалось и делается в области, казалось бы, господствующего белого направления, – склоняется скорее к тому, чтобы как можно тщательнее забыть истинный облик покойного царя, молчать о том, во имя чего он жил и погиб смертью героя и мученика.

В ряде личных мемуаров и воспоминаний мы много читаем и слышим о чарующих глазах императора, его обаянии, воспитанности, самообладании, замечательной памяти, образованности, семейных добродетелях и верности слову.

Конечно, все это дивные, чарующие черты. Но разве по своему объему и масштабу соответствуют они той трагедии, которая 2 марта 1917 года расколола историю России? Разве эти черты дают нам облик императора, как царя?

…Все эти портреты, воспоминания и почитание памяти относятся, скорее, к бытовой стороне эмиграции, чем к ее идеологии. Иметь у себя на стене портрет царя, «чтить» его память стало скорее признаком хорошего тона, чем-то вроде аттестата на принадлежность к «обществу», своего рода снобизмом, чем выражением мировоззрения. Если же мы обратимся к действенной, подлинной идеологии, то мы увидим совершенно иное.

Эти недомолвки, эта недосказанность сопутствуют почти всему, что связано с русской трагедией. За какой бы вопрос мы ни взялись, везде мы видим одну и ту же систему, одно и то же стремление: спрятать концы и начала, замолчать об основных, узловых вопросах. Непредрешенство, аполитичность — все эти лицемерные ярлыки, прикрывающие собой для одних уклонение от ответственности, а для других – тайную политическую работу, указывают, что революционная психология нами еще не изжита, сроки еще не наступили и час нашего возрождения еще не пробил. Ибо в трагедии 2 марта ключ к разгадке гибели России и ее грядущего спасения. Или эта трагедия, действительно, является результатом ряда того, что принято называть „роковыми ошибками“, и тогда надо иметь мужество конкретно указать, в чем эти ошибки состоят, или, наоборот, сама трагедия была уже не ошибкой, но чудовищным преступлением, которое может быть морально искуплено только переоценкой очень многих ценностей и до искупления которого возрождение России противоречило бы идее мировой справедливости».

К прискорбию и стыду нашему, даже здесь, за рубежом, в среде нашей контрреволюционной политической эмиграции (и уже потому не аполитичной), даже среди многочисленных представителей Императорской армии все еще не иссякла зараза аполитичности, «невмешательства армии в политику», привитая еще там, в старой великой России, лицемерными политиканами и особенно упорно распространяемая ими же здесь. Все еще находятся русские люди, которые «ничего не забыли и ничему не научились».

Перед крушением России 1917 года военачальники твердили, что война народная, что армия есть вооруженный народ, а об управлении народом, то есть о политике, они ничего знать не хотели. Повторяли напетые масонами слова об аполитичности армии, а когда пришел час политического испытания, сами того не понимая, предали армию во власть мятежа и погубили Россию.

Не то, разумеется, было бы, если бы армия заранее понимала действия врагов государственности, если бы ей было разъяснено, куда ведут революционеры.

Десять лет прошло с того времени, как кучка проходимцев захватила власть при наивно-преступном попустительстве высшего командования армии, и хочется задать вопрос: научились ли наши военные хотя бы сейчас понимать свои истинные политические обязанности или все еще пребывают в состоянии своей, выгодной для врагов России аполитичности, то есть безучастности и безразличия к судьбам Отечества?

Подтверждение справедливости вышеприведенных слов В.Н. Хрусталева не замедлило появиться и, к удивлению нашему, было без всяких стеснений напечатано в таком близком сердцу каждого русского офицера журнале, как орган Российского общевоинского союза «Часовой» (1930. № 36).

Даже не ознакомив читателей с содержанием книги В.Н. Хрусталева, «Часовой» в виде рецензии печатает: «У нас точка зрения прямо противоположная В.Н. Хрусталеву… Все прошлое, все ошибки (sic) несчастного царя (?!), все стушевалось перед его жертвой. Двух мнений здесь быть не может.

Вот почему нам несколько непонятно, почему В.Н. Хрусталев старается в своей брошюре как бы „обелить“ память государя. Если он хотел доказать, что принятием на себя Верховного главнокомандования государь совершил большую жертву – это тоже возражений не может (?) вызвать. Если же говорить о том, что Верховное командование царя принесло России пользу, то, увы, вопрос это очень спорный и может быть разрешен только историей»…

Такова психология берущих на себя смелость высказывать столь «авторитетные» суждения в военном журнале по такому, величайшего значения, вопросу.

Хотя рецензент и ограничивается в своих суждениях общими местами да ссылкой на «суд истории», но нельзя не заметить стремления опорочить саму цель печатного труда В.Н. Хрусталева, которого он обвиняет в желании «обелить» государя! Как будто сказать сущую обо всем правду по поводу самоотверженно устраненного державной волей царя несчастного главнокомандования первого года войны, своим не счастливейшим ее ведением принесшего России столько непоправимых несчастий в 1914–1915 годах, сказать так, как это высказал генерал Н.А. Лохвицкий, есть уже преступление! А деятельность государя, как Верховного вождя, нуждается в каком-то «обелении»!

А ведь для суждения о деятельности государя Николая Александровича и всех его царственных трудах имеется в распоряжении современников, не дожидаясь будущих историков, исключительно обширный и бесспорный исторический материал, опубликованный как в России, так и за границей.

К сожалению, как справедливо заметил Хрусталев, почти все, касающееся императора Николая II, как-то странно, по каким-то неписаным «директивам» эмигрантских верхов просто замалчивается. Принято украшать жилища его портретом, ходить на панихиды по царской семье, но в печати обо всем, касающемся государя как правителя и в особенности – Верховного главнокомандующего, или не говорят, или упоминают постольку поскольку…

Вот именно о том, что светлая личность самоотверженного героя своего царственного долга, царя-мученика Николая Александровича, не нуждается ни в каких обелениях, а тем более – черными руками тех, на ком более других лежит наша общая вина, наше общее преступление безучастного отношения, бездействия или неумения в деле спасения царя и его семьи, яснее ясного говорит В.Н. Хрусталев.

Не так уж давно в том же военном журнале «Часовой» печатались хвалебные отзывы о последнем «капитальном труде» генерала Ю.Н. Данилова «Великий князь Николай Николаевич», претендующем на сугубую историчность, но совершенно не документированном и основанном лишь на личных свидетельствах самого автора, которому приходится верить на слово. Между тем книга проникнута явным стремлением к «обелению и восхвалению» Верховного главнокомандующего первого года войны. А еще более – к реабилитации самого автора, деятеля Барановичской Ставки генерала Данилова (и он в желании самообелиться настолько увлекся), что именно это его сочинение дает значительный материал для выяснения отрицательных сторон этой Ставки, как бы они ни зашифровывались. Но вот об этом стремлении обелить Ставку первого года войны в отзывах «Часового», конечно, ничего не говорится…

Странные претензии на «историчность» своего труда у генерала Данилова, наполняющего сотни страниц личным своим повествованием о деятельности Верховного главнокомандования в первый год войны, но при этом не приводящего почти никаких документов, приказов, резолюций, телеграмм, писем, дневников… Однако в этом случае ни сам автор, ни услужливые критики из «Часового» не ждут решений «суда истории». Но совсем иной тон оказывается в отзывах того же журнала, лишь только нашлись независимые, правдивые авторы, решившие положить конец замалчиванию того великого подвига, свидетелями которого были весь русский народ и союзники России за время полуторагодичного Верховного командования армией государем императором.

В.Н. Хрусталев и Н.А. Лохвицкий вполне определенно разъясняют цель их писаний по такому величайшего значения вопросу:

«Едва ли какой-либо другой личный почин императора Николая II имеет такую „дурную прессу“, как принятие им на себя Верховного главнокомандования армией…

Вот почему всякий подход к изучению этой трагедии имеет не только историческое, но жизненное, творческое значение».

Послереволюционная «дурная пресса», о которой говорит В.Н. Хрусталев и которая является лишь отголоском еще более «дурной прессы» 1916–1917 годов, а истинная сущность ее – предательская ложь, клевета и в редких случаях – легкомыслие или «добросовестное заблуждение».

Отцом этой лжи являлся тогда и теперь печатно развивает ее за рубежом в своей пресловутой «Истории Второй русской революции» все тот же профессор Милюков, объяснявший этот исторический акт царя «внушениями Распутина, влиявшего на императрицу, мистическим настроением государя и „по слухам“ (!) – состоянием умственной апатии вследствие усиленного употребления алкоголя».

Другой профессор, барон Б.Э. Нольде, прорицает, что якобы «во имя спасения страны и династии надо было сломить волю монарха и заставить его подчиняться вместо мистики политической реальности».

Проще и решительнее оказываются мнения по этому же вопросу генералов А.И. Деникина и Ю.Н. Данилова, причем первый из них просто повторяет ту же милюковскую ложь, дополняя ее такими сплетнями тыловой «дурной прессы» того времени, как известная клевета о «немецко-распутинском окружении», чего теперь, семь лет спустя, тот же Деникин, конечно, не напечатал бы в своей книге.

«В августе 1915 года государь, под влиянием кругов императрицы и Распутина, решил принять на себя Верховное командование армией. Этому предшествовали безрезультатные представления восьми министров и некоторых политических деятелей, предостерегавших государя от опасного шага. Официальными мотивами выставлялись, с одной стороны, трудность совмещения работы управления и командования, с другой – риск брать на себя ответственность за армию в тяжкий период ее неудач и отступления. Но истинной побудительной причиной этих представлений был страх, что отсутствие знаний и опыта у нового Верховного главнокомандующего осложнит и без того трудное положение армии, а немецко-распутинское окружение, вызвавшее паралич правительства (?) и разрыв его с Государственной думой и страной, поведет к разложению армии» (Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 1).

Вот так в 1923 году образованный литератор и почтенный генерал «по-простому, по-военному» резанул… эту тяжелую неправду-инсинуацию о том, что какое-то (не существовавшее!) немецкое окружение может сделать и самого государя, Верховного главнокомандующего, слепым орудием разложения армии!

Более осторожный генерал Ю.Н. Данилов сам, как привилегированный кабинетный генштабист, проходивший лишь сокращенные стажи командования отдельными частями, не многим продолжительнее, чем для великих князей, – всячески подчеркивает «военную неподготовленность и скромность государя, достигшего на военной службе лишь положения полковника» одного из гвардейских полков.

«В общем, государь был человеком среднего масштаба, которого несомненно должны (?) были тяготить государственные дела и те сложные события, которыми полно было его царствование. Разумеется, не по плечу и не по знаниям ему было и непосредственное руководительство войною. Весьма сложные причины, о которых стоит когда-нибудь рассказать особо, привели его к решению стать лично во главе войск. Безответственное и беспечальное житие, мне думается, должно было бы более отвечать внутреннему складу последнего русского монарха» (Данилов Ю.Н. Мои воспоминания об императоре Николае II и великом князе Михаиле Александровиче // Архив русской революции. Т. XIX. Берлин, 1928).

Этот свой отзыв о государе генерал Данилов уже более беззастенчиво укрепил в своей книге «Великий князь Николай Николаевич»:

«Вступление в командование всей армией императора Николая II было встречено с недоверием и унынием… Всем было хорошо известно, что император Николай II не обладал ни знаниями, ни опытом, ни волей, столь необходимыми для руководства миллионными массами, и что весь его внутренний облик мало соответствовал грандиозному масштабу войны».

Таковы эти характерные, несомненно соблазнившие «многих малых сих» отзывы о Верховном главнокомандовании государя известных генералов, так развязно основывающих свои суждения не на блестящих результатах, а на пересудах тыловой «дурной прессы» и своего личного отношения к военным знаниям, стажу и государственным способностям императора Николая II, уже имевшего в то время двадцатилетний опыт правления величайшей империей на свете.

Но у русского царя была и есть хорошая пресса! Только эта хорошая пресса почти вся на иностранных языках и принадлежит перу иностранных представителей или изучавших его царствование серьезных, независимых государственных деятелей других стран.

Первым же трудом о личности и мученическом подвиге царя и членов его семьи была книга швейцарца Жильяра[161].

С тех пор о государе императоре Николае II напечатана на разных языках богатая историческая литература, причем все серьезные авторы отзываются о нашем последнем царе с величайшим уважением и высоко ценят его заслуги перед Россией. Как пример можно привести книгу У. Черчилля «Всемирный кризис», отзыв о русском царе из которой уже цитировался выше.

В своей книге В.Н. Хрусталев, опираясь на записи бывшего помощника управляющего делами Совета министров А.Н. Яхонтова о секретных заседаниях Совета с 16 июля по 2 сентября, с потрясающей ясностью рисуют паническое настроение, охватившее и Ставку, и петроградскую высшую бюрократию при первых известиях о желании государя исполнить свой долг, самому встать во главе вооруженного народа и устранить катастрофическое двоевластие Ставки и правительства… Вскоре произошла «смычка» некоторых министров (Сазонов, Самарин и проч.) с политиканствующей «прогрессивной общественностью», которая, собравшись в Москве у А.Н. Коновалова, постановила использовать такую благоприятную обстановку для предъявления революционных требований о пресловутом «ответственном министерстве». Первой должна была выступить Московская городская дума, тотчас поспешившая вотировать приветствие великому князю Николаю Николаевичу.

Тогда и в Совете министров вопрос принял аналогичное течение. Сазонов, Самарин, генерал Поливанов особенно тут старались.

«Военные затруднения являются такой благоприятной обстановкой, которую необходимо использовать… чтобы получить правительство, пользующееся полнотой власти и доверием страны». (Каково будет это правительство, Россия увидит через полтора года!)

Надо во что бы то ни стало сломить волю царя. Каким путем? Тем самым, который уже был не без успеха использован в 1905 году, когда также «патриотически» на фоне затруднений Японской войны царю был поставлен ультиматум: или диктатура, или уступки. Только выступает не Витте (уже покойный), а почти весь Совет министров. Председатель Горемыкин и министр юстиции Хвостов резко отказались, видя в этом ультиматуме прямое, преступное нарушение присяги.

Царь ответил: «Еду в Ставку» – и принял главнокомандование, спасшее в тот момент Россию. Кто же был прав?

Хулители императора Николая II, разумеется, отлично сознают, что о военной деятельности полководца, как и государственной правителя, суждения могут быть основаны только на достигнутых результатах.

Сам перечень панических и двуличных возражений, которые выставлялись против принятия Верховного командования государем (якобы от лица всей верной России), еще в 1916 году показали полную несостоятельность. Эти зловещие предсказания сводились к следующему:

1) Трудно надеяться на приостановку победного шествия немцев. Подумать жутко, какое впечатление произведет на Россию, если государю пришлось бы от своего имени отдать приказ об эвакуации Петрограда или, не дай Бог, Москвы (генерал Поливанов).

2) В стране наблюдается рост революционных настроений, причем великий князь Николай Николаевич, несмотря на все происходящее на фронте, еще не потерял своей популярности и с его именем связаны надежды (?) на будущее (князь Щербатов, но он же через шесть дней констатировал: «Надо сказать, что доверие в массах к великому князю Николаю Николаевичу начало заметно падать»).

3) Увольнение великого князя произведет крайне неблагоприятное впечатление на союзников, которые в него верят. Нельзя скрывать, что за границей мало верят в твердость характера государя и боятся окружающих его влияний (гофмейстер С. Сазонов).

4) Ставятся ребром судьбы России и всего мира, династии, наносится удар монархической идее. Народ давно уже, со времен Ходынки и Японской кампании, считает Николая II царем несчастливым, незадачливым. Напротив, популярность великого князя Николая Николаевича еще крепка и является лозунгом, вокруг которого объединяются последние надежды… И вдруг смена Верховного главнокомандующего! Какое безотрадное впечатление будет и в обществе, и в народных массах, и в войсках… (статс-секретарь Кривошеин, но через несколько дней он же заявил, что популярность великого князя значительно упала не только в войсках, но и среди мирного населения…).

5) За последнее время возобновились толки о скрытых влияниях, которые (будто бы) играли решающую роль. Уход великого князя – начало гибели (А.Д. Самарин).

6) Для страны в эту минуту отзыв великого князя значит окончательный разрыв с ней… Для всей той России, в союзе с которой война была начата, имя великого князя стало символом этого союза, а его отставка – символом разрыва (профессор барон Нольде).

Как же сбылись все вышеизложенные предсказания о «гибельности» смены Верховного главнокомандующего, о неминуемых тяжких последствиях для армии и России?

«Победное шествие немцев» – остановилось.

Отступление 1915 года, принимавшее временами характер панического бегства, было прекращено…

Зима проходит в приведении армии в порядок, ее подготовки, снабжения. Весной, 22 мая 1916 года, начинается наш переход в решительное наступление, которое возвращает нам в короткое время Луцк, Броды, Галич, Черновцы, значительную часть Галиции и Буковины и вновь доводит наши армии до венгерской границы. Австро-венгерской армии наносится такой сокрушительный удар, от которого она более уже не в состоянии оправиться. А тем самым и плоды германской победы 1915 года в Галиции сведены на нет. Все германские жертвы оказались тщетными.

В то же время внутри России, освобожденной от двоевластия, организуются новые производительные силы, дающие возможность заново вооружить армию. К весне 1917 года, по признанию генерала А.И. Деникина, подтверждаемому генералом П.Н. Врангелем, да и всеми оставшимися в живых фронтовиками, армия представляла грозную боевую силу.

Какой же вывод из приведенных данных напрашивается? «Очень простой, но глубоко печальный», – говорит В.Н. Хрусталев.

«Те, кто, несмотря на общедоступные, всем известные сведения, стремятся все же опорочить командование государя, представить его как опасный, вредный для дела, неудачный и необдуманный шаг, к сожалению, не заблуждаются, не обольщаются легкомыслием: они сознательно и умышленно искажают истину».

Какие же истинные, реальные причины двигали теми, кто противился решению государя? А теперь, тринадцать лет спустя, продолжают порочить это решение и фальсифицировать историю.

В своих записках Черчилль подсказывает на это ответ:

«Ни к одной нации рок не был так беспощаден, как к России. Ее корабль пошел ко дну, когда гавань была в виду: она уже перетерпела бурю, когда наступила гибель. Все жертвы были уже принесены; работа была закончена. Отчаяние и измена овладели властью в тот момент, когда задача была уже выполнена.

Долгие отступления были закончены; голодовка снабжения была преодолена, вооружение притекало широкими потоками. Более сильные, многочисленные, хорошо снабженные армии сторожили огромный фронт; этапные пункты были переполнены людьми. Алексеев руководил армией, а Колчак – флотом. Кроме того, никаких трудных действий более не требовалось: оставаться на посту, давить своим огромным весом на растянутые германские линии, задерживать без особой активности ослабевшие вражьи силы на своем фронте – одним словом, держаться — вот все, что стояло между Россией и плодами общей победы».

В этом честном суждении иностранца содержится ключ к ответу на вопрос: чего боялись те, кто противился решению государя? Боялись его поражения? Нет, боялись ЕГО ПОБЕДЫ.

Ибо победа царя означала конец мечтам о революции или дворцовом перевороте. Она означала мир и спокойный расцвет страны царя-победителя. Она означала позор и посрамление тем, кто пошел ва-банк, став на пути между царем и победой.

Вот чего боялись и демагоги, готовившие революцию, и придворно-военно-бюрократические честолюбцы, мечтавшие о дворцовом перевороте.

Но расчеты на поражение, на то, что государь окажется плохим полководцем, не оправдались. Вместо ожидаемого ими ореола «исторического подвига» и «государственного предвидения» все эти двуличные противники смены Верховного главнокомандующего отходят в историю с заслуженным ими званием государственных вредителей, политиков-пораженцев.

Они не менее боялись и всякой моральной победы царя. Вместо того чтобы с благодарностью принять дарованное самодержцем 6 августа 1905 года народное представительство – Государственную думу, – те же либералы и радикалы общественности ответили монарху союзом с революционерами, напрягая все усилия, чтобы опорочить и парализовать эту величайшую реформу императора Николая II – только потому, что она дарована была царем и давала ему моральную победу над революцией.

А далее, за все десять лет существования Государственной думы, руководящие, наиболее образованные и влиятельные интеллигентские круги того времени – кадеты, возглавляемые Милюковым, – вместо работы на благо России работали в смычке с революционерами на разрушение того старого царского режима, которым только и держалась колоссальная многонациональная империя.

Они же в 1915 году были инспираторами этого исторического выступления против царского главнокомандования. Когда же эта прямая атака против царя не удалась вследствие его твердой воли, когда к осени 1916 года стало ясно, что весной 1917 года война закончится решительной победой, они начали подготовку штурма власти путем лжи и клеветы, послушно следуя за своим вождем-профессором, одержимым и до сих пор «не глупостью, а изменой»[162].

Ныне с каждым годом становится все яснее, как создавался заговор, как отравленные тыловыми настроениями «патриоты» Прогрессивного блока втягивали в свои интриги верхи армейской интеллигенции и даже генералитет.

Но руководимая царем Императорская армия все еще стояла крепче стены гранитной и доблестно исполняла свой долг перед Россией и обязательства перед союзниками.

Армия окрепла настолько, что к лету 1916 года по просьбе союзников на французский фронт был отправлен целый русский вспомогательный корпус из четырех бригад, равносильных французским дивизиям. Они прибыли во Францию через Архангельск и через Сибирь, вокруг Индии и по Суэцкому каналу.

Жив в памяти русских очевидцев славный день 14 июля 1916 года, когда парижское население с восхищением бурно приветствовало проходившие в общем параде через всю столицу батальоны царских солдат, маршировавших с невиданной здесь стройностью и, в отличие от союзников, с песнями…

Русские бригады, а после революции русский легион чести из добровольцев покрыли себя бессмертной славой в Шампани, под Реймсом и Суасоном.

Сотни и тысячи русских могил остаются напоминанием о подлинной братской жертве Императорской армии по приказу царя… Однако не только там почиют останки русских солдат и офицеров. Есть и другие, забытые могилы, рассеянные по линии сербско-французского фронта 1916–1917 годов, где наступала наша особая бригада под командованием доблестного генерала М.К. Дитерихса, прибывшая туда уже из Франции. Поистине, русской кровью напоены Балканы едва ли не на всем их пространстве…

В Бресте, Нанте, Лионе, в Париже, Майне и Сен-Рафаэле – всюду население с искренней радостью и восторгом встречало наши бригады, осыпая их цветами.

Главнокомандующий генерал (тогда еще не маршал) Жан Батист Жоффр 20 апреля 1916 года отдал приказ о прибытии первых русских частей:

«Наша верная союзница Россия, армии которой так доблестно сражались против Германии, Австрии и Турции, захотела дать Франции новый залог своей дружбы, еще большее блестящее доказательство своей преданности общему делу.

Русские солдаты, избранные среди выдающихся храбрецов, являются к нам под командою самых заслуженных офицеров сражаться в наших рядах.

Вы примете их, как братьев, и выкажете им ту глубокую симпатию, которую вы питаете к тем, кто покинул родину, чтобы сражаться рядом с нами. От имени французской армии я приветствую офицеров и солдат русских войск, высадившихся во Франции. Я преклоняюсь перед их знаменами, на которых скоро будут начертаны славные имена общих побед»[163].

«Судьи» и хулители императора Николая II забывают или не хотят понять, что, кроме очевидных причин необходимости смены Верховного главнокомандующего, государь знал еще многое, располагал такими сведениями военного и политического характера, которые оставались неизвестными даже министрам. Не имея иного выхода для неотложной замены Верховного главнокомандующего, император Николай II принес себя в жертву для спасения России и доведения войны до победного конца.

Достаточно было одного дня после ухода от власти «безвольного» и «пассивного» русского царя, чтобы заколебалось могучее здание государства и победившие ничтожества почувствовали себя над бездной, в которую скоро упали, увлекая за собой Россию.

Среди старших военных начальников и генштабистов, кто так или иначе соприкасался с оппозиционными кругами, и в особенности – с разъезжавшим по штабам Гучковым, могли высказываться критические отзывы по поводу принятия Верховного командования государем. Этим людям трудно было подняться на высоту причин, побудивших государя решиться на этот шаг. Но допустить, что армия, то есть рядовое офицерство и солдатская масса, могли критиковать этот шаг и пасть духом только потому, что царь стал во главе своих солдат, было бы незаслуженной обидой, брошенной нашей старой Императорской армии…

Нет, на нежную, отеческую любовь государя офицеры и солдаты отвечали сыновней любовью, уважением и преданностью, и далеки они были от всяких непристойных философствований о «незадачливости» своего царя.

Подобными разговорчиками, пересудами и осуждениями занимались исключительно в тылу, а более всего – «интеллигенция» всех сортов, в особенности из столичных общественных кругов, и даже чиновничество министерских канцелярий.

А когда Николай II перестал быть императором, изменилось ли отношение его к любимой армии и тем солдатам, которые из преданных подданных и славных воинов обратились в его стражников?

Возьмите дневник государя:

«27 ноября 1917 года.

Праздник нижегородцев![164] Где они и что с ними?»

«6 декабря 1917 года.

Мои именины провели спокойно и не по примеру прежних лет. В 12 часов был отслужен молебен. Стрелки 4-го полка, бывшие в саду в карауле, все поздравили меня, а я их – с полковым праздником. Получил три именинных пирога и послал один из них караулу».

«24 декабря 1917 года.

До прогулки готовили подарки для всех и устраивали ёлки. Во время чая – до 5 часов – пошли с Аликс в караульное помещение и устроили ёлку для 1-го взвода 4-го полка. Посидели со стрелками со всеми сменами до 5У_2 часов. После обеда была ёлка свите и всем людям… Всенощная была очень поздно, началась в 10У_2, так как батюшка не успел прийти из-за службы в церкви. Свободные стрелки присутствовали».

В лаконичных заметках своего дневника государь постоянно возвращается к стрелкам, к караулу, к заботе о них…

Добровольно сошедший с престола император, когда все окружавшие его, преданные и враждебные, в близорукости своей убеждали его, что единственно он помеха счастью России и победе над врагом, обращенный в узника слабым бессовестным Временным правительством, он в своих непосредственных тюремщиках продолжает видеть прежде всего русского солдата и заботиться о стрелках!

«Добросовестность, гуманность, кротость, честь – вот выдающиеся добродетели Николая II», – записал французский посол Палеолог в своем дневнике. Везде и всюду Россия, родина на первом месте в сердце и мыслях государя. Ей он принес в жертву свою семью и себя. Лучшие свои чувства, самые

нежные порывы своего сердца он отдавал, после горячо любимой семьи, той большой, родной ему семье, какой для него были армия и флот, тем, среди которых в тяжкие минуты он отдыхал душой…

Какова же была Императорская армия в царствование государя Николая II в личном ее составе офицеров и солдат?

Армия имела в своих рядах немало офицеров и даже генералов не дворянского происхождения, не получивших кадетского воспитания, а выслужившихся из простых солдат, из крестьян и разночинцев.

Личные заслуги, способности, труды на пользу Отечеству высоко ценились в Императорской армии еще со времен Петра Великого.

По мере усиления численного состава армии в 1890– 1900-х годах в большинстве пехотных полков число офицеров дворянского происхождения не превышало 10–20 %. Таким образом, в кадровом своем составе армейское офицерство в царской армии давно потеряло свой прежний «кастовый» характер.

Да и вообще так называемый тип «кастового офицерства» существовал у нас преимущественно в писательских измышлениях литераторов, не знавших армии и копировавших свои «демократические» писания с чужого голоса.

В 1914 году минуло 40 лет после введения всеобщей воинской повинности, и в Великую войну Императорская русская армия, в особенности обреченная на наибольшие боевые тяготы и потери, наша святая пехота выступила вполне народной армией, весьма демократической даже в своем кадровом офицерском составе.

А на второй год войны, по мере укомплектования наскоро обученными новобранцами, ратниками ополчения, офицерами «военного времени» из краткосрочных школ, вся миллионная Императорская армия представляла собой не что иное, как вооруженный народ.

Такой была царская армия, когда в труднейший, критический момент войны вступил в Верховное командование сам государь император Николай Александрович…

В этот период войны, целых три месяца, после неудач в Карпатах и Галиции, наши войска по приказам великого князя Николая Николаевича находились в непрерывном отступлении, а за ними стихийной волной двигались миллионы беженцев, покидавших вслед за войсками свои родные места – по необдуманным распоряжениям местных штабов. Была оставлена стоившая в 1914 году стольких героических подвигов Варшава, сданы были все, считавшиеся неприступными крепости на западе России с бесчисленными запасами и даже с целыми гарнизонами (Новогеоргиевск)…

Сердце замирало у каждого при мысли о том, сдержим ли мы натиск полчищ Вильгельма или уйдем далеко вглубь России? Великокняжеская Ставка была накануне перемещения в Калугу… В это тревожное время поражений и сплошных неудач на фронте, тыловой растерянности пораженческих выступлений общественности совершилось событие, которое в истории войны имело значение поворотного момента, положило конец «стратегии отступления». На Русском фронте началась новая эпоха войны, резко отличающаяся от первого ее несчастного года, когда погублен был весь цвет Императорской русской армии.

23 августа 1915 года вся Россия и весь мир узнали, когда надо было каждую пядь Русской земли оградить от вражеского нашествия, царь вместе со всей Россией встал на защиту родины во главе всеобщего ополчения, всего вооруженного народа.

Более тяжелого и более ответственного времени для начала такого командования и выбрать было трудно.

Государь это сознавал и сразу весь отдался работе по руководству операциями на линии фронта. А ведь она тянулась чуть ли не на три тысячи верст! Пришлось сменить и не оправдавших царского доверия наиболее ответственных неудачников Ставки – начальника штаба генерала Янушкевича и генерал-квартирмейстера Данилова.

Избрав своим помощником и начальником штаба генерала Алексеева, государь сказал: «Более ни шагу назад!»

Как же ответили на призыв своего Верховного вождя миллионные армии фронта, весь верноподданный «вооруженный народ»?

А вот как.

Несмотря на те же «недостатки снабжения», «отсутствие снарядов», тяжелой артиллерии, пулеметов и некомплект ружей, несмотря на угасающий боевой дух армии вследствие бесконечных отступлений, те же самые войска по одному царскому слову немедленно и по всему фронту остановились, отход прекратился, глубокий прорыв у Молодечно успешно ликвидирован, германцы остановлены, их кавалерия, понесшая огромные потери, отогнана назад.

Только под Верховным командованием государя русская армия вновь испытала радость победы и была готова весной 1917 года закончить войну сокрушением Германии!

Только теперь, через 13 лет, мы узнаем постепенно, как Ставка его императорского величества с августа 1915 года по февраль 1917 года успешно справлялась с труднейшими задачами по ликвидации неудач первой, истинно несчастливой Ставки начала войны.

Сколько положил на великое дело борьбы с нашим упорным и могущественным врагом души, сердца, ума и необычайного напряжения всех своих моральных и физических сил государь император Николай Александрович!

Только те, кто имели высокую честь видеть ежедневно эту напряженную деятельность в течение полутора лет, с августа 1915 года по март 1917 года, непосредственного командования государем своей многомиллионной армией, растянувшейся от Балтийского моря через всю Россию до Трапезунда и вглубь Малой Азии, могут сказать, какой это был труд и каковы нужны были нравственные силы, дабы переносить эту работу, каждодневно брать на себя ответственность, не оставляя при этом громадных общегосударственных забот по всей империи, где уже широко зрели заговоры, измена и предательство.

К сожалению, и армия, да и все верные царю русские люди мало знали, как совершалась эта работа государем императором Николаем Александровичем.

Без малейшей аффектации, без всякой рекламы, спокойно и глубоко, вдумчиво трудился государь. Его начальник штаба генерал Алексеев пользовался полным его доверием, и они дружно работали все время. Государь, как Верховный главнокомандующий, давал указания, и начальник штаба, генерал Алексеев, исполнял их с полным вниманием. Результаты, как все знают, за эти полтора года были весьма успешны.

Не раз говорил сам М.В. Алексеев, что он очень не любит, когда его величество покидает Ставку и оставляет его одного:

«С государем гораздо спокойнее. Его величество дает указания столь соответствующие боевым и стратегическим задачам, что разрабатываешь эти директивы с полным убеждением в их целесообразности. Государь не волнуется, он прекрасно знает фронт и обладает редкой памятью. С ним мы спелись. А когда уезжает Царь, не с кем и посоветоваться, нельзя же посылать телеграммы о всех явлениях войны за каждый час. Посылаешь только о главнейших событиях. Личный доклад – великое дело»…

С первых же дней командования государя проявился в высокой степени рельефный случай объединенной работы Верховного главнокомандующего и его начальника штаба.

Генерал-майор Д.Н. Дубенский[165] вспоминал:

«Дело было в первых числах сентября 1915 года. Вести со всех фронтов поступали неутешительные. Наши войска, оставив в период командования великого князя Николая Николаевича Варшаву, Ковно[166], Гродно, Галицию и главнейшие крепости, отходили вглубь России. Начались бои у Вильны[167]и определился прорыв нашего фронта у Молодечно огромной массой германской кавалерии.

В Ставке волновались. Ходили слухи, что Могилев не безопасен от налета. Шепотом говорили о необходимости перенести Ставку ближе к Москве – в Калугу… К ночи 2 сентября слухи стали особенно напряженными. 3 сентября в девятом часу утра, еще до обычного доклада генерала Алексеева его величеству, я пришел к начальнику штаба, дабы выяснить для ежедневной записи события на фронтах.

Генерал Алексеев сидел в своем кабинете за огромным столом, окруженный картами, бумагами. Вид у него был расстроенный и тревожный.

На мой вопрос: „В каком состоянии находятся наши армии за эти дни и справедлива ли тревога, так охватившая Ставку“, Михаил Васильевич схватился за голову и голосом полного отчаяния ответил: „Какие у нас армии! Войска наши полегли на полях Галиции и Польши. Все лучшее перебито. У нас в полках теперь остались сотни, а в ротах десятки людей. У нас иногда нет патронов, снарядов… Я не знаю, что мы будем делать, как сдержим напор германцев и где остановимся… Я нахожу, что наше положение никогда не было так плохо. Вот сейчас все это доложу его величеству“.

Видимо, человек находился в полном ужасе от событий и не владел собой. Я ушел от Алексеева смущенный и с большой тревогой в душе.

В половине первого в тот же день я снова увидел генерала Алексеева на высочайшем завтраке. Он совершенно переменился, смотрел бодро, говорил оживленно, и пропала та тревога, которую я видел несколько часов назад. Я задал ему вопрос, что, вероятно, с фронта получены лучшие вести, и он стал бодрее смотреть на будущее?

„Нет, известий новых не получено, но после доклада его величеству о положении на фронте я получил от государя определенные указания. Он повелел дать телеграмму по всему фронту, что теперь ни шагу назад. Надо задержаться и укрепиться. А прорыв Вильна – Молодечно приказано ликвидировать войскам генерала Эверта. Я теперь уже привожу в исполнение приказ государя и, Бог даст, справимся“…

Передо мной стоял другой человек. Вместо нервного, растерявшегося генерала Алексеева находился спокойный, уверенный начальник штаба, приводящий в исполнение волю Главнокомандующего, русского императора. Это классический пример отдачи приказания и его исполнения со всеми благодетельными результатами совместной дружной работы и Главнокомандующего, и его начальника штаба.

Результат подобного распоряжения государя был, как известно, громаден. Военная история оценит блестящие наши контратаки у Молодечно – Вильны и все последующие события на фронте».

Развивая все более активную оборону, армия наша летом 1916 года и сама перешла в наступление и одержала такую победу на Юго-Западном фронте генерала Брусилова, каких никто из наших союзников не имел за всю войну.

После этой удачной операции мы получили возможность, не опасаясь дальнейшего наступления вражеских сил, готовиться к новой борьбе. Необъятная Россия стала повсюду формировать и обучать новые войска. На фабриках и заводах выпускались снаряды, пушки, ружья, пулеметы и всякое военное и морское снаряжение. Все это явилось возможным только тогда, когда мы получили твердую уверенность, что дальше в пределы России враг не пройдет, и к весне 1917 года были созданы могучие армии, готовые к наступлению.

Вот результаты полуторагодовой напряженной работы государя как Верховного главнокомандующего, которые дали бы России величайшие победы, если бы не измена и предательство, погубившие царя, его армию и всю нашу родину.

Теперь все знают: русская армия к весне 1917 года была готова к нанесению зарвавшимся австро-германцам окончательного, сокрушительного удара. Так было до последнего дня, когда армия и Россия лишились своего Верховного вождя, помазанника Божия, когда государь следующими словами лично составленной им телеграммы председателю Государственной думы выразил готовность принести себя в жертву для блага русского народа: «Нет той жертвы, которую я не принес бы во имя действительного блага и для спасения родимой Матушки-России…»

8 марта 1917 года государь собственноручно написал свой прощальный приказ армии и флоту.

Трудно найти более сердечное, задушевное и благородное слово, чем это последнее обращение нашего императора к войскам.

В этом его приказе сказался весь облик русского царя Николая Александровича: чрезвычайная простота и искренность, глубокая душевность, полное забвение своих личных интересов и горячая забота только о России и русском народе. Царь верил в силу народа, в свою победоносную армию и, забыв себя, указывал на необходимость повиновения Временному правительству…

В ночь на 8 марта по приказанию генерала Алексеева было передано по телеграфу в армию прощальное обращение императора, лично им написанное.

Вот этот документ, полный исторической красоты и благородства:

«В последний раз обращаюсь к вам, горячо любимые мною войска. После отречения моего за себя и за сына моего от престола Российского, власть передана Временному правительству, по почину Государственной думы возникшему. Да поможет ему Бог вести Россию по пути славы и благоденствия.

Да поможет Бог и вам, доблестные войска, отстоять Россию от злого врага.

В продолжение двух с половиной лет вы несли ежечасно тяжелую боевую службу, много пролито крови, много сделано усилий, и уже близок час, когда Россия, связанная со своими доблестными союзниками одним общим стремлением к победе, сломит последнее усилие противника. Эта небывалая война должна быть доведена до полной победы.

Кто думает теперь о мире, кто желает его – тот изменник Отечества, его предатель. Знаю, что каждый честный воин так мыслит.

Исполняйте же ваш долг, защищайте доблестную нашу Великую Родину, повинуйтесь Временному правительству, слушайте ваших начальников, помните, что всякое ослабление порядка службы только на руку врагу.

Твердо верю, что не угасла в ваших сердцах беспредельная любовь к нашей Великой Родине.

Да благословит вас Господь Бог и да ведет вас к победе Святой Великомученик и Победоносец Георгий.

Николай».

(Текст прощального обращения императора Николая II к армии и флоту, широко распространившийся в виде машинописных копий в военных кругах и особенно – среди белой эмиграции, стал одной из загадок революции. В Государственном архиве Российской Федерации хранится подлинный, написанный рукой императора Николая II документ, но в нем нет упоминаний Временного правительства и призыва ему повиноваться:

«К вам, горячо любимые мною войска, обращаюсь с настоятельным призывом отстоять нашу родную землю от злого противника. Россия связана со своими доблестными союзниками одним общим стремлением к победе.

Нынешняя небывалая война должна быть доведена до полного поражения врагов. Кто думает теперь о мире и желает его, тот изменник своего Отечества – предатель его. Знаю, что каждый честный воин так понимает и так мыслит.

Исполняйте ваш долг как до сих пор. Защищайте нашу Великую Россию изо всех сил. Слушайте ваших начальников.

Всякое ослабление порядка службы (дисциплины) только на руку врагу.

Твердо верю, что не угасла в ваших сердцах беспредельная любовь к Родине. Да благословит вас Господь Бог на дальнейшие подвиги и да ведет вас от победы к победе Святой Великомученик и Победоносец Георгий.

Николай».

Источник: ГАРФ. Ф. 601. Он. 1. Д. 2415. Л. 1–2.

Кто и когда переписал обращение императора Николая II к войскам – вопрос, требующий специального исследования.

Однако многие русские люди, особенно эмигранты, не имевшие доступа к советским архивам, приняли сфальсифицированный документ на веру, как и автор книги В.Н. Назанский.

Этим, вероятно, объясняется и некоторая путаница в повествовании. С одной стороны, автор указывает, что по приказанию генерала Алексеева прощальное обращение императора, лично им написанное, было передано по телеграфу в армию, с другой – что Временное правительство запретило распространять этот документ. Суета и политические интриги около документа явно наблюдались. – Ред.)

И эти великие слова императора Николая II к его армии деятелями революции, свергнувшими своего царя, не были допущены к войскам. Генерал Алексеев, не подчиненный вообще военному министру, счел, однако, необходимым телеграфировать новому главе военного ведомства А.И. Гучкову, что государем написано прощальное слово к войскам, и в ответ получил из Петрограда спешное распоряжение, воспрещающее печатать и распространять прощальный привет царя.

Давний, упорный враг государя, один из главнейших деятелей революции, сам впоследствии признавшийся в существовании заговора, Гучков с первых же часов своего функционирования на новом посту совершает гнусный поступок, не допуская прощального слова царя до рядов русских солдат! Как они боялись, что слово царя западет в душу солдата, произведет смущение и вызовет негодование, ропот и контрреволюционное возмущение на фронте!

Сравнивая слова государева приказа, которые дышат такой заботой о родине, о «неослаблении порядка службы» с торопливыми распоряжениями Гучкова и Кº, в то же самое время разрушавшего весь служебный строй («Приказ № 1»), с полной ясностью можно представить, каким недостойным, мелким людям перешла власть в решительный момент еще не законченной величайшей войны. Естественно, что подобные личности не могли удержать захваченную ими власть хотя бы в одном Петрограде!

Солдаты Императорской русской армии ни понять, ни признать Временное правительство, собранное из каких-то случайных людей, не могли.

Лишенное своего единственного природного вождя, императора и самодержца Всероссийского, собранное на фронт с 1/6 части света разноплеменное российское воинство, у которого отняли его «святое святых», оплевали и опозорили красными тряпками священные полковые знамена со святым крестом, со святыми иконами, которое освободили от всех клятвенных обещаний во имя Божие царю и Отечеству – все это, еще накануне грозное для врага, воинство немедленно превратилось в жалкие сборища морально разбитых, не сознающих более ни цели, ни смысла требуемого от них какими-то случайными «временными» министрами жертвенного подвига для непонятного простым людям «доведения войны до конца».

Императорская русская армия без государя императора существовать больше не могла и не только не захотела повиноваться захватчикам власти, но вскоре вооруженные толпы бывших солдат сами стали диктовать свою волю самонадеянным авантюристам и политиканам «правительства безвременья» 1917 года.

«Кто посеет ветер – пожинает бурю»: всем идеологам «народоправства» этой анархической толпой самовольно демобилизовавшегося народа преподан был предметный урок «захватного права» и «достижений в революционном порядке», а весьма многим мечтателям революции пришлось на себе испытать не подпольное, а настоящее «народовольство».

Кого Господь наказывает, то прежде всего отнимает разум.

Обезумевшие от революционного угара, захватчики власти, в большинстве лишенные государственного ума, стремились во что бы то ни стало сыграть роль и пожать лавры настоящего «революционного правительства».

В первый же день после отречения произошло событие, государем не предвиденное и глубоко его потрясшее. Актом добровольного своего отречения 2 марта государь передал свою власть не каким-нибудь «диктаторам» Временного правительства, а своему законному правопреемнику, новому императору Михаилу Александровичу. Но не успел он доехать до Могилева, как неожиданный отказ великого князя и захват власти «министрами», переименовавшими Временный комитет Государственной думы во Временное правительство с упразднением не только монарха, но и парламента, – все круто изменило. Парламентская монархия превращается в какую-то революционную республику, и права Верховного вождя армии и флота переходят не к монарху, а к Временному республиканскому правительству, в сущности – к военно-морскому министру из числа «неторгующего купечества» А.И. Гучкову.

Император Николай II не мог не видеть гибельных последствий этого обманного захвата власти и прежде всего – предательства революционерами русской армии перед лицом опаснейшего врага.

Прощальный приказ государя дошел случайно только до штабов армий и кое-где, на Румынском фронте, до штабов корпусов и дивизий. Этот святой приказ русского императора Николая II к своим войскам, а через них и к всей России, не по вине государя не дошедший до нее, запечатлен теперь праведной кровью царя-мученика, принявшего смерть, но не ставшего изменником своего Отечества…

Душа Императорской русской армии

Воинские части жили жизнью полковой и шире, великой военной семьи, возглавляемой Державным отцом, командиром всей русской армии. И каждый солдат – новобранец и юный офицер – становились членами этой семьи, а оставляя строй, всю жизнь хранили память о родном полку, батальоне, роте или эскадроне, с которыми крепко роднились они совместным исполнением долга службы царю и Отечеству, не только за страх, но и за совесть. Пребывание на действительной службе в полку было лучшим воспоминанием жизни для большинства офицеров и солдат. Воспоминания о родном полку свято чтились всю жизнь.

И ныне, рассеянные по всему свету, чины Императорской армии всюду объединяются по полкам.

НАШ ПОЛК

Наш полк! Заветное, чарующее слово

Для тех, кто смолоду и всей душой в строю.

Другим оно старо, для нас – все так же ново

И знаменует нам и братство, и семью.

О, знамя ветхое, краса полка родного,

Ты, бранной славою венчанное в бою!

Чье сердце за твои лоскутья не готово

Все блага позабыть и жизнь отдать свою?

Полк учит нас терпеть безропотно лишенья

И жертвовать собой в пылу святого рвенья.

Все благородное: отвага, доблесть, долг,

Лихая удаль, честь, любовь к Отчизне славной,

К великому царю и вере православной

В едином слове том сливается: наш полк!

К. Р. (великий князь Константин Константинович)

День 6 декабря – тезоименитства верховного вождя Императорской армия и флота – особо торжественно праздновался как на военных судах, так и всеми сухопутными частями, а для многих из них был и полковым праздником.

В Российской Императорской армии имя государя было священно. Шефские части выделялись своим видом и в войнах оказывались выше номерных частей. Люди те же, того же воспитания офицеры, а вот то, что вместо номера стоит вензель, что полк носит имя его величества, поднимало его и влекло на подвиг…

Суворовская «Наука побеждать» вся проникнута идеей значения духовной стороны армии.

Наполеон писал: «Во всяком военном предприятии успех на три четверти зависит от данных морального порядка и только на одну четверть от материальных сил».

В Императорской армии поднимало дух бойцов то, что она – Императорская, что государь, отец родины, с ними в страшную минуту боя.

В Российской Императорской армии при отправлении караульной службы рапортовали: «В карауле и на постах его императорского величества происшествий не случилось». И караульную службу несли свято.

Дух армии был высок, сердце горело рвением. Император Петр Великий, основатель Российской армии, показал высокий личный пример такой службы.

В армии наизусть заучивали его приказ перед Полтавской битвой 27 июня 1709 года.

«Воины! Пришел час, который должен решить судьбу Отечества.

Вы не должны помышлять, что сражаетесь за Петра, но за государство, Петру врученное, за род свой, за Отечество, за православную нашу веру и церковь.

Не должна вас смущать слава неприятеля, будто бы непобедимого, которой ложь вы сами своими победами над ним неоднократно доказывали.

Имейте в сражении пред очами вашими правду и Бога, защитника вашего. А о Петре ведайте, что ему жизнь его не дорога, только бы жила Россия в блаженстве и славе, для благосостояния вашего…»

Прошли века, но помнила заветы Великого царя его армия.

«Фронт – святое место» – так учили в старину дядьки молодых солдат.

Не исполнить приказ было немыслимо.

Помнили вечно – солдат есть имя знаменитое. Первейший генерал и последний рядовой носят имя солдата.

История скажет свое слово о Российской Императорской армии, и она может спокойно ожидать этого суда и не бояться его.

Теперь, когда русский народ постигло величайшее несчастье и когда радующиеся нашим бедам завистливые и самовлюбленные иностранцы на все лады восхваляют свою армию и отрицают доблесть и заслуги в Мировой войне русских войск, было бы нелишним вспомнить прежние отзывы иностранцев о нашей армии.

Осенью 1915 года начальник штаба дивизии полковник Д. разговаривал с одним офицером из числа наших западных союзников о причинах их неудачной операции в Галлиполи. Союзник сказал: «Вы воюете совсем иначе, чем мы… Русские со своей пехотой могут легче, чем кто-либо другой, успешно действовать всегда, везде и при всякой обстановке и условиях».

В душе русского народа, в душах солдат царской армии превыше всего всегда и для всех было имя священной особы – царствующего императора всероссийского. И так было до последнего дня, пока жива была подлинная душа нашей армии, до того проклятого дня, когда, к позору нашему и неизбывному горю Русской земли, поругатели царя и царицы достигли своей цели, и им удалось украсть у русского народа его государя и сразу опустошить и оплевать всю душу могущественнейшей армии в мире.

Не стало царя – отлетела душа армии… И армии не стало…

Вот чем живы были люди в Императорской русской армии, вот чем полна была душа русской армии…

Последний российский император умер как первый солдат Российской армии – за великую Россию, за слепо предавший его народ. Он мученической смертью не только своей, но и наследника, и всей своей горячо любимой семьи запечатлел верность своей стране, не пожелав приложить царственную подпись на предательском акте позорного большевистского мира.

Первым солдатом Российской армии был первый император Петр Великий. Первым солдатом великой России погиб, защищая ее честь и вековую славу, и ее последний император Николай II.

Величие и слава императорской России неразрывно связаны с трехсотлетней историей Дома Романовых.

И последний российский император жизнью и смертью своей явил нам великий и вечный пример, как должно любить свое Отечество и за него умирать.

Примечания

1

По происхождению мы костромичи. Мой прадед, Егор Николаевич Назанский, был костромичом. Дед же, бригадир Николай Егорович Назанский, в 1812 г. командовал бригадою и участвовал в Бородинском сражении, за что брат мой и я имеем родовую медаль в память Отечественной войны. Дед имел значительное поместье в Новгородской губернии, и мы уже состояли в числе новгородского служилого дворянства по Боровичскому уезду. Отец, генерал-лейтенант Генерального штаба Иван Николаевич Назанский, родился в 1822 г., воспитывался в Новгородском кадетском корпусе и из Дворянского полка произведен в офицеры в 12-ю артиллерийскую бригаду, а в 1848 г. окончил Николаевскую Академию Генерального штаба и был назначен на Кавказ, где служил у знаменитого генерала Евдокимова, преимущественно на Кубани, получив так ряд боевых наград. Скончался в 1899 г. в отставке, в Проскурове. Вся наша семья состояла из военных: прадед, дед, отец и дяди; один военный судья – генерал, другой, окончивший Парижскую Сорбонну, был командиром казачьего полка Забайкальского войска. Старший брат мой Николай ныне проживает в Сербии, служил в гвардейских стрелках и состоял генералом для поручений при инспекторе стрелковой части в войсках до последних дней крушения России. Я же в 1910 г. был назначен в Бакинское градоначальство, а затем высочайшим приказом в июне 1915 г. помощником московского градоначальника с производством в полковники. Прибыв в начале июня в Москву, я находился там до последнего момента и закончил службу его величеству после отречения 2 марта 1917 г. полковником Конной артиллерии императорской русской армии. (Примеч. авт.)

2

М.В. Лера, начальник библиотечного отдела Музея войны, Венсенский замок (фр.).

3

См. речь этого «демократического» мистика-историка на съезде русских писателей в Белграде 26 ноября 1928 г., порицавшего славянофильство Достоевского, патриотизм и национализм вообще и превозносившего интернационализм… что не помешало ему принять пожалованный славянским монархом патриотом и националистом королевский орден Святого Саввы 2-й степени.

4

РДО – Республиканско-демократическое объединение, общественная организация русских эмигрантов, действовавшая в странах Европы в послереволюционный период.

5

Суворин А.Д. Дневник. М.; Пг.: Изд. Л.Д. Френкель, 1923.

6

Братья-близнецы князья Долгоруковы Петр Дмитриевич и Павел Дмитриевич были известными политиками, из числа основателей и лидеров Конституционно-демократической партии. В 1907 г. после разгона Первой Государственной думы, членом которой он был, Петр Дмитриевич отошел от политики и поселился в своем имении. Павел Дмитриевич был в том же году избран в состав Второй Государственной думы, где стал председателем кадетской фракции.

7

Николаевские солдаты – те, кто был взят в русскую армию по рекрутскому набору и прослужил в ней 25 лет. В переносном смысле понятие «николаевский солдат» означало образец служения отечеству, который так и не был превзойден. После Крымской войны и смерти императора Николая I встал вопрос о реформе армии и замене рекрутского набора призывом.

8

Милюков П.Н. История Второй русской революции. София, 1921. (Примеч. авт.)

9

Мельгунов С.П. – историк, публицист, политический деятель. В 1906 г. член партии кадетов, с 1907 г. член партии народных социалистов. В 1913–1923 гг. редактор-издатель журнала «Голос минувшего». В марте 1917 г., согласно декрету Временного правительства, возглавил комиссию по созданию архива политических дел г. Москвы. После Октябрьской революции работал в контакте с подпольными монархическими организациями, стал руководителем «Союза возрождения России» и «Тактического центра». Пять раз подвергался аресту органами ВЧК. По делу «Тактического центра» был приговорен к расстрелу, но благодаря заступничеству многих видных советских деятелей приговор пересмотрели. В 1922 г. Мельгунов с женой был выслан из страны. Скончался в 1956 г. во Франции.

10

Крамарж К.П. Русский кризис ⁄ Пер. с чешского А.С. Изгоева. Прага; Париж, 1926. (Примеч. авт.)

11

Наживин И.Ф. Записки о революции. Вена: Русь, 1921.

12

Известный адвокат Н.П. Карабчевский, защищавший в 1904 г. в суде убийцу министра внутренних дел Плеве террориста Егора Созонова, назвал его бомбу «бомбою слез» – «не динамитом она была полна, а слезами». Созонов был приговорен к каторжным работам, но по амнистии 1905 г. ему облегчили условия содержания и сократили срок наказания. Однако в 1910 г. Созонов покончил жизнь самоубийством, что вызвало большие волнения в революционной среде.

13

Цитату из стихотворения М.Ю. Лермонтова «Смерть поэта» автор приводит в такой редакции.

14

Разочарование в революции 1905 г. отразилось в сборнике «Вехи», вышедшем в 1906 г. Среди его авторов были марксисты, отошедшие от активной революционной деятельности: П. Струве, С. Булгаков, Н. Бердяев и др. Сборник широко обсуждался в обществе и стал довольно известен в кругах интеллигенции. В 1921 г., явно перекликаясь с ним, в Праге был издан сборник «Смена вех», авторы которого, русские эмигранты, призывали к сближению с советской Россией. Среди авторов были Ю. Ключников, Н. Устрялов, С. Лукьянов, А. Бобрищев-Пушкин и др. Шесть авторов сборника вернулись в СССР. Пятеро из них были расстреляны в 1930-х гг.

15

Газета «Возрождение» (1927. № 937).

16

Нападение эсеров-боевиков в октябре 1906 г. на инкассаторскую карету на углу Фонарного переулка и Екатерининского канала. В карете в сопровождении конного жандармского конвоя служащие таможни перевозили 600 тыс. рублей ассигнациями и золотом. Эсеры пустили в ход бомбы и огнестрельное оружие, во время стрельбы похитили 398 772 рубля и скрылись. Позже семь участников «революционной экспроприации» были арестованы, преданы суду и казнены. Похищенные деньги найдены не были.

17

Ильин И.А. Гибель от невежества // Возрождение. 1927 (номер газеты автором не указан).

18

Самоцитата В.В. Розанова из «Апокалипсиса нашего времени».

19

Визит депутатов Третьей Государственной думы в Лондон в 1909 г. и посещение британских союзников во время Первой мировой войны в 1916 г. депутатами Четвертой Думы.

20

Из речи Н.Н. Львова при избрании председателем совета РЦО (Российское центральное объединение), организации белой эмиграции, в декабре 1927 г.

21

Перевод Н.А. Холодковского (1806–1808).

22

Речь идет о постановлении Всероссийского центрального исполнительного комитета (ВЦИК) и Совета народных комиссаров (СНК) «О религиозных объединениях», принятом в 1929 г., которое привело к резкому усилению борьбы с церковью. Религиозные организации лишались основных прав, священнослужители и верующие подвергались гонениям и репрессиям, а множество храмов, включая памятники истории и архитектуры, были закрыты и снесены. К примеру, в Ленинграде из 421 храма было закрыто 316, и многие вскоре были разрушены.

23

Обращение преосвященнейшего Николая, православного епископа Лондонского, к христианскому протестному движению в Англии против религиозных гонений в России. (Примеч. авт.)

24

Тихон (Белавин) – патриарх Московский и всея Руси.

25

В 1929 г. территорию Симонова монастыря выбрали для строительства Дворца культуры. В ночь на 21 января 1930 г. постройки обители были взорваны. Снесли пять из шести церквей, в том числе Успенский собор, колокольню, надвратные храмы, Сторожевую и Тайницкую башни с прилегающими к ним постройками. В ходе сноса уцелели южная стена с тремя башнями, трапезная с Тихвинской церковью и некоторые служебные постройки. На месте уничтоженного собора и некрополя в 1937 г. воздвигли Дворец культуры ЗИЛа. До середины 1950-х гг. здания монастыря использовались для бытовых нужд, в основном как общежития для рабочих близлежащих заводов. В 1960-х гг. монастырские постройки переоборудовали для размещения в них цеха промкомбината «Рыболов-спортсмен». В 1991 г. уцелевшие постройки монастыря были переданы православной церкви.

26

Киево-Печерская лавра была закрыта, и, хотя разрушению не подверглась, ее монашеская община практически была уничтожена. 25 января 1918 г. был убит настоятель лавры – митрополит Киевский и Галицкий Владимир (Богоявленский). В 1919 г. монашеской общине, чтобы продолжить существование, пришлось зарегистрироваться как артель. В 1924 г. искусственно созданная обновленческая церковь предъявила свои претензии на Киевско-Печерскую лавру, и в декабре того же года она была передана в ведение Всеукраинского обновленческого Синода. 29 сентября 1926 г. ВУЦИК и Совет народных комиссаров УССР приняли постановление о «Признании бывшей Киево-Печерской лавры историко-культурным государственным заповедником и о превращении ее во Всеукраинский музейный городок». Постепенное вытеснение монашеской общины завершилось к началу 1930 г. полной ликвидацией монастыря. Часть братии была вывезена и расстреляна, остальные заключены в тюрьмы или сосланы. Лавра подверглась разорению. Ее строения были использованы для разных нужд. В одном из корпусов была размещена Государственная историческая библиотека Украины (находится там до настоящего времени). На территории лавры был образован музейный комплекс, в его составе – Музей книги, Музей исторических драгоценностей и др.

В период немецкой оккупации Киева в лавре был организован полицейский участок, где оккупационными властями было убито около 500 мирных жителей.

По разрешению оккупационных властей 27 сентября 1941 г. в стенах лавры была возобновлена монашеская жизнь; во главе братии стал схи-архиепископ (бывший Херсонский и Таврический) Антоний (князь Давид Абашидзе). 3 ноября 1941 г. немецкими оккупантами, согласно материалам Нюрнбергского процесса, был взорван Успенский собор лавры (восстановлен в 2000 г.). Версии, что храм взорвали то ли отступавшие советские части, то ли советские партизаны, не соответствуют действительности. Взрыв собора был зафиксирован немцами на кинопленку и попал в официальную кинохронику. После Великой Отечественной войны монашеская община в лавре продолжала действовать до 1961 г., когда она была повторно закрыта. Воссоздание обители началось только в 1988 г.

27

Троице-Сергиева лавра была закрыта, но не разрушена, а со временем частично перестроена. В 1919 г. президиум исполкома Сергиевского уезда принял решение о закрытии лавры. В марте 1919 г. была распущена Московская духовная академия, а ее помещения были отданы электротехническим курсам; 11 апреля были вскрыты мощи преподобного Сергия. 20 апреля 1920 г., несмотря на ряд посланий патриарха Тихона председателю Совнаркома Владимиру Ильичу Ленину с просьбой об отмене распоряжения о закрытии лавры, вышло постановление СНК «Об обращении в музей историко-художественных ценностей Троице-Сергиевой лавры». Троицкий собор был закрыт немедленно, а братия была выселена и нашла себе место в трудовых коммунах. На территории лавры был организован историко-архитектурный музей. В 1929 г. были закрыты последние скиты близ лавры и изъята на переплавку большая часть лаврских колоколов. На территории монастыря до 1953 г. находился Загорский учительский институт (Загорский педагогический техникум). В 1930-х гг. часть памятников лавры была частично перестроена и приспособлена под жилье и другие хозяйственные нужды. Возрождение монашеской жизни лавры стало возможным лишь в 1946 г.

28

В тюрьму был превращен не только Спасо-Ефимьев монастрырь, тюрьмы и концлагеря разместили во многих обителях – в Ниловой (Нило-Столбенской) пустыни в 1927–1939 гг. находилась колония для малолетних преступников, в 1939–1940 гг. лагерь для польских военнопленных, во время войны – госпиталь, а в 1945–1960 гг. обычная колония; Оптина пустынь первоначально использовалась как музей, с 1931 г. – как дом отдыха, а с 1939 г. как концлагерь «Козельск-1»; Саровский монастырь (Саровская пустынь) в 1927 г. стал исправительно-трудовой колонией для малолетних нарушителей, с 1931 г. в колонии стали размещать и взрослых заключенных; после войны в Саровском монастыре развернули физические лаборатории ядерного центра КБ-11; в Даниловом монастыре действовал спецприемник для малолетних преступников, сюда же попадали дети «врагов народа», расстрелянных в Бутово; многие дети там болели и умирали, при реконструкции монастыря у стены было обнаружено множество детских останков; на месте захоронения поставлена памятная часовня… Подобным образом использовалось большинство закрытых после революции монастырей, в процессе чего ценные архитектурные памятники были либо разрушены, либо сильно обветшали. После возвращения монастырей православной церкви в конце XX в. потребовались очень сложные реставрационные работы для их возрождения.

29

Книга была завершена в 1930 г.

30

Это был план, разработанный Л.Д. Троцким. 30 марта 1922 г. Троцкий составил программную записку, в которой говорилось о необходимости «реформации» в православной церкви «под советским знаменем», чтобы с помощью «сменовеховского» духовенства «повалить контрреволюционную часть церковников», а затем, «не давая сменовеховским вождям очухаться», превратить их начинание в «выкидыш». Предложенный Троцким план борьбы с церковью был одобрен Политбюро ЦК и начал проводиться в жизнь, в первую очередь силами органов ГПУ.

31

«Живая церковь» была ликвидирована в 1936 г. К тому времени «Живая церковь» скомпрометировала себя тесным сотрудничеством с ГПУ, доносительством и корыстолюбием. Слово «живоцерковник» превратилось в ругательство.

32

Наркомпрос, возглавляемый А.В. Луначарским, несмотря на общие заявления о необходимости оторвать детей от верующих родителей, на деле принимал важные решение по вопросам борьбы с «чуждыми» детьми. 5 июня 1928 г. вышло постановление Наркомпроса, приравнявшее священнослужителей и их детей в отношении взимания с них платы за обучение к лицам, живущим на нетрудовые доходы. Такой подход существенно затруднял получение образования детям священнослужителей – не каждая семья духовного лица была в состоянии оплачивать обучение детей в школе. Сам Луначарский очень гордился подобным подходом. В заключительном слове к докладу на XIV Всероссийском съезде Советов 15 мая 1929 г. нарком коснулся и вопроса допуска детей «лишенцев», в том числе и детей духовенства, в советские школы, и так уже сильно ограниченного. «Когда не хватает мест для своих, не можем принимать, отказываем… Сын попа или торговца-лишенца может попасть в школу путем хитрости… Если подлог раскрыт, то мы такого обманщика за ушко да и на солнышко, и выбрасываем вон из школы», – пошутил нарком, забыв, что дети священников – тоже дети своей страны, на страже интересов которых должна стоять народная власть. Ограничение на образование детей духовных лиц в школе продолжало действовать до второй половины 1930-х гг., хотя это по-прежнему противоречило курсу партии на отрыв детей от верующих родителей. Только Конституция 1936 г., отменившая саму категорию «лишенцев», позволила детям духовных лиц получать образование в советской школе наравне с другими детьми.

33

По свидетельству многих иностранцев, посетивших Россию в 1930 г., нет более тяжкого зрелища на улицах, чем нищенствующие, «лишенные прав» священники, голодные, одетые в летнее изодранное платье в мороз, босые… и много их. {Примеч. авт.)

34

Умучен большевиками в Киеве 25 января 1918 г. {Примеч. авт.)

35

Как далеки были тогда эти представители духовенства от восторжествовавших в 1917–1918 гг. идей об отделении церковного управления от государственной власти!.. (Примеч. авт.)

36

Какой была Россия 300 лет назад и какой стала она под скипетром династии Романовых, говорят цифры количества населения с царствования Петра Великого до наших дней: в 1722 г. население России составляло всего 14 миллионов, в 1782 г. – 28 миллионов, в 1800 г. – 38 миллионов, в 1825 г. – 53 миллиона, в 1850 г. – 70 миллионов, в 1875 г. – 92 миллиона, в 1897 г., уже по точным сведениям Центрального статистического комитета по данным переписи, – 128 195 600 человек, в 1900 г. – 135 672 000 человек, к 1 января 1910 г. – 163 778 000 человек и к 1 января 1915 г. – 184 миллиона душ обоего пола. (Примеч. авт.)

37

М.В. Родзянко в 1911–1917 гг. занимал пост председателя Государственной думы.

38

Митрополит Ростовский Филарет (Феодор Никитич Романов) находился в польском плену с 1611 г. Был освобожден 1 июня 1619 г. в порядке обмена пленными в соответствии с условиями Деулинского перемирия (1618 г.). Прибыл в Москву 14 июня 1619 г., где был торжественно встречен сыном, ставшим за это время русским царем. 24 июня 1619 г., через 10 дней после возвращения, Филарет был интронизирован как первый патриарх Московский. Совершил интронизацию бывший в то время в Москве патриарх Иерусалимский Феофан III.

39

В 1812 г. (Примеч. авт.)

40

М.Г. Айзенштадт ныне [т. е. в 1930 г.] находится в Париже. (Примеч. авт.)

41

Императору Николаю II был вручен поздравительный адрес от буддистского духовенства и населения Восточной Сибири в честь 300-летия царствования Дома Романовых, подписанный ламой Итигэловым Д.-Х.

42

Основные торжества в Москве были намечены на май 1913 г., и их должен был почтить император с семьей. Для проведения праздничных мероприятий в Москве в высочайшем присутствии в мае 1913 года был утвержден специальный документ – «Порядок торжественного празднования 300-летия царствования Дома Романовых в Москве в мае месяце 1913 года». Но 21 февраля, в день оглашения императорского манифеста, в Москве также проходили торжества, часто стихийные, «народные».

43

Престарелый митрополит Макарий Московский распоряжением Временного правительства был сослан в Николо-Угрешский монастырь. (Примеч. авт.)

44

В 1913 г. памятник Минину и Пожарскому стоял перед Верхними торговыми рядами (ныне – здание ГУМа). К храму Василия Блаженного памятник был передвинут в советское время.

45

В продолжение торжеств 14 марта 1913 г. в Московском Кремле, в митрополичьих покоях Чудова монастыря, была торжественно освящена и открыта выставка церковно-исторических памятников («Романовская выставка»), посвященная московскому периоду царствования Романовых (до 1703 года). На ее открытии присутствовала сестра императрицы великая княгиня Елизавета Феодоровна, возглавлявшая Марфо-Мариинскую обитель милосердия в Москве.

46

Бронзовый памятник царю-освободителю был уничтожен большевиками. (Примеч. авт.)

47

Для путешествия императора Николая II по Волге сформировали специальную эскадру в составе путейских (казенных) пароходов «Нижний Новгород», «Межень», «Стрежень», «Екатерина», «Орел», а также больших пассажирских пароходов общества «Самолет» – «Император Александр Благословенный», «Царь Михаил Феодорович», «Тургенев» и общества «Кавказ и Меркурий» – «Цесаревич Александр».

48

Замучен большевиками в 1918 г. в его имении Рыбное Рязанской губернии. {Примеч. авт.)

49

Крестьянин Осип Комиссаров, ремесленник-картузник, спас жизнь Александру II, толкнув под руку дворянина Каракозова, стрелявшего в царя 4 апреля 1866 г. (Примеч. авт.)

50

По свидетельству очевидца [жандармского полковника] А.И. Спиридовича, речь Зузина была полна неуместных выражений и очень расстроила императрицу. (Примеч. авт.)

51

Государыня императрица Мария Феодоровна должна была присутствовать на торжествах, поэтому ее имя было упомянуто на закладной доске. Однако накануне празднеств в Костроме вдовствующая императрица-мать заболела и почтить их своим присутствием не смогла.

52

Работы по возведению памятника должны были завершиться в ноябре 1915 г., но Первая мировая война внесла свои коррективы, и строительство замедлилось. К началу 1917 г. была изготовлена лишь часть скульптур для многофигурного памятника; они были доставлены в Кострому. Революция 1917 г. привела к полной остановке работ. Постамент памятника так и стоял, окруженный лесами. К 1 мая 1918 г. леса убрали, а на вершине постамента установили красный флаг. Недостроенный романовский монумент получил новое название – «памятник Свободы». В 1924 г. все фигуры, изготовленные для памятника, отправили на переплавку. К десятой годовщине Октябрьской революции было решено установить на романовский постамент (срезав его верхнюю часть) фигуру «вождя мирового пролетариата». Но намеченные сроки сорвались из-за необычайной твердости материала памятника: работы велись днем и ночью, однако памятник Ленину удалось открыть лишь 1 мая 1928 г. Впоследствии фигура Ленина была заменена, но монумент сохранился.

53

Крупнейшими организациями русских националистов в тот исторический период были Союз русского народа и Русский народный союз им. Михаила Архангела.

54

Однофамилец его – предпоследний председатель Государственного совета А.Н. Куломзин – тоже был землевладельцем Костромской губернии и присутствовал на торжествах. (Примеч. авт.)

55

Императрица плохо себя чувствовала и не могла присутствовать на этом обеде. Справа от государя за обеденным столом находилась великая княгиня Анастасия Михайловна, дочь великого князя Михаила Николаевича. (Примеч. авт.)

56

В действительности Леонид Собинов был уроженцем города Ярославля. Родился в семье торгового служащего, ярославского мещанина Виталия Васильевича Собинова.

57

В чин генерал-майора за отличия в службе А.И. Спиридович был произведен позже, в 1915 г. В 1913 г., во время Романовских торжеств, он носил чин полковника.

58

Отрубниками называли крестьян, вышедших из крестьянских общин с земельными наделами (отрубами) в ходе Столыпинской аграрной реформы.

59

Триумфальная арка, поставленная в 1834 г. у Тверской заставы в честь победы над Наполеоном, в советское время, в 1936 г., была разобрана, а 1960-х гг. реконструирована, но не на Тверской, а на Кутузовском проспекте.

60

В ночь на 31 июля 1929 г. советскими властями была разрушена и снесена до основания старинная часовня Иверской Божией Матери, построенная в 1669 г. Особо чтимая москвичами икона перенесена в церковь Святого Николая в Хлынове, в Хлыновском тупике между Никитской улицей и Леонтьевским переулком. (Примеч. авт.)

В 1994–1995 гг. Иверская часовня была воссоздана по старым рисункам. Оригинал иконы Иверской Божией Матери находится в Иверском монастыре на Афоне, в Греции. Современные исследователи датируют Иверскую икону XI–XII вв. Перенесение списка иконы, посланного царю Алексею Михайловичу с Афона, состоялось в 1648 г. В 1669 г. принесенный с Афона образ поместили при Иверских (Воскресенских) воротах у въезда на Красную площадь. Вскоре для Иверской Божией Матери у ворот воздвигли специальную часовню. Часовня была разрушена в 1929 г., а в 1931 г. снесли и Иверские ворота. Церковь Святого Николая в Хлынове, куда была перенесена Иверская икона после разрушения часовни, также была снесена в 1936 г. Следы образа затерялись. В 2012 г. в Москву был доставлен с Афона новый список иконы Иверской Божией Матери и помещен в восстановленную часовню. (Примеч. ред.)

61

Великий князь Дмитрий Павлович и его сестра Мария Павловна были племянниками великого князя Сергея Александровича, занимавшего пост московского генерал-губернатора до своей гибели в 1905 г. В силу семейных обстоятельств юные великие князья с детства воспитывались в доме дяди, появлялись вместе с ним на общественных мероприятиях в Москве и были там всеобщими любимцами. Даже террорист Каляев, охотившийся за московским генерал-губернатором, не стал кидать бомбу, увидев, что вместе с великим князям Сергеем Александровичем в экипаже едут племянники-подростки.

62

Выражение из стихотворения Н.А. Некрасова

«Рыцарь на час»:

От ликующих, праздно болтающих,

Обагряющих руки в крови

Уведи меня в стан погибающих

За великое дело любви!

63

По итогам Первой мировой войны после распада Австро-Венгрии в 1918 г. было создано королевство Югославия, объединившее шесть частей: Хорватию, Словению, Боснию и Герцеговину, Далмацию, Сербию и Черногорию. В результате революции и Гражданской войны в России множество беженцев из рухнувшей империи устремились в Европу, и значительная часть из них была принята в Югославии – на время или на постоянной основе.

64

28 февраля 1813 г. прусским королем Фридрихом Вильгельмом III подписан был Калишский договор с русским императором Александром I: Пруссия должна была быть восстановлена в границах 1806 г., и император Александр не сложил оружия, пока не освободил Германию от французского ига. (Примеч. авт.)

65

Федорченко С. Народ на войне // Новый мир. 1927. № 6. С. 129.

Странствовавшая по России стенографистка Софья Федорченко в течение ряда лет записывала рассказываемое ей участниками и очевидцами Гражданской войны о голоде и прочих ужасных народных переживаниях в Советской России. Стенограммы ее напечатаны в № 3, 4, 6 и последующих «Нового мира» в 1927 г. (Примеч. авт.)

66

ОГПУ – сокращение названия Объединенное государственное политическое управление, заменившее в 1923 г. ВЧК. (Примеч. авт.)

67

Людовик XVIII, младший брат Людовика XVI, казненного революционерами в 1793 г., нашел не только приют в Митаве, но и финансовую помощь в размере 200 тыс. рублей в год. Обносившимся французским войскам были выданы русские мушкетерские и драгунские мундиры, только на шапках были сохранены королевские лилии. Принцесса Мария Тереза, дочь казненного короля Людовика XVI, венчалась в Митаве с герцогом Ангулемским, и там же была отпразднована ее свадьба. (Примеч. авт.)

Город Митава – ныне Елгава, Латвия.

68

Ришелье Арман Эммануэль дю Плесси, французский и русский государственный деятель из основателей Одессы; на русской службе (до 1815 г.) – градоначальник Одессы и генерал-губернатор Новороссии и Бессарабии; на французской службе (с 1815 г.) – первый министр и министр иностранных дел правительства Людовика XVIII.

69

Польский политический эмигрант Березовский, участник восстания 1863 г., жил во Франции и получал от французского правительства пенсию, но во время официального визита русского императора в Париж попытался его убить. (Примеч. авт.)

70

Александерплац – площадь Александра, одна из самых известных площадей в Берлине в историческом квартале Кёнингштадт.

Была названа в честь русского императора Александра I. Старая застройка площади сильно пострадала во время Второй мировой войны, по большей части была снесена, и с 1960-х гг. Александерплац застраивалась подчеркнуто современными зданиями и сооружениями.

71

Князь Отто фон Бисмарк, состоявший двадцать лет имперским канцлером со времени утверждения Германской империи, вышел в отставку в 1890 г. (Примеч. авт.)

72

За прошедший с 1915 г. исторический период отношение Англии к России менялось неоднократно, так что очередное проявление симпатий к русским вызывает сомнение в искренности британцев.

73

Аристид Бриан, одиннадцать раз занимавший пост премьер-министра Франции, в 1928 г. был удостоен Нобелевской премии мира за Локарнские соглашения о послевоенных границах в Европе и ряд мирных инициатив.

74

Палмерстон Г.Д.Т. – в 1830-х гг. министр иностранных дел Великобритании, позже лидер британской оппозиции, в 1855–1858 гг. и с 1859 г. вплоть до своей кончины в 1865 г. – английский премьер-министр.

75

Горчаков А.М. – князь, государственный деятель, министр иностранных дел в 1856–1882 гг., канцлер Российской империи в 1867–1883 гг.

76

Дашкова Е.Р. Рассказ княгини Дашковой ⁄ Русский вестник. 1865. Т. 58. (Примеч. авт.)

77

Эти строки известны как отрывок из стихотворения Г.Р. Державина «Изображение Фелици».

78

Жилъяр П. Император Николай II и его семья (Петергоф, сентябрь 1905 г. – Екатеринбург, май 1918 г.). По личным воспоминаниям П. Жильяра, бывшего наставника наследника цесаревича Алексея Николаевича. Вена, 1921. С. 156–157.

79

Ольденбург С.С. Император Николай II: (Опыт биографии) // Русская летопись (Париж). Т. VII. С. 3—40.

80

Иловайский Д.И. – знаменитый историк, автор учебных пособий для гимназий и средних школ, по которым учились несколько поколений россиян. Впервые изданные в 1860 г., его учебники выдержали 150 изданий. Сторонник теории «антинорманизма», отвергавшей лидирующую роль викингов и других заезжих иностранцев в русской истории, что считалось революционным для второй половины XIX столетия.

81

Толузаков С А. Подвиг трехсотлетнего служения России государей Дома Романовых. [СПб.]: Тип. «Якорь», 1913.

82

В 1881 г. император Александр II погиб от руки террориста, и его сын Александр III, экстренно вступивший на престол после смерти отца, болезненно воспринимал и потерю близкого человека, и необходимость принять царскую власть в результате трагедии.

83

Речь идет о романе Ф.М. Достоевского «Бесы».

84

Спорное утверждение для 1930 г.

85

В 1612 г. народное ополчение под руководством купца Козьмы Минина и князя Дмитрия Пожарского разгромило польских интервентов и освободило Москву.

86

Цитата из стихотворения А.С. Пушкина «Клеветникам России».

87

Французское периодическое издание.

88

В первые месяцы после Февральской революции свергнутый император Николай II со своей семьей находился под домашним арестом во дворце в Царском Селе.

89

А.А. Вырубова действительно была в тот момент больна. Дети царской семьи в канун Февральской революции поочередно заболели корью. Анна Вырубова, помогавшая императрице за ними ухаживать, тоже заразилась и переносила болезнь очень тяжело. Тем не менее Керенский счел нужным ее арестовать.

90

Нарышкина Е.А. – княгиня, урожденная княжна Куракина, обер-гофмейстерина императрицы Александры Феодоровны, статс– и кавалерственная дама высочайшего двора. Прославилась благотворительностью – была председателем Петроградского дамского благотворительного тюремного комитета и убежища имени принца Ольденбургского для женщин, отбывших наказание, председателем Общества попечения о семьях ссыльнокаторжан и приюта для арестованных детей. Разделяла с царской семьей заключение в Царскосельском Александровском дворце. Заболев, не смогла сопровождать царскую семью в ссылку и осталась в Петрограде. Состояла в переписке с сосланными царственными мучениками.

91

Это ошибочное суждение Керенского о государе, более образованном, чем все подобные писаки, особенно характерно. Среди русских «интеллигентов» принято повторять эту ложь до сих пор. Керенский не отгадал главного: потому и казался государь недоступным его пониманию, что по образованию и воспитанию стоял неизмеримо выше господ Керенских. (Примеч. авт.)

92

Романов А.Ф. Император Николай II и его правительство: (По данным Чрезвычайной следственной комиссии) // Русская летопись. Париж, 1922. Кн. II. С. 3—43.

93

Вдова царского министра юстиции Н.А. Добровольского. О.Д. Добровольская проживает в Ментоне. Рассказ Добровольской взят из книги полковника Ф.В. Винберга «Луч света» (Берлин, 1923). (Примеч. авт.)

94

Петрушевский В.А. – полковник русской армии, ученый-вулканолог, поэт, монархист, участник Белого движения. Служил в армии Колчака.

95

Хомяков А.С. – поэт, публицист, богослов, философ, основоположник славянофильства.

96

Перикл – древнегреческий государственный деятель, один из отцов-основателей афинской демократии.

97

Б о к л ь Генри Томас – английский историк, автор фундаментального труда «История цивилизации в Англии».

98

Спенсер Герберт – английский философ и социолог, основатель теории социального дарвинизма.

99

Воспоминания Н.Д. Жевахова были изданы в эмиграции: том 1 – в Германии (Мюнхен, 1923), том 2 – в Сербии (Нови-Сад, 1928), так что под «настоящим временем» имеются в виду 1920-е гг.

100

Кадетствующие – разделяющие политические установки партии кадетов, т. е. конституционных демократов.

101

Цитата из заключительной части поэмы Н.А. Некрасова «Кому на Руси жить хорошо».

102

Только богатые классы и «интеллигенция» в тылу, особенно в столицах, продолжали тайное потребление алкоголя – по ресторанам и выписывая водку и вина из опечатанных полицией складов якобы для нужд лечебных заведений и санитарных организаций. (Примеч. авт.)

103

Не считая крестьян удельных (4,5 миллиона десятин) и государственных (до 7,7 миллиона десятин), которые получили наделы на выкуп при Александре II. {Примеч. авт.)

104

Коковцов В.Н. Разрушение народного образования. Revue de Deux Mondes. 1929. 1 августа. (Примеч. авт.)

105

Хлопчатобумажная промышленность, к примеру, увеличила переработку хлопка с 8 миллионов пудов до 24 миллионов пудов (в 1915 г.). Соответственно утроилось и потребление тканей населением. Как же за эти двадцать лет разбогатели наши «ситцевые» и текстильные короли с Морозовыми, Коноваловыми и Кº во главе и оппозиционность которых возрастала по мере роста их капиталов. (Примеч. авт.)

106

Около 2 миллионов десятин до 1 января 1912 г. перешло из общинной в частную собственность крестьян. (Примеч. авт.)

107

Саролеа Шарль (Чарльз) – бельгийско-британский профессор, публицист и дипломат. Автор многих книг, в том числе «Французская революция и русская революция» (1906), «Граф Л.Н. Толстой. Его жизнь и труды» (1912), «Долг Европы перед Россией» (1916), «Великая Россия, ее достижения и обещания» (1916) и др. В статье «Правда о царизме» он писал: «Одним из наиболее частых выпадов против русской монархии было утверждение, что она реакционна и обскурантна, что она враг просвещения и прогресса. На самом деле она была, по всей вероятности, самым прогрессивным правительством в Европе…»

108

Статья-исследование Ч. Саролеа «Правда о царизме», переведенная с английского языка, была опубликована в виде брошюры в Париже в 1920 г. попечением Русской монархической партии во Франции.

109

Питирим Александрович Сорокин олицетворял собой широкие возможности для образования и карьеры, предоставлявшиеся простому народу в царской России. Его отец был ремесленником, мать из коми-зырянских крестьян. После смерти матери отец стал сильно пить, доходя до приступов белой горячки, и, казалось бы, будущего у малолетних сыновей не было. Тем не менее Питирим обучился грамоте в сельской школе, потом по протекции священника поступил в церковно-приходскую школу со стипендией в 5 рублей, оплатой места в школьном общежитии и питания. С отличием закончив школу в 1904 г., он был направлен в церковно-учительскую семинарию. В 1906 г. семнадцатилетний Питирим вступает в партию эсеров, активно занимается революционной деятельностью и попадает в тюрьму. Выйдя через три месяца на свободу, он продолжает политическую работу в Иваново-Вознесенске как «товарищ Иван». В 1907 г. Сорокин решил продолжить образование и поступил на Черняевские курсы в Петербурге, где лучшие профессора читали лекции разночинной молодежи. Одновременно он вел революционную агитацию на столичных заводах. Сдав экзамены за гимназический курс, Питирим Сорокин поступает на юридический факультет Санкт-Петербургского университета (несмотря на недавнее политическое прошлое и тюремное заключение) и по окончании остается на кафедре уголовного права для защиты диссертации и подготовки к профессорскому званию. С 1916 г. приват-доцент. Одновременно был редактором эсеровских газет, включая «Волю народа». Октябрьскую революцию не принял, вступил в антисоветский Союз возрождения России, в 1918 г. был арестован. Новые власти намеревались расстрелять Сорокина за контрреволюционную деятельность, но по указанию Ленина помиловали. После освобождения занимался преподавательской работой и сбором материалов по социологии. В 1922 г. был повторно арестован и выслан за границу. С 1923 г. продолжал научную деятельность в США.

110

Смертная казнь за общеуголовные преступления отменена в 1754 г. при императрице Елизавете Петровне. (Примеч. авт.)

111

Каторга и ссылка. М., 1928. Вып. 35. (Примеч. авт.)

112

Кара – река, протекающая по границе между Ненецким и Ямало-Ненецким АО.

113

11-часовой рабочий день трудно отнести к защите интересов рабочих, которые продолжали бороться за 8-часовой рабочий день. Как бы автор ни оценивал события 1917 г., но 8-часовой рабочий день – одно из важнейших завоеваний революции.

114

Речь императора Николая II к депутации рабочих, привезенной в Царское Село по инициативе генерал-губернатора Петербурга Д.Ф. Трепова, по поводу событий 9 января 1905 г. // Ведомости СПб. градоначальства. 1905. 20 января, прибавление к № 16 от 20 января.

Текст речи Николая II приведен согласно правительственному сообщению. В негосударственных источниках, например в журнале «Право» (1905. № 3), была опубликована более «мягкая» редакция речи императора, в которой были такие слова: «Когда на улицах Петербурга пролилась кровь моих подданных, сердце мое тоже облилось кровью от скорби о несчастных, большей частью неповинных жертвах произошедшей смуты», а фразы о неизбежности применения военной силы не было.

115

Петрункевич И.И. – юрист, один из лидеров земского движения, оппозиционный политический деятель, видный член кадетской партии.

116

П.П. Стремоухов последовательно возглавлял ряд губерний: в 1904–1911 гг. Сувалкскую, в 1911–1912 гг. Саратовскую и в 1912–1915 гг. Костромскую.

117

Крупенский А. Русское земство // Двуглавый орел. 1927. № 3. (Примеч. авт.)

118

Здесь приведены выдержки из характерных статей, посвященных 50-летию русского земства и напечатанных в № 1 от 1914 г. иллюстрированного журнала «Заря», издававшегося Сытиным в Москве. (Примеч. авт.)

119

Калужский дворянин Обнинский был составителем известной пасквильной книги «Последний самодержец» и автором наиболее оскорбительных и лживых ее страниц. Это дорогое революционное издание формата роскошных альбомов, со множеством фотографий, было в 1908 г. отпечатано за границей на средства «Союза Освобождения», в котором Обнинский был видным участником. (Примеч. авт.)

120

Вероятно, имеется в виду воззвание членов Первой Государственной думы по поводу ее роспуска.

121

Бунин Ю.А. – брат знаменитого писателя И.А. Бунина. Писатель даже, по собственному признанию, какое-то время служил в земской статистической службе под началом брата.

122

«Третий элемент» в земстве 1890-х годов: Воспоминания Ю.А. Бунина // Заря. 1914. № 1. 5 января. С. 17.

123

«Сердечное согласие» (фр.) – название международных политических блоков.

124

В приведенных ниже отрывках из воспоминаний земского деятеля Д.И. Шипова утверждается, что фраза молодого императора Николая Александровича о «бессмысленных мечтаниях» прозвучала не в речи при вступлении на престол, а в ответе на поздравления земцев по поводу бракосочетания государя.

125

Граф А.А. Игнатьев накануне революционных событий 1917 г. занимал пост военного агента (военного атташе) в российском посольстве во Франции. После 1917 г. он остался в Париже и со временем перешел на сторону большевиков, выполняя задания новой власти. На родину он вернулся советским генералом и прославился книгой воспоминаний «Пятьдесят лет в строю».

126

«Вся М осква» и «В есь Петербург» – адресные справочники.

127

Д.Н. Шипов успел издать книгу воспоминаний в частном издательстве Сабашниковых, которое еще продолжало действовать в 1918 г. Вскоре, в 1919 г., Д.Н. Шипов был арестован в Москве большевиками и в 1920 г. скончался в Бутырской тюрьме.

128

Шипов Д.Н. Воспоминания и думы о пережитом. М., 1918. (Примеч. авт.)

129

Д.С. Сипягин был землевладельцем Волоколамского уезда и в 1880-х гг. был там предводителем дворянства, а Д.Н. Шипов – председателем съезда мировых судей, и они находились в товарищеских отношениях. (Примеч. авт.)

130

Свои записки Витте сам не писал, а обыкновенно давал заказ специалистам-ловкачам из ученых и публицистов и т. д. Эти последние и повинны вместе с Витте в таком двусмысленном эзоповском изложении – в двуличной игре на две стороны. Таковы все доклады Витте, даже словесные. Но такова же была тактика и самих земцев. (Примеч. авт.)

131

Это было во время пребывания их императорских величеств в Москве на Пасху 1903 г. (Примеч. авт.)

132

Раевский Н.В. – потомок знатного рода, в 1903 г. – председатель Курской губернской земской управы. В 1906 г. был избран городским головой г. Баку. В 1917 г. баллотировался в Учредительное собрание. В 1925 г. Раевского, как и других бывших помещиков, выселили из его имения Мышенка с полной конфискацией имущества, хотя местное население, уважавшее земского деятеля, просило оставить дом в распоряжении семьи Раевских. В 1929 г. он был уволен из АН СССР, где занимал в то время должность ученого секретаря Комиссии экспедиционных исследований. В 1931 г. Н.В. Раевский был арестован и по постановлению коллегии ОГПУ заключен в лагерь на 10 лет, что позже заменили ссылкой на Север на такой же срок. По пути к месту ссылки в Котлас Н.В. Раевский скончался.

133

Савинков Б.В. – один из лидеров партии эсеров, руководитель Боевой террористической организации эсеров. Поддержал Февральскую революцию, занимал высокие посты при Временном правительстве. Октябрьскую революцию не принял, примкнул к белым и был направлен в Европу с миссией поиска средств на Белое движение. В 1920 г. из Польши руководил бандами «зеленых» и координировал антисоветские выступления. Был выслан из Польши. В 1924 г. чекисты, разработав специальную операцию, выманили Савинкова из-за границы в Россию и арестовали. Верховный суд приговорил его к высшей мере. Но сам же ходатайствовал перед Президиумом ЦИК о смягчении приговора. Расстрел заменили на 10-летний срок заключения. Но в 1925 г. Савинков в тюрьме, по официальной версии, покончил жизнь самоубийством.

134

В своих «Воспоминаниях террориста» трагически закончивший преступную жизнь Б.В. Савинков удостоверяет связь тверских земцев Бакунина, Петрункевича и др. в 1903 г. с террористами. {Примеч. авт.)

135

А з е ф Е.Ф. – лидер партии эсеров, организатор террора, руководитель Боевой террористической организации эсеров. В 1908 г. был разоблачен товарищами как секретный агент Департамента полиции и приговорен ими к смерти, но сумел скрыться за границей.

136

Автор напрасно причисляет генерала П.Н. Краснова к «писателям-возвращенцам», признавшим советскую власть. В 1930 г., когда была завершена работа над этой книгой, еще было неизвестно, как сложится судьба генерала. А ненависть к советской власти толкнула его в дальнейшем на путь прямого предательства родины. Некогда героический русский генерал, воевавший с немцами в годы Первой мировой войны, в годы Второй мировой перешел на их сторону. Он приветствовал нападение гитлеровской Германии на СССР, предложил свои услуги Третьему рейху и по заданию Геббельса с конца июня 1941 г. вел на Берлинском радио агитационные программы на русском языке, рассчитывая привлечь в немецкие войска представителей белой эмиграции. В 1943 г. Краснов участвовал в формировании Казачьего стана – регулярных частей из русских казаков в составе нацистских формирований вермахта. В 1944 г. он возглавил Главное управление казачьих войск на окку

пированных территориях (Hauptverwaltung der Kosakenheere). 20 июля 1944 г., после неудачного покушения на Гитлера, Краснов отправил ему телеграмму: «Вождь! Казачьи войска, перешедшие на сторону Германии и вместе с нею сражающиеся против мирового еврейства и большевизма, с глубоким негодованием и возмущением узнали о гнусном и подлом покушении на Вашу жизнь. В чудесном спасении Вашем они видят великую милость всемогущего Бога к Германии и казакам, Вам присягнувшим, и залог полной победы Вашей над злобным, жестоким и не стесняющимся в средствах борьбы врагом. Казаки усугубят рвение своего служения для спасения Германии и Европы от большевистской заразы. Живите многие годы, наш Вождь Адольф Гитлер!»

В мае 1945 г. генерал Краснов был взят в плен английскими войсками, выдан ими союзному советскому правительству, вывезен в Москву и в январе 1947 г. казнен через повешение.

137

Генерал М.И. Драгомиров переработал суворовскую «Науку побеждать», и она стала общесолдатской памяткой. А граф Л.Н. Толстой, отставной офицер, жестоко глумился над ней и внес много ядовитых сомнений в умы. (Примеч. авт.)

138

«Капральские беседы» – сборник наставлений для солдат, составленный лично генералиссимусом А.В. Суворовым.

139

Прага – пригород Варшавы, взятый в бою А.В. Суворовым.

140

А.И. Куприн поручиком оставил службу в 46-м пехотном Днепровском полку в Проскурове, где и происходит действие его повести «Поединок». (Примеч. авт.)

141

В описании этого эпизода автор берет за основу воспоминания П.Н. Краснова «Памяти Императорской русской армии» о событиях в военных лагерях в Красном Селе (Русская летопись. Кн. 5. Париж, 1923), несколько сократив их и перефразировав.

142

В память императора Николая II открыт русский лицей (кадетский корпус) в 1930 г. около Парижа. (Примеч. авт.)

143

Имеется в виду персонаж иронической картины Павла Федотова «Сватовство майора», написанной в 1848 г.

144

Крестовский В.В. – кадровый офицер, с 1888 г. полковник. Прославился рядом популярных литературных произведений, среди которых самый громкий успех выпал на долю романа «Петербургские трущобы» («Петербургские тайны»), написанного в 1860-е гг. По предложению Александра II составил «Историю лейб-гвардии Уланского его величества полка» (1876). В качестве военного журналиста, прикомандированного правительством к штабу действующей армии, принимал участие в Русско-турецкой войне 1877–1878 гг., присылая в Россию корреспонденции, воспевающие героизм русских военных. В 1879 г. они были изданы в виде книги «Двенадцать месяцев в действующей армии (1877–1878 гг.)».

145

Эривань – в настоящее время Ереван, Армения.

146

Современные записки. Кн. 4. Париж, 1930.

147

Известные политики, князья Петр и Павел Долгоруковы, после революции оказались в эмиграции. Павел Дмитриевич Долгоруков находился за границей с 1920 г., пытался вернуться в Россию и установить связи с белым подпольем. В 1924 г. он с чужими документами перешел советско-польскую границу, но был задержан. Однако его не опознали, посчитали случайным нарушителем и выслали обратно в Польшу. В 1926 г. П.Д. Долгоруков перешел советско-румынскую границу, провел в СССР около 40 дней и сумел передать записку своим товарищам в Европу. Он посетовал, что знакомые, которые в 1918 г. самоотверженно ему помогали, теперь захлопывают перед ним двери и делают вид, что не узнали. В конце концов кто-то донес на князя, он был арестован

148

Ништадт – в настоящее время Уусикаупунки, Финляндия.

149

Лифляндия – в настоящее время Латвия.

150

Эстляндия – в настоящее время Эстония.

151

Сухопутная граница Российской империи – 18 000 верст. (Примеч. авт.)

152

В 1907 г. перевозка одной тонны груза на расстояние 1000 миль обходилась: по железной дороге – 50 руб., а морем – 2 руб. 50 коп. (Примеч. авт.)

153

Любопытно вспомнить, что вся программа судостроения, принятая Государственной думой в 1912 г., стоила 502 млн, рассроченных на пять лет. (Примеч. авт.)

154

Все это проделывалось Милюковым и Кº всего за пару лет до Великой войны. (Примеч. авт.)

155

Все даты здесь приведены по новому стилю. (Примеч. авт.)

156

Преподаватели военной Академии Генерального штаба, проходившие с Николаем Александровичем академический курс.

157

Маленьким в царской семье называли наследника Алексея Николаевича.

158

Великий князь Николай Николаевич.

159

Неописуемый энтузиазм! (фр.)

160

Генерал-лейтенант Н.А. Лохвицкий – выпускник Академии Генерального штаба, участник Первой мировой войны. Он героически воевал и имел награды. С января 1916 г. командовал Особой экспедиционной бригадой, направленной во Францию на помощь союзникам. За боевые действия был награжден орденом Почетного легиона. После революции вернулся в Россию и участвовал в Белом движении. Генерал Лохвицкий – брат поэтессы Серебряного века Мирры (Марии) Лохвицкой и знаменитой писательницы Тэффи (Надежды Лохвицкой). Семья Лохвицких была хорошо известна в обществе и не отличалась заметным пристрастием к идеям монархизма. Но все пережитое заставило генерала переоценить и государственное устройство старой России, и личность императора. Если раньше он просто честно выполнял долг офицера, то в эмиграции стал писать и говорить о государе с искренним уважением.

161

Пьер Жильяр был учителем царских детей и воспитателем наследника цесаревича Алексея Николаевича. Он жил во дворце, постоянно общаясь со своими юными учениками, был очень привязан к царской семье и в 1918 г. добровольно отправился вместе с ней в ссылку. В Тобольске он жил вместе с арестованными Романовыми; после переезда в Екатеринбург, в последний период жизни царской семьи, учителя отделили от заключенных и прекратили всякое общение с ними. Таким образом он остался в живых, когда царская семья вместе с детьми и ближайшими слугами была расстреляна. После вступления в Екатеринбург белых Пьер Жильяр смог покинуть город и кружным путем, через Сибирь и Дальний Восток, вернулся в Европу. Тяжело переживая случившееся, Жильяр подробно рассказал о государе и царской семье в своих мемуарах, которые выдержали множество изданий на разных языках и в разных странах.

162

Напоминание о знаменитой речи П.Н. Милюкова в Государственной думе 1 ноября 1916 г., в которой он обвинил высшее руководство и членов царской семьи в предательстве, без конца повторяя: «Что это – глупость или измена?» Текст речи в печатном виде широко распространился по стране и крайне негативно повлиял на настроение общества.

163

Новое время. 1916. 21 (8 ст. ст.) апреля.

164

44-й Нижегородский драгунский полк. 27 ноября 1892 г. Николай Александрович, будучи еще наследником цесаревичем, был назначен шефом полка. С тех пор этот день отмечали в полку как праздник, а государь особенно тепло относился к своим подшефным.

165

Дубенский Д.Н. Как произошел переворот в России. Записки-дневники // Русская летопись. Кн. III. Париж, 1922.

166

Ковно – ныне Каунас, Литва.

167

Вильно – ныне Вильнюс, Литва.

Content

Владимир Назанский
Крушение великой России и Дома Романовых. Воспоминания помощника московского градоначальника

От издательства

Предисловие

Глава I Загадка русской революции

Глава II Социализм – это опиум для народа. Революция – это безбожие

Глава III Великая Россия накануне мировой войны. Романовские юбилейные дни

В Санкт-Петербурге, Москве, Берлине

Во Владимире, Суздале и Нижнем Новгороде

По Волге и в Костроме

В Ярославле, Ростове Великом и Переславле

Их величества и члены императорской фамилии в Первопрестольной Москве

Глава IV Чем была императорская Россия для славянства в Европе

Глава V Старый «жандарм Европы» и революционный «коммунистический жандарм» XX века

Глава VI Царь и народ

Глава VII Православная Церковь и русская государственность

Глава VIII К познанию России в царствование императора Николая II

Глава IX Российский предпарламент

Земское и городское общественное самоуправление

Либералы-эволюционисты, радикалы-борьбисты и их вождь, земский «Ильич» Петрункевич

Земский предпарламент, организованный для борьбы с самодержавием

Превращение шиповских «бесед» в революционный центр действия с целью ограничения царской власти

Председатель «самочинного всероссийского земства» и царские министры: Плеве и Витте

Итоги борьбы «верноподданных земских людей» с царским самодержавием

Глава X Императорские Армия и Флот

Армия – школа патриотизма

Царские офицеры – оплот русской государственности

Императорский русский флот

Император Николай II и его армия

Душа Императорской русской армии

Примечания