Керри Фишер

Послушная жена

Посвящается моим родным

Kerry Fisher

THE SILENT WIFE

Copyright © Kerry Fisher, 2017

All rights reserved

Настоящее издание выходит с разрешения

Darley Anderson Literary, TV & Film Agency и The Van Lear Agency

© Н. Б. Буравова, перевод, 2024

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Иностранка®

Глава первая

Мэгги, Брайтонский отдел регистрации, 15 января 2016 года

При словах «Встанем же и поприветствуем невесту» я принялась оглядываться в поисках красавицы в белом.

Свадьба моя состоялась в ничем не примечательный полдень в середине января, далеко от любых праздников вроде Рождества или Дня святого Валентина. Мне уже стукнуло тридцать пять, и прежде я никогда не жила с мужчиной. Не потому, что была такой уж монахиней (с довеском в виде десятилетнего сынишки Сэма изображать невинность просто смешно), а потому, что меня вечно тянуло не к тем парням. Меня привлекали те, из-за кого отцы запирают дочерей в башне замка, а самих ухажеров поливают из верхнего окна кипящим маслом.

Правда, отца-то у меня никогда не было, одна мама, которая во всех видела только хорошее. Сломленные жизнью, съехавшие с катушек, пустые мечтатели – каждому мама позволяла приземлиться беспомощной задницей на наш диван и кормила горячими бутербродами с сыром. Вместо того чтобы гнать их поганой метлой, она с улыбкой уверяла меня: «Эх, доченька, в душе-то он хороший, просто немного одичал. Перерастет. Выправится».

Но они так и не выправлялись. А потом я встретила Нико, которому не нужно было ничего перерастать. Столько лет перебирая самых нескладных, самых неприспособленных мужчин, я наконец нашла такого, которого не требовалось выправлять. Который мог сам вставать по утрам, удержаться на работе, справляться с разочарованием и крушением иллюзий, не оставляя при этом за собой шлейфа из пивных банок, долгов и неразберихи. Нико приходил вовремя, от него никогда не веяло выпивкой или грабежом, он не называл моего сына Сэма спиногрызом. Меня же порой величал потрясающей – или инкредибле[1], когда хотел щегольнуть своим итальянским происхождением.

И вместо того, чтобы с течением времени считать меня все менее инкредибле, он однажды взял да и предложил мне выйти за него замуж. Что для женщины из семьи Паркеров было такой же диковиной, как точно знать, кто твой отец.

Поэтому, идя в церковь за руку с Сэмом, готовая произнести брачные клятвы, я, по идее, должна была чувствовать себя альпинистом, который наконец-то покорил вершину горы, долгие годы простояв у подножия в недоуменных размышлениях: «Как мне, черт возьми, туда взобраться?» Но я ощущала себя скорее неудачливым футбольным тренером, покорно принимающим гневное улюлюканье болельщиков.

Идя по проходу, я попыталась поймать взгляд Франчески. Хотелось показать ей, что все будет не так плохо, как она опасается, что мы справимся. Но девочка по-прежнему сидела опустив очи долу и склонив голову, сжавшись в эфемерной битве между неприятием и душевной болью.

Меня так и подмывало остановиться, попросить немногочисленных гостей выйти на минутку, а самой обнять эти дерзкие, но уже поникшие в поражении плечики и сказать будущей падчерице, что я на ее стороне. И снова я усомнилась, правильно ли поступает Нико, женясь на мне и не оставляя дочери иного выбора, кроме как принять меня в качестве нового члена семьи.

Слишком поздно.

Я стиснула руку Сэма, пытаясь показать, что приняла решение не только за себя, но и за него. Моя мама, Берил, обожала Сэма, но ему, чтобы чего-то добиться в жизни, требовалось несколько больше, чем умение прятаться от арендодателя в день квартплаты.

Когда заиграли последние веселые такты «Часовни любви»[2], я попыталась выбросить из головы все, кроме Нико, и наслаждаться моментом, ведь мужчина, который оказался моей второй половинкой, выразил готовность ринуться в неизвестность, женившись на мне. Что случилось впервые для трех поколений Паркеров.

Я смотрела на затылок жениха, на темные вьющиеся волосы, которые топорщились, несмотря на все попытки их приручить, и испытывала прилив необыкновенного восторга. А в один опасный момент даже подумывала пройтись колесом оставшиеся до регистраторши метры. Но потом решила не заходить так далеко в первый же свой день в семье Фаринелли. Судя по кислым лицам, мои новые родичи за всю свою уныло безупречную жизнь ни разу даже не подпрыгнули. И все же я таила надежду, что нам с Нико повезет и мы, проявив немного терпения, сумеем вместе с детьми объединиться в нечто напоминающее нормальную семью. Впрочем, что для одного норма, то для другого безумие.

Пусть хотя бы для нас самих семья выглядит нормальной.

Но вот закончилась песня, а с нею угасло и мое желание покачивать бедрами и щелкать пальцами, сменившись скучным поведением взрослой тетеньки, выходящей замуж. Шепелявая регистраторша поинтересовалась, как и положено по церемонии, известны ли кому-нибудь причины, препятствующие нашему браку. Я затаила дыхание, готовая услышать пронзительный вопль протеста, который долетит до гостиничного бара, после чего посетители, бросив на столах недопитые пинты, толпой ринутся сюда посмотреть, что происходит. Позади сопели и ерзали, а я изо всех сил старалась не думать о родственниках Нико. Не хотелось представлять их лица: откровенное отвращение, перекосившее вечно чванливую мину его матери Анны, сальную ухмылку старшего брата Массимо, словно Нико собирался сделать глупость… в который раз. Я надеялась, что они пусть и поневоле, но порадуются официальному признанию нашей любви и тому, что после стольких испытаний Нико счастлив и наконец спокоен. Однако вместо ликующей толпы, обычной для «ритуального» зала, наша группа скорее напоминала пациентов, которые готовятся к коллективной колоноскопии.

Я оглянулась в поисках моральной поддержки, и подружки с района дружно вскинули большие пальцы. Пришлось поскорее отвернуться: не дай бог, еще примутся скандировать, будто на скачках, когда лошадь, на которую они поставили, приходит первой. Будущая свекровь уже неодобрительно разглядывала их декольте и блестки и наверняка невесть что подумала о моей лучшей подруге, чья шляпка напоминала шоколадный трюфель. Я поспешно перевела взгляд на маму. Вот кто не разочаровал, улыбаясь во весь рот, словно веселый куст рододендрона среди кучи засохших луковиц. Вспомнились ее вчерашние слова: «Выше голову, детка. Ведь для этой семьи ты просто дар небес. Дай дочурке Нико немного спокойствия и любви».

Впервые в жизни мне хотелось погрузиться в любовь с головой, поверить, что она бывает особенным и ярким чувством, а не позорным провалом, после которого, глядя в зеркало, остается лишь качать головой от собственной глупости. Произнося клятвы, я не сводила глаз с Нико, укрываясь исходящими от него добротой и сердечностью от остальной публики. Но взгляд Франчески царапал мне спину, заставив споткнуться на втором имени Нико, Лоренцо. Сразу представилось, как вся семья закатывает глаза. Нико сжал мне руку, безмолвно напоминая, что мы готовились к этому, обсуждая, насколько непростой может оказаться церемония. Что, как любят говорить политики, «мы пройдем через это вместе». Но я по-прежнему ощущала колючее неприятие Франчески, которое металось между нами в поисках трещинки, расщелинки, куда можно излить протест, бурную ярость из-за того, что всего через два года после смерти матери отец решил жениться снова.

Несмотря на все мои попытки хоть как-то сблизиться с девочкой, она балансировала между неприветливой уклончивостью и откровенной грубостью. Порой, когда я предлагала сходить в кино или поужинать в ресторане, лицо Франчески озарялось, но потом снова становилось угрюмым, словно любую радость по поводу моих идей она считала вероломством по отношению к матери. Присутствие на нашей свадьбе, вероятно, казалось ей предательством окончательным и бесповоротным, поэтому я предложила Нико милосердно оставить выбор за ней. Но мой жених был непреклонен: «Мы ведь хотим быть семьей, а не просто случайными попутчиками, каждый из которых тянет в свою сторону. Нет уж, нужно выступить единым фронтом. В конце концов девочка успокоится».

Но как новый брак отца может стать поводом для праздника? Тринадцатилетнему подростку наверняка казалось катастрофой, что память о матери уходит все дальше, изглаживается, рассеивается. Что отец, чье горе поначалу было таким же острым, научился жить без ее мамы, и теперь Франческа в одиночестве ковыляет вперед, упрямо вздымая знамя утраты.

Когда позади прокатился вопль, сердце у меня подпрыгнуло, и на секунду я подумала, что Франческа все-таки вышла из себя. Даже регистраторша осеклась. Но легкий топоток мелких шажков по мраморному полу мог принадлежать только Сандро, семилетнему племяннику Нико. За ним последовал перестук высоких каблуков его матери, после чего дверь с грохотом захлопнулась.

Я всеми силами старалась не оглянуться, заставляя себя вслушиваться в голос регистраторши, которая как раз дошла до самой пугающей части – «в болезни и в здравии». Я никак не могла сосредоточиться на свадебных клятвах, думая только о том, что Нико их повторяет уже второй раз. Ощущал ли он тогда хоть на мгновение бремя этих клятв, реальность, с которой ему придется столкнуться лицом к лицу? Разве мог Нико подумать, что Кейтлин, такую подтянутую и аккуратную, с крепкими мышцами и гладкими волосами, сожрет болезнь и ему придется наблюдать, как постепенно, неделя за неделей, жена истаивает? Размышляя о детях, представлял ли он, что будет болтать за столом с дочерью-подростком, старательно избегая смотреть на место, прежде занятое Кейтлин, а теперь вызывающе скорбное в своей пустоте?

На этих словах голос Нико прервался. Я положила ладонь ему на плечо, давая понять, что ближайшие пятьдесят лет намереваюсь двигаться только вперед, никуда не сворачивая, какие бы ни возникали препятствия. И по горячности, с которой Нико в ответ ухватил меня за руку, поняла: второй брак он будет строить по образу и подобию первого.

Слава богу, я прожила достаточно долго, чтобы уже не верить в сказки.

Глава вторая

Лара

Присутствующие неодобрительно вздрогнули, а семья Фаринелли дружно нахмурилась, когда в зале появилась Мэгги: босиком и сжимая в одной руке единственный подсолнух, а другой держа под локоть своего сына Сэма. Она шла по проходу этакой гарцующей походкой, словно вот-вот пустится в пляс, словно сам ритм «Часовни любви» просочился в ее конечности, наполнив их радостью.

Сэм в мальчишеском фраке и маленьком цилиндре протиснулся мимо нас, и я понадеялась, что никто не слышал, как мой муж Массимо шепнул:

– Ты погляди, ну просто цирк.

Не выдержав, я покосилась на свекровь: Анна стояла прямо, словно кочергу проглотила, а на макушке, как хищный орел, угнездилась шляпка-таблетка. Лицо являло собой образец презрения, будто свекровь с трудом сдерживалась, чтобы не заорать: «Хватит с меня этого балагана!»

Анна наклонилась вперед и сквозь колышущуюся вуалетку поймала мой взгляд. Светский лоск не позволял ей демонстрировать эмоции, но я-то понимала, что заря сравнений для новой невестки уже занимается. Возможно, у меня даже появился шанс выйти победительницей после многолетних замечаний вроде «Кейтлин после рождения Франчески сумела быстро вернуть форму, хотя тебе это не грозит, у тебя ведь было кесарево сечение», бесплатных советов, как шарфом «замаскировать брюшко», и нелепой вырезки из «Дейли мейл» со статьей «Похудей на размер за десять дней!», оставленной у меня на кухонном столе. Кроме того, я плохо готовила, не умела ухаживать за садом и вообще заниматься тем, что Анна называла «вести дом». Оставалось только надеяться, что Мэгги не обладает бездонным запасом тайных навыков, которые повергнут меня в пучины стыда.

Впрочем, при виде Мэгги становилось понятно: ее мало заботит чужое мнение. С татуировкой в виде розочки на лодыжке, ярко-голубым педикюром и копной кудрей, каскадом струящихся по спине, она больше напоминала язычницу, собравшуюся провести ритуал на празднике новолуния, чем невесту, которой предстоит влиться в семью, члены которой уже чинили ей все возможные препоны. Нужно быть очень уверенной в себе, чтобы противостоять напору Анны с ее незыблемым представлением о поведении, «достойном фамилии Фаринелли».

Насколько я знала свекровь, она наверняка использовала все способы помешать Нико жениться на Мэгги: «Два года слишком рано, ты все еще скорбишь», «Это несправедливо по отношению к Франческе. Ей нужна не новая мать, а отец, способный отдавать несчастной девочке все внимание», «Ты действительно хочешь взять на себя чужого ребенка, да еще и байстрюка?». И слова, скорее всего, были именно такими. Все, что не соответствовало мировоззрению Анны, немедленно выводилось за скобки и безжалостно уничтожалось.

Но отвадить Нико от Мэгги ей, похоже, не удалось. Его лицо пылало от волнения, будто парню не верилось, что это прекрасное беззаботное создание согласилось оживить бесцветные закоулки особняка Фаринелли. Удивительно, что мы с Мэгги оказались ровесницами: нам обеим было по тридцать пять. Но она свою взрослость несла легко, словно состояние, в которое погружаешься лишь при крайней необходимости, делая короткую паузу в бесшабашно-веселой жизни без всяких забот о завтрашнем дне. Я со своей аккуратной стрижкой, жемчужно-розовыми ногтями и платьями до колен, которые нравились Массимо, пожалуй, выглядела лет на десять старше.

Поэтому, хоть Анна и твердила, что брак обречен, я не жалела Мэгги. Я ей завидовала. Завидовала жгучей силе новой любви деверя и его избранницы. Их оптимизму. Их надеждам на будущее.

Мне представилось, как Нико смеется над ее песенками под радио, как целует ее в макушку, когда она сидит за столом, как заправляет ей шарф под пальто, провожая на работу. И я почувствовала укол ностальгии по тем дням, когда Массимо проскальзывал ко мне в кабинет и мы принимались яростно целоваться, отчего аккуратные стопки документов, счетов и прочих бумаг, которые я составляла и проверяла, веером разлетались со стола. По корпоративным ужинам, во время которых мы были настолько поглощены друг другом, что отрывались от разговора, только когда официанты уже начинали подметать зал. Мне отчаянно не хватало душевной связи, ощущения принадлежности, возможности снова почувствовать себя частью семьи.

Вот бы на эту свадьбу пришел и мой папа. Массимо думал только о своих интересах и не желал смущать тестя новыми лицами, но папа по-прежнему любил музыку, и эта песня из 1960-х пришлась бы ему по вкусу. А уж меня-то любое его одобрение просто осчастливило бы. И мне бы очень хотелось снова увидеть папу в костюме, умного, улыбчивого, каким он был раньше.

Какими и все мы были раньше.

Когда Нико и Мэгги стали произносить клятвы, я вновь принялась рассматривать новобрачных, попутно отметив застывшее лицо Франчески. Несмотря на мрачные пророчества Анны, я считала, что повторная женитьба Нико пойдет его дочери на пользу. Сама я осталась без матери еще совсем маленькой, и теперь, наблюдая, как добрый старый папочка тускнеет и выцветает, словно старая поляроидная фотография, была бы счастлива, окажись рядом дружелюбная и веселая мачеха. Может, будь у меня с кем хотя бы поговорить, и жизнь сложилась бы совсем по-иному.

Но не успела я углубиться в эти размышления, как мой семилетний сын Сандро заметил паука, юркнувшего под стул перед ним. После того как несколькими днями ранее пропала наша кошка Мисти, Сандро стал еще впечатлительнее и пугливее, и на его бледном личике застыло выражение человека, который прочел инструкцию по эвакуации с самолета и теперь лишь дожидается нужного момента. Полная противоположность тому немногому, что я успела увидеть у сына Мэгги, Сэма, который выглядел так, словно с трудом сдерживает озорной смешок. Сандро заерзал. Потом толкнул меня и показал пальцем под стул. Я наклонилась и прошептала, что бояться не стоит, это всего лишь маленький паучок, который не причинит ему вреда, как вдруг членистоногое уперлось в каблук Берил, после чего побежало прямо к Сандро. Тот завопил и вскарабкался на стул. Анна обернулась, нахмурившись и, без сомнения, собирая боеприпасы для очередного ядовито-назидательного залпа: «Лара делает все возможное, но, увы, не может контролировать этого ребенка». Массимо наклонился, пытаясь перехватить сына, но Сандро спрыгнул на пол и помчался вдоль пустых стульев. Я погналась за ним, уцепила за руку и вывела из зала, радуясь предлогу оставить позади ожидания и обвинения Фаринелли. Хотя буквально кожей ощущала презрительное осуждение, змеящееся из-под богато украшенной двери, которую попыталась тихо закрыть за собой. Потом прижала Сандро к себе, ожидая, пока он успокоится.

Взяв себя в руки, я смогла произнести спокойным тоном:

– Все в порядке, паучок был совсем небольшой.

– На самом деле я плачу не из-за паука, мама. Я скучаю по Мисти.

– Мы все ее любим, милый. Она непременно найдется, не волнуйся.

И я очень надеялась, что семилетний ребенок не уловит в моем голосе сомнений.

Глава третья

Мэгги

В качестве «медовых суток» нам с Нико удалось провести одну блаженную ночь в постоялом дворе пятнадцатого века. А более длительный отпуск мы решили взять попозже, когда дети привыкнут к новому укладу, который, судя по поведению Франчески две недели спустя, грозил наладиться разве что на рубеже следующего столетия.

Старания Нико в течение предыдущего года постепенно приучить ко мне Франческу ни к чему не привели. Тщетно мы пытались создать семейную атмосферу, то устраивая вечерние посиделки дома, то заваливаясь в кино. Пальцев одной руки хватит пересчитать моменты, когда девочка не отпускала колких замечаний, что Кейтлин была лучше/стройнее/выносливее/веселее меня. Даже если мне удавалось проявить «высший пилотаж», у Кейтлин это все равно получалось лучше и с меньшими усилиями. В конце концов Нико пустил все на самотек по принципу «хочешь не хочешь, а терпеть придется», однако было решено, что мы с Сэмом переедем к нему не раньше чем за неделю до свадьбы, чтобы, подведя окончательную черту в отношениях, так или иначе найти способ ужиться вместе.

– А ты не против переехать в дом, где жила Кейтлин? – спросил Нико, когда сделал мне предложение несколько месяцев назад.

Я отмахнулась от его озабоченности, думая, что просто смешно хоть на минуту усомниться по поводу переезда из мышиной норки, где обитали мы с мамой и Сэмом, в викторианский особняк Нико с двумя ванными комнатами и четырьмя спальнями. Правда, я попыталась придумать, как, не выглядя бесчувственной скотиной, сказать: «Мне не хочется спать в постели, которую ты делил с первой женой, и уж тем более в той, где она умерла», но не смогла.

Однако Нико, словно заглянув в самую дрянную, самую подлую часть меня, вдруг заявил:

– А кровать мы купим новую. И выбирать будем вместе. – В подробности он вдаваться не стал, и я была до смешного благодарна, что не пришлось гадать, на какой стороне матраса с эффектом памяти спала Кейтлин.

Впрочем, новая кровать все равно не позволила мне чувствовать себя здесь как дома. Даже через две недели после свадьбы я по-прежнему просыпалась с мыслью, что отрубилась посреди фотосессии об интерьерах для глянцевого журнала. Серые подушки с бирюзовой крапинкой подчеркивали изящество стульев в тонкую полоску. Платяные шкафы в стиле шебби-шик[3] с керамическими ручками выглядели так, будто их сделали вручную в Тоскане. И все было на своих местах, даже для подносов имелась на кухне специальная стойка. В доме Нико царил такой порядок, что создавалось впечатление, будто на самом деле там никто не живет. Полная противоположность маминой обители, где в коридоре валялось велосипедное снаряжение Сэма, в солнечном углу гостиной, как триффиды[4], разрастались комнатные растения, а хомяку Сэма отводилось больше места, чем всем нам, вместе взятым, если учесть бесконечные метры его беговых лабиринтов и ветвящихся тоннелей. Что бы ни потребовалось отыскать в особняке – упаковку для подарка, запасной предохранитель, колышек, чтобы подпереть подсолнух, – Нико наверняка ответил бы: «Возьми вон в том ящике». Я же привыкла выцарапывать нужную вещь, нырнув в развалы под раковиной, как такса в кроличью нору. Похоже, всякий раз, как в доме появлялось что-то новое, Кейтлин безжалостно выбрасывала что-то старое.

Мне отчаянно хотелось съехать из маминой квартирки. Последние три года снимать свое жилье было уже не по карману, и мы с Сэмом вдвоем спали на диване-кровати в маминой гостиной. Благодаря многочисленным гирляндам, лоскутным подушкам и радужным покрывалам обстановка напоминала марокканскую касбу[5]. Но теперь реальность, к которой я так стремилась, – вставая ночью, не спотыкаться о футбольные бутсы, моментально находить ключ от радиатора, иметь для каждого соуса свой идеальный соусник – заставляла меня чувствовать себя гостьей в чужом доме, где нам с сыном предстояло жить, стараясь не беспокоить хозяев и не оставляя следов своего пребывания.

Мне стали приходить в голову мысли, что для всех нас было бы лучше переехать куда-нибудь, где воспоминания о Кейтлин ограничатся только теми, которые Нико сохранит в сердце. А не теми, которые то и дело, незваные, выползают отовсюду, призрачными образами таятся за каждым углом, втискиваются между нами на неудобные французские диваны. Иногда я представляла, как длинные изящные пальцы Кейтлин сжимают те же дверные ручки, что и я. Или как она, раздвигая шторы в спальне, оглядывается и видит темные ресницы Нико, веером разметавшиеся по щекам, и губы, еще подрагивающие во сне. Я намеренно тянулась гораздо выше или нагибалась ниже, чтобы мои пальцы не хватали плотную ткань в тех же местах, где и пальцы предшественницы. Можно было, конечно, повесить новые шторы. Наверное, и следовало. Но ведь это не совсем то же самое, что зайти в дом, из которого после скандального развода убралась бывшая жена, и подумать: «Ладно, ее дурацкий хлам мы выбросим», а потом нанять машину и вышвырнуть на помойку непарные тарелки, устаревшую мультиварку и не до конца использованные тюбики, пустые флакончики и коробочки. Но для Франчески-то все, что я выброшу, останется частицей ушедшей навсегда матери. Осколком чувств, которые отец перенес на другую женщину со своим вкусом в шторах. В посуде. В жизни.

Мы с Нико осторожно затронули тему переезда, но решили не углубляться в нее, пока не наладятся отношения с Франческой. То есть отложили в самый долгий ящик, поскольку невозможно было представить, что примирение произойдет в обозримом будущем. Как раз в то утро Франческа резко потянула носом над своим школьным джемпером и фыркнула:

– Как мерзко пахнет. Чем ты его стирала?

Мне стало неловко, потому что теперь, когда мои финансы несколько выправились, я позволила себе заменить привычный дешевый стиральный порошок на чуть более качественный. Саркастическую оценку своих домохозяйских умений я пропустила мимо ушей и забормотала, что меня пока еще жаба душит покупать очень дорогие порошки. Последовавший яростный ответ свелся к «Вот мама всегда пользовалась “Персилом”, и мне плевать на всяких там жаб, тритонов и особенно на тебя», как будто девочка надеялась, что в ближайшее время я могу случайно наглотаться соляной кислоты.

– Что-то ты притихла, – заметил Нико, когда мы в тот вечер уселись ужинать. И попытался накрыть мою руку своей. – Все хорошо?

Я отдернула руку. Вот ведь странно: в присутствии Франчески у меня никак не получалось дотронуться до Нико, хоть я тянулась к нему всем телом в поисках поддержки.

Франческа же не сводила с нас бдительных глаз, метавших молнии ненависти. Поэтому оставалось только спрятать руки, дабы не разразиться рыданиями и не закричать: «Да, лучше не бывает! А что не так-то? Твоя дочь меня ненавидит. А в остальном все зашибись как блестяще». Это был совсем не тот сценарий семейных ужинов, который я описывала Сэму, уверяя, что теперь, когда я вышла за Нико, мы с сыном станем частью большой семьи.

Точно по сигналу, Франческа откинула назад длинные темные волосы и отодвинула тарелку:

– Терпеть не могу пасту карбонара.

Нико покачал головой.

– Вот уж неправда. Ты же всегда ела ее с удовольствием. – Подтекст «когда была жива мама» прямо-таки висел в воздухе, словно написанный огненными буквами в вечернем небе.

– Значит, мне не нравится карбонара, которую готовит Мэгги.

Молясь, чтобы и Сэм не воспользовался возможностью продемонстрировать свою придирчивость в еде, я попыталась смягчить момент.

– В следующий раз, когда соберусь готовить пасту, возьму тебя в помощь, и мы попробуем сделать по-твоему.

Франческа посмотрела на меня так, словно я предложила быстренько напялить скафандр и слетать на Марс. А тут еще Сэм, как нарочно, набрав полный рот воды, от души чихнул, выплюнув на тарелку Франчески полупережеванные спагетти. Та вскочила, опрокинув стул, и помчалась наверх. Прошло целых пять секунд, прежде чем от грохота двери, едва не слетевшей с петель, в серванте зазвенели синие кувшинчики Кейтлин.

– Сэм! Если тебе приспичило чихать, так хотя бы прикрой рот рукой и отвернись от стола.

Но Сэм лишь озорно расхохотался – любимая реакция десятилетних мальчишек. Изо рта опять посыпались кусочки бекона и грибов вперемешку с прядками спагетти.

– Да прикрой же ты рот, ради бога. Пакость какая. – Мой тон был резче обычного. Не хотелось, чтобы Нико думал, будто пригласил в свою жизнь неуправляемых дикарей.

Но Нико лишь вручил Сэму салфетку и велел:

– Иди-ка приведи себя в порядок, шкодник мелкий.

Сэм отправился в туалет внизу, а мы повернулись друг к другу и одновременно произнесли:

– Извини, – и хором рассмеялись.

Нико притянул меня к себе.

– Мне очень жаль. Она не должна так с тобой разговаривать. Но я не знаю, то ли обрушиваться на нее, как тонна кирпичей, то ли пытаться игнорировать.

Одно лишь ощущение его щеки, прижавшейся к моей макушке, прогнало из сердца часть отчаяния. Я хотела спросить, не жалеет ли он, что женился на мне, и отчего не предпочел и дальше просто встречаться. Но устраивать громкие разборки за изгвазданным столом, вопить и топать ногами и слышать то же самое в ответ мне совершенно не хотелось. Я предпочла расслабиться в объятиях любимого, наслаждаясь моментом, редкой минуткой, когда можно просто обнимать и любить друг друга, а не «выстраивать стратегию по созданию счастливой семьи».

Услышав, как в гостиной Сэм включил игровую приставку, Нико отпустил меня и принялся теребить обтрепавшиеся рукава свитера. Когда мы только начали встречаться, он извинялся за свою неряшливость: «Кейтлин на это всегда злилась», а мне нравилось видеть, как он счастлив в линялых джинсах и старых футболках. Я не могла представить рядом с собой, например, Массимо с его любовью к строгим темно-синим костюмам и рубашкам с непременными запонками.

Спустя пару распустившихся ниток и очередную прореху на рукаве Нико наконец поднял взгляд и зашевелил губами, словно пытаясь подыскать нужные слова и расположить их в правильном порядке.

– Не представляю, как с этим справиться, но через пару недель будет годовщина смерти Кейтлин. Мама хочет, чтобы мы все вместе пошли на кладбище, а потом пообедали у нее.

И кто после такого посмеет назвать мою жизнь безмятежной? Прогулка на кладбище с родными вдовца к могиле его первой жены.

– Ко мне это тоже относится или как?

– Тебе будут очень рады.

Ага. Как же. Не говоря уже о том, что сама идея офигенно странная. Мне вовсе не хотелось получать конкретные подтверждения того, что все – не исключая, возможно, и моего мужа – мечтают видеть Кейтлин живехонькой, ведь тогда им не придется, переламывая себя, включать в свой круг и свою жизнь постороннюю тетку. Нет, уж лучше я придумаю, как уберечься от этих родственных гуляний. Например, вдохнуть носом чили, перепутать жаропонижающую мазь с противогрибковой, порезаться струной для сыра…

– Думаю, выйдет весьма неловко. Франческа все равно не захочет меня там видеть.

Напряжение у Нико в глазах ослабло.

– Спасибо, что облегчила мне задачу. Я знаю, выход не идеальный. Надеюсь, нам хоть Франческу удастся уговорить. А то ведь до сих пор она наотрез отказывалась посетить могилу Кейтлин. А если сходит, то, может, наконец сумеет уложить в голове, что маму не вернуть, а жить нужно здесь и сейчас, и перестанет злиться.

– А ты?

– Мне повезло, я получил второй шанс. – Муж поцеловал меня в макушку. – И больше не злюсь. Просто жаль тех, кто с молодости хоронит себя и лишается жизни, которую мог бы прожить. Это я о Франческе, как ты понимаешь, – попытался пошутить он.

Я до сих пор не знала, какое выражение навешивать на лицо, когда речь заходит о Кейтлин. Меня плющило между стремлением оправдаться и чувством вины. Хотя мы с Нико начали встречаться намного позже смерти Кейтлин, этому никто не верил. По иронии судьбы мы и познакомились-то лишь потому, что у него болела жена, а моя мама помогала с уборкой и покупками. И сидела с Кейтлин до конца.

Когда я приходила за мамой, Нико приглашал меня войти, если она еще не освободилась. После первых двух раз, когда меня чуть не крючило от стараний не задавать вопросов, ответом на которые будет «дерьмо», «отстой» или «А ты, черт возьми, как думаешь?», я решила не стучать в дверь, а отправляла маме эсэмэску, что жду в машине. Мама, однако, предпочитала не тратить заряд аккумулятора и редко открывала сообщения. Так или иначе, в итоге мы с Нико познакомились в худший период его жизни, но скоро я стала каждый день с нетерпением ждать встречи. А потом Кейтлин умерла, маме уже незачем было ходить к ним в дом, а мне – ее встречать, и мы с Нико перестали видеться, а почти через год после этого случайно столкнулись в городе, выпили кофе и вспомнили, как нам нравилось общество друг друга.

Без сомнения, сложившаяся ситуация смущала не одну меня. Но, пожалуй, следовало поскорее выбросить сомнения из головы, чтобы имя Кейтлин не вилось между нами, как дурной запах, который все пытаются игнорировать.

– Слушай, а может, я сама приготовлю семейный обед? Пусть все поймут, что Кейтлин как была, так и остается частью нашей жизни, и никто не должен стесняться тоски по ней. Не возражаешь?

– Какая же ты милая. И мне с тобой очень повезло. А справишься? – Нико наклонился и поцеловал меня.

– Не беспокойся. Попрошу маму помочь. Она будет рада снова всех увидеть. И тогда вы сможете сосредоточиться на Франческе, не беспокоясь, что обед сгорит. Понадобится же и что-нибудь горячее: на кладбище довольно ветрено. Сообщишь своей матери?

– Разумеется, – кивнул Нико. – Или сама завтра перейдешь через дорогу? Если наберешься смелости. На самом деле мама дружелюбнее, чем кажется. Держу пари, она будет рада тебя видеть.

А вот я в этом была совсем не уверена. Именно потому, что Анна жила напротив, меня все чаще тянуло воспользоваться задней дверью. Впервые в жизни я смотрелась в зеркало, прежде чем выйти из дому. Что же касается дружелюбия, ни в одном из флюидов, исходящих в мою сторону от Анны, не было и намека на приглашение вроде «заглядывай на чашечку капучино с круассаном».

Видимо, чтобы стать своей в этой семье, новенького блестящего обручального колечка было мало. Мою маму Анна, скорее всего, по-прежнему считала прислугой, которой та и являлась, пока присматривала за Кейтлин, себе же свекровь четко отводила роль хозяйки дома и главнокомандующего. И разве мог ее впечатлить мой маленький швейный бизнес, когда Нико владел одним из крупнейших садовых магазинов в Брайтоне: «Ты удивишься, сколько люди готовы платить за крохотное лавровое деревце. Растения нынче – просто золотая жила. Он зарабатывает на них бешеные деньги». Однако по-настоящему Анна гордилась и хвасталась только Массимо. Стоило только любимчику-первенцу войти в комнату, как она кидалась к нему, умоляя отдохнуть после тяжких трудов: «Он ведь у нас, знаете ли, аудитор и на отличном счету в одной из лучших фирм в стране». Анна, без сомнения, считала себя утвердившейся на вершине социальной лестницы и с презрением смотрела вниз на отбросы вроде нас, Паркеров, взбешенная тем, что нам удалось перемахнуть через несколько ступенек и на равных войти в ее жизнь.

Но настоящей ровней мы для нее, конечно же, не были никогда. Она видела, как я приезжала за мамой на старой, потрепанной «фиесте». Знала, что мы живем в дешевом муниципальном микрорайоне. Нетрудно было догадаться, что Анна мигом пришла к выводу, будто я, оценив шикарный особняк с гардеробной и обширными подсобными помещениями, положила глаз на Нико и замыслила заманить его в свои сети.

Но винить Анну сложно. Я и сама иногда задавалась вопросом, не было ли у меня и в самом деле подсознательных намерений такого рода. Но рядом с любимым меня всякий раз захлестывали эмоции, а в душе все пылало, светилось и звенело, словно раньше мне было невдомек, какая огромная дыра зияла в моей жизни, пока Нико ее не заполнил. И даже неприязнь Франчески не заставляла пожалеть, что я повстречала Нико и поддалась его ласковому умению внушить мне веру в себя, не требуя ничего взамен. Короче, я опрометчиво согласилась первым делом с утра поговорить с Анной.

Но к тому времени, когда я выпроводила домашних кого на работу, кого в школу, у меня и конь не валялся. Чтобы привести себя в порядок и не походить на пугало – почистить зубы, выщипать брови, найти подводку для глаз, которая, разумеется, обнаружилась на ручке клетки для хомяка, – понадобилась целая вечность. Едва заскочив в туалет у входной двери, я услышала шорох на крыльце и скрежет ключа в замке. Меня окатило волной смущения: я ведь даже не удосужилась закрыть дверь, а теперь Нико или, того хуже, Франческа вернулись за чем-то и застигнут меня со спущенными до щиколоток штанами. Но, к моему ужасу, на пороге появилась Анна в роскошных черных креповых брюках, шелковой блузке и шарфике, повязанном вокруг головы, что придавало свекрови вид отъявленного пирата.

Боже праведный. Я предполагала, что у нее есть ключ от нашего дома «на всякий случай», но не думала, что такой случай наступит в обычное пятничное утро. Или я пропустила столб дыма, который валит у нас из крыши? Узрев самое начало процесса, Анна резко отшатнулась, будто застукала меня за противоестественными развлечениями с участием хомячка.

– Одну минутку! – крикнула я.

Наверное, свекровь перепугалась куда больше меня. Но если бы обитатели маминого дома дожидались своей очереди в совмещенный санузел, никто из нас не успевал бы вовремя на работу и в школу.

Чуть позже, поспешно натянув штаны, я обнаружила Анну на кухне. Она сидела, сверкая глазами на кавардак из тостов с маслом и джемом, оставленный Сэмом. Случайно задев пальцами крохотную капельку джема, свекровь дернулась, словно увидела таракана, затеявшего брачные пляски прямо у нее перед носом. Я демонстративно вытерла руки, чтобы Анна в список моих недостатков по сравнению с Кейтлин не добавила еще и ярлык грязнули.

– Извините, Анна. Я торопилась.

Честно говоря, я ждала извинений за то, что она свалилась к нам домой как снег на голову, но быстро поняла, что не дождусь. На самом деле по выражению темных глаз Анны, ощупывающих кухню, мигом стало ясно: свекровь явилась не полюбопытствовать, как у меня дела, а оценить мои навыки ведения домашнего хозяйства. Которые были вовсе не так очевидны, как, скажем, способность дышать или передвигать ноги. Вид у Анны был такой осуждающий, что я чуть не расхохоталась.

Потом я поправила пояс штанов и предложила:

– Чашку чаю?

– Я пью только кофе.

– Значит, кофе?

– Нет, спасибо.

Я едва сдерживалась, чтобы не разыграть целую комедию: «А может, чаю с крапивой? Смузи из шпината? Горячего шоколаду с капелькой бренди?» – но чайник все равно поставила. Мне-то самой совершенно незачем умирать от жажды. Выбирая в кухонном шкафчике кружку, я выискала самую уродливую, самую неуклюжую, такую, которую Кейтлин точно никогда бы не взяла. Иначе, заяви Анна: «Ой, это была любимая кружка Кейтлин!», я бы запросто шваркнула посудину об стену.

Впрочем, для запланированной атаки обаянием копать предстояло глубоко. Если я не хочу и дальше выбегать из собственной входной двери стремглав, как грабитель с парой ноутбуков под полой, то Анну следует привлечь на свою сторону. Я не из тех «домашних» женщин, которые скользят меж гостями с подносиками миндального печенья и горячо обсуждают наилучшее средство борьбы с известковым налетом на кранах, но, может, все-таки смогу убедить свекровь, что пекусь о счастье ее сына, а не о его бумажнике.

В том, что она отнеслась ко мне с подозрением, не было ничего удивительного. Сначала из уважения к памяти Кейтлин мы с Нико держали наши отношения в секрете. К тому же я ждала, что он вот-вот скажет: «Спасибо, что помогла мне пережить тяжелые дни после смерти жены, но теперь я, пожалуй, поищу себе кого-нибудь поутонченнее/поумнее/постройнее», поэтому мне даже в голову не приходило особо вытанцовывать перед возможной свекровью. Мы с Анной толком-то и не общались до того, как Нико поставил ее перед свершившимся фактом: он женится на дочери сиделки Кейтлин. Однако теперь пути назад не было. Придется показать свекрови, что я и без модной одежды могу быть прекрасной женой.

Интересно было бы знать ее мнение о Ларе, другой невестке. С той мы мало виделись, но и она не поразила меня теплом и дружелюбием. Блондинка с аккуратной прической и в блузках с непременными вычурными бантиками, она выглядела очень солидно. У меня не было особой уверенности, что Лара станет мне союзницей против Анны.

А союзник мне действительно требовался.

В итоге, вместо того чтобы покорять свекровушку байками о замечательных занятиях, которые мы запланировали «семьей», и вешать ей на уши лапшу насчет прогресса с Франческой, я, поддавшись панике, заговорила на единственную тему, которую Нико собирался, как мы и договорились, затронуть лишь в подходящий момент. Это было строжайшее табу, нарушать которое следовало с большой осторожностью и тем же тактом, с каким говорят о гробах с пожилыми родителями.

Заварив в уродливой кружке жидкий чай из пакетика, я выпалила:

– На днях мы с Нико обсуждали, не перебраться ли нам в другой дом. Подумали, что неплохо бы начать с чистого листа. – И в воцарившейся зловещей тишине продолжила молоть языком по поводу того, что полезно выбрать место, которое не будет так сильно напоминать Франческе о матери. Конечно же в Брайтоне, конечно же рядом с морем и недалеко от школы девочки…

С каждым моим словом Анна, казалось, становилась все суше и все больше уходила в себя, пока ситуация не стала напоминать худшее собеседование с работодателем, когда сама понимаешь, что несешь полную ерунду, но ума не хватает остановиться и уйти со словами: «Кажется, я сегодня встала не с той ноги».

Когда на тонком лице Анны удивление сменилось возмущением, я запнулась и смолкла. Она оперлась локтем о стол и медленно, театральным жестом опустила подбородок на ладонь.

– Нико не может никуда перебираться. Фаринелли живут здесь почти пятьдесят лет. Муж купил каждому из наших сыновей по дому, чтобы Нико и Массимо всю оставшуюся жизнь провели рядом друг с другом и напротив нас. Нико не переедет. Это его дом. Фаринелли обитают на Сиена-авеню с семидесятого года, с тех самых пор, как переехали в Англию. Мы выбрали этот район, потому что мы из Сиены, и название показалось нам добрым предзнаменованием. – Не дав мне ответить, Анна вскочила. – Очень плохо, когда для человека не важна семья.

Я попыталась дать задний ход:

– Анна, простите, я не хотела вас расстроить. Конечно, и дом прекрасен, и район, но я подумала о Франческе и о том, насколько ей станет легче принять меня, если мы переедем в новое для всех нас место. Ведь там уже не будет так много воспоминаний о Кейтлин. И это вовсе не должно произойти прямо завтра или даже в следующем году.

– Если бы ты вообще думала о Франческе, то никогда не потащила бы Нико к алтарю.

Последние слова она буквально прошипела, словно разъяренная кобра. От неожиданно яростного проявления враждебности у меня на глазах выступили слезы. Нет, понятно, что Анна отнюдь не торопится раскрывать мне объятия. Несомненно, для налаживания отношений понадобится время, да и выгляжу я, по ее представлениям, не очень: невзрачная фигура, непослушные волосы вечно взъерошены, сколько ни старайся их пригладить, плюс дурацкое пристрастие к яркому батику, бахроме и воланам. Но я не ожидала, что свекровь меня возненавидит. С трудом переведя дыхание, я заметила:

– Никто его к алтарю не тащил.

– Да неужели, – демонстративно фыркнула Анна. – Пистолет ты ему к виску, конечно, не приставляла, но Нико всегда легко поддавался влиянию. Слишком мягкий. Брат поразумнее и пожестче. Избавился от глупой первой жены, которая не хотела детей, и нашел женщину, которая понимает, что значит быть Фаринелли.

Если у меня и была крохотная надежда залучить Лару в союзницы, она оказалась столь же пустой, как и моя блестящая идея продать дом и найти что-нибудь новое для нашей забавной разношерстной семейки. Вся колода карт, выложенных на стол, обуглилась по краям под беспощадным лучом правды. Анна меня не приняла. Считает Нико слабаком, которого я вынудила жениться, набросившись на бедняжку, стоило Кейтлин умереть. Никогда еще я так не скучала по общему с сыном дивану-кровати и маме, дудящей в бутылку из-под соуса.

Глава четвертая

Лара

Поиски нашей кошки, попавшей почти месяц назад, ничего не дали, и я пока не могла смириться, что Мисти попросту нашла другой дом, где ей давали больше рыбки, или, того хуже, не смогла выбраться из плотной живой изгороди. Ради Сандро я старалась храбриться, но кошачьи миски пришлось убрать в шкаф, чтобы не ронять слезы всякий раз, проходя мимо них.

Мисти досталась мне в наследство от отца, которого три года назад отправили в дом престарелых. Глядя на кошку, я видела папу прежним, каким он был, когда я жила дома, когда он гладил ее по спинке, пока смотрел «Время вопросов» или слушал «Лучников». А не того растерянного старикана, который то и дело сражался с пуговицами или напряженно копался в памяти, прежде чем расплыться в улыбке, когда я входила в гостиную.

Переехав к нам, Мисти решительно игнорировала Массимо, который старался задобрить ее, подсовывая кусочки тунца, почесывая за ушком, крутя перед нею плюшевых мышей на палочках. Но зато к Сандро кошка так ластилась, словно его колени были созданы специально для ее серого задка. Поначалу Массимо шутил: «Эта тварь не понимает своего блага. Неблагодарная кошара. Кто, по ее мнению, покупает ей куриную печенку? Хорошо еще, хоть жена меня ценит».

Я смеялась и поддразнивала, что Мисти – единственное существо женского пола, которое отнюдь не считает Массимо замечательным. Он принимал вызов, обещая, что кошка полюбит его больше всех, стоит ему только включить свое неотразимое обаяние.

Несколько месяцев подряд он упорствовал, не в силах поверить, что существует хоть одно живое существо, неподвластное явлению природы по имени Массимо Фаринелли. Но любое рыбное подношение, попытки махать игрушкой или призывное «кис-кис-кис» Мисти встречала презрительным взглядом, а потом разворачивалась и уходила, чтобы запрыгнуть на колени к нашему сыну.

Сандро тоже пытался склонить сердечко Мисти к отцу, соблазняя ее кусочками курицы. Но та секунд на пять вспрыгивала на колени к Массимо, съедала угощение, после чего, пренебрежительно махнув хвостом, уходила, и мужу оставалось лишь смеяться или злиться, а Сандро втайне радовался, что хоть что-то у него получается лучше, чем у отца.

Теперь, спустя месяц после исчезновения Мисти, каждую ночь, когда я лежала в постели, мне слышался то предательский звон ее колокольчика за кошачьим лазом, то жалобное мяуканье на крыше гаража. Я на цыпочках спускалась проверить, но не находила и следа кошки. Когда я возвращалась в постель, Массимо обнимал меня и прижимал к груди, пока я рыдала навзрыд. Я была не в силах бросить поиски: как раз сегодня мы с Сандро еще раз обошли район, прикрепляя маленькие фотографии, на которых Мисти великолепными янтарными глазами смотрела в камеру, и умоляя читающих поискать у себя в сараях и гаражах. К горю по поводу исчезновения кошки прибавилась еще и печаль: отец все быстрее терял память, и его некогда острый ум постепенно превращался в пену, где бурлила неразбериха чувств, которые мне было трудно контролировать. Каждая канцелярская кнопка, которую я втыкала в столбик ворот, каждый плакат, который я прикрепляла к витрине магазина, вызывали у меня ощущение, что я пытаюсь отыскать не столько кошку, сколько самое себя. Все равно что предлагать награду за женщину, которой я была десять лет назад, до того, как Массимо завлек меня своим викторианским особняком, высоким положением на работе, желанием иметь детей. Тогда мне было двадцать пять и я жила вместе с отцом в доме 1930-х годов, Массимо же обрисовал мне заманчивую картину принадлежности к новому племени. У семьи, которая даже по самым незначительным событиям устраивает шикарные импровизированные барбекю с шампанским, всегда найдется кусок и еще для одного. Разительное отличие от нашего дома с простенькими тюлевыми занавесками, тупыми ножами и пластиковой посудой. А все мое мировоззрение ограничивалось благонамеренным советом отца: «Никогда не бери на себя слишком много».

Массимо же, помимо всего прочего, очаровал меня еще и тем, что без конца повторял: «Ты единственная женщина в мире, от которой я хочу детей».

Как же лестно, как проникновенно звучали его слова.

Тогда я не понимала, что Массимо хочет совершенно определенного ребенка: крепкого, спортивного и уверенного в себе, зеркальное отражение отцовских вкусов, способностей, интеллекта. Явно не такого сына, как Сандро, впечатлительного и беззащитного, который скорее раздражал Массимо.

Но теперь исчезновение Мисти подарило нам неожиданный проблеск света: муж стал к Сандро гораздо добрее, как будто начал наконец по-настоящему ценить нашего маленького чувствительного мальчика. Уже несколько недель Массимо не повышал на сына голос из-за раскиданных по дивану оберток от сластей или брошенного почему-то на лестнице носка. Появилась робкая надежда, что скорбь Сандро напомнила Массимо, как сильно он любит сына.

И теперь уже мне приходилось бороться с чувством обделенности, когда они вдвоем садились собирать лего, шли в кино или за мороженым, «чтобы отвлечься». Меня Массимо никогда с ними не звал. Просто подмигивал и говорил: «Сандро требуется немного папиного времени».

Я смотрела, как они идут по улице, – худенький Сандро рядом с мускулистым Массимо, такие разные телосложением, походкой и мастью. Вот только на этот раз сын вышагивал гордо, словно неожиданное внимание отца подпитывало его уверенность в себе, что ни разу не удавалось мне. Теперь, когда Массимо приходил домой, Сандро не прятался, а искал папу, чтобы выбрать фильм, который можно посмотреть вместе. А получив хорошую отметку в школе, с радостным видом хвастался сам, а не просил меня, как прежде, глядя в сторону: «Лучше ты скажи папе».

И Массимо единственный мог говорить с мальчиком о Мисти, не впадая в истерику. Я старалась избегать этой темы, боясь разрыдаться. А Массимо в последний раз, когда Сандро упомянул кошку, откинул ему волосы с лица и сказал:

– Послушай, сынок, кошки – свободолюбивые существа. Иногда они уходят ненадолго и возвращаются. А иногда, хотя в семье хозяев их очень любят, они находят другую семью, с которой предпочитают жить. И не забудь: Мисти уже одиннадцать лет. У нее была прекрасная жизнь. Может, она просто заснула где-то в тайном уголке и больше не проснулась.

У Сандро задрожали губы.

– Нет, Мисти объявится. Она не пойдет искать себе другую семью. Даже если ее примется кормить кто-то другой, она все равно будет скучать по нас. Одиннадцать лет на самом деле не такая уж и старость. И она была здорова.

Массимо подхватил его и, прижав к груди, похлопал по спине.

– Не переживай. Это нормально – расстраиваться, когда тот, кого ты любишь, умирает. Если Мисти не вернется, мы купим тебе другого питомца.

Сандро едва заметно улыбнулся, благодарный отцу за участие. Даже мне, невзирая на собственное горе, стало приятно, что Массимо не потребовал от мальчика перестать хныкать, быть мужественным, справиться с чувствами, а просто позволил сыну их выразить и спокойно выслушал. Одно слово понимания, крохотный комплимент, малейший намек на одобрение отца перевешивали любые мои попытки поддержать в ребенке чувство собственной значимости. Я заставляла себя радоваться поворотному моменту: теперь Сандро достаточно повзрослел, чтобы стать интересным отцу, а не просто требовательным, капризным малышом, отнимающим у Массимо мое внимание.

Как же я была наивна.

Глава пятая

Мэгги

После того как Анна в штыки приняла мое желание переехать, я выкинула белый флаг и предоставила Нико сообщить ей новость, что обед в годовщину смерти Кейтлин мы намереваемся устроить у нас. Он же с восхитительно наивной независимостью заявил:

– О, ради бога. У мамы иногда отключается здравый смысл. Если мы решим, что нашей семье необходим переезд, ей придется смириться. И если она не захочет прийти сюда в субботу на обед, пусть в одиночестве ест вареное яйцо. Ее попытка выиграть раунд за счет Франчески – не самая лучшая идея. Я не потакаю маме. И ты тоже не должна.

Двадцатое февраля – годовщина, которую не требовалось отмечать в календаре, – наступило. На улице стоял лютый холод, было пасмурно. И мне снова хотелось извиняться за само свое существование, за то, что я живу, дышу и тем самым напоминаю Франческе о ее утрате, так и не убедив девочку, что могу чем-то эту утрату восполнить. Хотя дочь унаследовала от Нико золотистую кожу и темные волосы, в остальном она была копией Кейтлин с ее угловатыми чертами лица и худосочностью. Моя мама определенно взяла бы девочку под крыло с намерением «немного подкормить худышку». Я предложила Франческе яичницу.

– Я не голодная.

– Тебе нужно хорошенько поесть, иначе быстро замерзнешь. На кладбище будет холодно.

– Знаю, – огрызнулась она, запихивая в рот горсть чипсов.

Нико взглядом призвал меня к пониманию, и я смирилась. Сегодня не стоило начинать войну. У меня душа болела за Франческу: личико бледное, пальцы постоянно блуждают, обдирая заусенцы до крови.

В свои тридцать пять я по-прежнему не могла представить себе мир без мамы, которая, слава богу, согласилась помочь мне с обедом. Она ворвалась как раз в тот момент, когда вся семья Фаринелли собралась у ворот, чтобы подняться на холм к кладбищу. Мама, вертясь во все стороны, кудахтала, как Сандро вырос и какой стал хорошенький и до чего в феврале холодный воздух, а у Франчески нет перчаток, и безуспешно пыталась всучить девочке свои митенки. Ей было все равно, что Фаринелли застыли, точно кегли перед шаром для боулинга; мама продолжала тарахтеть, одновременно любуясь белыми розами, которые держала Франческа, и гладя по голове Сандро, которому успела сунуть в руку несколько ирисок.

Впрочем, Лара, насколько я ее знала, наверняка поменяет вредные конфеты на дробленые ядрышки какао-бобов или высушенные на солнце абрикосы, едва моя мама отвернется. Бедный мальчонка в рубашке с жестким воротником и шерстяном джемпере. У меня шея чесалась от одного взгляда на Сандро, который топтался, наполовину запутавшись в мохеровом пончо Лары. Когда мимо прошел подросток с немецкой овчаркой, тянущей поводок, они оба прижались к изгороди.

Сандро выглядел совсем бледным и замерзшим. В год смерти Кейтлин ему было всего пять. Он едва помнил тетю. Я предложила оставить мальчика у нас и обещала присмотреть за ним, пока все остальные пойдут на кладбище, но, не дав Ларе ответить, влезла Анна:

– Нет-нет, он идет с нами, это же семейный день. – Как будто его там ждали водные горки и карусели, а не черный гранит надгробия и рой грустных эмоций, мухами вьющихся вокруг. У меня даже возникла злобная мысль, что Анна использовала общее горе как еще один способ исключить меня из семейного круга.

Стало легче, когда через парадную дверь в дом влетела мама и я смогла отгородиться от Фаринелли и сложной паутины их непростых отношений. Мама обвила меня руками.

– Забавно: я снова здесь, а подниматься по лестнице к Кейтлин уже не нужно.

Мне пришлось проглотить раздражение оттого, что даже маме отсутствие Кейтлин кажется странным.

Я помогла ей снять дубленку, поневоле задаваясь вопросом, не дрожит ли сейчас где-нибудь монгольский козопас без своего лохматого тулупа. Тут Сэм, завидев гостью с лестницы, завопил: «Бабуля!» – она обернулась, а я тихонько повесила дубленку в гардероб. Сэм чуть не сбил маму с ног, спрыгнув с последней ступеньки и стиснув в объятиях любимую бабушку. Из ее сумочки, как по волшебству, немедленно материализовалась шоколадка.

– Ух ты, соскучился по своей старой бабулечке?

Сэм кивнул и потащил маму к себе в комнату. Спустившись через некоторое время, она сказала:

– Я всегда говорила, что этот дом похож на шикарный отель. Вам следует подумать о приеме гостей. Здесь ведь есть отличная свободная комната с примыкающей ванной. А я могла бы каждое утро приходить и готовить завтраки.

Мама везде искала возможность заработать. Что-нибудь починить, смастерить, обменять… так она выживала, частенько отыскивая вещи на помойках, а потом пытаясь продать на барахолке. К сожалению, новый дом обрела только одна старая швейная машинка, а, например, трехногая табуретка, шезлонг и меховая подушка так и прижились у нее в квартире.

– Хотелось бы мне увидеть лицо Анны, вздумай мы устроить здесь хостел. Скажи, тебе хватает на жизнь после нашего отъезда? У меня кое-что припасено, если нужно.

– Да успокойся, милая. Обойдусь без твоих денег. Я нашла новую работу: присматриваю за одной несчастной старушкой, которая думает, что за ней скоро придут немцы, и упорно прячет драгоценности в банке с крупой. На днях утром у меня микроволновка чуть не взорвалась, потому что в каше оказались ее серьги.

Дай бог здоровья мамочке. У нее всегда находилась в запасе маленькая история или приключение, которыми непременно следовало поделиться. Благодарные клиенты нахваливали ее знакомым, и маму постоянно приглашали ухаживать за теми, на кого у родственников не хватало времени.

– Как там Нико? Ты уже привыкла к супружеству? А он привык к новой женушке? – Мама хрипловато рассмеялась, подкрепив шутку кашлем любительницы «Бенсон и Хеджес»[6].

Я не стала утаивать от нее слов Анны.

– Вот ведь чертова старая кошелка. Ну надо же, «потащила к алтарю». Да ему с тобой повезло, доченька. Надеюсь, ты объяснила свекрухе, что у тебя за спиной три поколения матерей-одиночек. Подумаешь, гребаная семейка Фаринелли полвека торчит на своей авеню! Да Паркеры уже более шестидесяти лет обитают в муниципальном районе Малберри-Тауэрс, не нуждаясь ни в каких мужьях. – И она победоносно откинулась на спинку стула, словно убедительно доказала полную несостоятельность Анны. Надо отдать должное, убеждать мама умела, хотя ее аргументы противоречили всем законами логики.

Пришлось рассмеяться:

– Вряд ли Анне понравится, что женщины нашей семьи исторически неспособны заполучить мужа.

Мамино лицо смягчилось.

– Но ты-то все-таки смогла, милая, и я этому рада. Нико хороший парень. Немного навороченный по части вкусов в еде, но для макаронника неплох.

Мама еще не оправилась от того единственного случая, когда Нико пригласил ее сюда на ужин и подал крохотных трехнедельных цыплят. Потом всю дорогу домой она бурно сокрушалась, что по цене одного такого «мелкого костлявого пушистика» могла бы в супермаркете купить четырех «нормальных курочек».

– Нико родился здесь, мама. Он британец, а не итальянец.

– Ой, да как скажешь. Лишь бы ты была счастлива. – Она замолчала, прищурившись. – Ведь ты счастлива, да?

Я сделала глубокий вдох, изо всех сил пытаясь сохранять серьезность, чтобы мама не подумала, будто я утратила паркеровскую выдержку и совершенно раскисла, заполучив штамп в паспорте.

– Конечно, счастлива! Нико замечательный. Осталось только победить остальную здешнюю мафию, и мы дружно ускачем в закат на маленьких упитанных пони.

– Ох, детка. Поначалу всегда трудно. – Мама погладила меня по руке. – Франческа, бедняжка, всего пару лет как лишилась мамы, да и до этого Кейтлин почти год болела. Несладко для малютки в таком возрасте. Дай ей время. Она придет в себя.

– Надеюсь, так и будет, – кивнула я.

– И не мучайся ты из-за этой Анны, – фыркнула мама. – Мадам готова по любому поводу страдать да руки заламывать, а вот нет чтобы рукава закатать да блевотину вычистить. Пороху-то и не хватает. Да и от другой невестки, как ее там, Лары, помощи кот наплакал. Скинула больную на меня, а сама только и пообещала Кейтлин, что с Франческой, дескать, все будет в порядке, можешь почить с миром.

Мне стало стыдно, что я дернулась, услышав, как мама при знакомстве назвала Анну «голубушка», что стеснялась маминых лишних килограммов и ее хмурого взгляда из-под полей шерстяной шляпы, которая ее старила. Доброта, практичность и стойкость гораздо дороже умения ловко повязывать шарф.

– Неужели Нико действительно был так безутешен? – Едва вопрос слетел с языка, как мне захотелось взять его обратно.

– Не забивай себе голову вопросом, кого он любил сильнее, Мэгс, – нахмурилась мама. – Сейчас Нико точно любит тебя. В конце концов, ему действительно нелегко пришлось. Да и всем им. Она ведь была так молода. Но Нико во многом полагался на брата, а Массимо постоянно его навещал и поддерживал. Я даже почувствовала себя виноватой, что у тебя не останется ни брата, ни сестры, когда меня не станет.

– О боже, мама, вот только не начинай!

Я закрыла тему, сунув голову в холодильник в поисках овощей для супа. Вскоре мы принялись дружно чистить и резать, а Сэм вертелся рядом, рассказывая бабушке, как играет за вратаря в школьной футбольной команде, как Нико собирается отвести его на настоящий матч, как ему нравится ходить в школу, к которой теперь мы жили ближе.

Когда суп забулькал, я накрыла на стол, гадая, не упадет ли Анна в обморок, если я подложу под тарелки бумажные салфетки, а не льняные. Мама намазывала маслом булочки, а Сэм в подробностях описывал ей гоночные машинки из игрушечного набора Сандро:

– Мне больше всего нравится «феррари», она итальянская. Я ведь теперь наполовину итальянец, правда?

Я поцеловала его в макушку.

– Ну, не совсем. Тем не менее приятно, что Ларе нравится, когда ты приходишь к ним и играешь с Сандро. – Хотя мне казалось, что она довольно бесцеремонно обозначает точное время визитов: «Сэм не хочет навестить нас? С полчетвертого до пяти». В нашем муниципальном доме дети сидели друг у друга, сколько хотели или пока родители не растаскивали их по домам.

– Ей нравится, когда я прихожу, потому что Сандро еще не освоился с автотреком, который Массимо ему купил. На виражах машинки разлетаются в стороны, и я помогаю Сандро расставить их по местам. Но она сказала, что мне лучше не приходить, когда Массимо дома.

– Это еще почему? – спросила мама.

– Не знаю, – пожал плечами Сэм. – Думаю, он считает меня слишком шумным.

– Еще чего! Такого-то мышонка?! – возмутилась мама. – Между прочим, любой нормальный ребенок покажется разбойником рядом с их молчуном-сынишкой. В жизни не видала такого тихого ребенка.

Я как раз собиралась спросить, что она знает о Ларе, когда послышался звук открывающейся входной двери. Я вытерла руки кухонным полотенцем и шепнула маме:

– Что-то больно быстро.

Мне показалось неправильным выпорхнуть в коридор с радостным вопросом: «Как делишки?», будто Фаринелли, прихватив чаю и булочек, отправились на пикник, поэтому я решила дождаться их на кухне.

По лестнице прогрохотали шаги Франчески, затем в кухню вошел Нико с усталым лицом и красными от холода щеками.

– Все нормально? А остальные где? – встревожилась я.

– Все еще там. Франческа прямо перед входом на кладбище закатила истерику, разрыдалась и начала топтать розы, – вздохнул он. – Никак не может смириться, что Кейтлин не вернуть. Я думал, поход на кладбище поможет, но, видимо, еще слишком рано.

Почувствовав мамин взгляд, который безмолвно требовал тут же все исправить при помощи некой женской магии, я обняла Нико. Когда он опустил голову мне на плечо, я подумала, будет ли когда-нибудь фраза «Нико и Мэгги» слетать у людей с языка так же естественно, как «Нико и Кейтлин», или мне вечно суждено оставаться «новой женой».

– Давайте-ка я поднимусь к Франческе, – предложила мама. Если кто и мог урезонить бьющегося в истерике ребенка, так это она.

Нико благодарно кивнул, как будто сам справиться уже не мог, и виновато произнес, когда мама вышла из кухни:

– Просто кошмар. Не представляю, что делать. Дочка словно застряла между двумя мирами. Кейтлин бы наверняка сумела исправить положение: она намного лучше меня разбиралась в таких тонкостях.

И снова желудок сжался, как будто, хваля Кейтлин, муж автоматически критиковал меня. В глубине души я понимала, что Нико просто огорчен собственной беспомощностью. Но когда я мечтала о нашей совместной жизни, то представляла себя другом, которому Франческа сможет довериться, этаким каналом связи между отцом и дочерью, который поможет Нико понять мысли девочки-подростка. Вместо этого я стала врагом, который обманом втерся в чужую семью, изображая уважение к Кейтлин, и мешает Франческе вернуться к привычному положению вещей.

Нико исчез наверху. Я представила, как он притаился у дочкиной спальни, ожидая, сможет ли мама сотворить волшебство.

Появление остальных Фаринелли не дало мне погрузиться в еще более мрачные размышления.

Первым на кухню вошел Массимо, потирая руки. Подошел, обнял меня за плечи и вполголоса спросил:

– Как Франческа?

– Мама и Нико сейчас с ней наверху, – пожала я плечами.

Он кивнул.

– Поверь, все наладится.

Жутко хотелось надеяться, что деверь прав.

Массимо потянул носом:

– Вкусно пахнет. Овощной суп? Отлично. Как раз горяченького-то и не хватает. На кладбище было холодно.

Я была благодарна ему за то, что он признал за мной право участвовать в общем деле.

– Присаживайся, сейчас заварю чай. – Я отчего-то смущалась, словно не имела права встречать гостей в доме Нико.

– А я вот думаю сбегать в соседний дом за бутылочкой вина. Думаю, нам всем не помешает немного взбодриться, – заметил Массимо.

Я в нерешительности застыла перед чайником, не желая пренебрегать предложением, дабы не показаться негостеприимной, но и опасаясь проявлять излишнее усердие, дабы меня не сочли чересчур прыткой. Винный шкаф у нас в гостиной был полон, но я плохо разбиралась напитках и боялась вместо дорогого изыска оскорбить гостей дешевкой, годной только для тушения мяса.

– Подожди немного, – попросила я. – У Нико навалом вина, он скоро спустится и сам что-нибудь откроет.

Массимо выдал ослепительную широкую улыбку, очень похожую на улыбку брата, хотя у Нико выходило сдержаннее и мягче.

– Не переживай, останется до другого раза. У меня запасы тоже солидные. Тебе пикпуль[7] нравится?

Не зная, то ли мы все еще говорим о вине, то ли уже обсуждаем новый вид бильярда, я пыталась выбрать между «мне нравится любое белое вино» и «я мастер барного бильярда», но тут меня спасла Анна, влетевшая вместе с Ларой и Сандро. Едва я вышла им навстречу, Анна протянула мне плащ, даже не удосужившись поздороваться. Выражение лица у нее было такое, словно она видит перед собой гардеробщицу, которая должна вручить ей номерок.

Пришлось напомнить себе, что у Нико хватает проблем и без разборок матери со второй женой, поэтому я, юркнув в одежный шкаф, пробормотала себе под нос несколько ядреных слов, присела в издевательском книксене и щелкнула зубами в том направлении, где вроде бы стояла Анна.

Когда я выбралась из своего ругательного убежища, Нико и моя мама спускались вместе с Франческой. Отчаяние на лице девочки заставило меня усомниться, так ли уж целесообразно отмечать годовщины мрачным паломничеством к могилам. Неудивительно, что у бедняжки случился нервный срыв. Вот, например, Дэвид Боуи запретил себя хоронить, и я тоже решила, что пусть уж лучше Сэм пожертвует мое тело медицинской науке, а сам будет вспоминать меня добрым словом от случая к случаю, вместо того чтобы каждый год скорбно таскаться на мучительные свидания с могилой.

Меня подмывало броситься к девочке и убедиться, что у нее все в порядке, но не хотелось выглядеть так, будто я пытаюсь заменить ей мать.

Поэтому я тихонько предложила:

– Горячего шоколаду, Франческа?

Та кивнула.

Нико одними губами произнес: «Спасибо».

Я перепоручила всё маме, а Сэма попросила привести Сандро. Моего сына больше притягивали машинки двоюродного брата, а вот тащить его к нам Сэму совсем не хотелось, и я, наблюдая, как Сандро поднимается по лестнице, робко скользя вдоль стены, понимала Сэма. Поразительно, насколько мало Сандро унаследовал от отцовского изобилия, от смелых и ярких красок и очертаний Массимо: блеклая пастель против насыщенных масляных мазков.

Пока я готовила чай для Анны и Лары, ворвался Массимо с целым ящиком вина и с размаху шлепнул его на стол:

– Думаю, в память о Кейтлин можно выпить по глоточку.

Нико запротестовал:

– У меня тоже полно разного вина, незачем было приносить.

– Да ладно тебе, вино действительно отличное. Благодарный клиент вручил, после того как мне удалось найти маленькую налоговую лазейку.

Нико пожал плечами, а Массимо хлопнул в ладоши:

– Так, кому налить? Мэгги, дорогая моя невестушка, не будешь ли ты так любезна найти бокалы?

День сегодня был явно неподходящий, чтобы во всеуслышание величать меня невесткой. Но, поскольку Лара и Анна явно не возражали, что я им прислуживаю, стараясь при этом меня не замечать, было здорово, что хотя бы один человек считает меня частью семьи. Я достала бокалы, а Массимо скривился и прошептал:

– Слава богу, что ты здесь, Мэгги. Поищи-ка у братца бокалы поприличнее. Пить пикпуль из этих просто святотатство.

Хорошо хоть, он не видел, как мы с мамой разбавляли в кружках лимонадом мерзкую красную бормотуху, которую получали бесплатно вместе с китайской едой навынос.

Нико позвал всех к столу. Я принесла суп и поинтересовалась у Лары:

– Сандро будет его есть? Или, может, сделать ему бутерброд?

Не дав ей ответить, Массимо отмахнулся от моего предложения:

– Ты заслужила отдых, Мэгги.

Сандро бросил взгляд на половник, сполз со стула, уткнулся лицом Ларе в колени и пробормотал:

– Не люблю суп. Хочу бутерброд с ветчиной.

Массимо пощекотал сына по затылку, оторвал его от Лары и усадил обратно на стул.

– Давай, приятель, садись нормально и ешь.

Мальчик застыл, стиснув руки с таким видом, как будто ему предстояло давиться луковой похлебкой с потрохами.

Я попыталась разогнать тучи:

– Да ладно, Массимо, мне совсем нетрудно сделать несколько бутербродов, – и наклонилась к Сандро: – В семь лет суп кажется слишком взрослым блюдом, правда, дружок?

– Ты очень мила, но для итальянских детей не готовят отдельно, – возразил Массимо, не дав Сандро ответить. – У нас нет такого понятия, как детская еда. Дети едят то же, что и мы.

Сандро сморщился, словно вот-вот заплачет. О господи. Похоже, я ненароком разворошила старые обиды. Часть меня восхищалась настойчивостью Массимо. С другой стороны, неужели так важно, если ребенок раз в две недели съест бутерброд вместо минестроне? Мои правила для Сэма ограничивались указаниями «не воруй» и «не сквернословь». Я никогда не навязывала ему еду, будь то горошек или суп.

Меня спас Нико.

– Подойди и сядь рядом со мной, – позвал он Сандро через стол. – Вот, возьми хлеб и макай в суп. От этого мышцы растут как на дрожжах.

Но мальчик только еще ниже опустил голову, уткнувшись в тарелку, куда я налила порцию меньше кошачьей.

Каждую ложечку супа Сандро запивал большими глотками воды, и я подумала, что надо было, не заморачиваясь, накормить всех рыбными палочками, желе и мороженым.

Остаток обеда прошел в беспокойном стуке ложек о тарелки под тихое бормотание Лары, заставляющей Сандро есть, односложные ответы Франчески, которыми она наказывала Нико, и болтовню мамы о том, как подорожали нынче свежие цветы, «которые и простоят-то всего пару дней». Я же пыталась выбросить из головы образ белых роз, истоптанных Франческой перед воротами кладбища: обтрепавшиеся лепестки рассыпались по мостовой, стебли помяты и сломаны.

Когда Анна постучала ногтями по краю бокала, мне на миг показалось, что она найдет тему для разговора, которая отвлечет всех от похоронных мыслей.

– Поскольку сегодня годовщина смерти моей дорогой невестки, пусть каждый поделится самым приятным воспоминанием о нашей Кейтлин.

Мне потребовалась вся сдержанность, чтобы не захрюкать от смеха. Все же ясно как белый день. Предполагается, что нежеланная вторая жена должна смиренно выдержать семейное почтение, выказываемое ее идеальной предшественнице. Я вскочила:

– Ну, это, пожалуй, без меня. – Мои слова упали в неловкую тишину. – Мама, помоги мне убрать.

Мама, кормившая Сандро кусочками хлеба, попутно подсовывая ложку супа, тоже подхватилась и быстро подставила тарелку Сандро под свою.

Нико сказал матери по-итальянски что-то непонятное, но интонация была явно упрекающей. Я принялась собирать посуду.

– Прошу вас, продолжайте. Приятно же вспомнить хорошие времена. Ну а мы с мамой пойдем на кухню.

Не желая доставлять Анне удовольствие от мысли, что она сумела меня достать, я стала аккуратно складывать тарелки, хотя на самом деле с наслаждением пошвыряла бы их одну за другой об стенку с воплем: «В бога душу мать, я же не виновата в смерти Кейтлин!»

Когда Массимо встал, чтобы заговорить, щеки у Нико порозовели от нерешительности. Я пребывала в несколько растрепанных чувствах. С одной стороны, мне было жаль мужа, которого дочь с матерью тащили каждая в свою сторону. С другой – хотелось заорать: «Да будь же ты мужиком! Скажи матери, чтобы шла лесом. Что я здесь останусь, нравится ей или нет. Если, конечно, она все-таки не умудрится превратить нашу жизнь в ад».

Не самая удачная мысль, учитывая, что браку-то моему было чуть больше месяца.

Глава шестая

Лара

Классика жанра от Анны: теперь, когда Кейтлин нет, возвысить ее до статуса святой, хотя при жизни свекровь то и дело скрещивала с ней шпаги по любому поводу, начиная с того, правильно ли она гладит Нико рубашки, и заканчивая тем, достаточно ли соли в пасте. Первым к фарсу присоединился Массимо. Хотя он, конечно, подстраховался.

– Прежде всего, предлагаю всем поднять бокалы за Мэгги и ее маму за обед, который они для нас сегодня приготовили. Было очень вкусно, спасибо. – Он поймал взгляд Сандро. Слава богу, Берил умудрилась ловко управиться с суповой тарелкой нашего сына.

Меня отчаянно тянуло последовать за Мэгги и Берил. От одной только перспективы выискивать прекрасное воспоминание о Кейтлин меня бросило в жар. В голову не приходило ничего, что удовлетворило бы собравшихся за столом.

Массимо решил сосредоточиться на жизненной силе и энергии Кейтлин, адресуя речь Франческе:

– У тебя была потрясающая мать. Каждое утро, еще только продирая глаза, мы с Ларой видели, как она уже возвращается с пробежки, вся такая разрумянившаяся, свежая, готовая к новому дню.

Я расстегнула блузку на животе, в очередной испытывая отвращение к себе за каждую макаронину, прихваченную с тарелки Сандро, за каждое печенье, тайком вытащенное из упаковки, за каждую проглоченную рыбную палочку.

Мой муж меж тем продолжал:

– Непостижимо, что можно так хорошо питаться, заниматься спортом и заботиться о себе – и умереть так рано. – Он глотнул вина. – Но Кейтлин не ушла совсем. Она оставила здесь частицу себя, прелестную дочку – тебя, милая Франческа. Я знаю, мама была бы в восторге от того, какая ты красивая и спортивная. Очень жаль, что она не увидела, как ты выиграла чемпионат округа по плаванию.

Конечно же, Массимо выбрал для похвалы спорт. Пресловутый спортивный ген Фаринелли, который позволяет им всем преодолевать любые препятствия на жизненном пути и добиваться отличных результатов хоть в боксе, хоть в футболе, хоть в теннисе или хоккее, заставляя остальных благоговейно аплодировать.

Всем, кроме Сандро.

Пока Массимо говорил, Франческа методично рвала салфетку на мелкие клочки. Вероятно, не стоило напоминать о событиях, которые пропустила ее мать. Я слышала, как племянница судорожно втягивает ноздрями воздух. На щеках у нее пылали розы гнева, словно девочка едва сдерживается, чтобы не послать нас всех к черту. И она имела полное право злиться, так рано потеряв мать. Я сама каждый день рождения встречала со смесью печали и ярости из-за того, что в четыре года осталась без мамы. И никакими восхвалениями вроде «красивая» и «фантастическая» не компенсировать, что ты обделена. В детстве я всегда была «бедняжкой, у которой умерла мама». Странным ребенком с папой намного старше других родителей, бородатым чудаком, на школьных мероприятиях вечно зажатым среди сумок и каблуков.

Я отогнала мысли о собственной утрате, когда Массимо привлек наше внимание, подняв тост за «прекрасную Кейтлин, которая ушла, но не забыта».

Следующей была Анна. Я видела, как Мэгги с мамой ходят по кухне. Они, скорее всего, слышали застольные речи, и Мэгги наверняка задавалась вопросом, в каком дурдоме оказалась, выйдя замуж, и вряд ли ее можно винить. Но если верить Анне, это был расчетливый ход и роман с Нико Мэгги завела еще до того, как Кейтлин умерла.

Я слышала, как Анна передразнивала Мэгги: «“Нам никто не верит, но мы познакомились совершенно случайно, а потом целую вечность не встречались”. Чушь собачья! И мамаша ее такая же лицемерка. “Кейтлин, бедненькая, дай подушку взобью”, – продолжала кривляться Анна, изображая Берил. – И все это время высматривала главное: как заграбастать выигрышный билет для доченьки и внучка. Неплохой результат для тетки, которая зарабатывает на жизнь пришиванием пуговиц».

Интересно, знает ли Берил истинную цену Анне. Она ведь неглупа и наверняка заметила, как Анна потянулась за нюхательной солью, когда выяснилось, что Берил не видит разницы между пенне и фузилли: «Так ведь все одно: макароны, разве нет?»

Но, в отличие от меня, Берил не собиралась становиться лучше – больше читать, быстрее думать, учить всякие па, чтобы красивее танцевать под дудку Фаринелли. Она просто считала забавными их выкрутасы и претензии. И время от времени позволяла себе отвечать легкой непочтительностью на самодовольство Анны. Надо было видеть гримасу, которую скорчила Берил, моя посуду, когда Анна принялась рассуждать, какой потрясающей хозяйкой была Кейтлин и какие «великолепнейшие» викторианские ножницы для винограда откопала на ярмарке антиквариата. Если свекровь вообще сочтет меня достойной хоть какой-то памяти, то, надеюсь, запомнит за нечто более примечательное, чем способность отыскать в корзине со старым барахлом садовые ножницы.

Тут Анна повернулась к Франческе:

– Твоя очередь, аморэ.

Мне захотелось вскочить и прекратить этот балаган скорбей. Я отчаянно пыталась дать Франческе понять, что она не обязана в нем участвовать; лучше принять свои чувства и утешаться воспоминаниями, а не потакать проклятой родне, которая вынуждает ее играть по предписанным нотам. Но девочка посмотрела на стол, затем встала, как будто собиралась поделиться чем-то гораздо бо́льшим, нежели случайное воспоминание.

На мгновение ее черты смягчились, явив нам округлое беззаботное лицо ребенка, а не колючего подростка, которым она стала. Затем, глядя на Нико покрасневшими глазами и снова насупившись, Франческа произнесла:

– Главное, что я помню о маме, – она всегда целиком и полностью была рядом. Для нее не было никого важнее меня. И я скучаю по этому. – Ее лицо исказилось страданием, голос предательски задрожал и стих.

Нико вздрогнул и потянулся к ней:

– Ты же знаешь, Чесси, я всегда с тобой. – Он попытался притянуть дочку к себе, но та его оттолкнула. – И теперь с тобой не только я, но и Мэгги. – Нико опустился на стул. Ему ведь всего сорок, на пять лет меньше, чем Массимо, но его легко принять за старшего сына: усталый, измотанный, в темных волосах уже полно седины, выглядит так, словно что-то жизненно важное утекло, улетучилось из него в сражениях с Франческой, выиграть которые ему не суждено.

Его хотелось пожалеть, ведь мне самой было очень хорошо знакомо ощущение, когда стараешься-стараешься, а результата ноль. Я думала, воспитывать ребенка будет легко, особенно если рядом Массимо. Его энтузиазм по поводу наследника заставил меня задвинуть подальше опасения, что из-за материнства придется отложить едва начавшуюся экономическую карьеру: ведь первый брак мужа потерпел неудачу именно из-за того, что Дон не хотела детей. Однако с тех пор «подходящего» времени вернуться к работе так и не нашлось. По крайней мере, в представлении Массимо и уж точно – по мнению Анны, которая была в ужасе от перспективы, что я рискну оставить Сандро на попечение «глупых неопытных девчонок, у которых и детей-то нет».

Кольнуло печалью оттого, с каким оптимизмом я поначалу воспринимала материнство и в какую рутину оно превратилось.

Сандро тут же забормотал, что ему нехорошо и болит живот. Мне не хотелось за столом вступать в дискуссию о том, чем это, по его мнению, грозит: Фаринелли, при всем своем презрении к чужим слабостям, были до ханжества щепетильны, когда речь заходила о телесных функциях. Я встала, чтобы вывести Сандро, но Массимо придержал меня за руку:

– Он может и подождать минуту. Не упускай возможности поделиться своим воспоминанием о Кейтлин. Франческа, для тебя ведь важно услышать, как много для всех нас значила твоя мама?

Франческа переняла и довела до совершенства способность Кейтлин смотреть на окружающих так, словно их удостоили невероятной чести находиться в ее обществе, словно ей жаль кислорода, впустую потраченного на мои слова.

Я села, шепнув Сандро, чтобы он шел в туалет, а я скоро догоню. Но он покачал головой и потянул меня за руку. Плечи у меня напряглись, мысли заметались. Следовало в зародыше прямо сейчас пресечь складывающуюся ситуацию, прежде чем она обострится, прежде чем мы двинемся по знакомой колее «Массимо против Сандро», а я буду метаться между ними, как обезумевшая марионетка. Тоскливая тяжесть неизбежности соперничала с ощущением безотлагательности.

Массимо похлопал Сандро по плечу. Только мне было видно, как крепкие пальцы другой руки впиваются в мальчика, отрывая его от меня.

– Давай, сынок. Пусть мамочка расскажет о тете Кейтлин. – Тон мужа был легким, но натренированный слух Сандро наверняка уловил отголосок угрозы.

Сын наклонился ко мне, задержав дыхание; живот у него вздулся. Господи, только бы Сандро не разрисовал стены суповыми брызгами.

Я похлопала Массимо по руке:

– По-моему, ребенка сейчас вырвет. Не мог бы ты увести его?

Муж раздраженно раздул ноздри, но во всеуслышание заявил:

– Где болит, сынок? Иди сюда, я посмотрю.

Совершенно необязательно было видеть Анну, чтобы знать, какое у нее выражение лица: «Бедная Лара, конечно, старается, но Массимо постоянно приходится вмешиваться. Мальчик такой болезненный, наверное, она его неправильно кормит».

Сандро, корчась, отодвинулся от Массимо и прижался ко мне, спина у него напряглась, костлявое плечико впилось мне в ребра. Я сунула руки под себя, чтобы удержаться и не схватить сына, не усадить на колени, не погладить успокаивающе по животику.

И тут ворвалась Берил, держа в руках рожок мороженого:

– Сандро, ступай-ка на кухню и съешь это, пока взрослые разговаривают.

Я готова была ее расцеловать. Она уволокла мальчика из гостиной, прежде чем Массимо среагировал, и муж не успел поставить Сандро на ноги, чтобы повертеть и потыкать его в разные места, а потом, как обычно, заявить: «Не придуривайся. Всё у тебя в норме».

Волна опасения схлынула, когда Сандро убежал, держась за руку Берил и прижимаясь к ее пышным бедрам, словно ища защиты в бурю.

Массимо был явно раздосадован, но откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди, и выжидающе уставился на меня:

– Ну, тогда слово тебе, Лара. Я знаю, как ты скучаешь по Кейтлин.

Я пыталась нащупать хоть что-нибудь, что угодно, только не ту мысль, которая вертелась у меня в голове, затмевая все остальные, и готова была сорваться с языка. Безнадежно огляделась, чувствуя, как Массимо ерзает рядом. Старый шрам от собачьих зубов на тыльной стороне ладони стянулся и зудел, как всегда в тревожную минуту. Сбоку стояла вазочка с подснежниками.

– Цветы, – выпалила я наконец, словно давая долгожданный ответ на приз в миллион фунтов. – Кейтлин выращивала замечательные цветы. – И приготовилась нахваливать ее нарциссы, гиацинты и крокусы.

Все что угодно, лишь бы ненароком не вырвалось, что главное воспоминание о Кейтлин – как я ненавидела ее саму и ее идеальную жизнь.

Глава седьмая

Мэгги

Теперь, когда уже не требовалось по утрам сидеть в своем магазине, размышляя, сколько платьев предстоит перешить, чтобы заплатить за новые футбольные бутсы Сэма, ко мне вернулась былая любовь к рукоделию. К середине марта Франческа стала намного враждебнее: выскакивала из комнаты, стоило мне войти; втискивалась между мной и Нико, если мы сидели рядом на диване; провоцировала Сэма дерзить мне. И вот тогда я обрела убежище в шитье.

Мне нравилось укрываться в своем личном пространстве, где не надо постоянно держаться в тени и оправдываться за то, что я все еще смею дышать. На работе я знала все ответы. Клиенты надеялись на мою помощь и не принимались яростно возражать, стоило мне найти решение. За долгие часы, проведенные над пуговицами, подрубкой подола и пришиванием крючков, ноющее чувство, что я недостаточно хороша, утихало – но вновь распускалось пышным цветом, как только я приближалась к жилищу, которое по-прежнему не могла считать домом.

И вот одним мартовским вечером хозяин помещения, где обретался мой магазинчик, долго шаркал ногой по полу, после чего выдавил:

– Мне очень жаль.

Как оказалось, он продал все здание и теперь заранее, за месяц, уведомляет меня, чтобы я успела собраться и съехать. На шелковую юбку, которую я чинила, закапали крупные, как горох, слезы. Я так долго за бесценок арендовала это маленькое помещение, что вряд ли теперь найду другое такое же по карману. А если брошу шить, то останусь без заработка и уж точно оправдаю возводимую на меня напраслину насчет охоты на богатенького мужа. Язвительные замечания в духе «быстро же она полюбила праздную жизнь» брызгами разлетятся по трем домам на Сиена-авеню еще до того, как я соберу свои подушечки для булавок.

Мне вдруг до дрожи захотелось позвонить прежним приятелям по муниципальному дому, закатиться в «Шляпу и перо» и наливаться водкой до тех пор, пока не удастся разглядеть в происходящем забавную сторону. Или, наоборот, в полной трезвости отправиться к маме, к которой Сэм каждую среду заходил после футбольной тренировки. Я позволила себе помечтать, как было бы здорово ворваться в старую входную дверь и плюхнуться на продавленный, но такой уютный мамин диван, пока она суетится с чаем и оладьями. В доме Нико все сиденья были спроектированы таким образом, чтобы домашние не засиживались, а поскорее вставали и шли заниматься делами. Сейчас же мне хотелось съесть готовое карри, куском индийской лепешки подбирая соус в коробочке из фольги, а не возиться с чесноком, травами и правильно сваренным куриным бульоном.

Но я стала женой, поэтому следовало идти к мужу. Когда я вошла, Нико уже вернулся из своего садового магазина. Он оторвался от ризотто, которое помешивал, и бросился ко мне:

– Мэгги! Что случилось? Все хорошо?

И, невзирая на понимание, что Франческа по-прежнему несчастна, мне кровь из носу сделалось необходимо сохранить веру, что все в конце концов изменится к лучшему, поэтому мое исполненное независимости лицо моментально искривилось. Нико протянул ко мне руки. Франческа, которая делала домашнее задание за кухонным столом, пулей вылетела прочь.

Как только у меня из глаз хлынуло, Нико, верно, пожалел, что не накупил оптом бумажных платочков. Во мне словно разверзлись хляби небесные, и слезы полились рекой. Я лишаюсь своего магазинчика и любимого занятия. В шкафу в гостиной, как упрек, по-прежнему висят изысканные костюмы Кейтлин – бежевые, черные, темно-синие. Франческа побеждает в войне, а значит, у нас с Нико так и не будет времени побыть вдвоем. Я очень хочу помочь падчерице, утешить, сделать ее жизнь лучше, чтобы девочка перестала страдать и злиться. Но не могу.

Поэтому напряжение не отпускает нас никогда, ведь Нико может понадобиться дочери в любой момент. Даже когда мы ложимся спать, не обходится без ежевечерней драмы: «Папа, у меня в комнате завелась уховертка / внизу слишком шумно / мне не уснуть / у меня болит голова». Хоть я и выросла в муниципальном доме, где через тонкие стены отлично слышно, как соседи пукают или занимаются любовью, самым эффективным средством погасить малейшие проявления либидо у нас с Нико оказался страх услышать за дверью шаги Франчески.

Муж посмотрел на меня с явным облегчением:

– Я уж подумал, что разонравился тебе, – и погладил меня по голове. – Прости, что, выйдя за меня замуж, ты не стала хоть капельку счастливее.

– Не глупи. Быть замужем за тобой замечательно. Просто я тебя постоянно подвожу. Конечно, мне никогда не заменить Кейтлин, но Франческа, по-моему, ненавидит меня, как никто прежде.

– Да перестань. Никакой ненависти она к тебе не испытывает. С чего бы? Ведь ты такая милая. А ей именно этого и не хватает. И знаете что, миссис Фаринелли? – произнес он, придвигая мне стул.

Хотя говорил он весело и сочувственно, на лице у меня наверняка промелькнул страх. Ведь мы были женаты всего два месяца, и я все еще ждала, когда он скажет мне, что это большая ошибка.

Но Нико наклонился и поцеловал меня.

– Мы устроим тебе мастерскую в мансарде. Там очень уютно. Кейтлин до болезни собиралась превратить ее в студию йоги, так что там уже провели электрику и побелили стены. Окно большое, от пола до потолка, поэтому очень светло. Можно заказать встроенные рабочие столы, полки и шкафы – все необходимое, чтобы максимально использовать пространство.

Собственная мастерская. О таком я даже не мечтала. Вечно пыталась что-то на что-то обменять, что-нибудь из чего-нибудь сварганить. В душе проклюнулся маленький росток надежды. Особое, только мое пространство. Возможно, получится даже шить на заказ, а не просто перелицовывать да чинить.

– И к тому же за аренду не надо платить – большой плюс.

– Ты уверен? Тебе не покажется, что тебя просто использовали?

– Не говори глупостей! Я тебе муж, а не домовладелец. Именно так и поступают пары: делятся проблемами и вместе ищут выход.

И тут я снова расплакалась. Мне столько лет приходилось в одиночку бороться за существование, выискивать такие решения, благодаря которым нам с Сэмом не надо будет перебиваться с хлеба на воду или садиться на шею матери, что сейчас слова Нико показались мне колдовской пылью, которая искрилась вокруг, добывая подходящие варианты прямо из воздуха.

– Однако там предстоит хорошенько прибрать, – нахмурился муж. – Возможно, даже придется попросить Франческу помочь. В мансарде много вещей Кейтлин. Бог знает, каких именно. Университетские учебники, снаряжение для ходьбы, дайвинга и верховой езды, альбомы для вырезок – она вечно собирала разные программки, билеты на самолет и всякое такое. Может, Франческа захочет оставить что-то себе.

Я совершенно не подумала, сколько воспоминаний вызовет у Нико разбор вещей Кейтлин. Учитывая, какой спортивной была она, удивительно, что теперь он остановил выбор на рохле вроде меня. Я-то ни разу в жизни не сидела на лошади: меня не привлекает транспортное средство без надежных тормозов. Вряд ли мне будет приятно слушать, как муж болтает с Франческой о достопримечательностях, которые они посмотрели, о пляжах, с которых любовались закатом, о вершинах, на которые взбирались. Мне не хотелось портить то общее, что у нас сложилось, без конца задаваясь вопросом, не было ли ему лучше с Кейтлин. Или обнаружить, что существует целый список мест, где Нико занимался сексом с первой женой.

Впрочем, следовало проявить должную благодарность, поэтому я попыталась высказаться дипломатически:

– Я бы рада поучаствовать, но, может, вам лучше разгрести завалы вдвоем? Не мне решать, что из вещей оставить, а от чего избавиться. Если места там достаточно, часть можно сложить куда-нибудь в угол, а мне хватит и остального пространства.

– Знаешь, наверное, тебе лучше присоединиться к нам, если, конечно, не возражаешь, а то мы так и будем откладывать. И вряд ли ты сможешь долго соседствовать с вещами Кейтлин в углу. Мне, например, вовсе не улыбалось бы хранить где-нибудь у себя барахло твоего бывшего. Время пришло. А те вещи, которые Франческа захочет оставить, она может сложить у себя в комнате.

Я обняла его. Теперь оставалось донести наш план до Франчески.

Глава восьмая

Лара

Заканчивается март, уже не за горами Пасха, а я не видела папу практически с Нового года, когда Массимо неожиданно оказался свободен и смог отвезти меня в деревню в Суссексе, где находится папин дом престарелых.

Не хотелось вспоминать тот день и ужасное поведение папы при Массимо. Отец выкрикивал какую-то неразборчивую чепуху про «сиреневые окна» и постоянно норовил ударить его тростью. На обратном пути я рыдала в машине, а Массимо ругательски ругал «неблагодарного старого хрыча», подробно описывая, сколько тратит на его содержание: «Знаешь, во что мне обходится его стрижка, хотя у него осталось три волосины? В семнадцать фунтов!»

После того визита у Массимо всегда находились отговорки, чтобы не везти меня туда: то он расстроен, то занят, то устал. Самое смешное, что самостоятельно я добраться не могла, поскольку папа всегда отговаривал меня учиться водить машину, боясь, как бы и я, подобно маме, не погибла в автокатастрофе. Конечно, поначалу у меня еще оставались подруги, которые могли меня подвезти. Но если они приходили к нам, Массимо всегда встречал их недружелюбно, а когда я собиралась куда-то пойти с ними, устраивал немыслимые сцены. Поэтому со временем все прежние знакомые растворились в тумане, сочтя нашу дружбу слишком тяжелым трудом. И меня все еще трясло от выговора, который Массимо закатил мне в последний раз, когда я потратила целое состояние на такси.

Так что теперь мне вообще не удавалось видеться с папой.

Но в последнее время Массимо, похоже, стал гораздо снисходительнее. Может, просто меньше нервничал на службе, но он то и дело приносил мне чай в постель, массировал плечи и даже заводил разговоры, не поработать ли мне в его фирме: «Давай подумаем об этом осенью, когда Сандро вернется в школу». Такое поведение резко отличалось от его обычного «в фирме все слишком переменилось с тех пор, как ты там была. Люди готовы друг другу глотку перегрызть. Не думаю, что ты справишься».

Вот и сегодня он был в хорошем настроении. Прочел Сандро сказку перед сном, открыл бутылку отличного сансера, а я поджарила морского черта с чесноком, как он любит. Идеальный вечер, чтобы обсудить поездку к папе.

– Знаю, тебе не захочется тратить на это выходной, но мне действительно нужно съездить к папе на Пасху. Ужасно думать, что все остальные проводят время с родными, а он сидит там один с казенным крашеным яйцом от дома престарелых.

Массимо проглотил кусок рыбы, промокнул уголок рта салфеткой.

– Ну зачем тебе расстраиваться на Пасху. Я же знаю, какая ты возвращаешься из поездок к отцу. Между прочим, выходных у меня всего четыре, и я подумал: а не съездить ли нам в Лондон? Снимем там гостиницу, покажем Сандро Лондонскую темницу[8] или Тауэр.

Я уставилась на мужа, пытаясь не выдать своих опасений. Лондонская темница? Да Сандро после этого еще несколько месяцев будет верещать от ужаса.

– Чудесная мысль. Я гляну, куда еще там можно сходить. Может, в театр или на какое-нибудь шоу, если не возражаешь. И давай тогда заскочим к папе вечером перед Страстной пятницей, если ты освободишься пораньше?

– Я, наоборот, собираюсь в четверг сидеть до последнего и все закончить, чтобы не пришлось работать в праздник. А папочка твой, по-моему, уже все равно не соображает, Пасха или не Пасха, разве нет? Так что съездить к нему ты можешь в любое время. Через неделю или две.

Массимо складывал салфетку. Потягивал вино. Выстукивал ритм ножом по краю тарелки.

Мы с папой не виделись уже три месяца. Надо навестить его во что бы то ни стало. Я старалась говорить спокойно, чтобы мои слова не выглядели мольбой или ультиматумом:

– Ну, тогда ты не против, если на следующей неделе я автобусом доберусь до Уортинга, а дальше возьму такси?

– На такси получится довольно дорого. Между прочим, плата за дом опять выросла. Думаю, нам следует избегать лишних трат.

Я сделала глубокий вдох.

– До сих пор ты с невероятной щедростью оплачивал уход за папой, но, может, пора проконсультироваться с юристом и получить разрешение содержать папу на деньги за его дом? Тогда твое финансовое бремя несколько уменьшится. – Я еле удержалась, чтобы не добавить: «И еще останется фунтов пятьдесят в месяц, чтобы я могла постоянно навещать отца».

Массимо вздохнул, словно разговаривал с умственно отсталой.

– Ты вряд ли представляешь, во сколько обходится пребывание твоего отца в этом заведении. – Муж похлопал меня по руке. – Он может прожить до девяноста пяти. Если я не буду приплачивать, собственные деньги Роберта быстро закончатся. И мне бы очень не хотелось, чтобы тесть в итоге оказался в какой-нибудь замызганной богадельне, где воняет тухлой капустой, а обитателей сутками держат в памперсах.

У меня сжался желудок. Я не могла допустить такой участи для отца с его элегантными запонками и любовью к хорошему лосьону после бритья. Он по-прежнему хоть и с трудом, но поднимался всякий раз, когда в палату входила медсестра. Надо было придумать, как правильно обеспечить папу, когда мы только начали сдавать его дом, а не полагаться всецело Массимо. Но и тогда, и сейчас мне трудно было противостоять мужу с его доводами: «У тебя и так достаточно забот. Я сам займусь денежной стороной. Именно этого хотел бы и твой папа. В конце концов, люди платят мне целое состояние, чтобы я присматривал за их делами. И позволь мне взять на себя часть твоей нагрузки, иначе ты снова сядешь на антидепрессанты».

На любую мою просьбу показать документы Массимо этак небрежно помахивал пальцами: дескать, я обо всем позабочусь, мне только в радость. Поэтому я понятия не имела, долго ли папа сможет платить за себя, если мне удастся вырвать у мужа финансовый контроль и получить доступ к отцовским деньгам.

Массимо с силой разминал рыбу на краю тарелки. Я рисковала испортить вечер. Завтра попробую еще раз.

Муж поднял взгляд:

– Если уж у тебя так много свободного времени, почему бы не сходить к врачу и не разобраться, почему ты не можешь снова забеременеть? На поиски треклятой кошки ты отправила кучу народу, но так и не удосужилась выяснить, почему у Сандро нет ни брата, ни сестры.

Пожалуй, не следовало на него так давить. Типично для Массимо: терпеть и даже принимать нечто важное для меня, пока ему не надоест, пока окружающие не привыкнут к его выдающейся чуткости, пока не закончатся восторги: «Какой замечательный отец, вы бы видели, как он пытался подбодрить малыша, когда у них пропала кошка!»

– Постараюсь записаться на прием, но доктор, которая специализируется на планировании семьи и бесплодии, пока в отпуске. – Я встала и отвернулась якобы за водой, а на самом деле – чтобы муж не увидел, как я краснею, солгав. – Когда она вернется, я к ней зайду. Возможно, она захочет осмотреть нас обоих.

– В семье Фаринелли никогда не было проблем с плодовитостью. – Массимо с грохотом отшвырнул нож. – А у Нико всего одна дочь только потому, что Кейтлин больше не хотела. Сдай все анализы, и посмотрим, что они покажут.

Я кивнула, как будто собиралась опрометью бежать записываться к врачу.

Но Массимо не мог контролировать всё.

Кое-что зависело и от меня.

Глава девятая

Мэгги

Впервые с тех пор, как я въехала в этот дом, у меня возникло ощущение, что я занимаю в нем положенное мне место, а не зажимаюсь с виноватым видом в уголке. Мне предстояло завести собственную мастерскую и сделать часть дома своей, не чувствуя себя самовольной захватчицей пространства, принадлежащего другой женщине. В прекрасном настроении я собиралась спуститься вниз к завтраку, когда услышал на площадке странные звуки. Они напомнили мне хрипы и стоны лисы, которую однажды в нашем районе сбили велосипедисты и она в агонии корчилась в канаве.

Звуки доносились из комнаты Франчески, и я бросилась туда. И застыла у дверей, опасаясь, как бы она не закричала, чтобы я убиралась. Но потом подумала: а вдруг девочке там по-настоящему плохо, и устремилась внутрь, одновременно зовя Нико. Шторы были еще задернуты, и я не сразу разглядела, что девочка скорчилась на кровати, полуприкрытая одеялом, и рыдает так, словно настал конец света.

– Франческа! – Я кинулась к ней и положила руку на горячую спину. – Что стряслось? – Я попыталась перевернуть девочку, но она еще сильнее зарылась в одеяло.

И тут я увидела большие пятна крови на простынях.

– Ах ты бедняжка. Это первая менструация?

Она кивнула.

– У тебя есть что-нибудь?

– Нет, – всхлипнула она.

В двери сунулся Нико:

– Что тут у вас?

Я приложила палец к губам и отмахнулась:

– Все в порядке. – Не хватало только его способности зеленеть и теряться при обсуждении «женских тем». Нико замер в недоумении, но из комнаты вышел. Слава богу, он мне доверяет. Я протянула Франческе халатик: – Ничего страшного, детка. Сходи в душ, и тебе сразу станет лучше. А я пока принесу прокладки.

К моему удивлению, она обвила меня руками, прижимаясь к плечу пылающей мокрой щекой:

– Я хочу маму. Очень хочу маму. Хочу, чтобы она была здесь.

Мне пришлось с усилием отогнать мысли о том, как справится Сэм, умри я завтра. Даже сейчас, в тридцать пять, мне было не представить, что мамы нет рядом: каким одиноким стал бы мой путь к алтарю, если бы она не стояла в первом ряду, благоухая подделкой под «Шанель», купленной на рынке? Уже больше трех десятилетий мама не устает твердить, какая я замечательная, хотя на самом деле ничего такого во мне нет. Но для нее я необыкновенная, неповторимая, особенная. Даже сейчас мама иногда в шутку называла меня малышкой. Но и мне, уже совсем взрослой, нравилось оставаться ее ребенком, ощущать защитный барьер между мной и внешним миром, знать, что есть на свете человек, готовый сделать для моего счастья все, не ожидая ничего в ответ.

А вот Франческа не успела впитать ощущение восторженного материнского поклонения от Кейтлин. И теперь стояла на пороге женственности, борясь с адской смесью детских и взрослых чувств на фоне бушующих гормонов, и рядом не было того единственного человека, который только и сумел бы помочь ей справиться.

Мне и самой хотелось плакать.

Никогда еще я не чувствовала себя настолько бесполезной, настолько неспособной поддержать человека. Пока у девочки потоком лились слезы, вместе со взрывом горя унося привычную гневливость и колючесть, я прижимала бедняжку к себе, убирала волосы ей с шеи, поглаживала по спине и, пытаясь унять бурю эмоций Франчески, шептала: «Ну-ну, ш-ш-ш, ш-ш-ш», как делала мама, успокаивая меня.

Постепенно рыдания утихли. Франческа чуть отодвинулась, стараясь не встречаться со мной взглядом. В попытке удержать момент единения между нами, хрупкий, как мыльный пузырь, я коснулась ее руки.

– Я все понимаю. Действительно понимаю. На твоем месте я тоже хотела бы маму. Свою, родную, а не чужую тетку, на которой женился отец.

Франческа закусила губу. Она не шевелилась, а слезы собирались у нее на ресницах, готовые снова политься ручьем. Интересно, сколько вечеров девочка плакала в подушку, пока мы с Нико сидели внизу и потягивали вино, после того как она в гневе уносилась прочь? Мы рассуждали, как «справиться с ее поведением», а она тем временем, наверное, зарывалась лицом в мамины блузки, отчаянно стараясь уловить след знакомого запаха. Перебирала драгоценности в шкатулке Кейтлин, распутывала ожерелья, примеряла кольца, пытаясь вызвать в памяти ее образ. А я только о себе и думала, злилась, что тринадцатилетний подросток мне мешает, и прикидывала, как попросить Нико поставить замок на дверь нашей спальни.

Наконец-то ко мне пришло осознание, что значит быть взрослой. И стать мачехой девочке, у которой умерла родная мать.

Если и пришло время наконец перестать сокрушаться, что в моем сказочном новом мире не обходится без мелких недостатков, то именно сейчас.

– Пойду-ка принесу тебе прокладки. А ты лучше сходи в гостевую ванную, чтобы никто не видел. Простыни я тебе поменяю. А пижаму просто кинь в корзину, потом постираю.

Франческа кивнула:

– Спасибо. – И еще раз обняла меня.

Глава десятая

Лара

В Страстную пятницу Массимо вскочил с постели в семь часов, чмокнул меня в щеку и заявил:

– Полежи-ка еще, красавица моя. А я сгоняю за пасхальным подарком. – Отчего у меня чуть не вырвалось: «А могли бы уже в полдевятого быть у папы». Но, с другой стороны, напомнив Массимо, что мы собирались «избегать лишних трат», мне удалось в выходные уберечь Сандро от мучительного таскания по самым жутким достопримечательностям Лондона.

Я снова откинулась на подушку, мысленно прокручивая в голове противоречия, свойственные мужу. Сначала ранящие или даже оскорбительные выпады, а потом куча продуманных жестов, чтобы их уравновесить. Но я это понимала с самого начала, еще когда он впервые разыграл для меня на работе целую сцену. В одно утро он очень радовал, заметив новую блузку. Затем выбивал почву из-под ног, сморщив нос из-за моей новой стрижки. Приносил мне кофе, когда я работала в обеденный перерыв. Зато потом несколько раз уезжал без меня, если я на пять минут позже выходила из офиса. Но всякий раз рядом с Массимо я была активным участником действа, а не пассивным наблюдателем, и поглощала его энергию, хорошую или плохую. И без Фаринелли, со всеми их семейными недостатками, очутилась бы теперь одна-одинешенька в своем мире, если не считать отца, который постепенно терял контроль над разумом. Оставалось утешаться тем, что, пусть я и предпочла бы отправиться к папе, усиленные хлопоты Массимо с пасхальным подарком добавляют еще одну песчинку на нужную чашу весов «любит – не любит».

Но к десяти часам меня уже мучил вопрос, куда подевался Массимо. Как и отец, я ненавидела ожидание и неопределенность. Поэтому, когда муж ворвался в дверь с большим рыжим щенком на руках, моей первой реакцией стало облегчение. Оно быстро сменилось удивлением, а потом страхом.

Лицо Массимо – красивое, надменное лицо – светилось от возбуждения.

– Посмотри, кого я нашел!

Я отпрянула, решив, что собака бегала по улице, а он ее поймал и притащил сюда, чтобы животное не попало под колеса. Но лучше бы просто привязал снаружи.

Муж подошел ко мне, удерживая щенка, который пытался вырваться у него из рук. Я стояла на второй ступеньке лестницы, и Массимо подтолкнул собаку ко мне, а я чуть не завизжала.

– Думаю, этот малыш заменит нам Мисти. Родезийский риджбек. Последний в помете. Почти полгода. Его хотели оставить для разведения, но у него оказался залом хвоста, поэтому щенка решили отдать. Я убедил хозяев, что у нас его ждет замечательная жизнь.

Я попыталась улыбнуться, но мне хотелось рвануть вверх по лестнице, запереться в спальне и сидеть там, пока муж не спрячет животное. Неужели он это всерьез? Ведь не мог же Массимо не знать, что я панически боюсь собак с тех пор, как в детстве меня укусила колли, и что я перестала ходить с Сандро в парк, поскольку жутко изводилась, когда вокруг бегали собаки. Даже если животные были на поводке, я постоянно следила за ними, боясь, как бы псы вдруг не вырвались из ошейников и не напали на нас.

К моему ужасу, Массимо позвал Сандро, который тут же выбежал из своей комнаты со смесью нетерпения и смятения на лице.

– Та-дам-м! Поздоровайся со своим новым питомцем Лупо. По-итальянски это означает «волк».

Лицо у Сандро помертвело, он поник, потом покосился на меня и скривил губы в улыбке. Сын нерешительно топтался на площадке, а Массимо восторженно манил его к себе:

– Только посмотри, какой он милый. Собака ведь лучший друг человека. А эта порода и вовсе считается отличным компаньоном. Ты полюбишь его, Сандро. Может, даже больше, чем Мисти.

Мы с сыном молчали, и энтузиазм Массимо поостыл. Но все-таки не стоило воротить нос от всех усилий, которые он явно приложил, стараясь нас подбодрить. Он же, верно, думал, что против собственной собаки я возражать не стану. И если рассуждать трезво, мне было известно, что большинство из них вполне воспитанные. К тому же мы много говорили о том, что незачем Сандро всю жизнь каждый раз застывать при виде идущей навстречу собаки. Поэтому я проглотила страх и, подойдя к Лупо, заставила себя погладить щенка по голове.

– Он замечательный, Сандро, посмотри, какой добрый и милый, – произнесла я, прижимаясь к стене холла, когда Лупо, свесив на сторону большущий язык, направился ко мне, неуклюже шлепая лапами. От страха у меня задрожали ноги и вспотела спина.

Я попыталась заговорить со щенком с той умильно-ласковой интонацией, которую часто слышала у собачников:

– Ах ты, песенька, славный мальчик.

– Эти собаки, Сандро, родом из Африки. Чтобы его забрать, мне пришлось смотаться аж в Уитстабл. – Нетерпение в голосе Массимо нарастало.

Но среди прочих дурацких черт, которые Сандро унаследовал от меня, – кривой клык, второй палец на ноге длиннее остальных, губы часто обветриваются и трескаются – в списке был и парализующий страх перед собаками. Массимо не должен был заметить, что Сандро не только не спускается, а пятится по лестнице, поэтому я захлопала в ладоши в притворном восторге, точно воспитательница в детсаду, готовая разразиться песенкой «Колеса у автобуса»[9]:

– Пойдем посмотрим, понравится ли ему наш сад. Он ведь долго ехал и наверняка уже хочет пописать, а нам не нужен беспорядок в доме. – И я поманила Сандро вниз по лестнице.

Массимо опустил щенка на пол в коридоре, где тот сразу же начал подпрыгивать и царапать меня за бедра. Мне хотелось расплакаться.

– Так что ты думаешь о подарке? – Массимо смотрел очень внимательно, и я заставила себя широко улыбнуться:

– Чудесный сюрприз! Вот уж думать не думала, что ты хочешь собаку.

– Я купил его для Сандро. Сыну будет полезно. И тебе пес станет отличной охраной, когда меня не будет рядом.

Вот до чего безумной стала моя жизнь: я готова была мириться с собакой, которой до жути боялась, лишь бы не разгневать мужа неблагодарностью.

Глава одиннадцатая

Мэгги

Даже если Франческа видела во мне только способ добыть гигиенические прокладки, чтобы не просить их у отца, за последние две недели ее отношение ко мне определенно смягчилось.

И вот теперь я лихорадочно обдумывала, стоит ли вовлекать девочку в уборку чердака, разрываясь между потребностью побыстрее довести обещанное рабочее место до ума и страхом разрушить столь неожиданно возникшее хрупкое перемирие с Франческой.

Однако середина апреля, крайний срок съехать из магазина, быстро приближалась, и Нико был непреклонен:

– Тебе необходимо место для работы, а нам необходимо, чтобы дом был домом, а не святыней.

Как ни странно, но стремление мужа «замести в угол» воспоминания о Кейтлин я восприняла не как знак его безмерной любви ко мне и готовности оставить прошлое позади, а наоборот – как указание, что теперь он попросту не позволяет себе слишком привязываться к кому-либо. Надеюсь, если я завтра вдруг умру, меня не вычистят из его жизни, набив моими вещами несколько мешков для мусора и пару плетеных корзин с одеждой для благотворительного магазина.

Пока Нико обсуждал с Франческой участие в уборке, я сидела внизу на кухне, готовясь услышать перебранку на повышенных тонах. Но падчерица, спустившись, застенчиво прислонилась к дверному косяку.

– А когда ты закончишь обустраивать мастерскую, не согласишься сшить мне платье для школьной вечеринки в конце года? Если, конечно, захочешь.

Я готова была вскочить со стула и пообещать сшить ей сто платьев, каждое нового цвета. Возможность заняться чем-то интересным для нас обеих, а не тем, что изобретал Нико под девизом «а вот тебе еще случай познакомиться с Мэгги поближе», наполнила меня надеждой на будущее, о котором еще две недели назад я и мечтать не могла.

* * *

Когда наступила суббота, Массимо и Сандро пригласили Сэма с собой в парк. Мой сынишка, кстати, отлично прижился в большой семье и, похоже, был готов насовсем перебраться в дом Массимо, куда его так и манили машинки, футбол и Лупо. Хотя вряд ли Сэму понравилось бы постоянно общаться с Ларой. Она был из тех, кого моя мама называет «бука»: с вечно пасмурным лицом, словно в постоянном ожидании, что вот-вот хлынет дождь, несмотря на безоблачное небо. Однако Массимо, похоже, ее обожал, то и дело обнимал и говорил: «Люблю тебя», даже если она всего-навсего приносила ему чашку чая.

При виде Сандро, который уныло плелся позади отца, то ведя ладошкой по стене, то останавливаясь, чтобы подобрать перо, у меня возникло подозрение, что Массимо доставляет удовольствие баловать моего помешанного на футболе Сэма. Стоило им оказаться рядом, оба с жаром принимались обсуждать игроков премьер-лиги, о которых я и слыхом не слыхивала. Нико это типично мужское увлечение было мало свойственно, он гораздо больше интересовался телепрограммой «Мир садовода», чем спортивным каналом, поэтому здорово, что Массимо был искренне увлечен футболом, а не просто притворялся, как я. Я старалась не думать, сколько потерял Сэм из-за такого папашки, как Дин, который предпочитал не обременять нас своим присутствием, ограничиваясь несколькими почтовыми открытками в год. Впрочем, по правде говоря, Дин никого и не строил из себя. Мастер на все руки, он работал на стройках, но ровно до тех пор, пока у него на руках не оказывалась сумма, позволяющая уехать на какой-нибудь экзотический остров и несколько месяцев обитать там в соломенной хижине. Он часто говорил мне: «Мэгс, ты слишком серьезна. Живи сегодняшним днем. Пока есть пиво и немного солнца, я король». Но когда он меня бросил, было все равно больно.

Я утешалась тем, что, хотя в отцы Сэму выбрала неудачника, зато отчима в конце концов нашла отличного.

И сегодня – в день, который мы отвели для разгребания завалов, – Нико снова поразил меня сердечностью: он очень беспокоился, что мне будет тяжело перебирать вещи его умершей жены, позабыв и думать, как сложно будет ему самому. Я обняла мужа:

– Мы справимся.

Меня больше волновала реакция Франчески. Я неловко застыла на лестничной площадке, пока муж ходил за дочерью. Но всякая неловкость рассеялась, когда я попыталась уцепиться за сложенную чердачную лестницу – упражнение, похожее на ловлю пластикового утенка на ярмарке, только в два раза труднее. Оставалось надеяться, что я сумею освоить маневр, иначе ежедневный путь в мастерскую грозил превратиться в настоящую занозу в заднице. Впрочем, зато мы нашли над чем посмеяться и в чем разобраться совместными усилиями, прежде чем погрузиться в предстоящую работу.

Я уже любила эту мансарду и с волнением представляла, как под окном поставлю стол для шитья, а в нише – полки для тканей, булавок и разных принадлежностей. В отличие от захламленной маминой квартирки, где я старалась ничего не передвигать, боясь, что из какой-нибудь древней футбольной бутсы выскочит крыса, это пространство ничем не напоминало привычный чердак, куда как попало сваливают ненужные вещи. Здесь было много света, а коробки стояли аккуратными рядами и были надписаны красной ручкой: «Бриджи/шлемы для верховой езды», «Малые веса/эспандеры», «Кассеты A – Й». Мне стало немного не по себе при виде этих крупных, четко прописанных букв. Такой уверенный командирский почерк мог быть у нападающей в нетболе или центровой в женском хоккее. Интересно, эти коробки с самого начала стояли здесь или Кейтлин начала сортировать вещи, поняв, что умирает, и намереваясь избавить домашних от хлопот?

Хотелось думать, что, начнись для меня обратный отсчет, я нашла бы более важные дела, чем раскладывать компакт-диски в алфавитном порядке. А может, теряя контроль над здоровьем, Кейтлин обретала хоть крупицу утешения и уверенности перед лицом великой неизвестности, точно зная, что «Абба» стоит рядом с «Аэросмитом».

Мне было трудно представить, каково это – знать, что жить тебе осталось всего ничего. Но сама я хотела бы провести свои последние месяцы, прыгая с парашютом, гуляя по Великой Китайской стене или ныряя к Большому Барьерному рифу, пусть даже в настоящий момент, когда я надеялась, что впереди у меня еще лет пятьдесят, эти занятия меня не привлекали. Увы, меня терзали удручающие подозрения, что последние свои недели я, скорее всего, проведу, избавляясь от старых замызганных футболок, посеревшего нижнего белья и дырявых носков, дабы не остаться в памяти близких обладательницей мешковатых трусов и растянутых лифчиков. Кроме того, наверняка придется перелистать фотоальбомы и убрать сомнительные снимки, которые могут испортить впечатление обо мне, тогда как защититься и объяснить, что на самом деле все не так плохо, я уже не смогу. Да и Сэму явно не стоит натыкаться на фотографии, где я в обнимку с бутылкой текилы выпадаю из кресла, а к щеке у меня прилипла макаронина, или танцую с надувным пенисом, или целуюсь с одним из длинной череды бездельников, ничем не лучших, чем его отец, хоть и менее веснушчатых.

Нико стоял уперев руки в боки, а Франческа смотрела на него в ожидании указаний. Я застыла у чердачного люка, боясь посягнуть на эмоции, витающие между коробками.

Наконец Нико повернулся к дочери:

– С чего хочешь начать? Может, посмотрим мамины кассеты?

У Франчески сделался такой вид, будто отец предложил ей надеть кринолин на вечеринку в честь окончания семестра. Кассеты устарели еще в те времена, когда я была подростком. Франческе они наверняка казались древними, как чугунный утюг. Моя мама не могла раскошелиться на DVD-плеер, поэтому, когда друзья давно перешли на компакт-диски, я еще долго вытягивала из нашего паршивого кассетника зажеванную ленту и заново сматывала ее карандашом. Но если пытаешься подружиться с падчерицей, не стоит подчеркивать, что помнишь жизнь без айтюнс.

Нико сам решил, что первыми надо перетащить к люку коробки с кассетами.

Я осмотрела другие коробки, выискивая такие, где окажется меньше эмоционального багажа. Совсем не хотелось наткнуться на фотографии, на которых Нико и Кейтлин разрезают свадебный торт, с любовью глядят на крохотную Франческу или чокаются бокалами с шампанским у рождественской елки.

И тут мне в глаза бросилась пометка «Франческа».

– Вот, смотри, здесь твое имя. Может быть, начнешь с этой коробки?

Вид у девочки был несколько неуверенный, и, честно говоря, я ее не винила. Бог весть, что оказалось бы в коробке с надписью «Мэгги». Скорее всего, штук двадцать полупустых флаконов разглаживающего кондиционера для волос, которым я довольно долго пользовалась, отчаянно стремясь выпрямить кудряшки, пока превосходящая сила природы все-таки не победила мой оптимизм.

Мой многозначительный взгляд, похоже, вывел Нико из ступора.

Он потянулся к коробке и принялся отдирать скотч.

– Пойдем, голубка, посмотрим?

Когда их темные головы сблизились, чтобы заглянуть внутрь, я занялась другими этикетками.

«Верхняя одежда»? Интересно, неужели Кейтлин была настолько организованна, что каждый апрель паковала шарфы, плащи и шапки с помпонами, дабы потом не тратить все лето на поиски шлепанцев, пробиваясь через завалы всевозможной шерстяной одежды?

Нет уж. Одежда была слишком личной штукой, слишком реальной. Мне не хотелось разглядывать каждый след грязи на сапогах Кейтлин и думать, а не в них ли она была, когда они с Нико шагали рука об руку по улице, укрывались под деревом от летнего дождя, целовались и обнимались, пережидая ливень.

Я подошла к коробке с надписью «Пособия» – непохоже на хранилище любовных воспоминаний. Внутри оказались книги Кейтлин о питании и фитнесе. Я вынула несколько самых верхних, просто чтобы проверить, не собираюсь ли ненароком выбросить драгоценное первое издание книги «Тростинка или толстушка»[10] или обязательные для каждой уважающей себя девушки брошюрки с рекомендациями, как «управлять метаболизмом» и «укрепить тело», а также множество совсем не забавной чепухи, о существовании которой даже не подозревала и без которой вот уже тридцать пять лет жила припеваючи.

– Ты ведь не планируешь изучать диетологию и спорт? – спросила я у Франчески.

– Исключено, – фыркнула та. – Не собираюсь тратить жизнь, приводя в форму кучу старых толстяков.

Я втянула живот.

Следующим мне попался огромный иллюстрированный том о значимости упражнений в психотерапии. Он напоминал огромные французские словари, которые мама как-то раз, пошатываясь, приволокла домой после уборки в местной библиотеке. Она надеялась их кому-нибудь втюхать. Никто так и не соблазнился, и мы сложили тома стопкой, используя их как подставку для клетки с хомяками. Наверное, Нико считал меня весьма ограниченной, раз у его первой жены хватало мозгов понять, как прыжки на месте сделают человека менее безумным.

Я посмотрела на мужа с другого конца чердака, надеясь, что меня ему хватит надолго. Они с Франческой сидели рядышком, копаясь в белом плетеном сундучке, и тихо ахали над крошечными пинетками, маленькими ползуночками с узором из тюльпанов, одноухим голубым кроликом. Вряд ли отец Сэма узнал бы нашего сына в толпе десятилетних рыжеватых и веснушчатых пацанов, не говоря уже о том, чтобы помнить его детские игрушки. Франческа гладила памятные вещи, прижимала их к лицу. У меня сжалось сердце при виде того, как она пытается удержать в памяти образ Кейтлин, цепляясь за тень присутствия, за остатки запаха, застрявшие в случайных предметах, которые пахли скорее пылью и сыростью.

Девочка достала несколько школьных тетрадей:

– Смотри, папа, мои сочинения в классе мисс Роланд!

Нико принялся читать вслух ее рассказ о новой собаке Полли-Долли, а Франческа смущенно ойкала.

– Это же вообще неправда! Мама не разрешала мне заводить собаку. – Она постучала по странице: – Глянь, какой толстой я нарисовала маму. Я ее такой и не помню.

Я старалась не слушать их разговор, шумно роясь в ящике. Обмен эмоциями между отцом и дочерью заставлял меня чувствовать себя кукушкой в гнезде на двоих.

– Слушайте, у меня от пыли уже в горле пересохло, – объявила я. – Спущусь-ка я в кухню и принесу нам чаю.

– Лучше я, – подхватился Нико и с готовностью вскочил, словно цепляясь за повод улизнуть на минутку.

Мне и самой очень хотелось убежать от этого горя, от сожалений и чужой любви, расползавшихся плющом из каждой коробки, которую мы открывали, но пришлось снова опуститься на колени и продолжать разбор. Под очередным слоем книг внезапно обнаружилась золотая шкатулочка для украшений. Хорошо, что я не выкинула сразу целую охапку старых пыльных книг о том, как перестать до дрожи бояться батута. Я взяла шкатулку и провела пальцами по крышке с узором в форме сердечка, выложенным из чего-то вроде рубинов. Открыла. Внутри было пусто, только мягкая подушечка на дне, но мансарду вдруг заполнила громкая классическая музыка, заставив меня подпрыгнуть. Франческа встрепенулась, любопытствуя, что же там такое нашлось. Я встала и протиснулась мимо велотренажера Кейтлин, перешагнула через коврики для йоги и наполовину сдутый мяч для пилатеса, дабы показать находку падчерице.

Она погладила голубой бархат внутри шкатулки.

– Очень красиво. Не помню такой у мамы. – Закрыла крышку, потом снова открыла ее. – А что за мелодия?

– Не знаю. Придется спросить у папы. Я в классической музыке совсем не разбираюсь. – Согласно заветам неписаного руководства «Как стать потрясающей мачехой», я ухватилась за возможность сближения: – А ты любишь классику? – Правда, меня пугало, что девочка примется называть композиторов, о которых я слыхом не слыхивала. Кажется, все Фаринелли любили за завтраком поиронизировать над газетными статьями об искусстве и культуре.

– Не очень, – сморщила нос Франческа. – Мама постоянно слушала оперу, но я не прониклась.

– Ну, может, войдешь во вкус позже. Шкатулку тебе отложить? Судя по клейму на дне, это настоящее золото, так что сохранить определенно стоит, – заметила я.

– Да, пожалуй, – кивнула девочка. – Там ведь можно мои сережки держать.

И она снова принялась просматривать свои старые школьные учебники. А я, чувствуя, что во мне больше не нуждаются, двинулась в обратный путь на другую сторону чердака. И там застыла в нерешительности, размышляя, взяться за сумку с надписью «Постельное белье» или открыть старомодный сундук, в котором вообще лежит бог знает что, способное выбить почву у меня из-под ног. Но тут в носу засвербело, я чихнула, и золотая шкатулочка вылетела у меня из рук.

Распахнувшись, она приземлилась на груду рюкзаков, и вновь раздались переливы скрипок и флейт.

– Прости-прости, это все из-за пыли. – Я пошарила рукой, молясь, что не повредила бесценную семейную реликвию.

Когда я подняла коробочку и перевернула вверх дном, проверяя, не сломалось ли что, мягкое бархатное донышко выпало и посыпались бумажки: билеты, открытка, какие-то записочки, сложенный буклет из Национальной портретной галереи. Я собрала их и уже хотела сунуть обратно, как вдруг заметила внутри на дне гравировку:

Моя дорогая Кейти-Киска!

Всякий раз, услышав эту музыку, я буду думать о тебе и жалеть, что мы не сделали другой выбор.

Вечно твой, П.

Я нахмурилась и пригляделась. Да, определенно, «П.». Вот уж чего мне совершенно не хотелось, так это знать, каким ласковым прозвищем Кейтлин награждала Нико. «Пупсик»? «Перчик»? «Паровозик»? Фу. Слава богу, Нико не придумал для меня аналог Кейти-Киски. Что-нибудь вроде Мэгги-Му. Или Мэгги-Маффин, если я еще больше раздобрею в ближайшее время. У меня когда-то был приятель, который называл меня Толстопопиком и навсегда отбил желание давать и получать прозвища.

«Жалеть, что мы не сделали другой выбор». Что это значит? О каком выборе речь?

Я смотрела на клочки бумаги в руке, на памятки из жизни Кейтлин. Она столько упустила. Наслаждалась бы она всеми этими концертами, музеями, обедами чуть больше, стремилась бы из каждой минуты выжать хоть чуточку больше удовольствия, если бы знала, как мало ей осталось этих минут? Решилась бы выпить еще бокал или рюмку и съесть еще одну сладкую сдобную булочку, зная, что завтра уже не наступит?

Я взглянула на Франческу, которая все еще листала учебники, сосредоточенно кусая губу. Хотя подробности отношений Нико с моей предшественницей ранили мне сердце, я перебрала билеты. Все они были в оперу. «Пелеас и Мелизанда» Дебюсси в Королевском оперном театре Ковент-Гарден. «Травиата» Верди в лондонском Колизее, «Так поступают все» Моцарта в Королевском театре в Бате. Я сунула билеты обратно в коробочку вместе с рекламным проспектом выставки в галерее Тейт «Поздний Тернер: освобожденная живопись».

Нико никогда не говорил со мной об опере. Явно считал меня в этом плане полной невеждой и старался придерживаться безопасных тем вроде шоу «Я знаменитость, заберите меня отсюда!»[11], последних фильмов о Джеймсе Бонде и выбора краски для столовой. Мне стало больно. Если бы я выросла в итальянской семье, где выходные посвящают музеям, концертам и кулинарии, то, наверное, тоже разбиралась бы в опере и искусстве. Маму, при всей ее сердечности и прочих замечательных качествах, гораздо больше интересовала «Улица коронации»[12] в сочетании с ведерком острых крылышек из «Кей-эф-си», чем культура и «ненашенская» кухня. Хорошо бы Нико и не ждал, что я стану разбираться в чем-то более сложном, чем песни Адель[13]. Мне не вынести, если Фаринелли вдруг всем семейством примутся пересказывать мне сюжет «Турандот» да еще и подпевать на итальянском.

Я украдкой взглянула на другие листки. Меню ужина в «Ритце». Боже, да меня порадовал бы и завтрак в «Премьер-инн»[14]. У меня сложилось впечатление, что Нико больше нравятся деревенские ресторанчики с непритязательным интерьером и безыскусной кухней, а не такие изысканные, супершикарные места. А может, он втайне считал, что мне комфортнее в заведениях попроще. Или боялся, как бы я его не осрамила, плеснув себе вина в стакан для воды или сунув в сумочку про запас бесплатные леденцы. Признаться, я и в самом деле могла бы так поступить, насмотревшись, как мама распихивает по карманам пакетики с сахаром и салфетки. Она-то даже мимо пластиковой ложки в кафе пройти не могла – вдруг пригодится.

Следующей была поздравительная открытка с довольно-таки похабной шуткой на лицевой стороне по поводу того, какое количество секса сделает его счастливым. Эта сторона Нико осталась мне неведома. Подобный юмор понравился бы скорее отцу Сэма. А мысль о том, как Кейтлин и Нико занимаются сексом, и вовсе вызвала у меня тошноту.

Билеты на Андреа Бочелли в Лидсе, ноябрь 2013 года. Концерт Il Divo[15] в Роттердаме, апрель 2012 года. Стыдно признаться, но лично я побывала только на одном живом концерте, и это было выступление One Direction[16]. Мы ходили с Сэмом.

Дальше мне попалась открытка с изображением Батского аббатства. Всегда мечтала провести выходные в Бате. Отец Сэма как-то раз решил устроить пир горой и отвез меня на ночь в паб в Дадли, где напился до бесчувствия. Видать, из-за долгого воздержания.

Я перевернула открытку.

Июнь 2012 г.

Моя дорогая Кейтлин!

Всякий раз, приезжая в Бат, я вспоминаю те замечательные выходные. И все еще пытаюсь придумать, как нам оказаться вместе навсегда!

С вечной любовью, твой П.

Я посмотрела на дату. Четыре года назад. Что Нико имел в виду под «как нам оказаться вместе»? Он ведь не собирался тоже умереть? Или думал о двойном самоубийстве, уже тогда зная о болезни жены? Я вспомнила, как мама рассказывала, что у Кейтлин все вроде бы шло хорошо, а на Пасху 2013 года вдруг начались боли в животе, и в феврале следующего года она умерла. Впрочем, что бы Нико ни имел в виду, это не мое дело.

Я услышала его голос с нижней ступеньки, быстренько положила все обратно в шкатулку и накрыла мягкой подушечкой. Сердце у меня виновато екнуло, ведь я, собственно говоря, сунула нос в замочную скважину, заглянув в любовные записочки мужа, в обрывки его жизни до меня.

До того, как в дверь его дома постучался рак.

Я высунулась из люка и взяла у Нико кружки с чаем, пока он поднимался.

Небольшой перерыв пошел ему на пользу: муж выглядел не таким измученным.

И сразу направился к Франческе:

– Ну, как ты тут?

– Хорошо. Все эти старые школьные учебники можно выбросить. Но ведь у меня больше никогда не будет возможности написать о маме или нарисовать ее, поэтому хорошо бы оставить картинки с ней, которые я рисовала до ее болезни.

– Детка, оставляй себе все, что захочешь.

– Представляешь, Мэгги нашла мне чудесную шкатулку для украшений! Ну, ту, что играет оперную музыку, когда открываешь крышку.

Нико выглядел озадаченным. Я сжалась, готовясь к пояснению вроде «О да, я ее купил, когда мы на выходных развлекались в Вене/Вероне/Париже».

Но он нахмурился:

– Не помню такой.

Я достала коробочку и открыла крышку.

Муж закатил глаза:

– Вот не знал, что бывают музыкальные шкатулки для украшений, да еще и с оперой.

– А что за опера-то? – поинтересовалась Франческа.

– Без понятия, – рассмеялся Нико. – Опера – это же просто галдеж. Я при всяком удобном случае отправлял туда с мамой твою бабушку. Бог знает, откуда взялась эта шкатулка.

Значит, сближаться с Анной на почве общей страсти к опере мне не грозит. Я старалась подавить неловкость из-за множества маленьких открытий о Кейтлин, которые постепенно совершала. И вовсе не стремилась обнаружить еще сто тысяч областей, где сочла бы себя неполноценной. К счастью, Франческа, вытащив пару крошечных резиновых сапожек с божьими коровками, отвлекла Нико.

– Я помню, как ты их носила! – воскликнул он. – Однажды забралась в такую глубокую лужу, что зачерпнула сапожками воды, и мне пришлось тебя разуть и босую нести домой на плечах.

Как ни благодарна я была за то, что мне не пришлось смотреть, как у мужа по лицу при виде шкатулки разливается сладостно-горькое сияние забытых воспоминаний, но все же не понимала, как мужчина может подарить жене красивую вещичку, да еще с памятной гравировкой, а потом напрочь забыть об этом. Он так оберегает мои чувства?

Ну не бежать же к нему с безумным видом, вырвав бархатную обивку и тыкая пальцем в надпись внутри: «Смотри, смотри, ведь ты же сделал для нее гравировку!» Тогда я сама буду выглядеть полной дурой, если верить противному ощущению, медленно разливающемуся в животе. Франческа встала и потянулась.

– Точно. Какую теперь коробку возьмем, папа?

– Решай сама, – сказал Нико и повернулся ко мне: – Ну, а у тебя, Мэгги, как дела?

Так и подмывало сказать: «С каждой минутой чувствую себя все более ущербной», но я выбрала ответ повеселее:

– Хорошо, хотя вряд ли тебе захочется что-то из этого оставить. Разве что университетские учебники. Может, подарить их библиотеке?

– Или отнести в контейнер для благотворительности, – пожал плечами Нико. – На автостоянке Моррисонов есть такой.

Мы перебрали еще пару ящиков, отложив в сторону все фотоальбомы. Я пообещала себе, что никогда не поддамся искушению их открыть, а сосредоточусь на том, как бы поскорее обрубить все концы, связанные с Кейтлин. Возможно, тогда я перестану чувствовать себя самозванкой, пытающейся обманом втереться в семью. Но, несмотря на благие намерения, мысли продолжали возвращаться к открытке. Меня поразило, насколько глубоко Нико был предан Кейтлин. Может, я для него просто домработница с привилегиями, а не второй шанс на счастье?

В конце концов Франческа подняла голову и простонала:

– Слушайте, а не хватит ли уже на сегодня?

Я сама была измотана, но с учетом того, что все это мы затеяли ради меня, считала себя не вправе роптать.

– Не возражаю. А, Нико?

– Мы управились с самой трудной частью. И в самом деле, давайте отдохнем, а завтра доделаем.

– А это не хочешь посмотреть напоследок? – показала я на старомодную картонную папку. – Может, там какие-то нужные документы?

Нико рассмеялся.

– Боже, это ведь еще до рождения Франчески. – Он подтолкнул дочку: – Смотри-ка, пока ты не родилась, я даже успевал писать ярлычки и подшивать все свои документы. Сейчас уже не такой организованный.

Продираясь сквозь мысли о том, кому вообще охота вечерами скрупулезно складывать квитанции на техосмотр автомобиля / гарантийные талоны бытовой техники / медицинские страховки, я поняла, почему ни одна из бумажек, выпавших из шкатулки, не укладывалась в мои представления о Нико.

Он фигурно выписывал заглавную «А» и делал забавные хвостики у букв «б» и «у», похожие на закрученные кверху усики.

Те послания писал не Нико.

А если не он, тогда кто автор любовных записочек к его жене и гравировки на шкатулке, которая была битком ими набита?

Глава двенадцатая

Лара

К маю Лупо вымахал в огромное чудище, очень кусачее и шумное, и пугал нас до полусмерти. Когда Массимо не было рядом, я не оставляла пса наедине с Сандро, который, к ярости отца, начинал трястись от страха и визжать всякий раз, когда Лупо к нему приближался. Я и сама была немногим лучше: при первой же возможности запирала пса в кладовке, бросив туда кусок отвратительной сушеной рыбьей кожи. Интерес Массимо к Лупо сводился к тому, чтобы демонстрировать пса, как дорогую игрушку, в парке, где аппетитные молодые мамочки обожают порассуждать о том, как отучить собак прыгать / безобразничать в доме / лаять в саду. Массимо же рассказывал им о тренировках со свистком и особо прочных собачьих подстилках, а также делился историями с зачином «было так досадно, когда…».

Однако не упоминал, что не открыл ни одной банки с собачьим кормом, ни разу не собирал какашки и не вытирал лужи, которые Лупо пускал от счастья при виде хозяина, входящего в дверь.

Зато муж очень радовался, что теперь у меня «появилось какое-то занятие». А по сути, воспользовался собакой, дабы похоронить любые разговоры о моем возвращении на работу, заявляя: «Ну, сама ведь понимаешь, нельзя же оставлять Лупо взаперти на весь день».

В плохие дни я жалела, что бросила работу и засела дома с Сандро. Уверена, если бы мы пригласили няню или отдали ребенка в ясли, это прибавило бы мальчику уверенности в себе. И мне, возможно, тоже. Я любила цифры, бухгалтерию и очень гордилась статусом «той, к кому стоит присмотреться». Той самой, из-за которой Массимо поддразнивали, говоря, что я дышу ему в затылок. А на нашей свадьбе не раз звучала шутка про «жениться на конкурентке». Но после рождения Сандро Массимо перестал говорить со мной о работе, призывая сидеть дома и не заморачиваться.

Многие знакомые мне женщины, вернувшись после родов на работу, потом лихорадочно пытались побыть дома с детьми хоть один день в неделю, беспокоились о плате за ясли и составляли сложные графики с участием бабушек и нянек, поэтому было бы черной неблагодарностью настаивать на моем возвращении к работе. Но хотеть-то этого мне никто не запрещал: как было бы здорово на пару дней в неделю обретать убежище в упорядоченных столбцах цифр с гарантированно предсказуемым математическим результатом, радоваться ощущению хорошо выполненного дела. Вновь окунуться в строгость и стройность числовых построений, а не вертеться в нелогичном мире, ставшем моей тюрьмой, ловушкой, куда загнал меня младенец, который, словно злясь на весь на мир, сердито вопил, не хотел спать, отказывался есть, яростно сжимая кулачки, а я держала его на руках, напевая, укачивая, успокаивая – и все напрасно.

Каждый раз, когда я заговаривала о работе, Массимо обнимал меня и принимался ласково убеждать: «Ты ведь только-только начала хоть чуточку высыпаться. Не желаю, чтобы ты выбивалась из сил и опять недосыпала. Да и Сандро еще не набрал нужный вес. Почему бы тебе не подождать, пока ему исполнится год?» А в следующий раз: «У ребенка слабая грудь, он слишком часто простужается. Какой смысл возвращаться, если все равно придется отпрашиваться, когда он заболеет». И так продолжалось до тех пор, пока Сандро не пошел в школу. А я к тому времени уже сомневалась, сумею ли хотя бы посудомоечную машину загрузить, не вызвав нареканий Массимо, не говоря уже о том, чтобы объяснить высшему руководству, почему компания не прошла аудит.

А теперь, благодаря «щедрому и продуманному» подарку Массимо, я не только вряд ли когда-нибудь вернусь на работу, но еще и дома придется быть постоянно настороже, чтобы жизнь не превратилась в сплошные взаимные обвинения.

Сегодня мне не удалось сдержаться. Лупо сделал лужу на полу как раз в тот момент, когда я ставила варить яйца. Пока я убирала под придирчивым и суровым взглядом Массимо в точном соответствии с его указаниями – возьми бумажные полотенца, тщательно вытри, брось в полиэтиленовый пакет, полей хлоркой, опять вытри, опять в пакет, выкинь пакет в мусорное ведро снаружи, вымой руки и почисти ногти щеточкой, – Лупо метался вокруг, пытаясь лизнуть меня в лицо. Я представила, как он, внезапно озлобившись, кусает меня за щеку, за нос, уродуя навсегда. Руки тут же затряслись, из головы вылетело, что Массимо любит яйца в мешочек, а для этого их надо варить не более трех с половиной минут.

Я уставилась в кастрюлю на проклятые яйца, размышляя, с чего хуже начать день: наплевать на оплошность и подать мужу яйца вкрутую или все же выкинуть их в помойку, заставив его ждать лишние три с половиной минуты, пока сварится новая порция в мешочек. Колеблясь, я теряла драгоценные секунды. А потом стало слишком поздно. Массимо оторвался от газеты:

– Ну, как там мой завтрак? Яйца готовы?

– Довариваются. Еще кофе?

Он кивнул и вернулся к «Таймс», лениво почесывая собаку за ушами. Хоть бы чайник поскорее закипел.

К счастью, мужа отвлекла газетная статья о гендерном равенстве на работе.

– Какая куча давно забытой чуши. Поддерживать в женщинах мнение, будто они могут выполнять ту же работу, что и мужчины, и за те же деньги. Женщины у нас в офисе вечно убегают пораньше, потому что у ребенка то отит, то гребаный концерт в школе.

Я кивнула, словно соглашаясь с его устаревшими взглядами, и едва удержалась от улыбки, вспоминая большой жирный крест, который на местных выборах поставила рядом с фамилией кандидата от зеленых. Маленькие бунты спасали меня от полного безумия.

Мне удалось идеально сварить яйца-пашот на шпинате, с каплей сливок и тертым чесноком, как нравилось мужу, прежде чем он заметил, как долго я это делала.

Тут внутрь проскользнул Сандро, взглянув сначала на Лупо, который теперь лежал под столом, затем на Массимо, чтобы убедиться, что отец поглощен газетой. Только тогда сын показал мне рисунки, которые сделал спирографом. Я кивнула, улыбнулась и поцеловала его в макушку, а потом громко сказала:

– Ладно, отвлекись-ка от домашнего задания, и давай завтракать.

– Но я не хочу завтракать. Я хочу рисовать.

Массимо поднял взгляд:

– Поторопись-ка лучше. Сегодня утром у тебя пробный урок дзюдо в спортивном центре.

Сандро помрачнел, глядя в пол:

– Не знал, что он будет на этой неделе.

Я отвернулась и принялась вытирать стол, постепенно тревожась все больше. Потом решила подбодрить сына:

– Уверена, когда ты начнешь, тебе понравится. Давай-ка я тебе яичницу сделаю. Сразу энергии прибавится.

Сандро встал прямо передо мной, опустив плечи и взглядом умоляя исправить ситуацию.

– Может, потом достанем краски, которые тебе подарили на день рождения?

Не на такое «исправление» надеялся мой ребенок, но большее мне не позволялось.

Сандро понуро убрался в игровую комнату.

Массимо отшвырнул нож и вилку:

– Значит, он предпочитает возиться с красками, вместо того чтобы бегать, прыгать и веселиться с ровесниками? Ну-ка, сейчас я с ним поговорю.

У меня сердце зашлось от того, с каким раздражением Массимо скрежетнул стулом по полу, вставая, и заорал:

– Сандро!

В ответ послышался шорох маленьких ножек, скользящих в носках по паркетному полу в игровой комнате: мальчик торопливо собирал свои драгоценные карандаши и великолепные мелки, которые ему неожиданно подарил Нико. Громко хлопнула дверь в коридор. Но по лестнице так никто и не сбежал. Значит, Сандро не успел улизнуть. Я закрыла глаза.

– Когда уже ты втемяшишь себе в голову, что единственный способ преуспеть в жизни – это многое уметь? – донесся до меня рев Массимо. – Нет смысла отсиживаться в игровой комнате и чиркать карандашиками. Тебе нужно как можно больше общаться с ровесниками, а не сидеть сиднем дома. А теперь иди и надевай спортивный костюм.

Сандро прошмыгнул наверх, в свою комнату. Меня затопило привычное ощущение, когда сердце отчаянно стремится к одному, будучи приковано к другому. Мой бедный мальчик не оправдал – в который раз – надежд семейства Фаринелли.

Я вытерла руки и пошла искать Массимо в игровой комнате. Энергия в нем бурлила, ожидая щелчка переключателя. И этот раунд еще можно переиграть. Хотя бы попробовать.

Нацепив на лицо бесстрастное выражение, я сказала:

– Массимо, знаешь, я сейчас вспомнила, что вчера постирала вещи Сандро. Спортивный костюм в сушилке. Ты пока завтракай, а я быстренько сбегаю за ним, чтобы вы не опоздали, – и помедлила долю секунды, пытаясь определить, прокатил ли мой повод зайти к сыну, или меня ждет новый всплеск ярости в духе «разбаловала пацана, сделала из него сопливую девчонку».

Ворчание Массимо я восприняла как согласие и кинулась наверх, гадая, когда успела стать такой лгуньей. Попыталась вспомнить, была ли мама кроткой и нежной, но в голову ничего не приходило. Зато вспомнилось чувство защищенности, уверенности, что она обо всем позаботится. Вновь накатило ощущение вины, что обо мне Сандро никогда не сможет сказать того же.

Я прокралась в комнату сына. Тот сидел, склонив голову к письменному столу, и фломастером рисовал дом. Мне даже не хотелось смотреть, какую полоумную семью он изобразит рядом. Я обняла своего мальчика, и он приник ко мне, словно ища защиты. Разве мог семилетний ребенок понять, что каждый раз, когда я отстаивала его интересы и прекословила мужу, обозначая свою позицию, менялся весь расклад, открывая Массимо множество новых способов навязать мне свою волю? Тяжело было вспоминать, как я сказала, что больше не хочу водить сына на футбольные тренировки. Объяснила, что мне невыносимо видеть его тощие, посиневшие от холода ножонки, страх на лице, когда к Сандро устремляется толпа вопящих мальчишек, унижение, когда он в очередной раз промахивается по мячу, а товарищи по команде издевательски свистят. Мне казалось, Массимо восхитится, что я поняла, насколько наш ребенок несчастен, и мы обсудим, в какую более подходящую спортивную секцию его можно отдать.

А не записывать вместо футбола на регби, чтобы «мальчишка перестал быть таким слабаком».

Я поцеловала сына в щеку и объяснила, что папа не сердился, а просто расстроился, поскольку мечтал найти в нем товарища по играм, ведь Сандро – единственный ребенок. И папе было семь лет давным-давно, поэтому он иногда не понимает, что Сандро, хоть и предпочитает сидеть один, вовсе не чувствует одиночества. Сын кивнул, но ничего не сказал.

– Ты понимаешь, о чем я?

Он снова кивнул, посмотрев на меня снизу вверх взглядом побежденного. Глаза у него были сухими.

Непонятно, что творилось у ребенка в голове. Но в любом случае ситуация была слишком сложной для семилетнего мальчика, который должен думать о фильмах Диснея, конструкторах «Лего» и «Меккано», верить в Деда Мороза, а не пытаться ухватить основы силовой политики. Но как ему понять мир, где один человек диктует, а другой уступает? Где Массимо старательно вбивает ближним в головы свои любимые принципы «мы прислушиваемся друг к другу» и «мы заботимся друг о друге», но только когда ему это выгодно. Как ребенку понять, почему я не вступилась за него перед отцом, когда тот издевался над его привязанностью к краскам и карандашам, почему не встала перед Массимо глаза в глаза, не ткнула пальцем ему в грудь и не заявила: «С меня хватит. Я от тебя ухожу и ребенка забираю»?

Может быть, став старше, он поймет, что уйти мне позволят только без него. Массимо ясно дал понять: он будет со мной сражаться и сделает все, лишь бы отобрать у меня сына. А я достаточно насмотрелась на семейку Фаринелли и отлично уяснила, что Анна и Массимо никогда не смирятся с поражением, а суть победы заключается для них не только в том, чтобы получить желаемое, но и чтобы противник валялся при последнем издыхании. И даже если мне каким-то чудом удалось бы разделить опеку, то половину времени Сандро все равно оставался бы наедине с Массимо, а меня уже не было бы рядом, чтобы предотвратить, подхватить, успокоить, пожертвовать собой, если потребуется. И эту половину времени предоставленный самому себе ребенок потратит на попытки предугадать, не станет ли поведение, приемлемое на прошлой неделе, поводом для взрыва на этой. Будет сидеть за ужином перед рыбой, которую ненавидит, и размышлять, что хуже: совсем отказаться от еды или съесть через силу, чтобы потом стошнило. Намочит со страху постель и останется лежать в мокром, но отца не разбудит.

И это еще не принимая в расчет того, что будет происходить с моим бедным потерянным отцом, который сейчас находится в безопасности в частном доме престарелых, специализирующемся на пациентах с болезнью Альцгеймера. И оплачивает это мой щедрый муж, который всегда «желал для нас только самого лучшего».

Вот потому-то, вместо того чтобы обнять своего милого мальчика, на чьем лице отражалось недоумение, почему мама не может решить проблему, просто поговорив с папой, я вытащила из ящика спортивный костюм и стала смотреть, как сын мучительно медленно его надевает.

Потом похлопала Сандро по плечу:

– Пойду приготовлю тебе перекусить. Не задерживайся: папа ждет.

Спускаясь по лестнице, я через перила заглянула в игровую комнату, где тигром кружил Массимо. Сотня маленьких клочков бумаги с обрывками разноцветных кружков летали по комнате, как конфетти после безумной свадьбы. Затем раздался легко узнаваемый треск дерева, хруст ломающихся драгоценных карандашей Сандро, падающих на пол радугой умоисступления.

Наказание для ребенка за то, что он тихий и творческий, а не спортивный и мужественный, как мечтал Массимо.

И наказание для меня.

Глава тринадцатая

Мэгги

Нико купил мне чудеснейший рабочий стол с подсветкой и множеством ящиков и ящичков. Заказал просто сказочный шкаф с вешалкой, достаточно высокой для самого изысканного длинного платья. От большинства коробок мы избавились, а те, которые, по мнению Франчески, ей могли понадобиться, когда она станет старше, сложили в угол. Золотую шкатулочку я спрятала под грудой ткани в задней части одного из шкафов и каждый божий день вытаскивала ее, задаваясь вопросом, могла ли ошибиться. Франческа с Анной вбили мне в голову образ святой стройняшки, в чьем доме, да и в жизни все аккуратно рассортировано и разложено по полочкам, где нет места даже пончикам с джемом, не говоря уже об откровенных разговорах и греховном сексе. Поэтому Кейтлин совершенно не подходил облик бесстыжей шлюхи, таскающейся в Бат на тайные свидания. Мог ли другой мужчина, не муж, жадно ее ласкать, задыхаясь от похоти? Женщина, у которой даже для уборки пыли за батареями имелась специальная щетка, как-то не ассоциировалась у меня с опрометчивой и безрассудной страстью.

Я водила пальцами по гравировке на дне коробки, щурясь на открытки и заметки, изучая незнакомый почерк и сравнивая его с почерком Нико. Сомневалась и злилась. С какой стороны ни посмотри – а сторона тут явно одна, сколько ни крути, – ореол святости теперь болтался у Кейтлин вокруг лодыжек вместе со спущенными трусами.

Было безумием цепляться за тайну, которая могла причинить мужу только боль. Конечно, разумнее всего выбросить шкатулку, отнести на свалку, чтобы навсегда похоронить ее грязные секреты среди гниющих подгузников, прохудившихся кроссовок и поломанных видеокассет. Возможно, лет через сто кому-то повезет и он металлоискателем обнаружит драгоценную вещицу, но сейчас правда могла вызвать лишь кучу болезненных для Нико вопросов, которые все равно останутся без ответа. И подольют масла в костер противоречивых чувств, которые Франческа отчаянно пытается укротить.

И все же я почему-то сохранила шкатулочку, не в силах или не желая расстаться с ней. Может, мне виделась в ней некая странная защита от Анны, когда та в очередной раз станет намекать, что Нико никогда не будет со мной так счастлив, как с Кейтлин. Доказательство, что это не моя выдумка, не фантазии извращенного и ожесточенного ума «той, которая пришла следом», не происки самозванки, ищущей измену и предательство там, где их не было.

Сначала я думала показать шкатулку Нико. Возможно, нашлось бы очень простое объяснение, хотя непонятно какое. Но мне не хотелось ставить мужа в неловкое положение или служить гонцом, приносящим плохие вести. Кому сказать: вторая жена утешает мужа, узнавшего об измене первой. Право слово, легче принять его горе из-за смерти Кейтлин, чем смятение из-за измены.

Сарказм ситуации зашкаливал. Необходимость хранить секрет от Нико, конечно, тревожила, но настоящим испытанием было не поддаться искушению увидеть лицо Анны, когда я объявлю, что ее легендарная первая невестка трахалась с любовником в Бате.

Однако по мере того, как май плавно перетекал в июнь, эти мысли стали отходить на второй план. С тех пор, как я сшила Франческе пару платьев, она стала ходячей рекламой моего бизнеса. Впервые надев мое творение на вечеринку, она выглядела так сногсшибательно, что мне захотелось отправить с ней Сэма – отбиваться от парней. К тому же именно мое платье девочка выбрала из сотен нарядов, разбросанных по полу спальни, а это свидетельствовало о признании. Пришлось приложить немало усилий, чтобы не испортить момент чрезмерными восторгами. Пошли разговоры, что «мачеха Франчески строчит реально крутой прикидон». Несколько родителей попросили меня сшить выпускные платья к концу июля, и я была очень занята. Мне даже заказали вечернее платье с лифом из павлиньих перьев на юбилей. Каждый раз, работая над ним, я чувствовала себя портнихой голливудской звезды.

Больше всего в моей маленькой мастерской на чердаке мне нравились два мансардных окна, откуда открывался вид на окрестности. Когда приходилось напрягаться, пришивая крючки и петли, а особенно, как сегодня, пайетки, я время от времени давала глазам роздых, устремляя взгляд вдаль и фокусируясь на верхушках деревьев. Из окон мансарды был виден сад Лары и Массимо, похожий на элитный парк: домик на дереве, качели из шин, батут. Сэм притворялся, будто слишком взрослый для подобных развлечений, но, оказываясь в гостях у соседей, опрометью мчался к батуту и крутил такие сальто, что смотреть было страшно.

Сегодня я увидела, как Сандро лежит на боку на батуте и во что-то играет. Потом он сел, когда из французского окна в задней части дома выскочил их родезийский риджбек. Потрясный зверь. Массимо сообщил, что их вывели в Африке для охоты на львов, и мне подумалось, не тесно ли бедняге Лупо в пригородном саду в Суссексе.

Что-то привлекло мое внимание в движениях Сандро. Мальчик осторожно полз по батуту, словно уклоняясь от снайперского огня. Затем внезапно спрыгнул и что есть духу помчался через весь сад к домику на дереве, а там принялся в явном страхе торопливо взбираться по веревочной лестнице, оскальзываясь и едва не падая. Все стало ясно, когда Лупо рванул за ребенком и его глухой лай эхом разнесся по окрестностям. Сандро вскарабкался на платформу домика на дереве, а Лупо встал на задние лапы, передними цепляясь за лестницу.

Я распахнула окно и изо всех сил заорала: «Лупо! Лупо!» Но пес, словно одержимый, рвался взобраться по лестнице, как будто там, наверху, истекала кровью раненая газель. Слышно было, как вопит Сандро. Где, черт возьми, Лара? Я одним духом сбежала по чердачной лестнице, стараясь не свалиться. Объяснение, зачем я подглядывала, можно придумать и позже. Я долетела до соседнего дома и принялась колотить в переднюю дверь.

Наконец вышла Лара с пыльной тряпкой в руке. Не будь я в такой панике, запросто могла бы подпустить язвительную шпильку.

– Мэгги! – Лара не отступила в сторону, не предложила войти, лишь в замешательстве глядела на нежданную гостью.

– Лупо загнал Сандро в домик на дереве. Мальчик по-настоящему напуган. Пес вряд ли туда доберется, но ведет он себя явно недружелюбно.

– Боже мой! Я пылесосила наверху и ничего не слышала. Пес ведь был заперт в кладовке. Должно быть, перепрыгнул через заграждение.

Лара ринулась по коридору и тоже выскочила через французское окно на кухне. Я последовала за ней, хотя меня так и не пригласили. Мы понеслись по саду туда, где пес приплясывал на задних лапах. Сандро же в отчаянии прижимался к задней стенке домика на дереве и плакал.

Лара попыталась схватить пса, но тот зарычал на нее, и она отскочила. Сердце у меня колотилось от страха: как бы нам самим не стать добычей зверя. Лара попыталась прикрикнуть на Лупо, но от ужаса издала лишь слабый писк.

Тут я напомнила себе, что Паркеры ничего не боятся, не говоря уже о рыжей псине из чужих краев, и кинулась обратно в дом, ожидая скрежета когтей позади и стараясь не представлять себе, какой процент моих ягодиц поместится в пасти у Лупо, если он решит атаковать. Я подбежала к холодильнику, схватила первый попавшийся продукт – которым оказалась куриная грудка, завернутая в прошутто, вполне в духе Лары, – и выскочила наружу.

– Эй, Лупо, смотри-ка, что у меня есть!

Пес перестал лаять, опустился на все четыре лапы и принялся нюхать воздух. Затем рванулся ко мне с такой скоростью, что захотелось рухнуть на землю и прикрыть голову руками. Но Лупо вдруг завилял хвостом, широко растянув пасть в зубастой улыбке. Я выставила ладонь вперед, командуя собаке сесть и надеясь, что к концу операции удастся сохранить все пять пальцев.

– Сидеть. Сидеть! – Я выпрямилась во весь рост, тщетно стараясь выглядеть большой и доминирующей.

Невероятно, но пес послушно приклеился задом к земле. Я оторвала кусок ветчины и жестом велела Ларе позвать Сандро. Через несколько мгновений ей удалось уговорить мальчика подползти к верхушке лестницы. Лара подхватила сына, который обвил ручонками ее шею, и бросилась к дому.

Я оторвала кусок цыпленка, и пес прямо-таки запел от удовольствия, издавая горлом счастливое поскуливание.

Услышав, что Лара закрыла французские окна, я раскрошила остатки мяса, бросила их на землю и рванула прочь. Лара открыла мне дверь и рухнула на стул.

– Ох, Мэгги, спасибо тебе. Огромное спасибо. Гребаная ублюдочная собака. Ненавижу эту сволочь до усрачки.

Ничего себе! Лара, которая, как мне всегда казалось, дважды подумает, прежде чем воскликнуть «Вот черт!», уронив себе на ногу кирпич, может так ругаться? На волне адреналинового шока это вызвало у меня такой неудержимый хохот, словно я высосала полбутылки водки и скурила изрядный косяк. Сандро сидел на столешнице, подтянув ноги к подбородку.

– Лупо раньше гонялся за ребенком?

– Массимо хотел настоящую сторожевую собаку, – вздохнула Лара. – Чтобы охраняла нас, когда его нет рядом. Но Лупо нужна твердая рука, а нас он не слушается. Лично я предпочла бы волнистого попугайчика. – Она было рассмеялась, но потом опять погрустнела и даже всхлипнула, отчего Сандро снова заплакал.

– Так, может, стоит отдать пса? Вряд ли Массимо хочет, чтобы Лупо вас всех терроризировал.

Лара покачала головой и решительно возразила:

– Нет. Нет. Ничего не выйдет. Массимо обожает пса и очень огорчится, если нам придется от него избавиться.

– Думаю, он огорчится куда больше, если псина вырвет у Сандро кусок щеки.

Мальчик посмотрел в сад, потом спустился со столешницы. И робко вмешался в нашу беседу:

– А когда Лупо укусил маму, папа сказал, что она сама виновата, раз не воспитала собаку должным образом.

– Лупо тебя укусил?!

– Да ерунда, – отмахнулась Лара, – просто щенячья игривость. Ты же знаешь, какие у щенков острые зубки. И Массимо прав: я даже не наказала собаку.

– Мам, у тебя кровь хлестала. – Сандро, насупившись, настороженно смотрел на нас темными глазами.

Лара рассмеялась:

– Ну что ты, милый, просто несколько царапинок. У щенков ведь зубки как иголочки. И вообще, иди-ка лучше нарисуй картинку для тети Мэгги, ладно?

Сандро исчез в игровой комнате.

– Лупо действительно тебя укусил? – снова спросила я.

– Не совсем. Он резвился, как все щенки, и в шутку покусывал меня, но слишком увлекся, а я не сумела его остановить.

– А что сказал Массимо? Или поведение Лупо его не пугает?

– О, для мужа Лупо на вес золота, – улыбнулась Лара. – Пес, в общем-то, нормальный, иногда, правда, немного перевозбуждается, когда Сандро его раздразнит.

– Лара, я все видела из окна. – Я осеклась, поняв, как странно это звучит, и пояснила: – Просто услышала лай, вот и выглянула. И Сандро вовсе не дразнил Лупо. Мальчик занимался своими делами. Ты же сама понимаешь, пес отнюдь не играл, он нападал, причем очень агрессивно. Даже ты его испугалась.

– Это потому, что я не слишком-то люблю собак. Меня в детстве укусили, – призналась Лара, показывая неровный шрам на правой руке. – Предпочитаю кошек, но когда Мисти пропала, мы решили, что лучше взять собаку. А Лупо начнет вести себя прилично, если продемонстрировать ему, кто в доме хозяин.

Я недоуменно уставилась на нее. Эта женщина тратит полжизни, валандаясь с точным соотношением помидоров /огурцов /красного перца для сыночка, пичкает его скумбрией, «в которой так много омега-три, необходимой твоему мозгу, Сандро», и бразильскими орехами, богатыми селеном, невесть для чего нужным, – а вот вероятность, что собака отхватит от сынишки аппетитный кусочек и сбежит в сад, похоже, беспокоит ее гораздо меньше.

Лара засуетилась, вытирая и без того безупречный стол и начищая дверные ручки.

– В любом случае прости, что из-за нашей ерунды тебе пришлось прервать работу. Я знаю, как ты занята.

Она явно уже отстранялась от меня, возвращаясь к прежней себе, холодноватой и сдержанной. Может, ей показалось, будто я ее осуждаю: она ведь возилась с уборкой наверху, вместо того чтобы присматривать за сыном в саду.

Я попыталась снова:

– Значит, говоришь, ничего страшного. Но ведь ты не можешь следить за Сандро каждую минуту, согласна? Хочешь, научу его вести себя с собакой увереннее? Когда я была подростком, мы держали джек-рассела. Поначалу был просто кошмар и мама с ним изрядно намучилась. Как оказалось, просто нужно показать ему место в нашей семейной иерархии, и вскоре песик уже ходил по струнке.

Протерев все, что можно, Лара огляделась, словно выискивая новые источники кишечной палочки, которые следует незамедлительно уничтожить. Вид у нее был настолько ошеломленный, будто я попросила ее перемножить несколько дробей и дать мне ответ в процентах от 319. Мне больше нравилось, когда она ослепляла горделивостью, а не погружалась с головой в уничтожение кухонных бактерий. Лора медленно кивнула, но ничего не сказала.

Я упорно продолжала гнуть свою линию:

– Лупо должен понять, что он в вашей стае стоит ниже Сандро. – И в общих чертах обрисовала, как мальчику следует кормить пса, дрессировать на свисток, в дверях всегда проходить первым и в итоге стать для Лупо старшим членом группы.

– А ты и в самом деле сумела перевоспитать свою собаку? – У Лары вечно был такой тон, словно она уже ничего хорошего и не ждет от жизни, хотя, по моим представлениям, все у нее складывалось не так уж плохо, если не считать, что сыну немного не хватало уверенности в себе. Мне вот, например, пришлось основательно придушить завистливое желание, чтобы Нико уделял мне столько же внимания, сколько Массимо Ларе. Поцеловать в макушку/щечку/ушко, погладить по руке: «Кофе/чаю/бокал вина, дорогая?» Они куда больше нас походили на молодоженов.

– Разумеется. Пожалуй, зайду-ка я к вам сегодня вечером и возьму с собой Сэма, когда он вернется с футбольной тренировки, и мы все немножко поиграем. Начать, наверное, стоит как можно скорее, пока Сандро не успел слишком погрузиться в сегодняшнее происшествие.

– Нет! Не надо тебе приходить сегодня вечером.

Должно быть, на лице у меня отразился гнев, вызванный странной напористостью ее тона: в конце концов, если бы не я, Сандро до сих пор трясся бы в домике на дереве.

– Извини, просто сегодня Массимо рано возвращается домой, а в такие дни он любит пообщаться с Сандро наедине. Считает, что свободное время следует проводить с толком. И у него очень хорошо получается.

Я с трудом удержалась, чтобы не съязвить: «Тогда возвращайся к пылесосу». Но вслух сказала другое:

– Да ладно, ничего страшного. Просто дай знать, когда будет удобно, и я приду. А сейчас можешь меня не провожать, иди лучше к Сандро. – Никто из моих знакомых не выставлял меня так откровенно, как Лара. Наоборот, на вечеринке обычно поднимался шум, если я пыталась улизнуть до полуночи.

Я топала домой по улице, бормоча: «Вот же свинья неблагодарная», когда ко мне подъехал Массимо.

Он выпрыгнул из машины и заключил меня в объятия.

– Как поживает моя великолепная невестка? Заходи на кофе. Мы к вам заскочим позже обсудить летний отпуск, а сейчас я хочу, чтобы ты честно, без подсказок братца, ответила, как вы поживаете.

Я медлила, не желая показаться грубой, но совершенно уверенная, что Лара мне не обрадуется. Попытки объяснить, что я только что от них, не увенчались успехом. А невестка, должно быть, смотрела в окно, поскольку внезапно появилась в дверях. Массимо взбежал по ступенькам и приник к ее губам. Поцелуй длился так долго, что я невольно скривилась, как Сэм во время романтических сцен по телевизору. В этом отношении Нико, слава богу, был куда менее пылок, чем Массимо. Хотя меня снова уколола зависть, что десять лет спустя они все еще увлечены друг другом. А ведь, судя по рассказам Нико, все были уверены, что Массимо, как старший по должности, просто использует Лару и быстро ее бросит. Этакий стереотип о романах на работе. Мне же он казался по-прежнему пылко влюбленным.

Массимо махнул рукой в мою сторону:

– Мэгги зайдет выпить кофе.

– Не хочу быть бесцеремонной, я и так уже отняла у Лары достаточно времени сегодня, – начала я, ожидая, что невестка расскажет о недавнем происшествии и, если уж совсем по-честному, проявит капельку благодарности.

– Ерунда. Мы всегда рады тебя видеть. Заодно расскажешь, чем вы там занимались. – И Массимо призывно махнул рукой, поднимаясь по ступенькам.

Лара зависла на пороге, словно забарахлившие автоматические двери, которые никак не могут решить, раздвинуться и пропустить человека или схлопнуться у него перед носом. Интересно, как такая холодная, застегнутая на все пуговицы мадам могла привлечь пылкого, открытого Массимо. По словам Нико, его первая жена была гораздо общительнее. Может, он впал в другую крайность и его потянуло к загадочным женщинам. А может, все объясняется гораздо проще и Массимо, при всем кажущемся интеллекте, банально купился на тело помоложе. И у меня мелькнула подлая мыслишка: если на момент их знакомства главной прелестью Лары был нижний этаж сорок шестого размера, то сейчас ее время на исходе.

Массимо пропустил меня в дверь, пояснив:

– Я сейчас, только переоденусь. Лара, детка, сделаешь нам кофейку?

Пришлось идти за Ларой обратно на кухню. Невестка была напряжена, двигалась угловато и скованно. Веселее было бы только петь хором с монахинями, принявшими обет молчания. Возможно, Ларе нравится проводить время наедине с Массимо, и мне вовсе не улыбалось быть третьим лишним.

– Я ненадолго. Скоро с футбольной тренировки вернется Сэм.

Лара покосилась в сторону коридора и прошептала:

– А можешь не упоминать при Массимо обо всей этой истории с собакой? У него сейчас напряженка на работе, и не хочется давать ему повод думать, что я не могу справиться с домашними проблемами, когда он так много работает.

Я не сторонница нелепых призывов «не беспокоить занятого мужчину бытовыми мелочами», особенно когда у «бытовых мелочей» огромная рычащая пасть и щелкающие зубы. Да и Массимо вовсе не выглядел измученным, в шесть пятнадцать возвращаясь налегке из бухгалтерии, в отличие Нико, который, наломавшись в садовом центре, добирался домой едва ли к восьми. Но Лара выглядела такой вымотанной, что я кивнула:

– Ладно, но ты все-таки объясни ему, как трудно тебе справляться с собакой. Думаю, Массимо ужаснется, если узнает.

С минуту Лара угрюмо молчала. Потом лицо ее прояснилось.

– Уверена, Лупо перерастет фазу непослушания. Я никогда не оставляю его с Сандро наедине. Он и сегодня-то оказался в саду только потому, что сумел перескочить через загородку. Да и Сандро скоро подрастет и уже не будет так пугаться. А меньше всего мне нужно, чтобы о происшествии узнала Анна. Уж она-то непременно объявит виноватой меня. – Тут лицо у нее сделалось испуганным, словно она ненароком проговорилась о собственной слабости.

Мне захотелось утешить Лару. Ведь сколько я ее знала, это был один из немногих случаев, когда она говорила искренне. Я-то всего пару месяцев волей-неволей выслушивала, как Анна к месту и не к месту лезет со своим единственно правильным мнением. Причем начиналось все довольно невинно, с этаких крупиц наблюдения, которые постепенно разрастались и раздувались, словно воздушные шары, только накачиваемые не газом, а злобной критикой, и начинали носиться вокруг, разбрызгивая эту критику на всех присутствующих. Лара же варилась в этом соку, постепенно подрывавшем ее моральный дух, уже почти десять лет и с куда более раннего, более уязвимого возраста. Я уже собиралась спросить Лару, есть ли у Анны ключи и от их дома, когда вернулся Массимо, сопровождаемый легким ароматом лосьона после бритья. В светло-салатовой рубашке с открытым воротом он словно только что сошел с яхты, пришвартованной где-нибудь на Сардинии. Лара сразу отвернулась и принялась выкладывать печенье на красивую тарелку, а Массимо открыл французские окна и позвал собаку. Момент был упущен.

Когда Лупо бросился к хозяину поздороваться, Лара спряталась за барными стульями. Господи, если бы я так боялась собаки, то быстренько сплавила бы ее в центр перевоспитания. Массимо поспешно рявкнул: «Лежать!», и Лупо тут же рухнул на пол, опустив голову, будто целый день смиренно ждал, пока кто-нибудь вспомнит о нем и покормит.

– И чем вы сегодня занимались? – поинтересовался Массимо, когда пес перекатился на спину.

Лара метнула на меня взгляд и пробормотала:

– Да так, всяким-разным. Сандро играл на батуте. А я воспользовалась передышкой и навела порядок наверху.

Она напоминала пустую сетку судоку без цифр: понятно, что нужно решить головоломку, но разрази меня гром, если я понимала, с чего начать. Массимо такой открытый и дружелюбный, а из Лары, похоже, слова нужно клещами вытаскивать. Это насколько же она не уверена в себе, что не может быть честной даже с собственным мужем. Мне бы не хотелось такой участи. Впрочем, я не настолько поглощена домашними делами, поэтому подобные затруднения Сэму вряд ли угрожают. Шить – это еще куда ни шло, но целыми днями ходить по дому с тряпкой и пылесосом точно не для меня.

Забавные они, эти Фаринелли.

Глава четырнадцатая

Мэгги

Анна и Массимо собирались зайти, чтобы обсудить планы на двухнедельный отпуск «всей бандой», но даже без этой малорадостной перспективы вечер начался плохо. Франческа на уроках дизайна в школе сделала несколько украшений и теперь хотела хранить их в «маминой» шкатулочке.

Я замялась.

– Знаешь, не помню, куда ее положила. Но в любом случае вещица слишком ценная, и брать ее с собой в школу не стоит.

Девочка стояла руки в боки, совершенно по-детски ожидая, что я сейчас же помчусь искать шкатулку. Правда, надо признаться, всякий раз, когда Франческа хотя бы намекала на свои желания, я тут же кидалась их исполнять. И теперь она, похоже, не понимала, почему я продолжаю чистить картошку, когда обычно в таком случае уже бросила бы нож и носилась по дому, как заводная игрушка, преисполнившись благодарности за крохотную надежду на добрые чувства.

Мне никак не приходила в голову подходящая отговорка.

– Дай я закончу с ужином, а потом попробую поискать. – С каждым движением ножа разум метался туда-сюда, мучительно выискивая оптимальный вариант. Сказать, что я случайно выбросила или потеряла шкатулку? Выкинуть все бумажки и сувениры, намертво приклеить ко дну мягкую подушку и надеяться, что девочка никогда не найдет надпись?

У нас была пара месяцев относительного спокойствия. Франческа еще не спешила обнять меня перед сном, но иногда садилась на табуретку на кухне, даже когда Нико еще был на работе, и рассказывала, как прошел день в школе, или показывала на «Ютубе» смешное видео. Но, по крайней мере, топот и громко хлопающие двери вроде бы остались в прошлом, и не хотелось думать, что отсутствие проклятой шкатулки сведет на нет все усилия.

Я по-прежнему пыталась найти решение, когда в дверь позвонили Анна и Массимо. Задолго до нашей свадьбы, пока я все еще ждала, когда же Нико обнаружит, что я хоть и смешу его, но на роль хранительницы очага совершенно не гожусь, он рассказывал об их семейной традиции каждый год на первые две недели августа снимать один и тот же замок под Тосканой. Мне было завидно. Задушевность, веселые ужины под звездами, добродушное подшучивание, беготня между шезлонгами, шумная возня в бассейне… Стыдно было сравнивать подобную роскошь с теми четырьмя днями, которые мы с мамой и Сэмом два года назад провели в трейлере на острове Шеппи, где спали на кроватях чуть шире полки, а для обогрева включали газовую плиту.

Однако теперь перспектива жить целых четырнадцать дней под придирчивым взглядом Анны наполняла меня ужасом. Она восседала на кушетке, словно королева в окружении подданных, и рассуждала, как мы будем по очереди готовить, ходить по магазинам, присматривать за детьми в бассейне.

– И нужно каждый день протирать пол в кухне. А то получится так же отвратительно, как в прошлом году, когда все шастали туда-сюда с мокрыми ногами. Нико, а тебе придется ходить за покупками вместе с Мэгги. Она ведь, в отличие от Кейтлин, не говорит по-итальянски. Лара-то за эти годы уже поднабралась слов, справится.

Нико сжал мне руку.

– Будь справедлива, мама. Мэгги ни разу не была в Италии, а остальные ездят туда уже много лет. – Муж вздохнул. – Как бы то ни было, я с удовольствием разделю с Мэгги все домашние дела. – И он повернулся ко мне: – Знаешь, ходить за продуктами в Италии – отдельное удовольствие, особенно на рынок: свежий базилик и помидоры, от которых пахнет солнцем. Мы обычно покупаем большой круг пармезана, чтобы с его помощью прокладывать себе путь через толпу. Хочется поскорее показать тебе все красоты.

Я обожала Нико за это желание меня защитить. И даже попыталась компенсировать свою хозяйственную нерадивость, предложив на отдыхе ежедневно махать шваброй. А отсутствие языковых способностей можно уравновесить умением обращаться со всякими приспособлениями для уборки. По крайней мере, пока я изображаю Золушку в доме, не придется разыгрывать светское общение со свекровью у бассейна.

На лице Анны промелькнуло разочарование, как будто ее небольшой выпад в мой адрес не попал в цель.

Нико улыбнулся и пошел за вином. Массимо подмигнул мне:

– Ты отлично проведешь время, Мэгги. Во всех окрестных деревнях по вечерам устраивают маленькие праздники и концерты под открытым небом. Поднимешься на крепостные валы. Оттуда видно, как на целые мили тянутся виноградники и поля подсолнухов. Сандро наверняка понравится играть с Сэмом в бассейне. А еще мы обязательно организуем соревнования по плаванию.

Услышав, сколько всего нас ждет, я едва не кинулась на шею деверю, который позволил мне чувствовать себя хоть чуточку желанной гостьей, а не чемоданом без ручки, который и тащить тяжело, и бросить жалко.

– Да и Сэму для разнообразия неплохо будет побыть в компании. А то проводить каникулы со мной и мамой ему уже скучновато.

Появился Нико с подносом напитков.

– Будь осторожна с желаниями. Массимо у нас признанный зачинщик всяких праздников и мероприятий. Он не позволит нам просто плескаться в бассейне, а устроит целую олимпиаду. Ты же знаешь, что раньше Массимо участвовал в окружных соревнованиях по плаванию? Придется ему дать нам фору, иначе он преодолеет пять расстояний за то время, пока я одно осилю.

– Кстати, Франческа в последнее время довольно неплохо справляется с окружными соревнованиями, – заметил Массимо.

– Да, в ней тоже есть эта твоя убийственная состязательность.

Массимо скривился.

– А вот Сандро ее, похоже, не унаследовал.

Нико глотнул вина.

– Видать, приятель, придется тебе признать, что он унаследовал мои артистичные гены, а не твои суперменские.

– При чем тут гены, – нахмурился Массимо. – Все дело в том, чтобы хотеть и быть готовым работать часами. – И он повернулся ко мне: – В отпуске вы все у меня будете тренироваться. Так что, дорогая Мэгги, ты едешь в учебный лагерь Фаринелли.

Хотя он шутил, желудок у меня сжался при мысли, что я окажусь позади всех. Нико хлопнул Массимо по плечу:

– Не смей издеваться над моей юной женушкой, – и стиснул мне колено: – Если братец что-нибудь предложит, отказывайся сразу. Тебе может показаться, будто Массимо приглашает просто на прогулку, но он заставит тебя пробежаться вверх-вниз по ближайшим горам, причем с бешеной скоростью. И в карты не вздумай с ним играть: он даже в простейший снэп[17] режется не на жизнь, а на смерть.

Массимо поднял брови, глядя на Нико.

– Какой смысл участвовать, если не собираешься победить? Зачем быть середнячком, если можно – лучшим?

– Я не в восторге от снэпа, – заявил Нико, качая головой. – Ты вон даже Сандро не можешь проиграть, не выносишь поражения от семилетки.

– Однозначно. Победа – это состояние души, дорогой брат. Вот почему ты водишь «вольво», а у меня БМВ.

– Не вижу смысла портить шикарную машину грязью из садового центра, – рассмеялся Нико. – Зато я не такой скупердяй, чтобы запрещать жене учиться водить машину.

Массимо всплеснул руками в притворном отчаянии:

– Мэгги, ну хоть ты меня пойми! Разве я виноват, что жена заботится об окружающей среде и потому отказывается учиться водить машину? Я готов купить ей любое авто, а она не хочет.

Я восхитилась Ларой и ее правильным отношением, хоть и не понимала, как она в таком случае договорилась со своей совестью насчет обогревателей патио и мощной газовой плиты. Впрочем, на самом деле я просто завидовала, что у невестки действительно есть время спокойно ходить везде пешком, а не носиться по городу туда-сюда, выжимая сцепление и визжа тормозами, как приходится мне.

– Кстати, о скупердяях, – подмигнул мне Массимо. – По-моему, Нико пора обновить тебе средство передвижения, а?

Я покосилась на мужа, проверяя, не беспокоят ли его подобные мелкие колкости, которые в семье Фаринелли почему-то считались шутками, но с такого добряка, как мой Нико, они скатывались, словно с гуся вода.

– Мне не нужна новая машина. Я люблю свою старенькую «фиесту», потому что мне не нужно волноваться, как бы ее не угнали.

– Не трать слова попусту, милая жена, – успокоил Нико. – Массимо никогда не бывает доволен тем, что имеет, он хочет быть лучшим и получать лучшее.

Мне захотелось показать мужу, что я на его стороне:

– Хорошо, что ты не был со мной в одной спортивной команде в школе, Массимо. На спартакиаде я принялась махать маме и забыла, что надо бежать.

Он ухмыльнулся:

– Но ты же девочка, Мэгги. Тебе простительно.

О боже. Фаринелли действительно нравилась «давно забытая чушь» о прекрасном принце и беспомощной принцессе в башне. Да, две недели марафона «у кого член больше» грозили изрядно утомить. Я лишь надеялась, что нам с Нико удастся хоть немного побыть наедине. Не будет ли святотатством ускользнуть вечером и посидеть в каком-нибудь ресторанчике? Я тут же прощупала почву:

– А если вы с Ларой захотите поужинать вдвоем, я с большим удовольствием посижу с Сандро.

– Было бы здорово, Мэгги, – усмехнулся Массимо. – Попробую уговорить Лару: ей очень не нравится оставлять сына.

– Сандро еще недостаточно хорошо тебя знает, разве не так? – тут же вмешалась Анна.

– Пока нет, но ближе к концу отпуска мы наверняка познакомимся получше. А с Нико ему, по-моему, и сейчас очень комфортно; правда же, милый?

Похоже, этой женщине нечасто возражали. Она с удивленным вздохом откинулась на спинку стула, словно поражаясь, что у кого-то, кроме нее, есть свое мнение. Немного помолчала, будто прикидывая, как поставить меня на место, затем взяла сумочку.

– Ладно, Массимо, нам пора.

До сих пор я действовала осторожно, но сколько бы Анна ни разглагольствовала о правилах семейства Фаринелли, она забывала одно: в душе я пока по-прежнему оставалась Паркер, а Паркеры никогда не ходили по струнке.

Провожая гостей, я с трудом умудрилась чмокнуть Анну в щеку: свекровь практически отвернулась. Когда они ушли, Нико обнял меня.

– Будет весело, обещаю. Добившись своего, мама успокоится.

Я плюхнулась в кресло, специально забросив ноги на подлокотник в детском бунте против Анны, которая вечно шпыняла Сандро, чтобы сидел прямо, или Сэма, чтобы разувался у порога, а то и Нико пилила, чтобы не оставлял пальто на спинке стула в гостиной. И это, блин, сорокалетнего мужика в его же доме!

Нико налил мне бокал вина и помассировал плечи.

– Ты очень напряжена.

– Извини. Не хочу быть неблагодарной, но я еще не привыкла к такой разветвленной и деятельной семейственности, ведь я у мамы одна, и Сэм у меня один. Мне хотелось иметь сестру или брата, но даже в голову не приходило, что мы будем соперничать.

– Да нет, Массимо, в целом, неплохой, просто ему нравится быть главным. В детстве приходилось тяжко: что бы ни появлялось у меня, он тут же норовил заграбастать это себе. Мой велосипед, моих солдатиков, даже моих друзей. А когда у нас появлялось что-то одинаковое, он непременно хотел именно мое.

– И ты не возражал?

– Я привык. Он типичный хвастун. Сейчас мы заботимся друг о друге. Его по-настоящему потрясло, когда Дон ушла, потому что не хотела от него детей. Раньше-то брату вряд ли хоть кто-нибудь в чем-то отказывал. Тогда он несколько потерялся, поэтому мы часто его приглашали. – Он вздрогнул, произнеся «мы».

Я понимающе улыбнулась:

– Все нормально. Я в курсе, что ты уже был женат.

– Знаю, мне просто неловко. – Муж прижал меня к себе. – Не хочу, чтобы ты считала, будто я люблю тебя меньше, чем…

– Я так и не считаю. У нас ведь все по-другому. – И я слегка покраснела от того, как точно Нико угадал мои мысли.

Он помолчал.

– В любом случае, Массимо здорово помог Франческе, приободрил ее, и она заметно воодушевилась его идеей с плаванием. Мне, конечно, интересно, как у нее дела, но я далек от спорта и совершенно не разбираюсь в ее достижениях, в отличие от брата.

Тут уж я не удержалась, хоть и понимала, что мои слова прозвучат резко:

– Знаешь, это, конечно, замечательно, что он принимает такое участие во Франческе, но лучше бы ему быть повнимательнее к Сандро. У них там настоящий кошмар. – И поведала Нико всю собачью сагу, а также рассказала о том, как Лара утаила происшествие от Массимо, и о том, как собираюсь помочь им выдрессировать пса.

– Прошу тебя, будь осторожнее. Не хватало еще, чтобы пес покусал Лару. Не знаю, почему она ведет себя так, словно мы все ее осуждаем. И чаще всего вообще непонятно, о чем она думает. Дон была куда более открытой. Лара же замкнутая и обидчивая. – Он взъерошил мне волосы. – Вот ты не стала бы страдать в одиночку, верно? Меня бы очень расстроило, вздумай ты что-то скрывать от меня только из страха, что́ я могу о тебе подумать.

Я отвела взгляд, припомнив шкатулочку с чердака. Проблема была не в том, что подумает Нико. Теперь, благодаря Кейтлин, мне самой предстояло решить, какую из жен назначить злодейкой.

Глава пятнадцатая

Лара

Мэгги сдержала слово. Вооружившись учебниками по дрессировке собак, самой вонючей колбасой и пронзительным свистком, который заставлял меня всякий раз подпрыгивать, когда в него дули, она всерьез принялась вправлять мозги Лупо – а заодно и Сандро. Сразу после школы, каждый день. Я старалась не завидовать, с какой легкостью она «перевоспитывала» моего ребенка, побуждая Сандро к тому, на что даже мне не удавалось его уговорить: он сразу убегал и прятался со своими карандашами, ручками и бумагой. А мне приходилось прыгать перед Массимо на задних лапках, готовить его любимые спагетти вонголе[18], таскать костюмы в химчистку, каждые два дня менять постельное белье и делать все, чтобы муж пребывал в веселом настроении и не придирался к сыну.

У Мэгги оказались волшебные способности добиваться успеха благодаря спокойному, серьезному подходу, а ее уверенность, что «научить можно любого» и у Сандро все получится, пусть он поначалу и ошибется пару раз, похоже, передалась и ребенку. Несколько раз Сандро, визжа, удирал и прятался за спину Мэгги и Сэму, стоило Лупо рвануться к нему. Потом Мэгги уговорила его свистнуть собаке и дать лакомство с раскрытой ладони. И мальчик справился. А ведь я два месяца неустанно следила, как бы пес в мое отсутствие не оказался рядом с Сандро, и теперь с трудом удержалась, чтоб не кинуться к сыну со всех ног с воплем: «Берегись!»

Все же я дочь своего отца.

Потом Сандро стал учиться кормить пса из миски. Раньше я ставила еду для Лупо в кладовку и опрометью бежала вон, пока пес врывался внутрь. Мэгги ухитрилась надрессировать Лупо есть только по команде.

«Ко мне» (свисток), «сидеть», «стоять», «ждать», «возьми» – таков был новый распорядок. Мэгги позволяла Сандро бросить мяч десять раз, а затем убирала его, хотя Лупо все еще хотел играть.

– Ты главный, Сандро, – поучала она. – И ты решаешь, когда, где и сколько времени собаке играть.

А потом еще придумала забавное правило, запрещающее собаке проходить через дверь перед любым человеком.

Но, как ни странно, маневр сработал. А Сэм и вовсе загорелся сделать Лупо звездой британского шоу талантов, и в результате через месяц дрессировка превратилась из уроков выживания в приятное хобби.

И все это время недоумение Мэгги по поводу того, что я не заставила Массимо избавиться от чертовой собаки, угрожающей моему сыну, висело над нами невидимым покрывалом. Пару раз, наблюдая, как Сэм и Сандро учат Лупо лежать, она задавала наводящие вопросы вроде: «А Массимо видел, что Лупо агрессивно ведет себя с Сандро?» или «Ты рассказала мужу, как Лупо загнал Сандро в домик на дереве?».

Была в ней настоящая искренность, спокойное здравомыслие, и я чуть не призналась: если осмелюсь поставить под сомнение хоть одно решение Массимо, ставки в наших семейных играх для меня взлетят с приемлемых до непосильных. А если рискну еще и высказать собственное мнение, он сочтет это неуважением, и последствия не замедлят появиться.

И будут далеко не приятными.

К примеру, когда Массимо решил, что Сандро нужно больше общаться с собаками, я всерьез боялась, как бы муж не явился домой с отрядом дворняг из местного приюта. Для работников приюта он станет добросердечным и щедрым человеком, который «готов принять самых сложных наших питомцев», а на самом деле Массимо ругательски ругал бы нас обоих за страх, обзывал жалкими трусами и орал, что нужно просто взять себя в руки.

Мэгги мне не поверит. Да и кто поверит? Разве не этот человек предупреждает желания окружающих, женщинам всегда придвигает стул и открывает двери, замечает их новые прически и результаты диеты, помнит имена детей и пожилых родителей, знает, кто куда ездит отдыхать? Разве не он любящий зять, который выкладывает целое состояние, чтобы за тестем был наилучший уход? И не он ли скромно отмахивается от любой похвалы словами: «Это меньшее, что я могу сделать. Лишь бы облегчить жизнь Ларе…»

Стоит пожаловаться, и меня сочтут сумасшедшей, скроив гримасу недоверия: «Представить не могу, чтобы он так себя вел, а вы? Она просто выдумывает».

Не проживи я столько лет в жалком притворстве, первая бы скривилась. Любой умной женщине понятно, что ни одна умная женщина с подобным мужчиной не останется.

Собственно, я так и думала, пока не погрузилась в эту жизнь.

Однажды, когда Мэгги спросила меня, почему мы просто не купили вместо собаки еще одну кошку, я чуть не проболталась, куда пропала Мисти на самом деле. Просто ради удовольствия проверить, покажется ли ей потрясшее меня событие столь же возмутительным и безумным. Ведь я слишком долго варилась в лицемерии, поэтому вещи, которые мне казались нормальными, для других, скорее всего, явились бы причиной срочно бежать к психоаналитику.

Интересно было бы посмотреть, как удивление на лице Мэгги сменится ужасом, когда я расскажу, что́ обнаружила в тот день, когда сама мыла машину Массимо, поскольку он опаздывал на встречу с клиентом, а нужно было еще переодеться: «Не могу же я выглядеть деревенщиной».

Я поливала колеса из шланга, когда заметила что-то за колпаком. Мягкое и серое. Вытащив странный комочек, я потерла его между большим и указательным пальцами. Шерсть. А на внутренней кромке хромированного металла виднелась засохшая кровь цвета ржавчины.

Я так и села на асфальт, не заботясь, что промочу и испачкаю джинсы. Получается, Массимо с самого начала знал, что Мисти не вернется домой. И милостиво позволил мне верить, что он тоже беспокоится.

В памяти сразу всплыло выражение лица Массимо, когда Мисти шипела на него и царапалась.

Я кинулась в дом и помчалась вверх по лестнице туда, где муж перебирал рубашки, аккуратно разглаживая рукава.

Язык у меня вдруг распух и ворочался с трудом, слова не хотели выходить изо рта, засев там вязким клубком, а в голове так же медленно колыхались мысли, и разум отказывался выстраивать их в связную цепочку.

– Это же ты сбил Мисти, да? Я нашла под колпаком клок ее шерсти с кровью.

Я ожидала, что Массимо засмеется и примется отрицать. Но он смотрел прямо на меня.

– Глупая тварь выскочила мне прямо под колеса по дороге от дома.

– Ну ты и ублюдок. Настоящая сволочь. Ты специально ее переехал! Потому что нас она любила, а тебя ненавидела. Вот ты и не выдержал.

Я никогда не ругала Массимо, давно уяснив, что при любых разногласиях самый быстрый способ успокоить бурю – промолчать.

В мгновение ока легкое удивление, с которым он смотрел на меня – кроткую, всегда ищущую его одобрения жену, вдруг закатившую истерику по ерундовой причине, – сменилось жестокой, злобной карикатурой на обходительность и заботливость, которые он всегда старательно изображал перед остальными. Но сегодня мне было все равно. Я уйду от него и заберу с собой Сандро.

Муж сделал шаг ко мне.

– Как ты меня назвала?

– Ублюдок, настоящая сволочь. – Но смелость уже утекала из голоса, а гнев, еще недавно бешено клокотавший внутри, ступал место ужасу.

Он сделал ко мне еще шаг. Вздернув подбородок, я заставила себя смотреть ему прямо в глаза. Колени подкашивались, но я не собиралась уступать. Вспомнился отец, который всегда шел со стороны мостовой, загораживая меня собой от машин, лихо пролетающих по лужам и грозящих обрызгать меня с головы до ног. Папина оберегающая рука у меня на спине, бездна заботы, заключенной в каждом движении, в малозаметном жесте. Этот человек оставлял для меня наружный свет включенным и ждал, пока я благополучно доберусь до дома, даже когда мне было за двадцать. Нетерпеливо топтался у окна, если я опаздывала на несколько минут. И сейчас, в спутанном состоянии, он гладил меня по руке и говорил: «Ты ведь бережешь себя, правда?»

Отец был бы в ужасе, узнай он правду.

Момент настал. Надо обуздать гнев и признать, что Массимо никогда не будет таким, каким я хочу его видеть. Я представила себе Мисти, искалеченную, в крови, корчащуюся в агонии на обочине, и ярость снова захлестнула меня.

– Значит, все это время ты позволял нам искать Мисти, зная, что она мертва? Где она? Что ты с ней сделал? Она умерла сразу?

– Да, колесо проехало ей прямо по голове. Я швырнул ее в мусорный бак в конце дороги. – Массимо словно мимоходом сообщал, что уронил коробку кукурузных хлопьев и устроил небольшой беспорядок.

Меня затрясло, рыдания по бедной кошке застряли в горле. И я выпалила слова, которые так часто прокручивала в голове и мечтала когда-нибудь произнести вслух. Мечтала так страстно, что сейчас не была уверена, действительно ли говорю их.

– Я от тебя ухожу!

Массимо рассмеялся, и по комнате прокатился жесткий скрежет, как от несмазанного тележного колеса.

Муж схватил меня и толкнул на кровать, заломив руки за голову. Я извивалась, брыкалась, а его самодовольное ухмыляющееся лицо нависало надо мной: он наслаждался своей превосходящей силой, моим разочарованием.

– Да никуда ты не денешься. Слишком меня любишь. – Он схватил мою правую ладонь и прижал к своей промежности. От потрясения я на секунду перестала бороться. А он одной рукой принялся расстегивать мне джинсы, другой нежно накручивая на палец прядь моих волос.

Собрав всю слюну, какая была во рту, я плюнула, попав ему в щеку, потом извернулась, дернула головой и укусила мужа в подбородок, остервенело впиваясь зубами в мясистый изгиб. С ревом ярости он отшвырнул меня. Я кинулась к двери, но не успела: Массимо захлопнул ее и прислонился к ней спиной.

Потом вытер лицо рукой, прижав кончики пальцев к подбородку, где остался маленький полумесяц от моих зубов.

– Ах ты, сука. Никуда ты не уйдешь. Даже не пытайся. Я тебя везде найду. А если посмеешь хоть что-нибудь предпринять, увезу Сандро в Италию. Компания давно предлагает мне переехать и управлять нашим итальянским филиалом. Одно мое слово – и все завертится. Документы Сандро у меня хорошенько спрятаны, тебе в жизни не найти.

Я уставилась на него, пытаясь вспомнить, видела ли я свидетельство о рождении в сейфе, когда в последний раз убирала туда свое платиновое колье с бриллиантами, то самое, которое надевала на любой банкет по настоянию Массимо: «Ты же не хочешь выглядеть как жена простого управдома?»

– Сын с тобой не останется. Я буду бороться. Подам на тебя в суд. Найму адвоката, – возразила я, уже чувствуя, что теряю почву под ногами, словно пытаюсь забираться по скользкой стене.

– А знаешь, как работает итальянская бюрократия? – Массимо снова потер подбородок. – «Ой, простите, господин судья, я ошибся с датами, извините, мне нужно еще время, чтобы собрать все документы». Быстренько метнуться к адвокату, переговорить с другом, который работает в суде, чтоб придержал бумаги. «Извините, мать неуравновешенная, после родов долгие годы на антидепрессантах; а тут набросилась на меня, и теперь я беспокоюсь за безопасность ребенка». Да к тому времени, как ты изложишь свои жалкие притязания на опеку, Сандро жениться успеет.

Господи, какая же он все-таки сволочь: использовать против меня аргумент с антидепрессантами, когда сам на них и настоял, пойдя со мной к доктору и заявив, что без лекарств мне не справиться. В то время я была готова на все, лишь бы муж перестал злиться, что материнство оказалось для меня таким трудным делом. Теперь-то я понимаю: мне нужно было просто-напросто как следует отоспаться.

Я накинулась на мужа в отчаянной попытке добраться до сейфа и проверить, там ли документы Сандро, или Массимо сказал правду и теперь нам придется вступить за них в битву, которая и определит нашу дальнейшую жизнь.

Массимо держал меня на расстоянии вытянутой руки. Но я увидела то, чего не заметила раньше. Он был потрясен. Потрясен тем, что у меня хватило духу пойти против него, что он так и не смог меня окончательно подавить, что воинственный дух по-прежнему со мной. Я попыталась собрать всю остроту своей энергии в шип, который можно вонзить поглубже ему в сердце.

– Интересно, а что подумают твои родственники, узнав, какой ты на самом деле? Анна всегда хвастается тобой перед продавщицами в супермаркете: «Он такой прекрасный семьянин. Стал мне настоящим утешением после смерти мужа. И отец замечательный, не боится засучить рукава и помочь». Что она скажет, если узнает, какой ты деспот и отморозок? Думаешь, Нико захочет, чтобы ты околачивался рядом с Франческой и давал ей советы по плаванию, если я ему сообщу, что ты грохнутый на всю голову и давишь кошек, которые тебя не любят?

Массимо скривился в ухмылке, вызывающе стиснув челюсти, но потом по его лицу пробежала тень страха, сменившаяся вспышкой неуверенности.

– Ты не посмеешь. Они тебе не поверят. Родная кровь – не водица. – И вдруг резко распахнул дверь: – После вас, мадам. Пойду-ка на всякий случай сфотографирую подбородок, вдруг мне понадобятся доказательства в суде.

До жути интересно, как Мэгги поступила бы с мужчиной, который задавил домашнюю кошку и решил взамен купить щенка, наверняка зная, что жена до дрожи боится собак.

Глава шестнадцатая

Лара

Даже не верилось, насколько быстро наступали четверги, неся с собой черные тучи ужаса для нас с Сандро. Обоих еще со вторника начинало корежить от неизбежности четверга и кошмарных уроков плавания. Уверена, Мэгги никогда вот так не приходилось считать дни. Вот бы мне хоть немного походить на нее – находчивую, оптимистичную, уверенную в себе. Способную не моргнув глазом сметать с пути любые препятствия.

Мэгги удалось здорово привести Лупо в норму. Она по-прежнему приходила несколько раз в неделю, помогая Сандро приструнить пса, когда тот пытался вернуться к прежнему буйству. И мне было неловко прибегать к ее помощи чаще. У нее и так хватало дел: привыкнуть к Анне, которая всюду сует свой нос, к падчерице и мужу, не говоря уже о собственном сыне и бизнесе.

И даже попроси я у нее совета, трудно представить, что хоть один человек на свете сумел бы решить проблему Сандро и его страха перед водой.

Не помогало и то, что гостевая спальня была заставлена кубками, медалями и фотографиями Массимо, на которых он триумфально вздымал руки, а темные кудри свисали мокрыми спиральками.

Сандро же еще младенцем всякий раз, когда я мочила ему лицо в ванне, устраивал полномасштабную истерику. Массимо винил меня, что я попросту внушаю ребенку собственные страхи: «Это ты делаешь его таким, вечно трясешься из-за каждой ерунды». Муж был убежден, что без моих негативных эмоций Сандро стал бы олимпийским чемпионом по плаванию.

К тому времени, когда сыну исполнилось три года, Массимо решил сам возить его в бассейн на тренировки: «Ему нужно научиться, пока он окончательно не пал духом». И как всегда, именно Массимо «обо всем позаботился». На глазах множества людей «опытный пловец направился в бассейн, чтобы продемонстрировать достижения не мальчика, но семейного мужа».

Массимо устраивал уроки для Сандро каждое субботнее утро. В первый раз я пошла посмотреть и поняла, что зря туда сунулась. Сначала-то даже ощутила некоторую гордость при виде Массимо, который, идя с сыном, выглядел в плавках таким загорелым, мускулистым и красивым, совсем не похожим на других мужчин с брюшками и татуировками, плещущихся в бассейне для взрослых. Я видела, как мамочки с дошколятами поправляли купальники и втягивали животы, радуясь, что их ряды пополнил такой красавчик. Им, без сомнения, было интересно, кто же та счастливица, которая потягивает с друзьями латте, пока муж возится с надувными игрушками.

Моя гордость сменилась огорчением, когда Сандро начал кричать, едва коснувшись воды. Массимо действовал правильно, изо всех сил пытался превратить урок в игру, то ныряя, то высовываясь из воды с криком: «А вот и я!» Но по мере того, как другие трех- и даже двухлетки начинали дрыгать ногами, а некоторые из самых смелых даже спрыгивали с бортика, Массимо улыбался все жестче, поскольку Сандро по-прежнему заходился плачем.

Муж смотрел на меня хмуро, словно это я посылала нашему сыну сигналы «кричи громче». В конце концов, к моему облегчению, тренер предложил повторить попытку на следующей неделе, и Массимо вынес Сандро, со смехом помахав на прощание всем мамочкам, на чьих лицах уже не было того восхищения, которое я столько раз наблюдала у женщин, глядящих на моего мужа.

Массимо отказался признать поражение, хотя потом, стоило только положить в рюкзак свернутое полотенце, Сандро тут же вцеплялся мне в ногу, лепеча: «Не купася, мамуля, не купася, остася дома, остася дома». Тем не менее муж не терял оптимизма и верил, что скоро Сандро будет сжимать в ручонках корочки всех четырех сертификатов «Утенка»[19].

После трех месяцев и мучительного инцидента с плавающими в воде какашками все бассейное дружелюбие Массимо уплыло в канализацию вместе с пластырями от бородавок и волосами. Оно сменилось обвинением в том, что это я избаловала мальчишку, а значит, мне и разбираться. Следующие несколько лет я задабривала Массимо тем, что постоянно гуглила статьи об олимпийских пловцах, которые начали плавать только после того, как пошли в школу. Большое впечатление произвел британец, который взял золото на Олимпийских играх в Рио, а в детстве так боялся воды, что никогда не садился в ванне. Однако Массимо не переставал твердить мне, что у Фаринелли кишка отроду не была тонка. Они всегда отличались силой духа, решительностью и, возможно, властолюбием. Когда Франческа показала Массимо свой последний трофей, тот назвал племянницу молодчиной, но не удержался и подчеркнул, что у Сандро непременно будет телосложение пловца и, когда он станет постарше, они составят грозную команду.

А теперь Сандро стукнуло семь, и терпение у Массимо лопнуло. Впрочем, и я не была готова к мучительным уговорам, которые каждый четверг предшествовали урокам плавания. Я увещевала Сандро и тащила за собой, но страх у него на лице разрастался по мере приближения к спортивному центру. Если удавалось уломать сына войти в воду, он крепко цеплялся за бортик, тихо постанывая от ужаса, а учитель кричал: «Давай же, отталкивайся, шевели ногами!» Но чаще всего мальчик вообще не лез в бассейн, а просто стоял в стороне, молча заливаясь слезами, а я беспомощно наблюдала с балкона наверху. Множество раз я уже была готова мчаться вниз и прекратить идиотский фарс, но понимала, что послабление будет недолгим, если я сделаю это без согласия Массимо.

Поэтому, когда муж в очередной раз заговорил о нашей ежегодной поездке в Италию, я воспользовалась случаем и предложила на время отказаться от уроков плавания и снова попробовать в августе, уже в отпуске, на солнышке, когда, глядя на Сэма и Франческу, наш сын, возможно, захочет последовать их примеру. И попытается все же научиться плавать.

Мое робкое: «Может, попробуем в этом году достать билеты на сиенское Палио[20]?» – муж отмел моментально, хлопнув рукой по столу:

– Ты знаешь, как я научился плавать? Отец несколько раз просто сбрасывал меня в воду в глубокой части бассейна. И вскоре я научился держать голову, чтобы не выхлебывать половину воды. И поверь, если Сандро не вытащит палец изо рта и не начнет прилагать усилия, этим летом в Италии я сделаю то же самое.

Как всегда, пытаясь помочь, я лишь ухудшила дело. Теперь передо мной стояла не только неразрешимая проблема, как убедить Сандро продолжать занятия, но и крайний срок.

В результате в тот четверг, когда Мэгги шла по дороге, Сандро сидел на обочине, уткнувшись лицом в рюкзачок с принадлежностями для бассейна.

– Пожалуйста, не заставляй меня туда идти, пожалуйста, не заставляй меня туда идти, пожалуйста, не заставляй меня туда идти…

Я стояла рядом на коленях, судорожно выискивая в памяти волшебное заклинание, которое поможет Сандро набраться смелости и отправиться наконец в ненавистный бассейн. Если бы я не настояла, Массимо устроил бы ребенку взбучку, после которой день в спортивном центре показался бы ему прогулкой по ярмарке: «Этот мальчик должен научиться делать то, что ему говорят!»

Мэгги подошла к нам.

– Лара, все в порядке?

Я изобразила улыбку.

– Все хорошо, просто Сандро не очень хочет сегодня идти в бассейн. Думаю, он просто подустал. – Видно было, что сын не знает, то ли приткнуться ко мне в поисках утешения, то ли встать на дыбы, если я обману его и подниму на ноги.

Мэгги присела рядом с Сандро.

– Эй, привет. Ты на велосипеде умеешь ездить?

Мальчик кивнул.

– Ну так плавание немного похоже. Пока осваиваешь, кажется, будто никогда не научишься. И вдруг – бац! В голове что-то щелкает, и все становится ясно и понятно.

Сандро снова опустил голову. У меня оборвалось сердце. Мэгги старалась быть доброй, но мне приходилось воспитывать ребенка с таким человеком, который не сомневался, что знает ответы на все вопросы и может мановением руки вылепить из Сандро нужного сына.

Точнее, именно такого сына, который был нужен самому Массимо. У каждого имелось простое решение, как заставить ребенка стать сильнее, смелее, брать пример с отца, получать удовольствие от спорта и вообще от жизни, не бояться насекомых, смело высказывать свое мнение. А вдруг все эти навязываемые качества мальчику чужды? Вдруг они не помогут ему обрести одобрение окружающих?

Заставив себя улыбнуться Мэгги, я попыталась отогнать мучительное сомнение, что сама сделала сына таким, поскольку везде видела скрытые опасности, долгие годы прислушиваясь к предостережениям отца, которые он делал из самых благих побуждений. Я даже жила дома, пока училась на бухгалтера, и ездила в Лондон, поскольку отец считал расточительством влезать в долги только для того, чтобы снять жилье поближе к месту учебы. «Кроме того, в Лондоне вечерами небезопасно». Поэтому радости студенческой жизни обошли меня стороной, ибо как раз в тот момент, когда начиналось веселье, я уходила, чтобы успеть на вечерний поезд.

Я уже начала поднимать Сандро на ноги, как заверещал мобильный. Наверняка это Массимо проверял, отправились ли мы уже в спортивный центр.

Но звонили из папиного дома престарелых. Я вскочила, сердце забилось как безумное. От звонков оттуда хорошего ждать не приходилось.

– Миссис Фаринелли? Мне очень жаль, но ваш отец упал и повредил лодыжку, возможно даже, сломал, пока непонятно. Сейчас у него врач, но ваш батюшка ругается и постоянно зовет вас.

О боже, боже. У меня внутри все оборвалось, будто наше с отцом время вдруг оказалось на исходе. Мне слишком многое нужно было сказать папе, прежде чем исчезнет навсегда даже та тень, которая от него осталась.

И ведь я же все время пыталась убедить Массимо свозить меня к нему, а муж отговаривался занятостью. Но сейчас ехать требовалось просто кровь из носу. Мысль металась между безумными планами и реальностью, где в кошельке у меня было всего десять фунтов. Я взглянула на Мэгги, которая все еще сидела рядом с Сандро. Попросить, что ли, у нее в долг?

Она подняла голову:

– Что-то случилось?

Я объяснила:

– Мне нужно добраться до папы на автобусе. Ты не присмотришь за Сандро пару часов?

– На автобусе? А разве отец у тебя не где-то в глуши под Уортингом? Туда же целую вечность добираться.

– Да, обычно меня возит Массимо, но сегодня он в Лондоне. Ничего, автобус тоже сойдет.

Я даже не знала, как ходит общественный транспорт после обеда и далеко ли я уеду за десять фунтов. Банковской карты, чтобы снять деньги, у меня не было, хотя казалось немыслимым сказать Мэгги правду: после того, как я в последний раз съездила к папе на такси, Массимо изрезал все мои банковские карты, а потом острым краем обломка нацарапал мне на пояснице: «Стерва». Я тогда совсем было решилась уйти от него, но Сандро подхватил бронхит, а Массимо очень встревожился и окружил сына заботой: каждый день помогал мне делать компрессы ему на грудь, покупал в комнату испарители, звонил врачам. Я упустила момент и к тому времени, когда Сандро поправился, вымоталась настолько, что была не в силах даже возражать Массимо, который решил выдавать мне «суточные», ежедневно после завтрака оставляя на столе несколько купюр. О том, чтоб собрать чемоданы и уйти, и речи не было.

Мозг у меня пылал. Придется притвориться, будто я потеряла кошелек. В голосе сквозила паника, что папино смятение будет нарастать и перейдет в замешательство, поскольку дочь никак не едет, хотя ему плохо и больно.

Но прежде чем я успела пуститься в объяснения, что у меня нет денег, Мэгги заявила:

– Давай-ка лучше я тебя отвезу, если не боишься ехать на моем костотрясе. А Сандро мы можем подбросить маме, они вместе заберут Сэма с тренировки и приедут сюда.

– Нет-нет, для тебя это слишком тяжело.

Мэгги схватила меня за руку:

– Глупости, давай, пошли скорее.

У Сандро же сделался такой вид, будто перелом дедовой лодыжки был лучшим подарком, о котором он мог мечтать.

Эх, детка. А плавание?

Я знала, что скажет Массимо. Схватит меня за плечо, до синяков впиваясь пальцами, подойдет так близко, что по его дыханию я учую, что он ел на обед: «Думаешь, увидеть папашку, который, блин, даже не вспомнит, что ты приезжала, важнее, чем научить нашего сына не тонуть?»

Я промолчу. И Сандро тоже.

А на следующее утро я помчусь за мокрыми простынями сына, пока их не обнаружил Массимо. И от самооценки мальчика, и без того ничтожной, отвалится еще кусочек.

– Лара? – Вид у Мэгги был ласково-растерянный. – Ну что, поехали?

Я все еще сомневалась:

– Не хочу доставлять хлопоты. Наверное, все-таки отведу Сандро на плавание, как и планировалось, и подожду, пока Массимо вернется домой. Просто поеду позже. С папой врачи, он в надежных руках.

На этот раз в голосе Мэгги послышалась досада.

– Никаких хлопот. Ведь ты бы сделала то же самое для меня. – Она повернулась к Сандро: – Да и ты, похоже, не очень-то расстроен, что придется грызть печенье с Берил, а не практиковаться плавать по-собачьи, верно?

Мысли путались. Все от меня чего-то ждали: Сандро поднял голову и смотрел умоляющими глазами; Мэгги ждала, что я приму логическое решение, хотя вся моя жизнь была настолько далека от логики, насколько это вообще возможно. Да еще ужасный образ папы, который воюет с сиделками и пытается в тумане спутанного сознания отыскать память о дочери, не понимая, почему она не едет.

Но ни одна из этих эмоций не имела надо мной такой власти, как страх перед Массимо и тем, что он скажет, когда узнает о пропущенном уроке плавания.

Мэгги провела ладонями по кудрявым волосам, отчего они растрепались еще больше, словно она только что вылезла из-под моста после пары бессонных ночей. Ее взгляд метался от меня к Сандро и обратно. Наконец я кивнула и шагнула к машине. Мэгги помогла Сандро подняться:

– Пойдем-ка поищем «Кит-Кэт», угу?

Напряженные плечики Сандро обмякли.

А мне вдруг стало понятно, почему Нико полюбил эту женщину.

Глава семнадцатая

Мэгги

Лара, почему-то застрявшая аккурат возле дома, оказалась весьма кстати. Последние недели Франческа все настойчивее спрашивала о проклятой золотой шкатулке, словно чувствовала, что я ей лгу. Снова начала киснуть, злобно прикалываться, едко насмешничать. А прошлой ночью накинулась на меня:

– Не знаю, почему ты до сих пор не удосужилась ее найти. Просто скажи, где она может быть, и я сама поищу. Непонятно, в чем проблема-то.

А проблема заключалась в том, что мне хотелось вообще никогда не находить и в глаза не видеть эту чертову коробчонку. В тот день я целую вечность просидела, размышляя, какой вариант хуже. Если отдать шкатулку Франческе, девочка кинется расспрашивать отца о надписи и обнаружит, что отношения родителей были вовсе не безупречными, после чего воспоминания о маме будут отравлены навсегда. А мне вдобавок придется наблюдать, как усыхает и скукоживается вера Нико в незыблемость первого брака, а сказка безоблачного счастья превращается в ущербную историю вульгарной измены. Или можно выбросить шкатулку и надеяться, что Франческа в конце концов про нее забудет, а гнев по поводу исчезновения вещицы постепенно рассосется сам собой. В результате я прислушалась к собственному сердцу. Оба они достаточно настрадались, и пусть уж лучше Франческа еще немножко на меня позлится. Как-нибудь потерплю.

Так что в тот день я дождалась, пока дом опустеет, а затем выглянула из окна наверху, проверяя, нет ли поблизости машины Анны. Не хватало еще, чтобы всевидящая свекровь выскочила, как чертик из табакерки, и поймала меня фактически на воровстве.

Для чего имелись очень веские причины.

Я запихнула шкатулочку со всем ее содержимым в полиэтиленовый пакет и зашагала к мусорному баку, который обычно стоял в конце дороги. По пути сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выскочит из груди и запрыгает по улице. Не понимаю, как грабители набираются смелости вломиться в чей-то дом.

Я на мгновение замерла, оглядываясь, словно закладчик, собирающийся оставить в укромном месте пакет с наркотиком. Я понятия не имела, сколько стоит шкатулка, но явно не меньше фунтов шестисот – семисот. Господи. На эти деньги можно было бы купить маме новый холодильник. И телик заменить, пусть даже и не самым навороченным, а попроще, просто новым. У меня в жизни не было такой дорогой безделушки, а теперь я собиралась бросить ее в помойку. С тем же успехом можно закинуть туда пачку денег. Я даже подумывала отнести побрякушку в какой-нибудь благотворительный магазин в городе, но отказалась от этой мысли, опасаясь, как бы Франческа не наткнулась на нее в один из своих покупочных марафонов.

Я медлила, вглядываясь через металлический бортик в хлам внизу. Ведь радость добрых воспоминаний не купить ни за какие деньги. Милая семейная реликвия, за которую так цеплялась Франческа, наверняка стоила немало. Но в конце концов я убедила себя, что будет много дороже несколько лет лечить девочку, если она узнает правду о матери.

И, быстро оглядевшись, пихнула пакет между старым диваном и сломанной лошадкой-качалкой, услышав последний вздох флейты и скрипки, когда шкатулка скользнула вниз, а затем стукнулась о дно бака. Меня тут же охватили тревога и чувство вины, порождая тысячи вариантов «а что, если», не говоря уже о мыслях в мамином духе, куда можно было бы потратить деньги, загнав вещичку на интернет-аукционе.

Но на обратном пути я наткнулась на Лару, которая стояла перед домом с таким потерянным видом, что стало некогда задумываться, было мое решение мудрым или же роковым. Если смотреть со стороны, я тоже иногда веду себя странно и непонятно, например разговариваю сама с собой, когда шью: «Может, серебряную блесточку рядом с красной», «А вот здесь просится полосочка черного кружева». Нико всегда дразнится, слыша мое бормотание, но Лара выглядела гораздо хуже.

Она несла какой-то бред в духе: «Мы действительно богаты, но я так и не удосужилась научиться водить», и никак не решалась прямо сказать, что ей нужно добраться до отца, а только лепетала о дурацком уроке плавания Сандро, сам же мальчуган с угрюмым видом сидел на газоне, уткнувшись в рюкзачок на коленях, и явно не рвался ни в какой бассейн. Боже, да поставь я кувыркания Сэма в бассейне выше необходимости следить, чтобы его бабушка не оказалась в инвалидном кресле до конца дней, мама задала бы мне такого жару, что хватило бы обогреть всю Шотландию зимой.

Когда наконец удалось уговорить невестку сесть в машину и мы привезли Сандро к моей маме, Лара отреагировала на наш дом примерно так же, как и Нико, когда впервые пришел ко мне. Принадлежность к зажиточному среднему классу выглядела в наших краях так же нелепо, как веганская сосиска в придорожной забегаловке: темно-синий шарф Лары, накинутый на шею для красоты, а не ради тепла, светло-зеленый кардиган с пуговицами-сердечками, волосы, блестящие от дорогого шампуня, – и полное отсутствие острой настороженности, характерной для большинства здешних обитателей.

Впрочем, мне импонировало, как она изо всех сил старается скрыть ужас при виде луж мочи, останков велосипедов, прикованных к перилам, двери с облупившейся краской. Слишком уж невообразимый контраст с теми элегантными особняками, где мы обе сейчас жили, окрашенными в нежные пастельные тона и оборудованными датчиками света, которые гостеприимно сияют от рассвета до заката.

– И долго ты здесь жила? – осторожно поинтересовалась Лара, когда мы топали вверх по лестнице к маминой квартире.

– Всю жизнь, пока у меня не появился Сэм. А потом вернулась сюда за три года до того, как встретила Нико. Просто больше не могла позволить себе снимать жилье.

Бог ты мой, да ведь мои слова звучат так, словно я пошла замуж за Нико из-за денег. Оставалось надеяться, что Лара меня уже достаточно хорошо знает и поймет, что это неправда. Хотя, судя по тому, как она крепче сжала руку Сандро, когда мы миновали пару подростков на лестнице, которых окутывал явственный запашок марихуаны, Лара, пожалуй, не стала бы винить меня за желание вытащить Сэма из этого дома.

В костюме-двойке и жемчугах Лара выглядела не хуже самой Маргарет Тэтчер, не хватало только похожей сумочки. У нее был такой вид, словно она ввязалась в авантюру и не уверена в благополучном исходе.

Я подтолкнула Лару к маминой двери, не давая угаснуть порыву смелости. Зато Сандро от предвкушения обещанного шоколадного печенья, похоже, воспрял духом – или это была эйфория неожиданного избавления.

Мама появилась в тюрбане из полотенца, хотя я предупреждала, что мы скоро будем.

Лицо у Лары сделалось такое, будто ей захотелось схватить Сандро и умчаться в богатый район Брайтона, где гостей встречают домашними свекольными пирожными или безглютеновыми оладьями.

Но мама мигом утащила Сандро, не дав Ларе возможности задуматься, заволноваться или дать сыну какие-то указания. Дай маме волю, к нашему возвращению Сандро уже скакал бы по дивану и хрустел чипсами: «Бедный клопик. Столько правил и ограничений, просто удивительно, как у него еще ум за разум не заехал. И вечные разговоры о том, когда он пойдет в университет да сколько страниц должен читать каждый день. Господи, мальчонка того и гляди превратится в наркомана-неудачника».

Я поспешила вернуться в машину, пока невестка не передумала. Однако Лара была сильно напряжена и почти всю дорогу до дома престарелых сидела выпрямившись, словно взведенная пружина, и без конца проверяла сообщения на мобильном. Непонятно, что беспокоило ее больше: что мама держит Сандро в логове социальной несправедливости, или что отец не в себе, а теперь еще и травму получил. Я попыталась ее успокоить:

– Уже недалеко. Твой папа, наверное, давно утихомирился.

– Очень надеюсь. Медсестра, которая сейчас с ним, сказала, что он ругается. А всегда был таким спокойным. Может, ему просто очень больно. – И она снова замолчала.

Раньше я не замечала шумов, стуков и скрипов, которые издавала моя древняя «фиеста» и которые являлись частью ее антикварной привлекательности, но не слышать их в гнетущем молчании было просто невозможно. В разговорах о личном Лара обычно ограничивалась обсуждением завтраков, поэтому я не чувствовала себя вправе задавать ту кучу вопросов, которая у меня накопилась, но стремление заглушить шумы перевесило такт.

– Давно отец болеет?

– Трудно сказать. – Она выглянула в окно. – Я родилась, когда ему было сорок три; он намного старше других отцов. Мама была на двенадцать лет моложе. После того как она погибла в автокатастрофе, папа начал бояться, как бы со мной чего-нибудь не случилось. Поэтому у него появилось множество забавных маленьких причуд: перед тем, как куда-то поехать, он сто раз проверял давление в шинах, в каждой комнате имелось по огнетушителю, везде стояли датчики угарного газа, а на дверях красовались до смешного большие замки. Этакий заскок по поводу здоровья и безопасности.

Интересно, как бы он реагировал, увидев, что моя мама прикуривает от газовой горелки и затыкает вентиляционные отверстия, сохраняя тепло.

Лара поерзала. Я ждала: она так и не ответила на мой вопрос, если я ничего не пропустила. Заднее колесо вдруг начало жужжать, и Лара оглянулась. Я поспешила перекричать шум:

– Значит, ему стало хуже?

Когда мимо прогрохотал грузовик, Лара вцепилась в сиденье. Хорошо, что она не умеет водить машину, иначе к Уортингу у нее бы уже болела правая нога.

– Со временем отец в каждую дверь вреза́л все новые замки и засовы и запирался так, что и сам с трудом открывал двери. А однажды нам с Массимо пришлось вызвать пожарную команду, чтобы войти. После этого мы поняли, что ему уже небезопасно жить одному, и нашли хороший дом престарелых.

Я представить себе не могла, что отправлю маму в богадельню, даже очень хорошую. Надеюсь, если понадобится, Нико позволит ей жить с нами.

– Ты часто к нему ездишь?

– Реже, чем хотелось бы. Папа не разрешал мне учиться водить, ужасно боясь, как бы я тоже не попала в аварию. Поэтому теперь приходится ждать, пока у Массимо появится время, а он часто уезжает, да и когда здесь, безумно занят. Жаль, что я так и не научилась.

Я покосилась на нее.

– По словам Массимо, ты не хочешь учиться, потому что заботишься об окружающей среде и не хочешь загрязнять атмосферу.

Она нахмурилась, а потом расхохоталась.

– Вероятно, его смущает, что я в свои солидные тридцать пять лет не умею водить даже малолитражку. Я похожа на борца за природу? Ага, как же! Я даже контейнером для пищевых отходов не стану пользоваться, если в нем завелись личинки.

Мне понравилось, что Лара вот так спонтанно раскрылась на минутку. Бо́льшую часть времени она выглядела такой боязливой и замкнутой, так опасалась высказать мнение, не одобренное Фаринелли, что я поразилась, увидев перед собой отнюдь не ту размазню, которой она казалась.

– Так ведь учиться никогда не поздно. Тогда сможешь навещать отца, когда захочешь, не дожидаясь Массимо.

Ставни снова захлопнулись.

– Вряд ли у меня получится. Я не очень способна к технике. Да и ходить пешком полезно: помогает держаться в форме, не дает набирать лишний вес.

Проблеск забавной, смешливой Лары исчез. Никогда не понимала, как женщины вроде нее, умные и образованные, вполне способные сложить два и два и сделать правильный вывод, умудряются впасть в зависимость от мнения мужчины, полагая, будто их роль в жизни состоит лишь в том, чтобы сохранять красоту и стройность в угоду мужу. Слишком уж в стиле 1950-х. Однажды я видела, как Массимо заскочил домой на обед, а Лара открыла двери в фартуке, словно все утро стряпала пастуший пирог. Интересно, заслышав, как в скважине поворачивается ключ, она кидается к мужу с тапочками и домашним халатом?

Наконец, исколесив бесконечные мили извилистых проселочных дорог, мы подъехали к дому престарелых.

– Подождать тебя в машине? – спросила я.

Лицо у нее затуманилось.

– Может, сходишь со мной? Если папа не сильно пострадал, ему наверняка будет приятно увидеть новое лицо. И хорошо бы кто-нибудь с ним поболтал, пока я общаюсь с персоналом и администрацией.

– Конечно.

Одна из сотрудниц, представившаяся Пэм, провела нас через вестибюль и заверила Лару, что, по мнению доктора, ее отец только вывихнул лодыжку, а не сломал, но за его состоянием обязательно проследят. Лара перечислила впечатляющий список того, что хотела бы знать, а Пэм с готовностью кивала, явно горя желанием перейти к ответам по всем пунктам. Мне бы даже в голову не пришло поинтересоваться давлением больного, узнать, какая обувь нужна, чтобы поддерживать лодыжку, и какие витаминные добавки способствуют заживлению.

Хотя Нико не раз говорил мне, что Лара очень умная, я никак не могла представить ее в качестве деловой женщины, которая разъезжает по миру с дипломатом в руке, привычно устраиваясь в залах ожидания, питаясь в гостиничных ресторанах и как должное принимая услуги парковщиков. Подспудная расторопность и тихая властность открыли мне Лару совсем с иной стороны, совершенно противоречащей недавнему растерянному лепету: «А как же урок Сандро по плаванию?»

Сам дом стал для меня неожиданностью. Я ожидала увидеть побуревшие ковры, давно не крашенные стены и пациентов в халатах, едва прикрывающих срам. На самом деле заведение больше напоминало холл в фешенебельном отеле, где расставлены вазы с лилиями, осыпающие одежду посетителей пыльцой, и столики с роскошными журналами, напичканными рекламой антиквариата. Однако сколько освежителя ни распыляй, а в воздухе все равно неприятно пахло болезнями и тленом. Я в очередной раз с уважением подумала о маме и полном отсутствии у нее брезгливости к подопечным, о ее способности сочетать практический подход «давай-ка приведем подушки в порядок» с мягким теплым словом.

Пэм провела нас в комнату, где в кресле, положив перебинтованную ногу на табуретку, сидел маленький старичок. На появление Лары отец отреагировал точь-в-точь как в душещипательных видеороликах: поднял голову, посмотрел на дочь, бегая по ней взглядом вверх-вниз, затем протянул руку, просиял и расплылся в улыбке. Сэм любил смотреть такие клипы, в которых владельцы воссоединяются со своими собаками, пробежавшими пол-Австралии, чтобы найти родной дом, или смеется младенец, когда мать появляется в поле зрения.

Я отступила, не желая мешать.

Лара подлетела к отцу:

– Папа, как же тебя угораздило? Как твоя нога? – Она наклонилась и обняла его.

Старик вцепился в нее, словно впитывая энергию дочери старым усталым телом. Потом схватил ее за руку и торжествующе крикнул мне:

– Моя дочь! Моя дочь! Красивая! Красивая! Ла… Ла… – Его пальцы с досадой забарабанили по подлокотнику кресла.

– Лара, папа.

Губы у нее продолжали дергаться, как будто сказать требовалось много, а уверенности в том, что она найдет понятные отцу слова, не было. На лице, словно тени, одна другую сменяли эмоции: грусть, любовь, нежность.

Она подозвала меня.

– Познакомься, папа, это Мэгги. Она замужем за Нико.

Отец нахмурил брови.

– Нико, Нико, Нико…

Лара примолкла. Старик словно мысленно пытался процедить грязную лужу в тщетных усилиях отыскать в ее мутной глубине блестящую монету.

– Ну ты же знаешь, это мой деверь. Брат моего мужа.

Он покачал головой.

– Твоего мужа. Ты замуж вышла? А когда? Почему мне не сказала?

– Я говорила. И ты ведь был на свадьбе, папа. Помнишь? Мы праздновали в «Маджестик», знаешь, в том большом отеле в центре Брайтона.

Пора было потихоньку ускользнуть. Мне совсем не хотелось наблюдать, как этот милый старичок с улыбкой Сандро корчится перед чужим человеком в умственном бессилии, как обнажаются прорехи в его памяти. И тем более не хотелось видеть личную боль Лары.

– Ты ведь помнишь Массимо, да, папа? – спросила Лара, и огорчение в ее голосе слышалось все явственнее.

Старик принялся рвать бинт на мелкие клочки.

– Массимо, Массимо, Массимо… – Это напоминало попытку подцепить приз в автомате с игрушками, когда клешня крутится так и этак, бешено раскачивается, сжимает когти, но схватить желанный айпод никак не может. Потом старик вдруг попытался встать, схватившись за палку рядом со стулом. – Массимо! Массимо! – кричал он, а Лара пыталась его успокоить.

Прибежала медсестра:

– Мистер Далтон, успокойтесь, а теперь осторожненько садитесь. Помните, вы повредили ногу.

В конце концов общими усилиями пациента усадили обратно в кресло. Он так разволновался, что было даже неловко смотреть.

Лара села рядом и похлопала его по руке.

– В следующий раз возьму с собой Массимо. Он очень хороший человек. Заботится обо всех нас.

Отец дергал манжеты рубашки.

Медсестра еле слышно предупредила:

– Только недолго, ему нужно отдохнуть.

Я наклонилась к Ларе:

– Пойду, пожалуй. А ты не торопись, пообщайся. Я подожду снаружи. – И попрощалась, помахав рукой: – Мистер Далтон, мне пора, но, надеюсь, еще увидимся. Берегите ногу.

Он посмотрел на меня так, как будто только что увидел. Потом, широко улыбнувшись, сказал:

– Конечно! Приезжайте еще вместе с Ширли. Хорошо, если у жены будет компания, пока я не вернусь домой.

Лара, низко опустив голову, принялась объяснять отцу, кто она такая.

Я вышла посидеть в машине.

Минут через двадцать невестка появилась подавленная, с красными глазами.

Мы отправились в обратный путь. «Фиеста» грохотала, но Лара была погружена в собственные мысли, и я помалкивала.

На полпути она сказала:

– Нужно чаще навещать папу. Он угасает все быстрее. Хорошо бы у Массимо было больше времени, чтобы возить меня.

Решение напрашивалось само. Я выстроила фразу таким образом, чтобы она звучала не вопросом или предложением, а непреложным решением:

– Научу-ка я тебя водить машину.

Глава восемнадцатая

Лара

Когда мы покидали дом престарелых, мне казалось, что с каждой милей от моего сердца отрываются маленькие кусочки, пока в груди не останется сморщенный грецкий орех, способный лишь на самые элементарные эмоции. Папа, который после маминой гибели сделал меня центром своей вселенной, через несколько лет, вероятно, вообще перестанет меня узнавать.

Обещание съездить к нему сразу после Пасхи Массимо так и не выполнил. К своему стыду, я почти полгода не навещала отца с тех пор, как мы виделись на Новый год. Полгода не ощущала на своей руке его невесомой высохшей ладошки, не наблюдала, как туман, окутавший его мозг, медленно рассеивается и на папином лице вспыхивает радость узнавания.

Я рухнула на сиденье, ломая голову, почему он так разволновался, когда я упомянула Массимо. Возможно, просто от чувства безысходности. Ведь как это, должно быть, ужасно – рыскать по закоулкам собственного разума, которые все больше окутывает тьма, в надежде набрести на тот уголок, где образ твоего ребенка еще сияет, давая тебе возможность узнать его наяву.

Мне все еще хотелось верить, что Массимо выбрал именно этот дом престарелых из благих побуждений. Мои опасения по поводу затрат он развеял с ходу: «Для своей матери я нашел бы лучший уход. Твой папа для меня ничем не хуже, и мы, к счастью, можем себе это позволить». На тот момент я была до смерти благодарна, когда муж настоял на лучших неврологах и лучшем интернате: «Это, правда, далековато, но ты же не хочешь, чтобы отец прозябал в какой-нибудь государственной помойке, где он будет весь день сидеть в мокрых памперсах перед телевизором».

Он так горячо обещал все уладить, обо всем позаботиться и дать мне возможность навещать папу в любое время, что я поборола свои опасения. Но на самом деле «далековато» обернулось фактической утратой родного человека. Не стоило и подсчитывать, как редко мы приезжали к отцу за последний год. Медперсонал тут специально обучали, чтобы они со спокойным и нейтральным выражением лица объясняли обитателям, почему дети, внуки и прочие родственники их не навещают, а появляются только в кризисных ситуациях. Лучше бы папа совсем потерял память, так и не узнав правды.

Пока Мэгги, крутя баранку, тактично молчала, у меня в голове прокручивалась одна и та же сцена. Десять лет назад Массимо каждый понедельник с утра пораньше отвозил меня из Брайтона в Оксфорд на встречу с клиентами. В результате я решила научиться сама водить машину, сказав, что это нелепо, когда он сначала тащится по магистрали, а потом торчит в баре отеля, работая на ноутбуке и дожидаясь, пока я освобожусь. И вообще, я могла бы спокойно добираться поездом.

Но Массимо и слышать об этом не захотел:

– Сейчас трассы забиты донельзя, и я не позволю тебе рисковать на них жизнью. Я бы просто с ума сходил, представляя, как мимо тебя несутся огромные фуры. Дороги теперь другие: когда я учился водить, пробок было намного меньше. Нынче стало небезопасно.

Мне необыкновенно льстило, что этот обаятельный мужчина, который мог выбрать в офисе любую девушку, готов вставать в полшестого утра, чтобы отвезти меня.

– Ты прямо как мой папа: хочешь закутать меня в вату, – засмеялась я.

В его голосе послышалась обида:

– Что плохого в желании защитить любимую женщину? К тому же так у нас есть время просто поболтать, побыть вдвоем, только ты и я. Мне очень приятно, когда ты рядом. Впрочем, если предпочитаешь одна в темноте слоняться по вокзалу, я попрошу секретаря заказать билеты.

Воцарилась тягостная тишина, которая заставила меня почувствовать себя виноватой, что не оценила такую доброту. И справиться с этим я не смогла, моментально вспомнив коронную папину фразу, сопровождавшую меня все детство, когда я ходила к кому-то в гости: «Старайся быть благодарной и не забывай говорить спасибо». Он боялся, что чужие родители сочтут меня невоспитанной сироткой, которой отец не позаботился внушить элементарные правила вежливости.

Поэтому вместо того, чтобы настаивать на независимости, я убедила себя, что мне очень повезло иметь рядом человека, готового со мной возиться и ради меня не жалеть усилий. Половина моих коллег-женщин часами находились в стрессе: либо за рулем, либо в толчее на железнодорожной платформе. Я же малодушно полагала, что рано или поздно новизна совместных поездок улетучится, мужу попросту надоест возить меня и в конце концов я получу вожделенные права.

Но потом родился Сандро, и Массимо счел, что в машине я могу отвлечься на плач младенца и непременно попаду в аварию. Теперь он беспокоился о моем здоровье: «Ты уже не занимаешься физкультурой, как раньше. Поэтому больше ходи пешком, это поможет тебе сохранять форму, ведь ты нужна мне здоровенькой, чтобы жить долго». И гладил меня по руке, уверяя, что будет к моим услугам в любое время, когда мне вздумается куда-нибудь поехать.

Каким-то образом незаметно пролетели годы, а подходящее время, чтобы научиться водить, так и не наступило, поскольку мое желание получить права почему-то обижало Массимо и вызывало упорное сопротивление.

Но это было тогда. Сейчас отец уходил во тьму, а меня не было рядом, я застряла вдали от него, и наши свидания зависели от луны, звезд и настроения Массимо.

Пришло неприятное осознание, что вся эта возня и забота о моей безопасности были просто прикрытием для тотального контроля. Массимо так или иначе перекрыл бы мне кислород, скажи я ему, что собираюсь научиться водить машину. Но был слишком умен, чтобы запрещать открыто. Поэтому сначала якобы возник финансовый кризис, и меня попросили сократить расходы на «излишества», потом добавились новые сложности, и пришлось отменить уже назначенные уроки, а главное – мне мягко, потихоньку, но постоянно капали на мозги, что у меня плохая координация, я не способна предвидеть действия участников движения и вообще вряд ли сдам необходимые экзамены. Эти разговоры непременно завершались фразой: «К тому же мы все помним, что случилось с твоей матерью». В результате я стала бояться даже овощерезки.

Но сейчас я была нужна папе.

И когда Мэгги предложила научить меня водить машину, я не стала отговаривать себя, как поступала обычно, а ухватилась за эту идею. И принялась судорожно искать способ преодолеть препятствия, которые мне наверняка будут чинить на этом пути. Говорить Массимо, что я учусь, не стоило: он тут же изобретет, как мне помешать. Но и просить Мэгги солгать ему тоже нехорошо.

– Ты действительно научишь меня?

Мэгги расхохоталась, словно ей показалось смешным само удивление, заключенное в вопросе.

– С удовольствием. Это доставит мне немалое удовлетворение. Мама так и не научилась водить, потому что мы были слишком бедны. Но ты-то в любом случае не хочешь зависеть от Массимо, который то и дело надолго отлучается и не может возить тебя в дом престарелых. А так в любой момент, как только захочешь, прыгнешь в машину и навестишь отца.

Мне хотелось, не выдавая своего отчаяния, небрежно бросить: «Да, отличная идея, заодно и повеселимся», а не скулить, как бедолага, который упал с парома, пересекающего Ла-Манш, и теперь цепляется за спасательный круг. Но, к своему ужасу, я не смогла выдавить ни слова: из груди словно выкачали весь воздух. Слишком давно мне не предлагали решить мою проблему, вместо того чтобы добавить новую. Рядом с Мэгги голова у меня всегда шла кругом. Ее здоровый житейский оптимизм был заразителен, вызывал ощущение, что да, жизнь бывает непростой, но для начала хорошо бы поставить чайник и успокоиться. Казалось, она сочувствовала бы даже той, прежней мне, не говоря уже о жалком существе, которое Массимо вылепил из меня за минувшие десять лет.

Мэгги остановилась на придорожной стоянке.

– Бедная ты моя, храни тебя Господь. – И, отстегнув ремень, крепко обняла меня.

Мне ни разу не приходилось вот так спонтанно, ни с того ни с сего, с кем-то обниматься, и ощущение было такое, будто мозгу велели оставить тело в покое. Обычно я находилась в состоянии постоянной готовности, что Массимо набросится на меня и нужно успеть улизнуть или смириться с тем, что любое проявление нежности станет прелюдией к утомительному сексуальному марафону.

Я на секунду замерла, а потом благодарно расслабилась.

Мэгги гладила меня по волосам, пока все мое замешательство, вся ярость из-за того, во что я превратилась, изливались наружу. Она оказалась очень тонким психологом, хотя сама обычно только отмахивалась: «Да что я там знаю-то? Просто пришиваю молнии. Умница у нас ты, Лара. Хотела бы я хвастаться, что у меня есть диплом экономиста, и чтобы все смотрели на меня и думали: “Ух ты, а она, должно быть, смышленая”».

Да уж, настолько смышленая, что позволила Массимо практически оторвать меня от родного отца.

В конце концов пришлось отстраниться от тепла и уюта, которые предлагали объятия Мэгги. Скажи я ей всю правду, она бы, наверное, решила, что я помчусь домой, соберу чемоданы и что-нибудь предприму. А что тут предпримешь? Какие варианты есть у женщины вроде меня, без собственных денег, без родных, а теперь, благодаря Массимо, еще и без друзей? Куда мне забрать Сандро, куда увезти, чтобы не травмировать еще больше, чем уже сделало непредсказуемое поведение его отца?

И я поступила как всегда. Затолкала эмоции поглубже и выставила щит из оправданий, которые обычно использовала, когда злилась на Массимо или, не приведи бог, отказывала ему: «Я устала», «Сандро меня нынче совершенно вымотал», «Прости, я знаю, ты вовсе не хотел меня обидеть, просто сегодня я слишком остро реагирую», – что угодно, лишь бы сохранить мир и не допустить такого накала ожесточенных споров, когда Сандро, заткнув уши, убегает к себе в комнату, пес принимается лаять, скакать вокруг и рычать, а Массимо – натравливать Лупо на меня.

Я откашлялась.

– Прости, Мэгги. Я слишком остро реагирую. Уж очень жутко видеть папу таким. Он ведь принял меня за маму.

Она склонила голову набок и обняла меня за плечи.

– Совершенно нормально ты реагируешь. Твоему отцу больно, он растерян, а ты расстроена. Тут нет ничего странного. Господи, Лара, дай себе передышку. Ты же не из бетона сделана. – Она помолчала. – А хочешь, я позвоню Массимо и расскажу, что случилось?

Но я не собиралась говорить мужу, что папе становится хуже.

– Нет-нет, спасибо. Иначе он разволнуется и заторопится домой. Ему и на работе хватает сложностей.

Мэгги скроила гримасу, которую я видела на лицах друзей, когда у меня еще были друзья: «Не будь такой размазней». И, как и они, раздраженно вздохнула.

Однако мне нужно было ее дружеское расположение, эта крупица нормальности в моем безумном мире.

– Но буду рада, если научишь меня водить машину. Как думаешь, мы сможем провернуть это в полной тайне? Было бы здорово удивить Массимо и в один прекрасный день просто сесть за руль. – Я затаила дыхание, гадая, сошла ли уловка мне с рук, согласится ли Мэгги на такое вроде бы невинное предложение.

Она кивнула.

– Всегда приятно удивлять мужей именно в тот момент, когда они убеждены, будто изучили тебя до мельчайших подробностей! Но встречаться нам придется где-нибудь за поворотом, подальше, потому что, зуб даю, Анна через видеонаблюдение следит, не приторговываю ли я фамильным серебром.

Меня охватил трепет предвкушения, мятежный дух, как донесшийся с далекой подростковой вечеринки гимн неповиновения, когда все топают ногами и молотят кулаками воздух, будто слова песни написаны специально для них. И я принялась придумывать, как из денег, которые муж выделяет мне на хозяйство, выкроить сумму, необходимую на временные права, не позволяя себе пойти на попятный. Если удастся показать Массимо, что я полна решимости вернуть себе контроль над собственной жизнью и давать ему отпор, он станет больше меня уважать.

Наверняка так и будет.

Глава девятнадцатая

Мэгги

Всю следующую неделю меня мучили сомнения, говорить ли Нико, что я собираюсь научить Лару водить машину, как только она получит временные права. Не хотелось, чтобы он проболтался Массимо и испортил ей сюрприз, но если начистоту, я ведь и так достаточно обманула его с этой чертовой шкатулкой.

А Нико только посмеялся:

– Флаг тебе в руки. Лара же педаль тормоза от педали газа не отличит.

Я шлепнула его газетой.

– Вы, Фаринелли, кучка чертовых шовинистов. Ларе будет полезно сделать что-нибудь для себя, а не просто бегать вокруг Массимо и Сандро. К тому же она сможет чаще видеться с отцом.

Муж потянулся к моей руке.

– Да ладно, думаю, это здорово, а ты молодец, что взялась. И не волнуйся, я ни слова никому не скажу. Массимо будет в восторге: бедняге не придется каждую субботу возить жену в супермаркет.

– Да, странновато. Так старомодно. – Я заглянула в глубины собственной души, дабы уточнить, а не завидую ли, пусть и самую малость, такой готовности Массимо помогать жене в самых обыденных делах. Ведь он и в самом деле с радостью разделяет с ней прозу жизни, а не отсутствует каждую субботу, отвозя Франческу на очередные соревнования по плаванию.

Я отогнала противоречивые мысли: мне не нужно, чтобы Нико околачивался рядом со мной, но при этом нужно, чтобы он сам хотел этого. Замужество меня явно смягчило. Нико выпятил нижнюю губу:

– Не желает ли мадам, чтобы я ходил с вами за продуктами?

– Спасибо, нет. Может быть, я слишком долго жила одна, но, чтобы выбрать салат в супермаркете, мне мужик не нужен. По-моему, Массимо с Ларой довели привычку ходить парой до абсурда.

Нико моментально ринулся на защиту брата:

– Не забывай, что Дон его бросила. Он тогда был по-настоящему потрясен. И теперь пытается не совершать тех же ошибок с Ларой. Старается изо всех сил. Да и Сандро – мальчик сложный, поэтому Ларе требуется немалая помощь.

Я скрестила руки на груди.

– Понятно, что твоей маме нравится делать вид, будто Лара ни с чем не может справиться сама, но так ли это на самом деле? Я видела, как она разумно распоряжалась делами в доме престарелых. Думаю, Лара умеет куда больше, чем вы все считаете.

Нико делано нахмурился:

– Что? Нападать на Фаринелли? Ты уже готова предать нас?

– Прости, я не это имела в виду, но быть матерью – тяжкий труд. Все тут же тыкают пальцем и напускаются с упреками и советами, если твой ребенок не ест горох, не все звуки выговаривает правильно или, как Сандро, не умеет плавать. Думаю, Ларе нужна передышка. Никто не ругает Массимо и не говорит, будто он плохо старался. Однако почему-то именно Лара виновата в том, что Сандро не занимается плаванием, как Франческа, или не любит собак.

Нико начал убирать со стола. Мне вдруг до жути захотелось поскандалить. Вот же вопиющая несправедливость: Лара вечно старается всем угодить, а никто не видит, что у нее самой хлопот невпроворот.

Но Нико – вот уж поистине прекрасный человек – внимательно меня выслушал.

– Может, ты и права. Лара действительно очень напрягается, чтобы быть идеальной матерью. Впрочем, они наверняка прекрасно разберутся сами. А у нас есть свои дети, о которых нужно беспокоиться.

Мне нравилось, когда муж говорит о детях «свои, наши». Неделю назад мы вместе ходили в школу Сэма на родительское собрание, и я с трудом понимала слова учителя об успехах или неудачах моего ребенка: уж слишком гордилась, что Нико сидит рядом, щеголяла им, словно призом в лотерее. Впервые мне показалось, что учителя не смотрят на Сэма через призму его социального положения: сын матери-одиночки, отца нет, живет в дрянном муниципальном доме, чего от него ждать-то? Хотя я была убеждена, что от нас с мамой мальчик получает больше любви, чем половина детей, чьи отцы по уши погружены в айфон и продолжают считать, что глажка – сугубо женское занятие. Но как же приятно, что еще кому-то интересно, сможет ли Сэм поступить в гимназию, – кому-то, кто считает образование обязательным и, в отличие от моей мамы, не думает, будто книги нужны только для того, чтобы подкладывать их под диван вместо сломанной ножки.

Мысли о Ларе продолжали меня донимать. Может, стоит все-таки поговорить с Массимо, чтобы он понял, как его жена расстроена из-за отца. Похоже, в их совместном прошлом крылась какая-то давняя неприятность или уговор, из-за которого Лара старалась не беспокоить мужа. Лично мне очень бы хотелось, чтобы Нико интересовался, чем опечалена его жена. Я, конечно, буду возить невестку к отцу, сколько понадобится, но когда нога старика придет в норму, наверное, Ларе стоит пригласить его в гости на денек, а я еще и маму позову в помощь. Уверена, она даже обрадуется.

Но все эти мысли испарились, когда, подойдя к люку на чердак, я увидела, что лестница в мою мастерскую опущена. А я всегда ее поднимала, когда уходила. К тому же в мансарде горел свет. Я топталась у подножия лестницы, воображение рисовало грабителей в балаклавах, высовывающихся из люка и размахивающих автоматами.

– Нико! – закричала я. – Кто-то забрался ко мне в мастерскую. – Наверху раздался грохот, что-то раскатилось по полу. – Да Нико же!

Муж выскочил из ванной, мой сияющий рыцарь в полосатом купальном халате, и бросился вверх по лестнице.

Прежде он никогда даже голос не повышал, но сейчас заорал:

– Франческа! Что, черт возьми, здесь произошло?

Ответа я не услышала, только сердитое бормотание, а потом снова голос мужа, сначала резкий, а потом смягчившийся. Я стала подниматься, но Нико высунулся из люка:

– Не заходи пока. Я просто разбираюсь с Франческой. Думаю, вы друг друга не поняли. Франческа считает, что ты выбросила ту шкатулку. Говорит, просила тебя отдать, но ты только отмахивалась, а завтра выставка дизайна, вот дочка и забралась сюда поискать вещицу.

Сердце у меня дрогнуло. В голове вспыхнуло воспоминание, как я воровски оглядываюсь, чтобы, не приведи бог, кто-нибудь не увидел, как я швыряю в мусорный бак злосчастную находку. Как признаться в содеянном, не воткнув нож в еще не зажившую рану?

Наверное, можно было нагло заявить: «Я искала твою шкатулку повсюду, но она, видать, завалилась в одну из сумок, которые я отправила в благотворительный магазин. Мне очень жаль. Давай я куплю тебе новую».

Живот подвело от мысли, сколько для этого придется выполнить заказов.

Но я нарушила слово, и теперь предстояло расхлебывать кашу. В то утро, когда мы убирали на чердаке, я пообещала, что ничего не выброшу без разрешения Франчески. И сама уговаривала девочку не стесняться желания сохранить на память какие-то мамины вещи. Кроме Лары, больше никто из нас не терял мать в юном возрасте, и Франческа имела право распоряжаться ее наследием по своему усмотрению. Хотя, честно говоря, я не ожидала обнаружить среди вещей Кейтлин неразорвавшуюся бомбу, способную разнести вдребезги благостные воспоминания девочки о матери.

Я слышала, как подошвы Нико и Франчески хрустят по половицам, которые я покрасила в белый цвет и сверху покрыла корабельным лаком. Что там могло хрустеть? Потом я поняла: падчерица перевернула лоток с маленькими отсеками, где я хранила бусины, пайетки и драгоценные камушки, которые выискивала на блошиных рынках, выкупала на интернет-аукционах, добывала в благотворительных магазинах. Моя маленькая сокровищница из жемчугов, стразов и драгоценных камней, теперь разбросанных повсюду и раздавленных ногами. В ту минуту я ненавидела Франческу. Мне надоело быть взрослой и разумной, мириться с отвратительным поведением, прикусывать язык и позволять Нико самому разбираться. Да, конечно, мне очень жаль, что Кейтлин умерла и что я не могу ее заменить, но сейчас я жалела, что вообще познакомилась с семейкой Фаринелли. Так и подмывало положить предел безобразиям тринадцатилетней паршивки, разрушающей дело моей жизни, хотя вся моя вина состояла лишь в том, что я пыталась защитить падчерицу от правды о матери и горького разочарования.

Хотелось подняться по ступенькам и наорать на Нико, который оказался таким слепцом, что не замечал, как жена, сунув в сумочку театральный бинокль, торопливо убегает якобы в театр, а на самом деле на свидание с хахалем. Еще, небось, и посмеивалась над мужем, который в это самое время пахал в своем садовом центре, заботясь лишь о том, чтобы успеть распродать очередные цветы, пока они не завяли. Но даже охваченная яростью, я знала, что никогда не воспользуюсь пакостным поведением Кейтлин как оружием. Да, отец Сэма втоптал меня в грязь, но я с самого начала знала, что он собой представляет: игрок, бездельник и бабник. Дин, видать, думал, что верность – это такая нелепая причуда, которую упоминают раз в год в рождественском гимне. И все же я плакала в подушку, убитая горем и потерянная, прижимая к себе новорожденного сына и не представляя, как жить дальше.

Попытка примерить те же чувства к идеальному образу женщины, у которой в ящике стола лежат только щетка для одежды, ложка для обуви да канцелярские скрепки, могла оказаться весьма болезненной. Но эта мысль меня не успокоила. Особенно когда Нико выбрался с чердака до странности довольный и вполголоса сообщил:

– Франческа очень сожалеет, что устроила беспорядок, но у нас наметился прогресс. Она наконец-то готова сходить на кладбище. Надеется, что это ей поможет.

Я уставилась на мужа, словно у него выросли две головы и обе они украшены ветвистыми рогами. Моя мастерская – место, где я зарабатываю гребаные деньги, – полностью разгромлена, а Нико изображает идиотский триумф. В этот момент я сама чуть не превратилась в злобного ребенка. Мне хотелось ворваться в комнату падчерицы, сорвать со стен дурацкие плакаты, расколотить все флаконы с лаком для ногтей, пока спальня не превратится в гигантскую картину из брызг, и в довершение вспороть пару-тройку пуховых подушек. Удержалась я с трудом, цепляясь за каждую клеточку взрослого здравомыслия.

Когда перед свадьбой я пробовала на вкус слово «мачеха», катая его по языку, то представляла себе непринужденные и дружелюбные отношения с падчерицей. Надеялась, что Франческа будет говорить своим друзьям: «Ну и крутая же у меня мачеха, мне так повезло».

Я горела желанием устраивать пикники, проводить выходные на пляже, где мы станем запускать воздушных змеев и прыгать через волны, держась за руки, пока ветер уносит вдаль наш веселый смех. Конечно, девочка никогда не забудет Кейтлин, но мне очень хотелось, чтобы Франческа считала мое появление счастливым событием.

И поглядите на меня сейчас: в желудке катается огромный жгучий шар гнева, грозя закупорить какие-нибудь важные сосуды и убить меня в молодом возрасте, а я, стиснув зубы, будто заглотила пару головастиков, невнятно цежу:

– Отлично. Давайте завтра разберемся.

Да уж, ясно, что я слишком увлеклась мечтами в диснеевском духе, а надо было готовиться к шоу Джереми Кайла[21].

Глава двадцатая

Мэгги

На следующее утро за завтраком не клевал носом только Сэм, который хотел знать, позволят ли ему устроить вечеринку на свой одиннадцатый день рождения.

– Массимо предложил помощь, мама. Он сказал, что знает множество игр с мячом и все устроит, если тебе некогда.

Я не знала, то ли злиться на Массимо, самовольно поднявшего планку ожиданий Сэма, то ли мысленно поблагодарить за то, что во всем этом дерьме с Франческой хоть кто-то обратил внимание на моего сына. Мальчик никогда не жаловался, но мне казалось, что мы уже давно не сидели рядышком и не посвящали время друг другу. Прежде в тесной маминой квартирке у нас было гораздо больше времени поболтать, посмотреть телевизор, просто побыть вместе. Теперь, постоянно занятая налаживанием худого мира с Франческой, я лишь время от времени на бегу гладила Сэма по голове и спрашивала: «Все хорошо, милый?», после чего мчалась дальше, не дожидаясь ответа. Впрочем, может, сыну пора слегка отстраниться от меня, наладить отношения с другими людьми, которые покажут ему огромный мир за пределами моего узкого кругозора.

Но даже если Сэм и заметил, что я не так сосредоточена на нем, как раньше, его уверенности это не поколебало. Он продолжал канючить:

– Так можно мне устроить футбольную вечеринку? А, мам? Можно?

Учитывая общую атмосферу в доме в то утро, план вечеринки с футболом среди отборных, ухоженных растений, которые Нико с такой тщательностью пестовал и лечил, выглядел не слишком уместным.

– Давай поговорим об этом в другой раз, голубчик. Сегодня мне нужно многое обдумать.

Например, как справиться с эмоциями в этой семье, которые, словно капризный фонтан, то еле сочились по капельке, то били мощной струей, сбивая меня с ног как раз в тот момент, когда я думала, что начинаю приспосабливаться.

Франческа не извинилась, а Нико ее и не заставлял. Я легла спать ужасно расстроенной, но муж прижал меня к себе и сказал, что мы разберемся, что решение найдется и что теперь, когда девочка готова осознанно посетить кладбище, ей, возможно, будет легче смириться со вторым браком отца. Но сегодня утром, типично по-мужски выбрав не самый подходящий момент, когда я изо всех сил пыталась застегнуть молнию на джинсах, Нико поинтересовался, а что же «на самом деле» случилось с той шкатулкой, причем таким вкрадчивым тоном, будто я сунула вещицу знакомому скупщику краденого, выжидающему под окном туалета. Хоть я примерно так и поступила, но обиделась, что муж посмел меня в этом заподозрить.

Нико нахмурился:

– Помню, она лежала у тебя на рабочем столе, а потом пропала. Может, кто-то заходил наверх и взял шкатулку?

Не знаю, намекал он на Сэма или мою маму, грешил на меня или просто перебирал возможные варианты, но мне совершенно не улыбалось ничего доказывать. До чего ж обидно: виновата во всех этих неприятностях Кейтлин, а мне приходится ее же и покрывать.

– Бога ради, я понятия не имею, где эта штуковина. Отложила ее в сторону, и она, должно быть, попала в другой мешок, который мы выбросили. Почему во всем, что не получается у Франчески, непременно должна быть моя вина?

Возникло неловкое молчание: нам обоим нужно было привыкнуть к тому факту, что раньше я, несмотря на любые провокации, никогда не относилась к Франческе с откровенной враждебностью, придерживаясь взрослой линии в духе «бедной девочке пришлось так много пережить», даже когда ее поведение было настолько дерзким и наглым, что впору растеряться.

На минутку мне подумалось: если бы я не суетилась перед семейкой Фаринелли, полируя щеткой лед, как в керлинге, мы все очень быстро оказались бы в огромном клубке единоличных интересов и бурлящих обид, вырвавшихся из глубины души на дневной свет.

Нико перед зеркалом завязывал галстук и выглядел совершенно измотанным и не отдохнувшим.

Я, громко топая, спустилась по лестнице, слишком взбешенная, чтобы волноваться о настроении мужа. Так и подмывало добежать до мусорного бака, выкопать злосчастную шкатулку вместе со всеми корешками билетов в оперу, любовными записочками, меню и прочими свидетельствами тайной жизни Кейтлин и сунуть мужу под нос со словами: «Вот, смотри, не такой уж офигенно идеальной женой и матерью она была на самом деле».

Но хотелось думать, что я выше подобных порывов.

Я надеялась, что так и есть.

Франческа умчалась в школу без пальто и попала прямо под летний ливень. Сэм наскоро обнял меня и тоже выскочил за дверь, явно забыв обо всем на свете, кроме обещания Массимо подарить ему на день рождения футболку сборной Англии. Слава богу, хоть кому-то из этой семьи с сыном мы нравились. Нико, отправляясь на работу, почти неприязненно бросил:

– Вернусь около шести и помогу тебе прибраться в мансарде.

Я уронила голову на стол, пытаясь правильно оценить ситуацию. Но в мозгу крутилась единственная мысль, небезосновательно связанная с молотом и наковальней. Едва я собралась с духом подняться на чердак и посмотреть, так ли ужасен тот хаос, который мне привиделся с пятой ступеньки лестницы, раздался звонок в дверь. Сквозь матовое стекло проступали очертания плаща, похожего на маленький бирюзовый шатер.

Я распахнула дверь.

– Мама! У тебя все хорошо?

– Да, вот решила заскочить по дороге домой. Только что закончила утреннюю смену у Дафны.

Я нахмурилась.

– У Дафны?

– Ну да, у той чокнутой старушенции, которая до сих пор думает, будто немцы у порога.

– Понятно. Заходи. Ты наверняка соскучилась по Сэму, но он уже ушел в школу.

– Его-то я как раз часто вижу, а вот тебя пора сфотографировать, чтобы не забыть, как ты выглядишь.

Чувство вины пронзило меня.

– Извини. Все так… – Я осеклась. Нельзя рассказывать маме, насколько на самом деле все плохо, хотя иногда мне было больно вспоминать те дни, когда мы втроем валялись на диване в ее квартире, закинув ноги Сэма нам обеим на колени, и смотрели телеигру «Сделка?!»[22], по очереди мечтая, как распорядились бы главным призом.

Мама всегда говорила одно то же: «Мне ничего не нужно, лишь бы вы с Сэмом устроились. Когда придет мой час, достаточно будет знать, что у вас все хорошо. И что ты, Мэгс, нашла подходящего мужичка».

Мы принимались дразнить маму, что она в неполные шестьдесят собралась на тот свет, а мама щекотала Сэма. И хотя наверху мистер Эмерсон громко шаркал по полу, а под окнами хулиганы пинали мусорные баки, я была счастлива. Ощущала себя на своем месте.

А теперь язык не поворачивался сказать, что я осуществила-таки мамину мечту, и приходилось изо всех сил избегать ее взгляда: глаз у мамы – что твой радар, не спрячешься.

– Чаю-то нальешь? – Она не скинула дождевик, не прошествовала в кухню и не ткнула в копку электрочайника, как делала обычно.

– А что плащ не снимаешь?

– Не осмеливаюсь, боюсь испортить интерьер, – хмыкнула она.

– Не глупи. Давай сюда. – Я схватила дождевик и потащила ее на кухню.

Мама огляделась, остановив взгляд на новой кофемашине в углу. Нико недавно купил этого сверкающего хромом монстра со всеми мыслимыми и немыслимыми наворотами: «За неделю продал пару шикарных летних домиков и несколько газонокосилок, так что у меня небольшой праздник». Стоило это чудо техники почти столько же, сколько мама платила за квартиру за месяц. И хотя цен на аппараты, предназначенные для варки «кофе в настоящих итальянских традициях», мама не знала, но и глупой не была.

Я выдавила из себя смешок:

– Да, это новая игрушка Нико. Ты же знаешь, он сам не свой до хорошего кофе. Хочешь попробовать?

– Если у тебя есть время.

Я заверила:

– Для тебя, мамочка, у меня всегда найдется время. – В глазах предательски защипало. Обычно мама врывалась как ураган и начинала фонтанировать историями о своих подопечных, но сегодня она была явно не в духе. После вчерашней расправы с моими швейными сокровищами и прохладной реакции Нико, не говоря уже о Франческе, мамино недовольное пыхтенье грозило меня прикончить.

– Извини, что давно не заходила. Здесь навалилось много забот, разбиралась с мастерской и запускала дело.

Мама оживилась:

– Закончила? Покажешь?

Я включила кофемолку, чтобы дать себе секунду подумать.

– Почти готово. Скоро приглашу тебя на великое открытие.

Мама бы наверняка знала, чем утешить Франческу, несмотря на эпопею с пропавшей семейной реликвией. У нее находилось нужное слово для каждого. Даже обитающие в нашем доме крепкие пацаны в худи расступались, чтобы пропустить ее, расталкивали друг друга локтями и держали язык за зубами, когда мама проходила мимо со своим радостным «привет, лапочки», как будто подростки носили чистенькую скаутскую форму и наперебой бросались собирать мусор и мыть машины.

Но я, единственная дочь, главное вместилище всех маминых скромных мечтаний и амбиций, не могла заставить себя выдавить: «Свадебный переполох оказался только началом моих проблем». Я даже себе не хотела признаться, насколько сильно Франческа меня ненавидит: настолько, что намеренно разрушила все мои драгоценные труды.

Я закончила варить кофе, наблюдая, как мама борется с искушением взглянуть на донышко чашки, чтобы прочитать название производителя. Я улыбнулась.

– Ты в последнее время не устраивала гаражных распродаж?

Мама захлопала в ладоши.

– Помнишь ту забавную табуреточку, которая стояла в углу гостиной? На ней еще горшок с цветком пристроился. В прошлую субботу какой-то старик купил ее за пятнадцать фунтов. Я половину отдала Сэму на новую пару вратарских перчаток.

– Вот и зря. Лучше бы себя побаловала.

Мама посмотрела на меня поверх чашки с кофе:

– А я хочу баловать Сэма. Он мой внук, если ты еще не забыла.

Никогда не видела маму такой колючей.

– Мамулечка, да никто же и не возражает. Я тебя чем-то расстроила?

Мамино лицо, которое даже в грустную минутку выражало готовность поймать веселье за хвостик, слезливо сморщилось. Кажется, она не плакала с тех пор, как десять лет назад усыпили нашего старого шустряка джек-рассела. Очень не хотелось думать, что причиной расстройства стали мы с Сэмом. Мама порылась в рукаве в поисках салфетки, в которой я узнала одну из тех, которые она прибирала в сумочку всякий раз, когда водила Сэма в «Макдоналдс».

– Прости, прости, Мэгс. Я рада за тебя, правда-правда, и не стоило нюни распускать. Просто я скучаю по тебе и Сэму. Мне без вас немного одиноко.

Я-то думала, она будет рада вновь заполучить свою квартирку в полное распоряжение и свободно там передвигаться. Но теперь представила, как бедная мама сидит в одиночестве на своем вытертом диване и ей не с кем обсудить провальные безе на кулинарном телеконкурсе. В результате я чуть сама не расплакалась от чувства вины за собственный эгоизм, когда без оглядки, пританцовывая, вошла в свой новый дом.

Мама потерла сухие костяшки пальцев, словно раздумывая, выдержат ли наши отношения очередное откровение. Потом фыркнула.

– Думаю, теперь, когда ты вышла замуж за Фаринелли и поднялась, тебе за меня стыдно. Вот почему ты не хочешь, чтобы я болталась поблизости.

– Да перестань, я всегда рада тебя видеть! – Я приготовилась к следующему маминому выпаду, гадая, где еще допустила позорную ошибку, какой вопиющий недостаток проявила, какой овраг не сумела преодолеть.

– Да? И когда ты в последний раз мне звонила и приглашала к себе?

– Ты моя семья. Тут приглашение не требуется. Приходи в любое время.

Однако здесь просматривалась закономерность. Когда я в последний раз выбралась выпить с подругами, они принялись подсмеиваться, что я, небось, удалила их номера из мобильного. И мне стало обидно, хотя мы и в самом деле стали встречаться реже. Но разве так случается не со всеми, кто выходит замуж? Если боишься растерять друзей, тогда и к алтарю не стоит идти.

Мама покачала головой, и на душе у меня заскребли кошки. Иногда мы препирались по пустякам, но по-настоящему никогда не ссорились. И мне вовсе не хотелось начинать сейчас, когда жизнь должна была наладиться.

– Ты можешь до посинения уверять, что мне здесь всегда рады, но если я захожу, ты вечно талдычишь: пальто повесь сюда, кружку поставь на подставку, не забудь вымыть руки, прежде чем помогать мне с ужином, осторожнее, не опрокинь стакан, словно я пятилетний ребенок, который и воды не выпьет, не пролив.

Я вздохнула, чувствуя, как утихает раздражение. С чего же начать? Как объяснить, до чего тяжело жить в окружении вещей Кейтлин и беречь их как зеницу ока, чтобы не дать Франческе повода сказать: «Мне так нравился этот стол/стакан/ваза/гребаная чайная ложка, но тут явилась Мэгги со своими родственничками и всё испортила»? Как сказать маме, что я трясусь от страха при одной мысли, что Анна увидит неряшливую кучу обуви Сэма, не до конца разобранные продуктовые сумки, ручки без колпачков, разбросанные по кухонному столу, и растрепанную, в затрапезных одежках, вторую жену сына? Что я всю жизнь пыталась приструнить себя и Сэма, но так и не достигла уровня, когда смогла бы не считать нас раздражающими волосками, прилипшими к воротнику гламурного лоска Фаринелли?

И дело не в том, что мама не принадлежала к их кругу.

А в том, что к нему не принадлежала я.

Я взяла маму за руку.

– Прости, что доставляю сплошные расстройства. Но сейчас у всех нас своего рода период адаптации, верно? Мы слишком долго были сплоченной троицей, и сейчас мне кажется, что я застряла посередине, пытаясь угодить всем.

Более точное объяснение грозило растянуться, как изношенный эластичный трос, который вот-вот лопнет и выбьет кому-нибудь глаз.

Лицо у мамы разгладилось.

– Помнишь Дафну, за которой я присматриваю? Сын забирает ее в отпуск на первые две недели августа, так что у меня тоже будут каникулы. Я отложила кое-какие деньги с гаражных распродаж. Как раз хватит снять трейлер в Корнуолле. Как думаешь, Нико позволит вам с Сэмом поехать?

– Конечно. Он будет только рад, если мы проведем время с тобой. Да и при чем тут «позволит»… у нас несколько более равные отношения.

Даже мама с чего-то взяла, будто я должна на коленях благодарить мужа за его доброту. Интересно, а думал ли кто-нибудь, как Нико повезло со мной? Но мама так разволновалась по поводу предстоящей поездки в Корнуолл, что не заметила моих резких слов.

– Можно даже сходить в «Райский сад»[23], если обменять мои подарочные купоны на билеты. А по телику показывали, что там и серфинг есть, Сэм сможет попробовать, а еще прекрасные пляжи, куча солнца – все равно что съездить за границу.

Слова «за границу» привели меня в чувство. Бог мой. Тоскана. Первые две недели августа.

Мама продолжала превозносить достоинства корнуоллского чая со сливками и планировала на всякий случай взять напрокат ветрозащитный экран, а у меня язык примерз к нёбу. Нельзя говорить, что мы не сможем поехать. Тем более сейчас, когда ей уже стало казаться, будто мы смотрим на нее свысока.

Но и позволять строить планы, а потом резко обломать тоже нельзя. Я застыла, а лицо и душа у меня пылали. Нужно было подобрать слова.

– Мамочка, прости, но я только сейчас вспомнила, что мы с Сэмом летим в Тоскану.

Она изумленно уставилась на меня, будто я заявила, что мы отправляемся в Америку на частном самолете.

– В Тоскану?

Я кивнула, надеясь, что хотя бы сегодня не придется уточнять: «А жить мы будем в замке».

Мамино лицо потухло, будто мы с Сэмом уплывали все дальше и дальше, за пределы ее досягаемости. Мне захотелось изо всех сил грести обратно, посадить маму в лодку вместе с нами, а не навязывать малоприятную роль стороннего наблюдателя жизни, которую ей не дано разделить.

Наверное, поэтому у меня вырвалась следующая реплика, бредовая идея, предложение, отмеченное ярлыком «катастрофа», мигающим в кухне вспышками стробоскопа:

– А почему бы тебе не поехать в Италию вместе с нами?

Глава двадцать первая

Лара

Временные права я получила через пять дней и в ужасе уставилась на свое затравленное лицо на маленьком фото. Почему-то мне казалось, что их выдадут через месяц-два, не раньше. Деньги из Массимо удалось вытянуть под предлогом вымышленной школьной экскурсии Сандро. Подавляя чувство вины, я и сына подучила солгать. Но ничего не поделаешь: папа шел первым номером.

Не позволяя себе пойти на попятную, я отправилась в город и приобрела несколько магнитных знаков «начинающий водитель», засунув их поглубже в сумку с такой опаской, словно купила леопардовые стринги и боюсь, как бы меня не застукали. Потом отправилась прямиком к Мэгги, волнуясь, не отказалась ли она от идеи. Невестка открыла мне с таким видом, будто не высыпается уже целую неделю.

– Что с тобой?

И на этот раз расплакалась она.

– Что случилось? – Я хотела ее обнять, но вместо этого лишь смущенно топталась в коридоре: слишком отвыкла и от дружбы, и от любых ее проявлений. Пока я еще работала, ссоры с бойфрендами, разносы от начальства и неудачи с ЭКО частенько загоняли меня поплакать в туалет, откуда приходилось через дверь громко отвечать сочувствующим. Теперь же меня настолько поглотило стремление сохранить в тайне собственную жизнь, что я уверилась, будто все остальные счастливы и каждое утро весело приплясывают перед зеркалом.

Она начала рассказывать, что произошло прошлым вечером.

– Бог мой. Что сказал Нико? Он был в ярости? – спросила я.

– Вряд ли он понимает, как важна для меня работа. Я ведь зарабатываю куда меньше Нико, вот люди и думают, будто я просто от скуки пришиваю пуговицы. Но я не хочу висеть ни у кого на шее. Все и так уже считают, что я вышла за Нико только из-за денег. – И Мэгги всхлипнула.

Мне стало стыдно, что я дала и себя втянуть в мелкую борьбу Анны за власть.

– Никто так не считает.

– Ужасно мило с твоей стороны, Лара, – всплеснула руками Мэгги, – но я точно знаю, что хотя бы один человек именно это и утверждает. Впрочем, вы с Массимо приняли меня очень радушно.

Слава богу, она не слышала реакции Массимо, когда Сандро проговорился, что на прошлой неделе был у Берил, а не в бассейне. Муж орал, что «тут явно не обошлось без хитрозадой коровы из соседнего дома, это ее блестящая идея – закинуть нашего сына в хренов наркопритон, а самим рвануть в гости к выжившему из ума старику, который даже день недели не в силах назвать».

– Хочешь, помогу тебе с уборкой?

– Я еще не знаю, насколько все плохо. Вчера вечером так и не рассмотрела толком. Сейчас как раз собиралась подняться.

– Так давай вместе. Чем скорее приведешь мастерскую в порядок, тем меньше будешь злиться.

Мэгги слабо улыбнулась в ответ:

– Спасибо. А когда закончим, сразу отправимся за город и найдем тихое местечко, чтобы превратить тебя в Льюиса Хэмилтона[24].

Уж не знаю, что чувствовала Мэгги, а я, увидев состояние мастерской, чуть не закричала. Но, видимо, невестка была сделана из более прочного материала. Она закрыла глаза, глубоко вздохнула и протянула мне один из лотков:

– Собери, пожалуйста, сюда синие и зеленые бусины и украшения со стразами.

Некоторое время мы работали молча, потом мне стало невмоготу.

– Для такого разгрома, наверное, был какой-то особый повод? Несколько недель назад я видела вас с Франческой и решила, что вы очень хорошо ладите.

Я вспомнила, как смотрела на кудряшки Мэгги рядом с гладкой темной головкой Франчески, когда они корпели над выкройкой летнего топа, который хотела девочка. Я даже чуточку позавидовала прирожденной любви Мэгги к детям. Мне трудно было общаться с Сандро непринужденно и спокойно: материнский инстинкт сдерживали неписаные правила Массимо, а к любви примешивался страх.

По лицу Мэгги, словно тень от листьев на фоне летнего солнца, пробежала смесь эмоций.

– У нас возникла размолвка из-за шкатулки, принадлежавшей ее маме. Франческа решила, что я ее выбросила, и очень расстроилась.

– Это была какая-то особенная шкатулка?

– Довольно красивая. Золотая, а на крышке выложено красными камешками сердечко. Стоит наверняка подороже пары шиллингов.

Кожу начало покалывать, меня охватил тошнотворный ужас, грозя разрушить мою и без того хрупкую вселенную. Коварный шепот подозрений, которые я подавляла годами, опять назойливо зашелестел в ушах.

– Так куда же она делась?

Мэгги колебалась. Я видела, что, в отличие от меня, она не считает ложь смазкой, сглаживающей жизненные ухабы. Наоборот: не имея привычки лгать, невестка в таких случаях терялась и путалась. И когда она решилась открыть рот, ответ был уклончивым.

– Представления не имею. Я нигде не могу найти эту штуку; наверное, выкинула случайно, когда убирала какие-то другие вещи. – Она попыталась улыбнуться. – Забавная такая вещичка: когда открываешь, наигрывала какую-то оперу, как на старинном представлении.

– Оперу?

– Ага. Как оказалось, Кейтлин любила такую музыку, а вот Нико в ней не большой специалист. Или просто мне не говорит. Наверное, не хочет, чтобы я чувствовала себя кретинкой.

Сердечко из красных камешков. Мелодия из оперы, когда открывается крышка. Шкатулочка, которую я нашла в углу ящика под одним из джемперов Массимо.

Подарок, который, как я думала, он приготовил для меня на Рождество пять лет назад.

Глава двадцать вторая

Мэгги

После того как мы закончили разбираться в мастерской, Лара поспешно слиняла под предлогом, что «нужно выгулять Лупо». Может, она трусила впервые сесть за руль, но столь ненавистная прежде собака стала вдруг для нее куда важнее разницы между сцеплением и газом.

Когда-то меня все любили. Заказчики, изложив требования к длине подола, молниям и вырезам, еще долго болтали со мной. Я получала открытки с благодарностью за спасение от женщин, которым срочно потребовалось платье для особого случая, и цветы от мужчин, испортивших единственный приличный костюм. А теперь все, кого я знала, бежали от меня, будто лишние пятнадцать минут в моем обществе грозили довести до белого каления. Пару раз звонил Нико, убедиться, что со мной все в порядке, и умолял простить Франческу, говоря: «Если мы преодолеем этот трудный период, то через несколько лет будем посмеиваться над былыми обидами».

Однако сейчас мне вовсе не казалось смешным, что придется убить целый день, заново сшивая платье, которое Франческа в ярости разорвала.

Я мечтала найти путь к прежним отношениям, еще до эпопеи с проклятой шкатулкой, когда падчерица иногда смеялась моим шуткам, а то и вставала на мою сторону против Нико, если тот дразнил меня за неряшливость. Когда мне не приходилось пинками гнать себя в комнату, если там сидела Франческа. И отыскать этот самый путь следовало до того, как мне станет все равно, пока не проснулся инстинкт самосохранения и не пресек на корню попытки прирастить к собственной душе чужого отпрыска, который меня ненавидит.

Конечно, Франческа была еще ребенком. Или я сама так и не повзрослела. А бедняга Нико оказался меж двух огней. Но телефонный разговор с ним лишь сильнее разозлил меня.

Я решила заехать за Сэмом в школу, просто чтобы выбраться из дома, хотя сын предпочитал идти домой пешком. У школьных ворот ко мне подошла одна из тех мамочек, что носят платья в стиле 1950-х, балетки и коротенькие жакетики.

– Вы ведь мачеха Франчески, верно?

Мне удалось выдавить «да», в котором сквозило подозрение, как будто я отвечала на вопрос незнакомца по телефону: «Вы хозяйка дома?»

– Я просто хотела отметить, как она великолепно плавает. Видела ее на соревнованиях в выходные. Потрясающий баттерфляй. И такая милая девочка, всегда здоровается при встрече.

Неимоверным усилием я удержала фразу «да вы шутите!», повисшую на самом кончике языка, будто у змеи, которая пытается разведать окружающую обстановку.

– Спасибо, – задушенно прохрипела я. Очевидно, ответ получился недостаточно заинтересованным, поскольку по лицу женщины пробежала тень обиды. Я взяла себя в руки и, улыбнувшись, сказала: – Да, мне очень хочется увидеть ее на плавательной дорожке.

– Ее допустили к региональным соревнованиям, так что, возможно, мы там встретимся, – добавила женщина, помахав рукой на прощание. Сэм сунул мне огромный рюкзак. Честно говоря, меня не удивит, если следующее поколение окажется ниже предыдущего из-за того, что детям приходится таскать на спине такую тяжесть. Но я знала, что слово «шкафчик» лучше даже не упоминать, иначе рискуешь насмешить всю округу.

Мы шли домой, Сэм без умолку болтал о Массимо и его крутости:

– А ты знаешь, что он занимался счетами одного из крупных футбольных клубов на севере? Он не может сказать, какого именно, но знает всех игроков… Давай пойдем к ним сегодня вечером и обсудим мой праздник?

– Ради бога! Хватит трещать о своем празднике. У меня проблем выше крыши, и уж прости, но твой день рождения стоит далеко не на первом месте.

Сэм обогнал меня, в поникших плечах читались разочарование и обида.

Меня захлестнуло чувство вины, я бросилась за ним:

– Сэм! Сэм! – Но он затопал прочь еще быстрее.

Когда я наконец догнала сына, он утирал слезы рукавом школьного блейзера.

– Сэм, миленький, прости. У меня был ужасный день, а я отыгралась на тебе. Конечно, мы обсудим твою вечеринку. Я сегодня же вечером поговорю с Нико.

Взгляд Сэма пронзил мне сердце.

– Ведь у меня первый раз будет целый сад для праздника. Я уже всем рассказал. Целый класс позвал. И ты сегодня утром говорила, что все нормально.

Замечательно: в этом доме каждый слышит только то, что хочет услышать.

– Целый класс? И сколько это?

– Да человек тридцать пять.

Я промолчала, боясь снова раскричаться.

– Это же нормально, да? Я не могу не пригласить их. Никто не верит, что я сейчас живу в хорошем доме. Мэтт Рейнольдс сказал, что я вру и по-прежнему тусуюсь с наркошами в муниципальной халупе. А потом притворился, будто вкалывает себе героин, и растянулся на полу.

Я не знала, кто такой Мэтт Рейнольдс, но если он когда-нибудь придет ко мне в дом, я специально оботру гамбургером край унитаза, а потом с улыбкой подам ему.

– Предоставь это мне, мальчик мой. Я посмотрю, что можно сделать.

Несколько часов с небольшими перерывами я гуглила мягкие футбольные мячи, которые не срубают головки цветам, пока домой не вернулся Нико и мы не углубились в проблему тридцати с лишним детей, которые расположатся в его ухоженном саду уже через две недели, как раз к моменту цветения мужниной любимой эхинацеи. Готовы ли мы к апокалипсису пионов и люпина, с которыми Нико возился часами, подкармливая их грибным компостом и жуткой смесью рыбных ошметков, костей и крови? Можно закрыть цветы экранами. А можно еще и родителей расставить по периметру, чтобы караулили перед мальвами, как часовые.

Я бродила по саду, пытаясь сообразить, есть ли вообще шанс, что целая армия детей сможет два часа играть тут в футбол, не повредив цветы и не разбив сердце Нико. В этот момент из французского окна появился Массимо, а за ним и Сэм с довольной мордашкой «а вот и тяжелая артиллерия».

Массимо неторопливо подошел, засунув руку в карман.

– Ты должна гордиться сыном. Мальчик далеко пойдет. Уже усвоил один очень важный урок: как получить то, что хочется. – Он взъерошил Сэму волосы и наклонился расцеловать меня в обе щеки на итальянский манер. Вот уж где мне поставили бы высший балл за обучаемость. Теперь я уже не попадала впросак, подставляя не ту щеку, и не пугалась этих поцелуев, словно закоренелая плебейка, которая ни разу не выезжала за пределы Англии.

Я сурово взглянула на сына:

– Только не говори, что приставал к Массимо со своим праздником.

Сэм ничуть не смутился.

– Скажем так, у него есть план и он знает, как его реализовать. – Массимо театрально взмахнул рукой.

Я рассчитывала, что деверь поможет мне мягко отговорить Сэма, но тот, похоже, наоборот, раздувал его надежды.

– Недопустимо, чтобы мальчик разочаровался, особенно после того, как эти паршивцы, которые притворяются его приятелями, осмелились над ним подшутить. Шантрапа мелкая. Итак, мы собираемся устроить праздник из праздников, чтобы положить конец злословию и показать всем, на что способна семья Фаринелли.

Сэм аж подпрыгивал от волнения. Я посмотрела на розы Нико и представила, как поверженные насмерть пышные головки падают, рассыпая лепестки ароматным ковром.

– Ну да, только страшновато за сад.

Массимо похлопал меня по плечу:

– А вот здесь, милая Мэгги, ты и оценишь по-настоящему, что вышла замуж за одного из Фаринелли. Мой дорогой брат не должен убиваться из-за погибших гортензий. Поэтому мы приглашаем вас провести вечеринку у нас в саду, где ребенок и собака уже сделали свое дело.

– А еще у Массимо есть здоровские идеи для игр на батуте, – выпалил Сэм.

– Это очень мило с твоей стороны, но что скажет Лара? Вряд ли она захочет, чтобы в доме буйствовала орава детей. Ты сам-то понимаешь, во что вы ввязываетесь? Для Сандро когда-нибудь устраивали праздники?

На лице Массимо мелькнуло раздражение.

– Сандро не любит праздники.

Повисла неловкая тишина, и я поняла, что ненароком задела больное место.

– Нет, Лара возражать не будет: мы гораздо меньше переживаем за свой сад, чем Нико за свой. Уж Лупо об этом позаботился, – и Массимо закатил глаза. – При жизни Кейтлин мы и вовсе едва осмеливались ходить по траве. Она и собаку-то не завела не в последнюю очередь потому, что опасалась желтых пятен на лужайке.

Мне аж обнять его захотелось. Хоть кто-то обнаружил крошечный недостаток в святой Кейтлин и ее житии. Все равно что найти на тротуаре крупную банкноту: жизнь она коренным образом не переменит, но настроение ненадолго поднимет.

– Ты уверен? Лара точно согласится? – Я все еще переживала ее внезапный уход этим утром. И не горела желанием добавлять к своим прегрешениям вечеринку для маленьких крикунов.

– Ей наверняка понравится.

У Лары было много достоинств, однако стремления унимать и развлекать детей я среди них не наблюдала. Но Массимо был так необычайно щедр и воодушевлен, что спорить с ним значило проявить вопиющую неблагодарность.

– Тогда устроим праздник в воскресенье через две недели, – заключил он. – У меня еще будет суббота, чтобы все подготовить. Скажем, с трех до пяти. Родители могут выпить, когда придут забирать своих чад. С меня все игры… А идей и в самом деле масса.

Если для Сандро никогда не устраивали праздников, Массимо рискует попасть в ловушку, типичную для мужчин, убежденных, что они могут с бухты-барахты явиться на главное мероприятие, не беспокоясь ни о каких деталях подготовки. Значит, Ларе, в соответствии со своими строгими стандартами, придется начищать дом, чтобы гости могли со спокойной совестью забросить в рот упавший на пол бутерброд, в то время как муж будет эффектно крутить на пальце футбольный мяч.

Нельзя, чтобы Массимо ставил Лару перед свершившимся фактом, чтобы она решила, будто ею воспользовались. Я попыталась снова:

– А давай прямо сейчас заглянем к Ларе и сообщим о наших планах, пока мы не зашли слишком далеко, а обо мне не начали складывать семейные легенды как о самой постылой родственнице.

Массимо меня удивил: подхватил на руки и закружил.

– Ты, дорогая Мэгги, лучшее, что когда-либо случалось с моим братом, живительный глоток свежего воздуха в его напряженной жизни. Так что разберись с ним, а я поговорю с Ларой. – Он повернулся к Сэму: – Это будет твой лучший день рождения, приятель, наверняка в школе целую неделю только об этом и будут говорить.

Сэм сиял. Но на меня, помимо беспокойства, что мы со своими проблемами навязываемся соседям, вдруг нахлынула грусть, что это не Нико так старается ради Сэма. Надежды на то, что мы станем одной большой счастливой семьей, где дети будут видеть в нас просто маму и папу, независимо от степени родства, казались все более несбыточными. Слава богу, я хоть смогу отплатить за щедрость, научив Лару водить – при условии, конечно, что в ближайшее время мне удастся усадить ее задницу в машину. Мне не терпелось увидеть удивление Массимо, когда жена с восторженным воплем выскочит из-за угла, размахивая водительскими правами. Нагрузки у него станет определенно меньше, ведь уже не придется работать таксистом для жены. А у меня наконец-то появится свое местечко в семейной истории, и я смогу скромно улыбаться в уголке, пока Массимо будет потчевать всех рассказом, как «Мэгги, вот ведь озорница, помогла Ларе сдать экзамен на права, а я ничего не знал».

Глава двадцать третья

Лара

От Мэгги я вернулась уже в обед, и в желудке у меня была такая пустота, что, съешь я орешек, он грохотал бы внутри, как в пустой жестянке. Так, значит, ту шкатулку Массимо подарил Кейтлин. И как это следует понимать? Что у них был роман? Или он просто сделал ей подарок, о котором не сказал мне? Я действительно не замечала того, что происходило у меня перед носом, или Массимо провернул свой обычный трюк, изображая заботливого деверя, ищущего идеальный подарок для невестки?

Я рылась в памяти, ища подозрительные моменты, но находились только случайности, которые легко могли быть результатом того, что муж назвал бы моей склонностью раздувать из мухи слона. Когда во время болезни Кейтлин Массимо читал ей вслух, это можно считать подозрительным или он всего лишь проявлял доброту? А ходить с ней в оперу, потому что Нико ненавидит классику, а мой муж любит, – это уловка или целесообразность? Направлять руку Кейтлин, пока она добавляет трюфели в ризотто с грибами, которое Массимо же и научил ее готовить в нашем последнем совместном отпуске в Италии, – это вопиющее предательство или его обычная любовь к прикосновениям?

Я сделала себе чашку чаю и попыталась мыслить здраво. Пять лет назад, когда я перед Рождеством обнаружила в ящике стола золотую шкатулочку, Сандро было два с половиной года. И справедливости ради следует отметить, что мы Массимо далеко не на все смотрели одинаково, хотя мне и в голову не могло прийти, что из-за наших разногласий он перепрыгнет через садовую ограду и устроит себе небольшой расслабон с Кейтлин по самой банальной причине: «Жена меня не понимает».

То Рождество совпало с периодом, когда на всех семейных сходках Фаринелли обсуждался один вопрос: «В какое время укладывать ребенка спать, или Бунт Сандро, который отказывается ложиться в положенный час». Анна возглавила кампанию «Быть в постели к семи, иначе начнется великое бедствие», отмахнувшись от моего контраргумента, что в Италии дети, похоже, встают с петухами. Она лишь фыркнула: «Но Сандро живет в Англии, Лара».

Затем вступала Кейтлин с обличительной речью «Исследования показывают…», мне же оставалось только забиться в уголок и помалкивать, а Массимо обвинял меня, что Сандро засыпает, только если я сижу с ним, пока он не вырубится.

Но в преддверии Рождества муж решил, что, поскольку он уезжает в отпуск на пару недель, пора разобраться в «спально-скандальной ерунде».

Я прихлебывала чай, вороша воспоминания о той святочной неделе, затем передумала и попыталась выбросить все из головы. Не хотелось припоминать, как я поглаживала Сандро по лбу, дожидаясь, пока дыхание ребенка станет сонно глубоким и ровным, а Массимо раздраженно взбежал по лестнице в детскую и словно клещами стиснул мне запястье пальцами.

– Ты же не будешь сидеть здесь всю ночь.

– Ш-ш-ш. Через минуту ребенок уснет.

И тут началось.

Сандро, встревоженный резким тоном отца, распахнул глаза:

– Мамочка, мамочка, не уходи, не уходи.

Массимо рывком поднял меня.

– Пора спать, Сандро.

Сын задрал подбородок:

– Нет, папочка, не пора. – И отбросил одеяльце с динозавриками, готовый вылезти из постели и кинуться мне в объятия.

Я еще пыталась уладить дело:

– Погоди, сейчас я его успокою, а потом спущусь к тебе.

Но муж принялся заталкивать ребенка обратно в кровать, у Сандро началась истерика, а Массимо принялся орать на него, пытаясь заставить замолчать. Потом вытолкал меня из спальни под нарастающие детские крики, захлопнул дверь и встал перед ней.

– Спускайся.

В ответ на мольбы позволить мне вернуться и успокоить Сандро Массимо пригрозил войти и наподдать сыну:

– Я заткну этого сопляка. Он у меня узнает, кто здесь главный.

Ручка двери, которую подпирал Массимо, дергалась вверх-вниз, и каждая крошечная частичка меня стремилась ворваться внутрь и сказать своему дрожащему от ужаса ребенку, что он в безопасности, что не нужно бояться, что мама рядом. Но в результате я спустилась в кухню и принялась напевать себе под нос, чтобы не заорать в голос, однако все же слышала, как муж заходит в спальню Сандро.

Массимо никогда не бил ребенка, но в муже ощущалась постоянная напряженность, которая однажды могла вырваться наружу, хоть он и сдерживал себя.

Вечера стали похожи один на другой. Я начинала нервничать из-за «концертов перед сном» сразу после завтрака. Но через две недели Массимо объявил о своем триумфе, самодовольно повествуя, как легко Сандро стал засыпать, и разглагольствуя, что ребенку просто требовалась «твердая рука».

Я не стала ему говорить, что Сандро снова начал мочиться в постель, а ведь уже добрых два месяца такого не случалось. Я сама справлялась с неприятностями. Тихо, без помпы.

Но деспотизм Массимо в вопросах сна еще не означал, что муж гулял налево. Я не припоминала, чтобы он надолго пропадал. Зато очень хорошо помнила, как в отсутствие Массимо в доме становилось легче и свободнее дышать: никто не демонстрировал ребенку «кто в доме хозяин» при каждом удобном случае, а я могла не укорять себя за излишнюю мягкость, а просто наслаждалась общением с двухлетним сыном и следовала инстинктам, не пропуская их через фильтр неуемных ожиданий Массимо.

Но если бы муж завел роман, я бы, конечно, заметила. Правда ведь? Или, наслаждаясь отсутствием Массимо, когда мне не приходилось контролировать поведение Сандро, попросту закрывала глаза на долгие отлучки мужа? Я поставила чашку в раковину и достала средства для мытья окон. Некоторые женщины, чтобы поднять себе настроение, принимаются петь и танцевать, а я мою окна. Нахожу утешение, стирая грязь и отпечатки пальцев, все прежние события, оставляя лишь незамутненный взгляд на мир снаружи и запах чистоты и свежести внутри.

Начала я с гостевой спальни. Удивительно, как запачкались там окна, учитывая, что в последний раз здесь несколько лет назад останавливался папа – до того, как переехать в дом престарелых. Протирая окно, я смотрела на дом Нико и Мэгги и любовалась сиреневыми клематисами под окнами их спальни. Нико действительно был богом садоводства.

Я отскребала скопившуюся в уголках рам грязь и размышляла, мог ли муж завести роман с Кейтлин. Массимо никогда не поступил бы так с братом. Он всегда заботился о Нико. Скорее всего, муж в то время сказал мне о подарке, а я не запомнила.

В те поры он твердил, что мне пора уже оставить «беременное мышление» и больше ничего не забывать. Какой же глупой я была. Неудивительно, что Массимо во мне разочаровался, ведь я поступала так, как привыкла: слишком беспокоилась, слишком многого опасалась, слишком верила в худшее.

Но папа всегда учил: «Опасаться нужно, страх – это защитная реакция, детка, ибо, как мы знаем, если что-то должно случиться, то случается худшее». Однако спустя годы избавиться от этой привычки оказалось очень трудно. Нужно поучиться у Мэгги. Вот она ждет от всех добра и только смеется над теми, кто ее обманывает.

Сегодня, в возрасте тридцати пяти с половиной лет, я собиралась снова радоваться жизни. И для начала, пожалуй, пригласила бы папу на денек, а то и с ночевкой, в зависимости от того, как он справится. Очень хотелось бы, чтобы он снова спал в этой комнате. Потребуются, конечно, кое-какие приготовления, но я не сомневалась, что с помощью Берил мы справимся. Если я все устрою, когда муж будет на работе, он не сможет возразить. Конечно, по-своему Массимо хотел для моего папы самого лучшего, просто его раздражало, когда рядом кто-то сморкается или устраивает аварию в туалете. Но, надо признать, немного найдется мужчин, готовых выложить целое состояние за даже не кровного родственника, а приобретенного в браке. Однако при удобном случае надо будет поискать другие варианты ухода за папой. Где-нибудь поближе; возможно, и стоить будет не так дорого. Папе нужны не свежие лилии в комнате, а родные лица вокруг.

Я закончила с уборкой, лихо обмахнув подоконник и радуясь родившемуся плану. Вымыть окна, привезти папу погостить, проехаться по ближайшим домам престарелых, научиться водить машину, избавиться от нелепых мыслей, что у моего мужа был роман с невесткой… Стать Ларой-«лови момент»-Фаринелли.

Я сбежала вниз как раз в ту минуту, когда Массимо входил в дверь. На волне вновь обретенной уверенности я обняла его и поцеловала.

– Чему обязан таким удовольствием? – Он притянул меня к себе, поглаживая по спине. – Где Сандро? – шепнул он.

– Ушел к твоей маме на обед.

– Тогда с нетерпением жду вас наверху, миссис Фаринелли.

Вот оно, доказательство, что он все еще любит меня. Нужно перестать сомневаться в нем. Невзирая ни на какие недостатки, Массимо всегда нравился мне. Даже в худшие времена мы не прекращали заниматься сексом.

Он бы такого не допустил.

Глава двадцать четвертая

Мэгги

Не успела я подумать, что надо бы договориться о вечеринке с Ларой, как она заглянула сама, да еще и с ворохом идей для закусок, которые можно есть руками. Думаю, она подразумевала сэндвичи с ветчиной и сыром, и я легко подавила искушение подразнить невестку, предложив рыбный паштет и бутерброды с майонезом в мамином исполнении.

– Массимо уже все приготовил: и водное поло – хотя дело это мокрое и грязное, – и американский футбол, и батут, и полосы препятствий. Еще купил несколько обручей и баскетбольных корзин… не представляю зачем, но план у него точно есть.

Я закусила губу.

– Ты уверена, что все нормально? Это так великодушно с вашей стороны.

– Да никаких проблем. Вообще-то, Массимо великолепно ладит с детьми, умеет их завлечь. Нам останется только всех накормить.

Я поискала ручку и бумагу, чтобы составить список.

– Ну, наверное, об этом позабочусь я.

– Не нужно. Массимо уже заказал продукты в гипермаркете. – Лара сияла, торжествуя, что у нее такой необыкновенно расторопный муж.

А я почувствовала легкое разочарование, и это было явным признаком моей завистливой и скаредной натуры. Сэму ведь никогда еще не устраивали праздников – в нашей-то тесноте! – поэтому я с нетерпением ждала, как мы с сыном пойдем выбирать угощение и я буду терпеливо ждать, пока мальчик мучительно колеблется между попкорном с карамелью и чипсами, пиццей «маргарита» и «пепперони».

Лицо у Лары потухло.

– Все хорошо?

– Да-да, конечно, спасибо. Мне просто неловко, сколько хлопот мы доставляем вам обоим. – Я смущенно ерзала, раздумывая, не сунуть ей в руку купюры. Или разговоры о столь вульгарных материях, как деньги, противоречат очередному семейному правилу, которого я еще не усвоила? Пожалуй, пусть-ка Нико с этим разберется.

* * *

В день праздника Сэм вскочил на рассвете и умолял отпустить его к соседям. Хотя мне Франческа по-прежнему демонстрировала теплоту зимнего утра, энтузиазму Сэма она порой сопротивляться не могла. А тут ему еще и удалось заставить ее сыграть с ним в сложную игру с мячом в патио, которое Нико специально для этой цели ничем не засаживал. Их подколы были, конечно, грубоваты: «Да я тебя обыграю, даже если мне одну ногу привяжут за спиной», «Эй, девчонка, да ты только и можешь, что в бассейне плескаться», – но сын хотя бы не путался у меня под ногами.

К двум часам удерживать его дома стало уже невозможно, и мы отправились помогать Ларе готовить стол. Мама в точности отразила мои мысли, воскликнув:

– Боже ж ты мой! Вот не знала, что мы устраиваем королевское чаепитие!

Пока Лара копалась в холодильнике, Сэм принялся махать руками, одними губами интересуясь у меня, а где же чипсы. Я выгнала его в сад покидать мяч Лупо, пока сын не задал тот же вопрос Ларе, а мамину реплику заглушила словами:

– Выглядит просто фантастически, Лара, – думая про себя, что все эти нелепые волованчики и маленькие хрустящие хлебцы с плевком какой-то хрени – оливковой тапенады[25]? пасты из анчоусов? – вряд ли придутся по вкусу толпе малолетних пиратов. Да и вяленые помидоры и тарталетки с козьим сыром, скорее всего, тоже будут не ко двору. По моему опыту, чем больше простых бутербродов, тем лучше.

К сожалению, мама моих сигналов не понимала.

– Думаю, надо добавить ломтики сыра и ананасов на шпажках и простеньких булочек – уж они-то обязательно понравятся.

Тут вмешался Массимо, спортивный и загорелый, как молодой футбольный тренер. Он оглядел стол и заявил:

– Вы правы, Берил. Все это отлично подойдет для затравки, но ведь десятилетки – они же как саранча.

Лара вспыхнула и пробормотала, заикаясь:

– Но я думала… ты же велел обойтись без всяких там булочек, гамбургеров и сосисок.

Массимо театрально отступил назад.

– Нет, душа моя, я как раз говорил, что их обязательно нужно приготовить. А все эти причудливые штучки понравятся только взрослым. – Он взъерошил Ларе волосы. – Честно говоря, дорогая женушка, что-то ты с каждым днем все больше витаешь в облаках. Однако тут ты отлично потрудилась. Люблю тебя.

Лара кинулась к холодильнику, вытащила груду сосисок и принялась размораживать их в микроволновке. Дожидаясь, пока они оттают, она без конца разглаживала руками джинсы и выглядела такой замордованной, что мне захотелось все отменить, забрать маму с Сэмом и тихо прогуляться с ними по парку, как в прошлые годы.

Массимо не заметил, как сникла Лара, а вот на мое испортившееся настроение почему-то сразу обратил внимание и поинтересовался, где Нико.

– Поехал с Франческой на очередное соревнование по плаванию. К началу вечеринки должны вернуться.

Массимо нахмурился.

– В воскресенье? Он же вчера ее уже возил. Можно было и кого-нибудь из других родителей попросить подвезти ее сегодня.

Мне хотелось крикнуть: «Слушай, отвали, а!» – и объяснить, что утром у нас с Нико состоялся непростой разговор, потому что, при наличии мужа, мне все еще приходилось полагаться на помощь мамы. Но, очевидно, во мне было куда больше от домохозяйки 1950-х, чем я сама думала, – пусть и без пресловутого фартука, но, безусловно, с преданностью, которая не допускает ни слова против главы семьи.

– Ну да, но Франческа очень волновалась, поэтому предпочтение отдали ей. – У меня было острое ощущение, что под задницей вот-вот обнаружится огромный котел с кипящим маслом, чтобы выпарить из меня лицемерие.

Я почти ждала, что Массимо разразится песней из мюзикла «Звуки музыки» в честь моего безупречного поведения, но он только фыркнул и принялся отдавать распоряжения.

Маму он отослал в гараж за бумажными стаканчиками, Лару жестом попросил включить духовку, а меня повел в сад, чтобы показать игры, которые подготовил. Мне не терпелось броситься обратно и помочь Ларе, но на секунду я забыла о ней, когда осознала, сколько усилий Массимо приложил ради праздника. Пришлось очень постараться, чтобы не расплакаться и не кинуться его обнимать. Он приколотил обручи к стене дома, набил мусорный бак футбольными мячами, устроил полосу препятствий с лабиринтом, бревном, лестницей и двумя футбольными воротами с сеткой. Лично я ограничилась бы парой дешевых мячей и несколькими конусами для дриблинга[26].

– Массимо, да ведь это все, наверное, обошлось тебе в целое состояние. Пожалуйста, скажи, сколько я тебе должна! – Я старалась не показывать своего потрясения столь грандиозными затратами ради одного-единственного дня. Да сюда ушла не одна сотня фунтов. Я уже принялась подсчитывать, сколько денег удастся получить за шитье в ближайшие несколько недель, но потом заставила себя сосредоточиться на том, какая у Сэма будет отличная вечеринка, а не на том, сколько времени потребуется, чтобы за нее расплатиться.

Массимо рассмеялся.

– Забудь и думать. Твой сын – отличный парень, и я просто хочу устроить ему великолепный день рождения.

– Спасибо. Прямо не знаю, что и сказать.

Деверь крепко взял меня за оба запястья и посмотрел прямо в глаза, склонив голову набок.

– Тебе и не нужно ничего говорить. Сэм – счастливчик, да и моему братишке очень повезло с тобой.

Это, должно быть, очень по-итальянски: вот такая потребность постоянно жить на разрыв души, в накале страстей, рассматривать под микроскопом, анализировать и комментировать подробности отношений всех со всеми. Я начала понимать маму и ее ужас перед публичными проявлениями привязанности. В наших краях мужчина мог вскрыть тебе пивную бутылку, но никаких сантиментов разводить бы не стал, если только, конечно, не собирался позже «вскрыть» уже тебя.

В нашей семье хватало обнимашек, но мы не висли друг на друге, как рюкзаки. Прикосновение к любому мужчине, кроме мужа, вызывало у меня ощущение неправильности, словно я делала нечто предосудительное.

Я подождала секунду, наблюдая, как Лара смотрит из окна прямо на нас, а потом вывернулась.

Глава двадцать пятая

Лара

Сама виновата. Конечно, следовало догадаться, что нескольких идиотских волованчиков будет недостаточно. Может, и у меня мозги уже разжижаются, как у папы. Неудивительно, что Массимо предпочитает стоять в саду с Мэгги и смотреть ей в глаза, а не готовить со мной гамбургеры.

Я старалась не дать семенам обиды прорасти. Мэгги ведь не искала внимания моего мужа. Просто Массимо проделывал свой обычный трюк, изливая потоки обаяния на каждого, так что на меня ничего не оставалось. Вот бы обратить время вспять, вернуться в тот блаженный год до нашей помолвки, когда он не выносил ссор между нами. Когда так усердно старался завоевать мое доверие, убедить меня, что мужчина на десять лет старше, состоятельный, влиятельный, обаятельный, действительно не может жить без меня, не отличавшейся ни сияющей юностью, ни красотой. Когда малейший разлад вызывал шквал эсэмэсок, извергавшийся на меня целый день, а мне на стол, к зависти других девушек, то и дело прилетали букеты, призванные проверить, что у нас «все хорошо», что я его не разлюбила. Как только в следующем году я согласилась выйти замуж за Массимо, стали возникать небольшие вспышки гнева, приступы ярости, которые он приписывал волнениям из-за предстоящей свадьбы: «Я просто хочу, чтобы у тебя все было идеально», – а я убеждала себя, что он успокоится, когда мы поженимся. Но теперь-то я хорошо понимала, что к Массимо понятие «затишье» применимо только в контексте «перед бурей».

К счастью, этим утром Берил отвлекла всех монологом о какой-то женщине, которая у дверей гастронома споткнулась о корзину с дынями, отчего они раскатились во все стороны:

– Это был какой-то фруктовый боулинг, люди подпрыгивали и уворачивались от катящихся желтых шаров. – И она закудахтала, заражая своим смехом меня и даже Сандро, который прокрался в кухню и слушал, сидя на барном табурете. С Берил он вовсе не казался таким робким, как с Анной.

И тут, стоило мне только о ней подумать, и Анна вошла, величественная, словно какая-нибудь королева из рода Медичи. Господи, как же раздражало, что свекровь открывает нашу дверь своим ключом, даже когда я дома. Едва положив сумочку, она принялась жаловаться:

– Не понимаю, чего ради Массимо взвалил на себя эти хлопоты. Совершенно незачем было устраивать такое празднество для Сэма. Нам хватает дней рождения и в собственной семье.

Интересно, Анна действительно не видела Берил, бабушку Сэма, которая стояла совсем рядом, или же собственная важность настолько ослепляла ее, что она не замечала никого вокруг?

Я уже собиралась ринуться на защиту Сэма, когда Берил напряглась, будто корова, которая мирно паслась на лугу и вдруг, заметив, что на ее теленка кто-то покушается, бросилась вперед, выставив рога.

Тыкая в сторону Анны ножом для масла, Берил заявила:

– Знаешь что, милочка? У меня для тебя есть новость. Сэм теперь тоже твоя семья, храни его бог. Так что привыкай, смирись и перестань изображать, будто твое дерьмо не воняет. Ты должна призывать сыновей поддерживать семьи друг друга, а не сталкивать их лбами.

У Анны сделался такой вид, будто у нее в горле застряла рыбья кость: рот открыт, глаза выпучены, а сказать ничего не может. Я никогда раньше не видела, чтобы кто-то осмеливался ей прекословить – во всяком случае, с таким напором, – и едва удержалась, чтоб не захлопать в ладоши. Мне казалось, что свекровь раскричится в ответ, но она включила внутреннюю «аристократку» и только поправила золотые браслеты:

– Берил, никто не защищает моих сыновей и их семьи больше меня самой, но просто несправедливо, когда посторонние отвлекают внимание от собственных детей. Нико следует отдавать все силы Франческе, а Массимо достаточно хлопот с Сандро.

Я вздрогнула от намеков Анны: получается, Сандро настолько «проблемный», что должен забирать всю энергию Массимо, мой же вклад в воспитание – едва ли не помеха. Я застыла с булочкой в руке, ожидая, каким будет следующий удар. У Берил, конечно, побольше практики в словесных перепалках с подобными псевдопатрицианками, которые предваряют каждый выпад словами «Не хочу показаться грубой» и «Не поймите меня неправильно, но…», однако высказывания Анны наверняка будут гнуснее.

Берил с грохотом отшвырнула нож, вытерла руки о джемпер и вразвалочку подошла к Анне, которая убедительно изображала дерево.

– Ага, милочка, понятно, что Нико и Массимо несут ответственность за своих детей, никто и не спорит. Но я не позволю относиться к моему внуку как к старому ботинку, который нужно засунуть в шкаф, пока ему не исполнится восемнадцать и от него можно будет избавиться. Все вы, снобы и выпендрежники, одинаковы. Знаешь, любовь и доброта – не кастрюля с супом, которую можно вычерпать до дна. Если здесь хорошо отнеслись к Сэму, это не значит, что остальным ничего не достанется.

Анна сделала шаг назад, будто Берил была надоедливым маленьким носорожиком, который пытался бодаться. Но ответить не успела, потому что в кухню вошли Массимо и Мэгги.

Мэгги немедленно почувствовала напряженность.

– Мама, что случилось?

Меня восхитило бесстрашие Берил. Она уперла руки в боки, посмотрела прямо на Анну и заявила:

– Похоже, Анна считает, что Ларе и Массимо не следовало тратить столько сил, раз уж Сэм на самом деле им никакой не родственник. А я просто высказала свое мнение.

Мэгги помрачнела, но Массимо вмешался прежде, чем она успела заговорить:

– Ну-ну, дамы, остыньте. Мы здесь все на одной стороне. – Он обнял Берил: – Вы моя любимая двоюродная теща. А Сэм и Мэгги – полноправные члены нашей семьи. Думаю, мама просто беспокоится за Лару, потому что женушка у меня стала слишком нервозная и вечно переживает по пустякам. А мама просто ее любит, вот и беспокоится, правда, мам?

Анна напоминала кобру, готовую нанести удар, но в последний момент решившую свернуться клубочком на солнце.

– Конечно. Берил неправильно поняла мою озабоченность. Теперь, когда милой Кейтлин уже нет с нами и все стали ее потихоньку забывать, должен же хоть кто-то помнить, чего она хотела.

Я внимательно наблюдала за Массимо. Все эти дни, разговаривая с ним, я избегала даже упоминать о Кейтлин, боясь выболтать – или подтвердить – свои подозрения.

Муж отошел от Берил и взял Анну за руку.

– Я знаю, ты скучаешь по ней, мама, но никто Кейтлин не забыл. Она особенная, да только ведь и Мэгги тоже. И Берил.

Этот многоликий человек был непостижим. Что он имел в виду под этим «особенная»: «Я ее любил и скучаю без нее» или что Кейтлин была важной частью семьи?

Анна внезапно разразилась бурными слезами, упав на грудь Массимо, и то судорожно всхлипывала, то горестно вздыхала:

– До сих пор не могу поверить, что ее больше нет, такая прекрасная жена и мать… какая несправедливость.

Я никогда не видела, чтобы Анна плакала, да еще так величественно, утирая горькие слезы изящным носовым платком. Я покосилась на Мэгги и ее маму.

Берил пробормотала:

– Бог ты мой, я пришла сюда только намазать маслом несколько булочек. Вот уж думать не думала, что попаду на долбаное представление «Плача святой Винифреды[27]».

У Мэгги дернулись уголки рта, но ей все же удалось прошипеть Берил, чтобы та замолчала.

Массимо вывел мать в сад, а мы целую минуту молча смотрели друг на друга, пока Берил – замечательная, непочтительная, острая на язык Берил – не выпалила:

– Да чушь собачья! Анна нисколечко не любила Кейтлин. Это твой милый Массимо сидел с бедняжкой бо́льшую часть времени, пока она болела. Вот человек, который понимает, что такое семья. Настоящий джентльмен.

Нож выпал из руки. Либо у меня крыша едет и я слишком подозрительна и неправильно толкую поступки Массимо, либо он настолько хитер, что никто не видит правды.

Даже после стольких лет брака я не была уверена, что знаю ответ.

Глава двадцать шестая

Мэгги

К тому времени, когда минут через двадцать после начала праздника пришел Нико, я уже лезла на стенку. От такого количества Фаринелли, не говоря уже о маме с ее особым методом решения проблем, у меня голова шла кругом. Анну же, упрямо цепляющуюся за клише о святости покойной Кейтлин, мне хотелось усадить на стул, вытащить чеку из своей находки на чердаке и сунуть эту конкретную гранату свекрови под тощую задницу.

Может, я и поддалась бы искушению, но сегодня, когда орда юных безобразников яростно сопротивлялась моему требованию прыгать на батуте только по трое за раз, момент был определенно неподходящий.

Стоило мне повернуться спиной, бедный батут стонал под спинами, задами и ногами вопящих лягушек, которые кувыркались так, что вероятность сломать шею переходила из разряда «если» в разряд «когда». Так и было бы, если бы проклятая сетка внезапно не треснула прямо посередине, после чего все попрыгунчики свалились в кучу-малу. Другая группа разбойников с неустанной регулярностью забивала футбольные мячи в дверь сарая, один ребенок свалился в бак с водой, опрокинув его и превратив газон в оползень, к большому удовольствию остальных мальчишек. Две девчушки, проигнорировавшие совет не наряжаться, вывалялись в грязи и теперь в слезах стояли у живой изгороди. Сандро нерешительно топтался рядом с таким видом, словно мечтал оказаться в местной библиотеке с книгой об ископаемых.

Тут вбежал Нико и крепко обнял племянника:

– Чем помочь?

У меня моментально улучшилось настроение от одной возможности послать мужа присматривать за батутом и уверенности, что через две минуты он не улизнет, поскольку здесь куда скучнее, чем, скажем, в баре с приятелями. Я поинтересовалась, как дела у Франчески. Нико, сияя от гордости, поведал, что она заняла первое место среди юниоров по кролю. На сердце у меня потеплело. Хорошо, что он был там и мог порадоваться за дочь. Я бы здорово разозлилась, если бы пропустила, как Сэм в футбольном матче триумфально забил три мяча подряд, и услышала об этом от других.

Я поздравила падчерицу, когда та мчалась мимо:

– Молодец, Франческа! Папа сказал мне, что ты победила всех в несколько рывков?

– Ага, – отозвалась она на бегу, не утруждая себя паузой, и подскочил к Сэму. Я видела, как он бросил в нее футбольным мячом, от которого она увернулась, после чего схватила моего сына за лодыжки, повалила на траву и затолкала в тачку. Наверное, рисуя семью в начальной школе, Франческа изобразила бы, как она, Нико и Сэм держатся за руки перед домом, а я одиноко топчусь в сторонке. Но от радости, что Сэм ладит со сводной сестрой, я была готова простоять оловянным солдатиком в одиночестве хоть целый день.

Едва остальные мальчишки присоединились к возне с тачкой, устроив светопреставление из смеси визгов и тощих конечностей, погром прекратился. Массимо прошелся по саду, одетый в форму вратаря, хлопая в ладоши и властно крича: «Ну-ка, все сюда!»

Последние полчаса я безуспешно пыталась привлечь внимание мальчиков, но это был уже мужской мир. И сейчас я была даже рада, что именно этот мужчина с его способностью укрощать детей объявился здесь.

Он объяснил правила игры «Сплэш!» на очки, в которой ребята должны сначала переливать воду из одной мусорной корзины в другую, а потом выстреливать по воротам.

– Две команды, в этой вратарь ты, Нико, а в другой – я.

Да уж, подход «ну-ка вместе, ну-ка дружно» был явно не для Массимо. Деверь дунул в свисток и разразился потоком ободряющих фраз, словно пытался поднять дух олимпийскому марафонцу, а не стайке десятилетних мальчишек, несущих ведро воды:

– Выстройтесь в линию, отойдите назад, разбегитесь, только не с левой ноги, цельтесь не в голову, попытайтесь попасть в угол ворот…

И уж конечно, Массимо не мог пропустить ни одного гола. Это было похоже не столько на детскую забаву, сколько на борьбу за место в чемпионате мира. Нико же, наоборот, то и дело поддавался, намеренно пропуская летящие к нему к нему водяные снаряды и окатывая брызгами девчушек в красивых платьях и сверкающих босоножках.

– Отличный бросок, Хлоя! Ты меня сделала. Джош! Такими темпами ты скоро будешь играть за «Манчестер юнайтед»!

В конце игры Массимо быстро подсчитал очки:

– У команды Нико три. У моих – двадцать семь! Как оштрафуем Нико, ребятня?

Последовал шквал предложений, в том числе «Убить!» от какой-то маленькой чаровницы. Но прежде чем Нико успел пошевелиться, Массимо перевернул над ним ведро с водой, облив его с ног до головы и заставив отфыркиваться.

Десятилеткам-то это понравилось, а вот насчет Нико я не была так уверена. Тут Массимо начал насвистывать, и все мальчики присоединились к нему, соревнуясь, кто свистнет громче и пронзительнее, превращая шикарную террасу в Брайтоне в грязную, истоптанную стройплощадку.

Я подождала, пока утихнет шум, и подошла к Нико.

– Может, заскочить к нам и принести тебе сухую одежду?

Он мрачно кивнул.

– Типично для Массимо: он всегда должен быть на шаг впереди.

Так промокнуть мне тоже было бы неприятно, однако хотелось быть замужем за человеком, способным углядеть в происходящем хоть какую-то комичность, хоть немного проявить пофигизм и тем самым уравновесить мою кислую мину. Так что, хотя Массимо меня безусловно раздражал, но и Нико, не видящий смешной стороны, раздражал не меньше.

Я забежала домой за одеждой, с трудом не поддавшись искушению десять минуточек посидеть в гостиной в тишине и покое, и поспешила обратно на вечеринку. Пока Нико переодевался, я стояла с мамой и Анной, которые в этот солнечный июльский день умудрились наполнить кухню арктическим холодом. Лара изо всех сил старалась подбодрить мою маму, расспрашивая о работе с дамой, которая страдала деменцией, и заодно пытаясь разузнать, как справляться с отцом. Мама, однако, воспользовалась случаем, чтобы подколоть Анну:

– Мне нравится заботиться о людях, которым в конце жизни просто нужно немного утешения. Просто поразительно, насколько жестокосердыми могут быть ближайшие родственники, особенно когда дело доходит до необходимости прибрать или помыть за стариком.

Ноздри у Анны раздувались, как у лошади, которой докучает назойливый овод. Теперь отпуск в Тоскане и моя блистательная идея взять маму с собой выглядели форменным безумием.

Я поймала взгляд Лары, и мне стало легче, что она-то видела юмор в этой итало-английской пикировке. У меня даже возникло ощущение, что мысленно Лара на маминой стороне.

Когда Массимо снова дал свисток, я вышла, чтобы пофотографировать полосу препятствий. Деверь опять пробежался по правилам: очки любой команде начисляются в том случае, если кто-то из игроков поролоновой рукой собьет с бревна либо Массимо, либо Нико. Вот тут-то и выяснилось, что у моего мужа есть тайное умение: он прекрасно держит равновесие.

А его брату хватило легкого толчка большой поролоновой ладошкой, и он свалился с жердочки, хотя от старания удержаться высунул язык и уставился в точку вдалеке.

Нико не преминул снасмешничать:

– Нужно в спортзал похаживать, здоровяк, мышцы прорабатывать. Впрочем, в твои сорок пять поздновато начинать. Скоро не сможешь дотянуться до пальцев ног… – И он, стоя уже на одной ноге, успешно продолжал сопротивляться натиску шустрых десятилеток, которые отчаянно подскакивали, пытаясь стряхнуть его с бревна. Он дразнил их, делая забавные маленькие пируэты, крутя ногой перед собой, и одновременно умудрялся отбивать кулаком летящие в него футбольные мячи.

Когда команда Нико праздновала уже двадцатое очко, а Массимо в сотый раз вскарабкивался обратно, победители принялись скандировать: «Проиграли, проиграли, проиграли!»

Я наблюдала за Сэмом, смеялась и лупила кулаками воздух. Меня обуревал восторг, что мой сын так здорово проводит время, и одновременно снедало некоторое беспокойство при виде разнузданности юных футбольных бандитов. Вряд ли в школе у Сэма с их девизом «в день спортивного праздника побеждает каждый» будут довольны «учебными задачами» этой конкретной вечеринки.

Затем краем глаза я увидела, как Массимо соскользнул с бревна и врезался в Нико, который отлетел назад и с глухим стуком ударился головой о край альпийской горки, а из груди у него вырвался глухой стон, словно из мехов на последнем издыхании.

Я кинулась к мужу, в панике оскальзываясь в грязи. Массимо вскочил и протянул Нико руку:

– Извини, старина. Как ты? Я просто оступился.

Нико лежал на спине и кряхтел, не в силах дотянуться до руки брата.

Дети затихли. Одна из девочек хихикнула. Нико потрогал затылок и посмотрел на пальцы. Они были в крови.

Я опустилась на колени рядом с ним, Лара прибежала с кухонным полотенцем и водой. Вскоре вышла Анна, крикнув детям отойти подальше таким тоном, что им, наверное, теперь всю оставшуюся жизнь предстояло объяснять своим психотерапевтам, почему они панически боятся спортивных игр.

Массимо поспешил с объяснением:

– Да я потерял равновесие и упал на Нико. А он опрокинулся и разбил голову. Так не повезло.

Дети, несмотря на все окрики Анны, придвинулись ближе, завороженные ужасом, перешептываясь: «Фу!», «Бр-р-р!», «Жесть!», а один маленький ублюдок даже восторженно выкрикнул: «Клево!»

Я обтерла рану Нико. Он был бледен, но взгляд, слава богу, вроде фокусировался.

– Как ты? Может, у тебя сотрясение? Давай-ка в больницу.

Нико покачал головой, поморщился.

– Нет, думаю, оклемаюсь. Просто нужно полежать минутку.

Я разрывалась между страхом, что муж мог серьезно пострадать, и лихорадочными попытками придумать, как отвезти его к врачу, когда еще час нужно держать под контролем тридцать пять детей.

Франческа топталась рядом, с трудом сдерживая слезы. Я заставила себя улыбнуться, чтобы ее успокоить.

– Папа поправится, девочка. Просто держись и позови сюда Берил – думаю, она в гараже, готовит приз для «Передай посылку»[28].

Через несколько мгновений, шлепая вьетнамками по мокрой земле, примчалась мама. Мы помогли Нико сесть, а Лара позвала детей за стол. К счастью, бутерброды с колбасой заинтересовали девяносто пять процентов присутствующих куда сильнее, чем выяснение, доживет ли Нико до завтра.

Массимо уселся рядом с братом, снова и снова повторяя:

– Все будет хорошо, старина. Прости. Не удержался на ногах. Как поправишься, можешь сломать мне что-нибудь.

Анна похлопывала Массимо по плечу:

– Аморэ, это же просто несчастный случай. – Она повернулась ко мне: – Бедный Массимо, теперь он будет жутко переживать. Нико вечно такой переполох устраивает из пустяков.

Я посмотрела на нее, потом снова на Нико, который сидел стиснув зубы от боли.

Но не успела я открыть рот, как мама повернулась к Анне:

– Дай же бедняге прийти в себя. У него там весьма неприятная рана. А ты, милочка, больше шума поднимаешь, обжегши язык кофе. Хотя вряд ли Нико что-то сломал. Давайте-ка я отведу его домой, промою рану и посмотрю, что там да как. Мэгс, а ты лучше оставайся здесь с Сэмом.

Ее предложение заметно разрядило обстановку, и я чуть не расплакалась от благодарности.

– Ты пойдешь с мамой? – Я сжала руку Нико. – Или хочешь, чтобы я была рядом?

– Все ведь нормально, Нико, старина! – заявил Массимо, не давая брату ответить. – Не порти праздник Сэму и Мэгги. Возвращайся домой, а я, так и быть, вместо тебя присмотрю за ними обоими.

Где-то очень глубоко в животе вдруг возникло болезненное стеснение, беспокойство, что дело нечисто, смутное ощущение, которое я изо всех сил пыталась определить. Но оно, как банкнота, вырванная из руки порывом ветра, плясало, кружилось и выскальзывало, и в итоге мне пришлось смириться с поражением.

Глава двадцать седьмая

Лара

Берил увела Нико, а Мэгги осталась присматривать за Сэмом. Я видела, как она рвется бежать за мужем, чтобы проверить, как он там, но боится свалить на нас ответственность за детей, поэтому я попыталась убедить ее пойти домой. Однако тут вмешался Массимо:

– Нико не хотел, чтобы ты уходила отсюда. Он немного отдохнет и придет в себя.

У Мэгги хватило такта не возражать, но как только большинство родителей забрали детей, она моментально подхватилась.

– Извини, что всю приборку бросаю на вас. Вернусь, как только узнаю, что Нико в порядке. Огромное спасибо.

– Да ладно, не возвращайся, – отмахнулся Массимо. – Я же во всем виноват со своей неуклюжестью, так что это меньшее, чем я могу возместить ущерб.

– Перестань, все произошло совершенно случайно. Нико поправится, я уверена.

– Позвони, ладно? И обязательно отвезите его в больницу, если станет хуже.

Мэгги кивнула и бросилась прочь, выкрикивая через плечо слова благодарности.

Несколько родителей задержались, потягивая вино, которое Массимо налил им, несмотря на протесты «всего капельку, мне еще за руль». Осталась горстка матерей, хихикающих над его историями и открыто завидующих, что у меня такой прекрасный муж, который и в детских праздниках участвует, и покупками занимается, и подготовкой игр.

– Ты уже можешь подрабатывать детским аниматором, – щебетали они. – Когда увидишь моего мужа, скажи ему, что он отвечает за вечеринку по случаю одиннадцатилетия Льюиса. Впрочем, для таких дел его днем с огнем не отыскать!

Одна мать наклонилась к Сандро:

– Как же тебе повезло, что у тебя такой замечательный папа!

Мальчик сжался под взглядами собравшихся на кухне и ничего не ответил. А через минуту незаметно выскользнул. У меня екнуло сердце. Как бы не пришлось заплатить за стеснительность сына и за то, что он «заставляет всех думать, будто его папа худший в мире»!

Я принялась подметать, а Массимо стоял на кухне, как главный командир, и объяснял всем:

– Извините, что Лара убирает при гостях, у нее такая своеобразная мания. Она терпеть не может, когда везде бардак. Дорогая, присядь, выпей шампанского. Ты и так сегодня выложилась, проделала фантастическую работу. Я потом помогу тебе убрать, – и он похлопал по барному табурету рядом с собой.

По кухне пронесся коллективный вздох восхищения, пока Массимо суетился, открывая новые бутылки, болтая о вине и о том, что он для «своей замечательной женушки» покупает только лучшее. Муж совершенно очаровал женщин, называя каждую по имени и хваля их детей за «блестящее владение мячом».

Я всматривалась в обращенные к нему лица, на которых был написан восторг. Кто из этих женщин с бриллиантовыми серьгами-гвоздиками и подправленными бровями поверит, что он намеренно причинил вред собственному брату?

Когда дети принялись скандировать: «Проиграл!», я мыла руки в раковине, и внутренности сразу стянулись в тугой комок. Массимо же первенец, весьма амбициозный и во всем жаждущий превосходства. Он даже Сандро ни за что не уступит в «Змеях и лестницах», не говоря уже о Нико в состязании на ловкость. И тем более на глазах у целой толпы свидетелей, наблюдающих, как менее спортивный брат побеждает нашего супермена Массимо. Я видела, как напрягалось у мужа лицо, как он нервно поджимал губы, с какой злостью отбивал мячи, как ярился каждый раз, когда его сбивали с бревна. Поэтому когда он спрыгнул и врезался в Нико, я даже не удивилась. Просто восприняла как данность, что события развиваются именно так, как я и ожидала. И едва за пошатывающимся Нико закрылась дверь его дома, Массимо снова оказался в центре внимания, стал героем, которому все поклоняются.

Хихикающие женщины со своими отпрысками наконец отправились восвояси. Вроде должно было стать легче, но мешало понимание, что вот-вот начнется настоящая драма. И точно: едва закончив махать на прощание рукой, Массимо тут же заявил:

– Хватит дуться.

Я попыталась уклониться:

– Вовсе я не дуюсь, просто устала. День был долгий и напряженный.

– Ага. Меня не обманешь. У тебя на лице все написано. Ты винишь меня в том, что произошло с Нико. Так знай: это был несчастный случай. А ты всегда выискиваешь худшее, вот и думаешь, будто я поступил так нарочно.

Я знала, что нельзя возражать ему прямо, и продолжала бросать бумажные тарелки и салфетки в мусорное ведро.

– Наверное, стоит заскочить в соседний дом и проверить, все ли с ним в порядке.

– Вот и иди сама. А я останусь здесь и уложу Сандро. Мне и так плохо от случившегося, не хватает еще, чтоб все подряд тыкали в меня пальцем.

Да уж, так тебе, бедненькому, плохо, уж так ты расстроился, что еще целых два часа распускал перья в маленьком гареме из школьных мамочек. Массимо ждал, что я, как обычно, весь вечер буду стараться его задобрить: «Чайку налить?», «Держи газету», «Выбирай, что хочешь посмотреть», пока он наконец не смилостивится и не ответит нормально, не рявкая и не фыркая.

Но на сегодня умиротворялки у меня закончились. А завтра я не только поеду с Мэгги крутить баранку, но и запишусь на экзамен.

Глава двадцать восьмая

Мэгги

Наутро после вечеринки, когда прозвонил будильник и я свесила ноги с кровати, мне показалось, что вчера я потратила все силы, а новых за ночь так и не набралась. И это было очень странно, потому что до замужества я нисколько не боялась поздно лечь спать и на следующий день чувствовать себя полусонной, больше опасаясь упустить возможность лишний раз позубоскалить с друзьями или устроить какую-нибудь дикую проделку, о которой будут рассказывать неделями. Сейчас же я подчинилась ритму Нико, который ложился спать в половине одиннадцатого. Но накануне вечером мы допоздна смотрели фильмы, пытаясь убедиться, что у Нико нет сотрясения. Вряд ли я чувствовала себя такой разбитой только потому, что заснула после полуночи. Объяснить это можно было лишь плотным общением с Фаринелли в полном составе, со всей их вопиющей изворотливостью, не говоря уже о скрытых подтекстах и затаенных чувствах.

Поэтому, отправив детей в школу и бросив безуспешные попытки уговорить Нико остаться дома и отдохнуть, я надеялась провести спокойное утро в мансарде, чтобы покончить с последними заказами перед отъездом в отпуск.

Но у Анны были другие планы. Она вошла, встала в коридоре и принялась кричать:

– Привет! Дома есть кто?

У меня было искушение поднять лестницу, тихонечко закрыть люк и спрятаться в мастерской с пиджаком, который я старалась привести в порядок, но в конце концов пришлось спуститься. Лучше б я этого не делала: свекровь с ходу принялась отчитывать меня, что я «отпустила Нико на работу».

– Но, Анна, как помешать сорокалетнему мужчине сесть за руль, если он так решил? Конечно, лучше бы ему остаться дома, но вы же знаете, как он относится к работе. Голова у него немного болела, но, в принципе, он был в норме.

Анна вздохнула и поджала губы.

– Массимо так переживал за Нико. Всю ночь глаз не сомкнул.

Не знаю, может, она намеренно пыталась вывести меня из себя, но утром я видела, как Массимо, насвистывая, неторопливо идет к машине, как будто крепко спал восемь часов, а потом полакомился свежесваренным кофе и теплыми круассанами. И если не считать эсэмэски: «У тебя уже перестало двоиться в глазах?», он явно не подскакивал весь вечер как на иголках. У меня было смутное подозрение, что Массимо, этот альфа-самец и суперзвезда спорта, решил, что Нико, как всегда, устроил драму из ничего.

Едва я успела выставить Анну и снова взяться за шитье, как раздался звонок в дверь. Было искушение его проигнорировать, но потом я испугалась: а вдруг это Нико на последнем издыхании ползком добрался до входной двери. Выглянула из окна наверху, но мельком увидела лишь бежевый сарафан Лары.

Ф-фу-ух. Она, конечно же, хотела узнать, как себя чувствует Нико. Лара и в лучшие-то времена всегда тревожилась сверх меры. Не оставлять же ее сейчас в терзаниях, поэтому я сбежала вниз и пригласила невестку войти.

Она уселась за стол с чашкой кофе в руках и, хоть выглядела усталой, дышала редкой для нее отвагой, этакой решимостью немедленно все уладить.

Первым в ее списке был Нико.

– Как у него дела? Вчера вечером он выглядел не очень. Я ночью несколько раз вставала и смотрела в окно, обе ли ваши машины на месте. Очень волновалась, что тебе придется везти его в больницу. – Она помолчала. – Массимо хотел заглянуть с утра, но потом подумал, что тебе будет некогда: надо же детей в школу собрать. – Лично я считала, что вид у Массимо был отнюдь не покаянный, но беспокойство Лары компенсировало его равнодушие. Желая развеселить ее, я рассказала, как Анна недавно злилась, что я не заперла Нико в спальне.

Хотя Лара не работала, срочных дел у нее, похоже, всегда хватало, причем таких, которыми лично я никогда не стала бы заниматься: например, воссоздавать какое-нибудь причудливое блюдо, которое Массимо довелось откушать в одной из командировок. Поэтому я бы не удивилась, если бы минут через пятнадцать она вскочила и бросилась выполнять очередную нелепую задачу: добывать дикого аляскинского лосося, экологически чистую говядину травяного откорма или другой деликатес, который нельзя купить в ближайшем супермаркете. Но вместо этого Лара порылась в сумочке и вытащила листок бумаги.

– Скажи, ты по-прежнему не против научить меня водить машину? – Она потупилась. – Прости, что в тот раз сбежала. – Помолчав, Лара помахала мне листком: – Но я запланировала за следующий месяц выучить теорию, а к октябрю надеюсь уже начать рулить.

– Бог ты мой! Да это же здорово! Пойдем прямо сейчас. – Даже если мне придется до отпуска махать иглой каждый вечер, надо быстрее посадить невестку за руль, пока она не струсила.

Лара улыбалась, как ребенок в канун Рождества, как будто давным-давно мечтала именно об этом, хотя я уже решила, что она потеряла всякий интерес к вождению. Вот уж кто действительно полон сюрпризов. Я всегда мечтала быть такой, таинственной и загадочной, чтобы мужчины пытались прочесть меня, понять, раскусить, но оставалась лишь незатейливым фоном для остальных любительниц плести кружева скрытности и хитроумия. Может, мне просто не хватало ума устраивать прятки-догонялки в стиле «найди меня настоящую».

Каждый раз, когда я жаловалась Нико, что боюсь показаться ему скучной, едва он выслушает все мои истории, муж только смеялся и отвечал: «Я не хочу играть в игры, Мэгги. Мне нравится держать в руках то, что видят мои глаза. Перестань сомневаться в себе. И во мне». И меня накрывало волной удовлетворения и решимости не дрожать в ожидании, что вот-вот все пойдет наперекосяк. Обычно покой длился восхитительные полчаса, а потом являлась Анна с дифирамбами блестящему интеллекту безвременно ушедшей Кейтлин или Франческа демонстративно утыкалась в телефон, когда я пыталась проявить участие, рассказывая ей случаи из собственной подростковой жизни.

Так что идея устраивать вместе с Ларой тайные маленькие вылазки на машине доставляла мне совершенно дурацкое удовлетворение, словно благодаря им я переставала быть той предсказуемой паинькой, которой меня все считали.

Вот так и начал работать наш хитроумный план. За две последние недели июля мы привыкли, что каждое утро, покончив с повседневными делами, Лара выскальзывает из задних ворот. Я подбирала ее на углу переулка, и мы, как два отчаянных беглеца, включали радио на полную мощность и улепетывали подальше от города. Найдя тихое ровное местечко, мы менялись местами. И снова Лара меня удивила. Я ожидала, что она быстро разочаруется и поднимет лапки кверху: «Так и знала, что не справлюсь, говорила же, ничего у меня не выйдет». Но она оказалась полна решимости. Даже нажав не на ту педаль и чуть не слетев в кювет – я при этом затаила дыхание и постаралась не кричать, – не запаниковала. А просто выключила зажигание, обдумала каждый шаг и только потом двинулась дальше. Ларе сигналили, ругались вслед, показывали грубые жесты, но она лишь смеялась и временами сама отзывалась несвойственным ей «отвянь». Для меня стало открытием, что она вовсе не такая благовоспитанная, как кажется. Вырывавшиеся у нее грубые словечки позволяли и мне крепко ругнуться, из-за чего я потом со стыдом спрашивала себя, сколько же раз показала средний палец тем, кто осыпа́л нас бранью. Однако Лара не возражала. В ней вдруг родилась какая-то бесшабашность, удаль, словно наша общая тайна освободила ее от чего-то, мне пока не известного.

Глава двадцать девятая

Лара

В Италию мы улетали в первый день августа. Я до последнего не могла заставить себя приступить к сборам: забраться на чердак и найти чемоданы, а потом, сидя на ковре, копаться в груде вещей. Один щелчок замка выпустил бы облако воспоминаний о прошлых отпусках, обративших поток наивных мечтаний в ядовитые обвинения.

Скоро Массимо вернется домой, обнаружит, что я совершенно не готова, и непременно выдаст очередное: «Ты хоть представляешь, сколько мне приходится вкалывать, чтобы содержать в роскоши твою ленивую задницу?» Чем сразу положит отпуску не лучшее начало. Он уже швырнул документы Сандро на стол и предупредил меня: «Даже не мечтай увильнуть».

Но теперь, когда мысли разбегались, как кролики при звуке выстрелов, трудно было не искать пути отхода. Как и трудно не задаваться вопросом, какой была бы жизнь без Массимо и его изменчивых настроений, непредсказуемых, как английская погода. Но я снова, как и сотни раз до этого, подавила малодушные мысли и сосредоточилась на отпускных потребностях, стараясь предусмотреть каждую. Ведь любая оплошность, любой забытый солнцезащитный крем, шляпа или адаптер станут просто еще одним свидетельством моей «врожденной тупости».

Вздохнув, я заставила себя забраться на пыльный чердак. Стоило безобидным синим чемоданам на колесиках оказаться у меня в руках, как в голове завертелись кадры из фильма ужасов о прошлых отпусках. Сандро сжирали комары, в чем, разумеется, была виновата я, поскольку разбавила итальянские гены непрокусываемости своей английской бледностью и чувствительностью. После того как Массимо зло высмеял мой вид в купальнике, я придумывала всяческие увертки, лишь бы не раздеваться. В семь часов вечера Анна резко меняла привычную точку зрения и принималась настаивать, чтобы Сандро не ложился спать до полуночи: «Мы же сейчас в Италии», а на следующий день мне приходилось разбираться с последствиями. Массимо выходил из себя, потому что Сандро стеснялся попросить по-итальянски клубничное мороженое. Кейтлин прекрасно играла в «Эрудит», даже мокрые волосы прихватывала шикарной заколкой, и ее гладкая кожа золотилась бронзовым отливом, а у меня шелушился нос и шевелюра от влажности вилась мелким бесом. Франческа дельфином носилась туда-сюда по всему бассейну, а Сандро орал благим матом, пытаясь выбраться из лягушатника. Массимо наотрез отказывался есть макароны, когда была моя очередь готовить, и уверял, что его тошнит, а потом шипел на меня за «отвратительную английскую кашу без соли».

В воспоминаниях были разбросаны и крохи нежности, крупицы одобрения, за которые я цеплялась. Вот муж поднимает мне подбородок, смотрит в глаза и произносит: «Беллиссима»[29]. Вот показывает звезды на тосканском небе. Мягко втирает мне в плечи крем от загара, завершая процесс размашистым росчерком и поцелуем. Срывает цветок бугенвиллеи и закладывает мне за ухо. Но все эти капельки счастья поглощались, смывались непредсказуемыми приливами мужниного гнева.

Едва я вытащила чемоданы с чердака, как в дверь постучала Мэгги. Без своей обычной улыбки во весь рот, явно напряженная. Неужели она уже собрала все свои любимые пестрые вареные футболки и прочие отпускные наряды?

– Можно зайти на минутку?

Я отступила и махнула ей рукой, хотя на самом деле не хотела впускать, намереваясь заняться сбором вещей до возвращения Массимо.

Волосы у Мэгги были растрепаны сильнее обычного, а хлопковый топ выглядел так, словно его выудили со дна бельевой корзины. Она накручивала на палец локон, будто собиралась сказать нечто такое, что мне, возможно, совсем не захочется слышать. Я принялась рыться в памяти, пытаясь припомнить, где и когда могла ослабить бдительность и фрагменты каких истин невестка собрала по кусочкам, пока я пыхтела, раздумывая, не переключиться ли на четвертую передачу. Не довериться Мэгги было невозможно: ее природная сердечность притягивала, давая ощущение, что эта женщина все понимает и не норовит со скрытым высокомерием дать тебе почувствовать, что на твоем месте справилась бы лучше. Ее суждения не пытались отыскать, а то и пробить в чужой броне щель, надеясь найти богатую почву и пустить корни. В отличие от Фаринелли, для которых любое постороннее мнение означало, что ты плохо слушала их убедительные аргументы.

Взгляд Мэгги скользил по моему лицу, язык нервно облизывал губы. Я хотела остановить ее, прежде чем она задаст тот самый вопрос. Если бы меня спросили вслух, почему я терплю Массимо, почему не бросила его, хотя он методично разрушает мою личность, пока не останется лишь набор условных рефлексов «да/нет/прости», – не знаю, смогла бы я и дальше разыгрывать спектакль семейной гармонии и счастья. А если я больше не смогу притворяться, что тогда? Последствия будут настолько ужасны, что их лучше даже не даже представлять.

Сердце зашлось от одной мысли о борьбе за Сандро. Ради победы Массимо пойдет на все. А вдруг мне действительно придется бросить сына? Тогда ему останется, стиснув зубы и кулаки, чтобы не плакать, наблюдать, как я – единственный человек, который может его защитить, – ухожу или уезжаю прочь. Я не могла такого допустить.

И поэтому принялась старательно выпроваживать Мэгги, пока ее вопрос еще не вырвался наружу и не заставил меня взглянуть прямо в глаза безумию моей жизни.

– Я отбираю вещи для отпуска, сама знаешь, дело небыстрое. Постоянно прикидываешь, что положить «на всякий случай», но если не сосредоточиться и начать отвлекаться, непременно что-нибудь забудешь.

Мэгги кивнула:

– Не буду мешать, просто хотела спросить тебя кое о чем.

Мне до дрожи хотелось закрыть уши ладонями и не слышать того, что она собиралась сказать. Но нельзя же хамить человеку, который неизменно добр к тебе. С неохотой я впустила ее на кухню, остро осознавая, насколько неприятны голые стены и пустые поверхности. Выйдя замуж за Нико, Мэгги превратила кухню Кейтлин в место, где хочется задержаться. При виде пышных растений, пушистых подушек и ярких керамических мисок, которые Берил выискала на барахолке, хотелось выпустить скрытые мысли в мир, в эту уютную пещерку, где ручеек разговора мог свободно журчать, не нуждаясь в фильтрах и не опасаясь подводных камней.

Невестка примостилась на одном из наших барных табуретов, теребя пальцами подол халата.

– Можно с тобой поделиться? Ты никому не скажешь?

Я промолчала, сообразив, что пыталась ответить на вопрос, который еще не задали. И уже подготовила привычные реплики, отговорки со смехом, небрежные пожимания плечами, мол «да что здесь интересного», с годами отработанные до совершенства. Можно было сказать: «Просто у него такое чувство юмора, он ничего плохого не имеет в виду». Или: «Все дело в итальянской крови, средиземноморском темпераменте. Фаринелли грешат некоторой пылкостью. Впрочем, он довольно быстро приходит в себя». Еще можно кинуть пустой взгляд и: «Да? А я ничего и не заметила. Не понимаю, о чем ты говоришь».

Мэгги потерла глаза.

– Прости, что вываливаю это на тебя, Лара, но я ужасно переживаю из-за грядущего отпуска. Весь последний месяц Франческа то и дело грубит мне. Даже если мы дома вчетвером, мне очень обидно, но как подумаю, что она и в присутствии Анны будет смотреть на меня, словно на кусок дерьма, так просто рыдать хочется. И ведь моя мама не потерпит от Франчески хамства и непременно вмешается, а я окажусь между двух огней. Даже ехать не хочется. – И тут она расплакалась, но не так, как я, сдержанно всхлипывая, а навзрыд.

Весь адреналин, который я собиралась выпустить, преисполненная благородного негодования, отчего-то хлынул в ноги, и они затряслись. Я села на табурет, с ужасом понимая, что Мэгги с ее жизнерадостной, искренней душой даже представления не имеет, на какие высказывания и поступки способна Анна.

Привыкнув сдерживать эмоции, упаковывать и переупаковывать их в приемлемые для мира формы, я не сразу поняла: даже у Мэгги могут быть собственные демоны. Должно быть, на лице у меня отразилось неподдельное изумление, потому что Мэгги запнулась.

– Извини, наверное, не следовало тебя нагружать, но Нико я ничего не могу сказать, потому что он и так не в себе из-за Франчески. Я знаю, как ей тяжело, но девочка меня просто ненавидит.

Наконец в работу включилась та часть моего мозга, которая не прикидывала «а что сказал бы Массимо, если бы узнал».

– Боже мой. Я тобой всегда восхищалась и понятия не имела, что у вас там все так сложно. Ты так мила с Сандро – он тебя обожает, кстати, – да и вообще со всеми ладишь. Честно говоря, отнюдь не просто вписаться в такую сплоченную семью; мне, например, понадобилась целая вечность, чтобы чувствовать себя комфортно со всеми ними. Но Нико тебя боготворит, а Массимо считает самой лучшей невесткой. – Я постаралась говорить не очень резко и с натугой рассмеялась. – А что касается Анны, так и вовсе нелепо надеяться, что кто-то будет достаточно хорош для ее мальчиков.

Плечи у Мэгги слегка расслабились.

– В самом деле? Не хочу показаться неблагодарной – разумеется, я понимаю, как мне повезло, – но такое ощущение, что я под следствием. Только-только с Франческой все начало потихоньку налаживаться, и тут, словно чертик из табакерки, выскочила та проклятая шкатулка для драгоценностей.

Я как будто стискивала в руках воздушный шар, полный воды, выжидая, где резина раньше всего лопнет.

– Девочка так и не может о ней забыть? Но откуда тебе знать, что случилось с вещицей. Ведь не выбросила же ты ее.

Мэгги закусила губу.

– Именно выбросила. И именно я.

– Да ты что? Почему? – Как только прозвучали эти слова, мне немедленно захотелось убежать. Слишком тяжело узнать, что единственный человек, которому ты доверяла, оказался вором.

– Не могу сказать. Хотя на то была веская причина.

А мне хотелось понять, хотелось убедиться, что я не могу так ошибаться, что мои суждения не настолько ущербны, что, прожив десять лет с Массимо, я все еще способна разглядеть среди стада паршивых овец одну порядочную.

Я всегда благоговела перед Мэгги, перед ее жизнелюбием, задором, стойкостью. Но теперь она пришла ко мне за утешением. И я перед ней в долгу. Ведь именно великодушие, с которым Мэгги учила меня водить машину, отыскивала в Сандро хорошее, дрессировала Лупо, мало-помалу сделало мою жизнь менее одинокой.

– Почему ты не можешь сказать?

Она так туго намотала локон на палец, что даже кожа на виске натянулась.

– Это ранит Нико. Я лишь хотела защитить его. И Франческу.

У меня моментально засосало под ложечкой. Мэгги, очевидно, догадалась, что шкатулка была своего рода знаком любви, причем не от Нико. Мне казалось, что я, спотыкаясь, бреду по палубе, которую раскачивают волны, и сама не пойму, чего хочу больше: получить доказательства, что у Массимо был роман с Кейтлин, или спрятать голову в песок.

Я уставилась на Мэгги, пытаясь по ее лицу понять, догадалась ли она о причастности Массимо. Бесполезно. Но и отпустить ее, не выяснив, что именно ей известно, было нельзя.

– Что ты имеешь в виду?

Мэгги принялась крутить на пальце обручальное кольцо.

– Ох, не надо было ничего говорить. Просто я нашла кое-что в той шкатулке, и это… ну… могло расстроить Нико. – Она слезла с табурета. – Прости, Лара, не следовало втягивать и тебя. Забудь, это неважно.

Я с трудом сдержалась, чтобы не схватить ее за руку и не закричать: «Ты не знаешь, был ли у моего мужа роман с Кейтлин?» Нет, нельзя позволить ей исчезнуть, а самой весь вечер провести в раздумьях, косясь на Массимо в поисках подсказки, пока он на меня не рявкнет.

Сгорая от стыда, я встала, желая задержать Мэгги:

– Мне жаль, что ты не решаешься мне довериться. Я думала, мы подруги.

Она вспыхнула.

– Да нет же, Лара, конечно, мы подруги. Дело вовсе не этом. Я не хочу обременять тебя тайной, которую придется хранить, поскольку открывать ее ни в коем случае нельзя. Ужасно, если бы это выплыло наружу. Я и сама чуть с ума не сошла, гадая, как поступить.

Я глубоко вздохнула, ненавидя себя за подстрекательство.

– Думала, ты мне доверяешь.

Она все еще металась между явным нежеланием меня расстраивать и отчаянным стремлением избавиться от груза тайны. Мне хотелось встряхнуть ее и крикнуть: «Скажи мне! Ну скажи!»

Мэгги покачала головой.

Я попыталась снова:

– Не волнуйся, Массимо ничего не узнает. Мы никогда не обсуждаем его родственников. Фаринелли не любят чужаков, которые суют нос не в свое дело.

По ее огорченному лицу я поняла, что подтолкнула невестку в нужную сторону, что она сдалась и теперь мы обе вроде как заодно.

Очень тихо, словно не веря тому, что говорит, Мэгги пробормотала:

– Думаю, у Кейтлин был роман.

Хоть я и предполагала, что услышу именно это, внутри у меня все перевернулось. Я изо всех сил старалась не показывать виду, но даже сама слышала, как у меня дребезжит голос.

– У Кейтлин? И с кем же?

– Не знаю. Внутри коробки была гравировка «Всегда твой, П.». И много записочек и билетов.

– П.? Кто такой П.? – задумалась я. Оказывается, вовсе не М., чего я ожидала. Вот интересно: меня удивило не столько разоблачение, сколько инициал.

Проблеск надежды вспыхнул, но сразу померк, когда Мэгги рассказала о содержимом шкатулки. Каждое упоминание об опере в Лондоне, обеде в шикарном отеле, концерте на открытом воздухе превращало меня в несмышленую и наивную дуреху, которая на вечеринке охраняет выпивку своего парня, пока тот на парковке целуется с другой. Я работала вместе с Массимо. И знала, что он часто уезжает по делам, хотя после рождения Сандро отлучек стало больше. Но мне не приходило в голову связать его отсутствие с йогой или пилатесом Кейтлин. Впрочем, Нико тоже ни о чем не догадывался. Да и в каком воспаленном воображении могла родиться мысль, что его жена и мой муж заведут интрижку?

Продираясь сквозь собственную боль, я испытывала еще и абсолютный ужас от того, как Массимо поступил с братом. Пожалуй, даже он не сумеет, как обычно, прикрыться чьей-то виной или исказить факты, пока мы все не начнем его жалеть и оправдывать.

– Ты собираешься рассказать Нико? – Я пыталась говорить спокойно и даже с заботой. Но в голосе прорывалось нетерпение, как будто у меня зудело: «Давай же! Выложи всё!»

Мэгги грызла ноготь большого пальца и смотрела в пол. Глаза у нее набухли слезами.

– Нет. Мы даже говорить не можем об этой шкатулке, не начав переругиваться. Теперь, когда я поднимаю эту тему, Нико просто говорит мне: «Всё, проехали». Мне иногда кажется, что он думает, будто я избавилась от шкатулки в порыве ревности, считая, что это он подарил безделушку Кейтлин. А я просто пыталась защитить их с Франческой. А может, он думает, будто я загнала вещичку, надеясь быстро заработать. Во всяком случае, сейчас у меня нет никаких доказательств этого романа.

Я дала Мэгги салфетку, и она шумно высморкалась, чем безмерно восхитила меня, наведя на мысль о свекрови, которая считала любую непроизвольную реакцию организма вроде чихания или кашля неумением сдерживаться. Сандро, например, когда нервничал, шмыгал носом, чем, наверное, отнял у Анны лет пять жизни.

Я словно стояла на краю пропасти и смотрела на скалы под ногами, сопротивляясь иррациональному желанию броситься вниз. Мне хотелось подтолкнуть Мэгги рассказать все Нико. Ведь роль Массимо в этом грязном деле рано или поздно непременно станет известна, и будет только справедливо уговорить Мэгги, настоять, заставить сказать правду, тогда мне не придется пачкаться самой. Пусть родственнички узнают, каков Массимо на самом деле, и никто не станет меня винить, что я ушла от него. Я обрету свободу.

Мне даже представилось, как мы с Сандро живем в маленькой квартирке, а вдалеке виднеется краешек моря. На стенах висят те картины, которые нравятся мне. Не нужно без конца проверять, все ли детальки лего убраны к возвращению Массимо. Сандро рисует вволю, и никто не гонит его на ненавистное дзюдо или регби. Мне больше никогда не придется с колотящимся сердцем и мурашками по коже входить в комнату, присматриваясь к настроению Массимо.

Впрочем, прилив энергии от мечтаний об иной жизни, как всегда, быстро увял. Демоническое умение Массимо все отрицать, его безжалостность разъели мою убежденность в собственной правоте. Он примется отвергать любые претензии, перекладывая всю вину меня: «Да если бы я даже и завел роман при такой толстой/неряшливой/непривлекательной жене, как ты, кто посмеет меня упрекнуть?» – пока зараженная страхом, гангренозная часть моей души не поверит, насколько мне с ним повезло. А потом на нашем семейном небосклоне выглянет солнце, и муж снова заставит меня почувствовать себя самой сексуальной и привлекательной женщиной, которую ему посчастливилось встретить.

До следующего скандала.

Мэгги трубно высморкалась напоследок.

– Извини. Я ведь зашла вовсе не для того, чтобы загрузить тебя своими заботами. Хотела только спросить: ты не против, если в Италии мы с мамой разок-другой заберем куда-нибудь Сандро и Сэма, чтобы немного отдохнуть от Фаринелли? Не хочу, чтобы Анна считала нас неблагодарными, но мама и в мирные-то времена довольно остра на язык, поэтому мне нужен предлог, чтобы дать всем отдохнуть от ее прямолинейности.

Я кивнула, и на лице невестки отразилось облегчение.

– Массимо ведь тоже не будет возражать?

– Да, я уверена. Он тебя обожает. – Мне было стыдно за укол ревности, который я ощутила, когда на вечеринке Массимо накрыл руки Мэгги своими.

Она улыбнулась.

– Спасибо, Лара. Не хотелось бы посягать на его авторитет: он как раз говорил мне на днях, как мечтает провести время с Сандро. Понятно, он просто желает лучшего для вас обоих. Как, собственно, и вся семья. И со мной всегда так приветлив.

Мэгги права. Без доказательств кто ей поверит?

Или мне.

Глава тридцатая

Мэгги

На следующий день мы отправились в Италию, и всю дорогу на меня время от времени накатывало беспокойство. Неприятно держать в секрете, что Кейтлин вовсе не столь идеальная жена, да еще и опасаться, как бы Лара случайно не проболталась. Бог знает, что побудило меня рассказать ей, хотя, честно говоря, если кто и застегнут на все пуговицы да еще и заперт кодовым замком, так это Лара.

Когда мы наконец добрались до места и въехали на территорию замка, Нико театрально взмахнул рукой:

– Добро пожаловать в Кастелло-делла-Лимонайя! – Я сжала ему пальцы, радуясь смене обстановки, возможности пожить подальше от дома в Брайтоне, где каждая комната словно нашептывала мне противоречивые секреты. Муж поцеловал меня в щеку, и я, наклонившись к нему, увидела маму, изучавшую нас с заднего сиденья. Иногда мне казалось, что над нами кто-то поставил научный эксперимент: соединил двух людей из разных слоев общества и теперь смотрит, что выйдет из нашего брака. Пока мы ехали, мне хотелось всмотреться во все пейзажи, погрузиться в свои мечты, затеряться в полях подсолнухов, впитать слова Нико: «Подсолнухи по-итальянски называются girasoli: girare означает вращаться, а soli – солнце, ведь они поворачиваются вслед за солнцем».

Но мне приходилось всякий раз снова и снова повторять про себя его слова, чтобы хорошенько запомнить и потом вместе с остальными понимающе кивать, а не давать Анне повода укоряюще дергать головой: «Да ведь Нико тебе уже объяснял».

Вслух я повторять не осмеливалась, поскольку сзади сидела Франческа, готовая в любую минуту высокомерно заявить: «Ты неправильно произносишь». В ресторанах у всех заказы слетали с языка, а я с ужасом ждала своей очереди, боясь опозориться. Я бы, наверное, заказала пиццу с грибком, и весь ресторан корчился бы от смеха. Нико в ответ на мои жалобы и страдания поцеловал меня в нос и сказал:

– Мы отдыхаем, а не играем в «Повелитель разума». И с удовольствием покажем окрестности вам троим.

Как только машина затормозила, Сэм выскочил, до того взволнованный своей первой поездкой за границу, что все странности вчерашнего разговора с Ларой вылетели у меня из головы. Она проявила непонятный интерес к шкатулке, сыпала вопросами и была на себя не похожа. А ведь раньше казалась настолько бесстрастной, что я даже сомневалась, любит ли она людей. А может, ей, как и мне, стало легче, когда Кейтлин свалилась с пьедестала, на который ее возвели. Иными словами, оказалась таким же человеком, как и все мы. Ведь даже Массимо верил в миф, будто «Кейтлин излучала сияние везде, где бы ни появлялась». Я намотала на ус никогда не возводить Нико в статус героя перед вторым мужем, ежели таковой у меня появится, хотя шансы заполучить двух мужей за одну жизнь у меня были невелики.

Я оглядела замок. И опять поняла, что чувствую совсем не то, что должна бы. Мне никогда не доводилось бывать в Италии, не доводилось видеть роскошные золотые россыпи подсолнухов, если не считать быстро сникших худосочных цветочков, которые Сэм выращивал в начальной школе на подоконнике маминой темной квартирки. И все же какая-то часть меня желала, чтобы мы с мамой и Сэмом мчались сейчас к захудалому фургону в старенькой машине, набитой всевозможным скарбом от одеял до кухонных полотенец, и распевали во весь голос: «Мы едем-едем-едем, мы едем отдыхать!»

Но мне удалось взять себя в руки и улыбнуться при виде Сэма, который крикнул Сандро:

– Ух ты! Настоящий замок! Побежали на разведку! – И исчез в саду, а Сандро потрусил за ним, огибая огромные терракотовые вазы с пышной геранью. Франческа слишком много о себе мнила и поэтому восхищаться не соизволила, а лишь медленно спустила ноги из машины, глядя на себя в зеркало заднего вида.

А вот мама была так же полна восторга, как и Сэм.

– Не думала, что это будет настоящий замок. Ой, ты смотри, да там башенки и все такое. А мы сможем туда подняться? Оттуда же далеко-о-о видать. Гляди-ка, Мэгс, подъемный мост! Только представь себе, как по нему скачут рыцари…

Нико обнял меня за плечи:

– Итак, миссис Фаринелли, что скажете?

– Скажу: «Вот это да!» – Я надеялась, что этот отпуск настроит нас всех на нужный лад. За месяц, прошедший после того, как Франческа разгромила мою мастерскую, Нико придерживался нейтральной линии: вроде бы и выходку дочери осуждал, но и не был на сто процентов уверен, что я совершенно невиновна в исчезновении шкатулки: «Странно, как это она просто взяла и исчезла. Может, еще всплывет…»

Если и был момент сказать правду, я его упустила. Версию событий, которая позволила бы скрыть интрижку Кейтлин и одновременно оправдать исчезновение безделушки, придумать не удалось. Я надеялась, что со временем все просто забудется и перейдет в разряд необъяснимых семейных тайн, вроде вечно пропадающих куда-то носков, – слегка раздражающих, но не настолько интересных, чтобы тратить время на их разгадывание.

Но только я расслабилась на секундочку, на миг единения с Нико, пытаясь хоть немного сгладить пугающее количество трещин, так быстро покрывших наш брак, как нас прервали. На сей раз это был Массимо.

– Ну-с, Мэгги, как тебе новый итальянский опыт? Оправдал ожидания? Давай я покажу тебе вид с крепостных валов, зови маму.

Я посмотрела на Нико, который кивнул:

– Давай. А машину мне поможет разгрузить Франческа.

Я колебалась.

– Ты уверен? – Как-то непривычно, чтобы кто-то другой делал всю ишачью работу. Муж лишь со смехом отмахнулся.

Мама между тем уже нашла себе занятие: обрывала увядшие цветы с гераней в одной из ваз. Массимо положил руку ей на плечо:

– Ну-ну, Берил, у вас же отпуск. А для этого здесь есть садовники, поэтому наслаждайтесь dolce far niente[30] и горячим солнцем. Пойдемте любоваться видами.

Меня охватила благодарность за то, что Массимо взял маму с нами. Анна, пока мы сидели в аэропорту, отпускала колкие замечания:

– Мы-то весь мир облетели на самолетах. Я просто не могу понять людей, которых не интересуют путешествия. Такие провинциалы.

Своими намеками на нашу «провинциальность» она вызывала у меня отвращение, и я попыталась отомстить, изобразив благочестивую заботу об окружающей среде: мол, не стоит хвастаться количеством авиамиль, ведь выхлопные газы самолетов убивают более десяти тысяч человек в год.

Зато мама блестяще «уела» Анну. Рассмеялась и шумно пососала соломинку в молочном коктейле.

– Интересоваться-то можно сколько угодно, да только на всё денежки нужны, а если их нет, так и сиди дома. Каждому хотелось бы пошататься по миру, слетать туда-сюда на самолете, а я бы, например, не отказалась прокатиться по Средиземному морю, но реальность такова, что меня и здесь бы сейчас не было, если бы Нико, добрая душа, не пожалел свою старую тещу.

Тут Анна скривилась, и я решила глаз с нее не спускать, поскольку она в любой момент могла начать видеть в маме не Берил, свою новую родственницу и гостью, а сиделку/уборщицу/прислугу за всё.

За исключением Анны, остальные Фаринелли были очень рады новому участнику традиционного семейного отпуска. Я вся испсиховалась, рассказывая Нико, что позвала маму с нами в Италию, и была готова, что за опрометчивое приглашение на мою голову падут громы небесные. Но муж просто обнял меня и сказал:

– Мэгги, да пожалуйста, мы будем только рады. Надеюсь, Берил не против поселиться в одной комнате с Сэмом. – Я что-то лепетала о деньгах за билет и проживание, а также, возможно, о маминой доле за туалетную бумагу и мыло, Нико же в ответ просто прикладывал палец мне к губам и говорил: – Ш-ш-ш. Не переживай. Сэм ее любит, и Сандро с ней тоже будет хорошо.

Возможно, следовало перестать так сильно волноваться. До встречи с Нико мои отношения с мужчинами никогда не длились больше года. Сложный период с парнем, как правило, проходил не столько по сценарию: «Мы с этим справимся», сколько: «Если не нравится, ты знаешь, где дверь».

Массимо меж тем продолжал инструктировать Берил, как правильно вести себя в отпуске. Мама вытерла пот с верхней губы.

– Жарко, верно? Не знаю, что с собой делать. Не очень-то у меня получается бездельничать, но попробую.

– Где Лара? Давайте и ее позовем. – Мне вовсе не нужны были упреки, что я в самое неподходящее время умыкнула ее мужа.

Но Массимо отмахнулся от моего предложения и повел нас в залитый солнцем двор с выцветшими фресками и замысловатыми арками.

– Лара все это уже видела. Ей больше нравится распаковывать вещи и обустраиваться. Мы еще придем сюда позже, а вы здесь новенькие, и я просто хотел устроить своим любимым гостям небольшую прелюдию.

Мама пихнула его в бок.

– Умеешь ты уговорить, Массимо.

– Стараюсь, Берил, стараюсь.

Он сунул два пальца в рот и пронзительно свистнул Сэму. Хорошо бы энтузиазм Массимо передался Нико. Мне хотелось вернуть ту прошлогоднюю золотую середину, когда горе Нико уже достаточно рассеялось и он перестал чувствовать вину за то, что влюбился в меня, но еще не устал от сложностей смешения двух разных семей.

Массимо отступил, пропуская нас вперед по узкой лестнице. Сэм ринулся вверх с неуемной энергией одиннадцатилетнего мальчишки. Мама заковыляла, цепляясь за перила.

– Бог ты мой. Эти ступеньки не предназначены для старых толстух с изношенными коленками.

– Берил, а давайте я вас сзади подпихну? – предложил Массимо, умудряясь быть одновременно и дерзким, и услужливым.

– Да ну тебя! – Мама похрипывала и хихикала одновременно. Мои опасения по поводу отпуска постепенно рассеивались. Раньше я не была такой пессимисткой, но тогда мне и терять было особенно нечего. Поднявшись на несколько ступеней, я обернулась, намереваясь улыбнуться Массимо, чей силуэт выделялся в лучах солнца: типично итальянский красавец с перекинутым через плечо льняным пиджаком. И снова я задалась вопросом, как Лара, которая, похоже, никогда не расслаблялась, уживается с человеком, который мчится по жизни в поисках веселья и приключений. Но тут же пожурила себя: ведь кому, как не мне, знать, что посторонние видят лишь надводную, очень малую часть того айсберга, который на самом деле представляет собой брак.

Массимо протиснулся мимо нас, оттянул кованый засов и повернул огромный ключ, место которому, казалось, было на поясе городского глашатая. Мы вывалились на солнце, такое яркое и горячее, что даже волосы опалило и захотелось томно прикрыть глаза, как делают кинозвезды на фото. Внизу на многие мили солнечной пеной мерцало море подсолнухов.

Массимо отступил, скрестив руки на груди, наслаждаясь нашим восторгом. Потом положил ладонь мне на спину.

– Смотри, если немного наклониться вправо, то можно увидеть все виноградники замка.

Я кивнула и отошла, чувствуя, как спина под его рукой взмокла. Не хотелось бы обернуться и увидеть, что он тайком вытирает ладонь о штаны. Я стала рассказывать Сэму, как виноград созревает на лозах, как его собирают, давят и делают вино, но сына больше интересовало, на какое расстояние летят стрелы с крепостных валов и метали ли обитатели замка пушечные ядра в соседей.

– Ну как, Берил, решились попозже спуститься со мной в подвал и продегустировать местное вино? Знаете, оно фантастически пузырится.

Мама громко расхохоталась.

– Да-а-а, от такого предложения я не в силах отказаться!

Я взглянула на Массимо, готовая кинуться извиняться за маму, которая во всем видит намеки, но он тоже смеялся. А мне стало стыдно, что утром я огорчилась, увидев ее в спортивной майке, оставляющей голыми руки, которыми мама сейчас размахивала, веселясь. А уж как возмущалась бы Анна с ее любовью к макси-платьям и струящимся блузам.

– Наверное, все же стоит спуститься и помочь Нико. Я чувствую себя немного виноватой, что оставила его таскать весь багаж.

Массимо посмотрел на меня, пряча усмешку в темных глазах:

– Уверен, Мэгги, ему приятно постараться для тебя.

Будучи достаточно взрослой, я умела распознать грубую лесть. Но все равно было приятно.

Я отошла от деверя и рывком открыла тяжелую дверь, ведущую вниз. Потом поманила Сэма:

– Ну, сынок, пойдем-ка поищем свои комнаты.

Массимо ловко обогнал тещу:

– Позвольте мне пойти вперед, здесь крутые ступеньки.

Мама неуклюже сползала по лестнице позади Массимо, шлепая пятками босоножек. На последних ступенях он обернулся и подал маме руку.

– Ну, ты настоящий джентльмен! Анна вас хорошо выдрессировала, мальчики.

В этот момент во дворе появилась раскудахтавшаяся свекровь в безукоризненно белой футболке и шортах до колен. Я бы в таком наряде выглядела так, словно сбежала с турнира по боулингу.

– Массимо, пойди помоги Ларе. Сандро увидел ящерицу и теперь отказывается заходить к себе в комнату.

На именах внука и невестки Анна подпустила в голос толику презрительной насмешки.

Неудивительно, что эти бедняги то и дело оказываются погребенными под обломками собственной застенчивости.

Массимо пожал плечами с видом: «А я-то что могу сделать?»

– Ладно, пора стать убийцей ящериц. Увидимся позже, дамы.

Глава тридцать первая

Лара

По дороге туда я наблюдала, как мастерски Мэгги отмахивается от советов свекрови: «Спасибо, Анна, Сэму не нужен джемпер, а то он быстро перегреется»; «Весь полет играет на айпаде? Отлично, нам же спокойнее»; «Я знаю, что кока-кола вредна для зубов, но изредка можно. Считайте, что таким образом мы помогаем выжить дантистам».

Убежденность Мэгги в том, что ее представления пусть и не идеальны, но вполне приемлемы, наполняла меня благоговением и завистью. Я же, стоило Анне произнести «шарф», тут же укутывала Сандро, как египетскую мумию. В отличие от Мэгги, у меня не было мамы, способной нейтрализовать уверенность Анны в том, что без ее помощи я не справлюсь. Как только Сандро родился, свекровь говорила всем, кто был готов слушать: «Конечно, он ребенок требовательный, очень капризный. А Лара склонна к беспокойству. Беременность была тяжелой, и мать, скорее всего, передала малышу свою нервозность и неуверенность. Слава богу, Массимо такой практичный, иначе не знаю, что бы Лара делала».

Мне казалось, что без постороннего пригляда я ошпарю младенцу горло молоком, обварю попку во время купания, недокормлю или перекормлю. Постепенно привычка укоренилась. И теперь я частенько не могла решить, как одеть ребенка, не спросив чужого мнения.

Поэтому, когда Сандро заметил ящерицу, я начала объяснять, что кровать можно поставить подальше от двери, что окна мы будем держать закрытыми, что ящерицы вполне дружелюбны: этакая уменьшенная версия Беззубика из мультика «Как приручить дракона». Но Анна, обретавшаяся по соседству, конечно же, высунула свои антенны, настроенные исключительно на станцию «Лара не справляется», расслышала, как Сандро собирает всю мощь слабеньких легких для полномасштабного рева, и, не обращая внимания на мои уверения, что мальчик через минуту успокоится, с беспомощным блеянием бросилась на поиски Массимо.

Что заранее ставило крест на попытках уговорить Сандро.

Ворвался Массимо, присел на корточки перед сыном и зашипел ему в лицо, стараясь говорить тихо, чтобы никто не слышал:

– Не смей поднимать шум из-за ящерицы! Из-за какой-то чертовой ящерицы! Да она же кроха рядом с тобой! В следующий раз испугаешься муравья? Не пора ли тебе отрастить яйца, сынок? И не порти мне отпуск своим бесконечным нытьем по всякому пустяку. Не будешь?

Сандро покачал головой.

– Не слышу. Так будешь портить мне отпуск?

Я подавила ярость, потоком бурлившую во мне с тех пор, как прошлым вечером Мэгги подтвердила мои подозрения.

То, что Массимо сделал со мной, значения уже не имело. Но Сандро – другое дело. Ради него я была обязана оставаться сильной.

Массимо притянул мальчика к себе, а я напряженно ждала ответа сына. Взгляд вдруг упал на кованую лампу на прикроватной тумбочке, и я представила, как с силой опускаю ее на череп Массимо, в кои-то веки видя в его глазах испуг. У меня даже рука непроизвольно дернулась.

– Нет.

Ответ Сандро, похоже, удовлетворил Массимо. Муж встал, менторски ткнув в ладонь указательным пальцем, словно сверлом. Затем, будто заподозрив, что кто-то еще вошел в комнату, приподнял Сандро, развернул и запечатлел на лбу сына крепкий поцелуй.

– Вот и молодец.

По лицу мальчика пробежал страх, сменившись облегчением, когда Массимо снова опустил его на пол и придал ускорение, хлопнув по спине:

– Ну, беги. Попробуй отыскать Сэма.

– Он придет в норму, как только освоится, – пролепетала я, прячась за чемоданом и старательно его разбирая, чтобы Массимо не углядел «дерзость» у меня на лице. Муж двигался позади, и плечи у меня напряглись, а тело приготовилось к удару по почкам или толчку в стену.

Но муж положил подбородок мне сзади на плечо, целуя в ухо.

– Конечно, он придет в норму.

На долю секунды я расслабилась, в душе мигнул крохотный огонек надежды. Но тут Массимо схватил меня за запястье, так сильно впившись большим пальцем, что рука онемела. Я приучила себя не сопротивляться. Расслабляла тело, и на внутренней стороне запястий синяков обычно не оставалось. Глаз я не закрывала, но смотрела не на мужа, а как бы сквозь.

– Он придет в норму, потому что в отпуске я намереваюсь заняться этим паршивцем сам. И не позволю тебе баловать его до такой степени, что он начнет пугаться собственной чертовой тени.

Я, как всегда, протестовала молча, прижав свободную руку к боку и мысленно плюнув в мужа яростным аргументом: чтобы добиться желаемого результата, он применил наихудший педагогический метод – издевался над ребенком, который не мог ответить тем же. Но боже меня упаси высказать такое вслух. Массимо правильно нашел мою ахиллесову пяту. Начни я прекословить, Сандро доставалось бы еще сильнее. Сорокапятилетнему мужику нетрудно взять верх над семилетним мальчиком. Или над тридцатипятилетней женщиной.

Сколько раз я поддавалась на его уловки? Сегодня вечером, например, когда мы были в постели, муж гладил меня по лицу, ерзал по мне, бормоча очередные жалкие оправдания из числа тех, на которые я когда-то повелась:

– Я строг с Сандро только потому, что боюсь, как бы люди не сочли тебя плохой матерью, это разбило бы мне сердце.

И подобных оправданий было множество – лукавых, лживых сентенций, выдаваемых за любовь, но на самом деле пустых изнутри: «Я сам выбираю для тебя наряды только потому, что хочу продемонстрировать всем, какая у меня красивая жена», «Твои желания для меня важнее всего, просто я не всегда понимаю, чего ты хочешь».

А отсюда было совсем недалеко до попыток убедить меня, будто он занимался сексом с Кейтлин, лишь бы не беспокоить меня, раз я все время так устаю.

«Или еще какая-нибудь хрень собачья», как сказала бы Мэгги.

Я намеренно избегала разговоров о том, что невестка рассказала мне перед дорогой. Ведь тогда придется признать, что мне все было известно, и почему же я осталась с Массимо? Да Мэгги просто сочла бы меня самой жалкой личностью на этой планете. А может, так оно и есть, раз я годами покупалась на фальшивку, покоряясь воле Массимо, которая бесцеремонно вторгалась в мой внутренний мир, размывала мою личность, подобно зимнему морю, бьющемуся о меловые скалы.

Но ведь я сама хотела обманываться. Сама позволила мужу так себя вести, послушно улыбаясь для публичного фото, а потом, когда объектив закрывали крышкой, корчась в ненавистных декорациях.

Я гордилась удивлением, мелькавшим на лицах людей, когда я представляла сначала своего красивого итальянского жениха, а позже – такого компанейского мужа, самодовольно ловя тень зависти: «Недурно устроилась». Наслаждалась ревнивыми взглядами, когда, уходя с работы, забиралась в ожидавший меня БМВ Массимо – мужчины, который знал, какое вино заказать, как снять лучший номер в отеле, как заставить обычную девушку чувствовать себя принцессой.

Но медовый месяц закончился внезапно. Рождение Сандро вырвало нас из той бури эмоций, которую я приняла за любовь, за всепоглощающий интерес ко мне, очарованная речами Массимо, собственными представлениями о нем и о том, как сильно я его люблю. Через несколько дней после рождения Сандро оказалось, что вечеринку прервали в самом разгаре, электричество вырубили, а мы бултыхаемся на липком полу по колено в проколотых воздушных шарах и пропитанном пивом серпантине.

Я продолжала разбирать чемодан, пытаясь отгонять воспоминания, вылетающие из него с каждой вынимаемой вещью. Футболка, в которой я была, когда Сандро случайно сбил со стола айфон Массимо и разбил его. Длинное платье, в котором я рыдала на заднем сиденье такси, возвращаясь домой с летней вечеринки, которую устраивала его компания. Шлепанцы, которые были на мне, когда муж выгнал меня на заснеженную улицу, пока маленькие ладошки Сандро прижимались к окну.

Я положила на прикроватный столик серебряный медальон, принадлежавший матери, ощупывая крохотную шишечку, оставшуюся на месте спайки разорванной цепочки. Новые яростные волны сливались, накатывая друг на друга, но в свое время мне пришлось изрядно потрудиться, чтобы похоронить именно это воспоминание.

Я смотрела в окно на терракотовые плитки двора, заставляя себя представить шум и суету замковой жизни в шестнадцатом веке. Но старинные фрески и прекрасные арочные изгибы не помогли: воспоминание, которое я пыталась затолкать подальше, задушить, уничтожить, внушая себе, что этого никогда не было, все-таки всплыло на поверхность. Я смахнула медальон в ящик, но слишком поздно: нахлынувший поток чувств того дня было уже не остановить.

Сандро было месяца четыре. Я не спала всю ночь, соски у меня потрескались и болели, угнетало безжалостное однообразие: крик, встать, покормить, перепеленать, уложить, крик, встать, покормить, перепеленать, уложить… Каждое причмокивание сына у груди вызывало новый приступ боли. Когда Сандро наконец-то заснул в кроватке-корзинке, я рухнула на подушку; в голове клубился туман усталости, но уснуть я боялась: вдруг ребенок снова проснется и мне придется выползать из глубокой тьмы полного изнеможения.

И тут на цыпочках вошел Массимо. Не с чашкой чая, не с тостом, да хоть бы с чертовыми капустными листьями[31]. Зато с жалобой, что у нас уже больше недели нет секса, а у него «ведь есть потребности», которым мое бедное, истекающее болью, ноющее тело должно подчиниться. У меня едва хватило сил перевернуться и, натянув одеяло, пробормотать:

– Не сегодня, я не могу.

Но Массимо поступил по-своему.

Теперь я поражаюсь, что у меня хватило решимости и воли сопротивляться ему. Пока мы боролись, он сорвал с меня драгоценный медальон с маминой фотографией, последней перед смертью.

Цепочка тогда так впилась в шею, что сейчас это место снова заныло.

Не хотелось вспоминать, как Сандро проснулся и заорал, когда Массимо попытался применить силу. Но на фоне пронзительного младенческого плача, эхом разносящегося по спальне, даже Массимо не мог сосредоточиться на сексе. Он скатился с меня:

– Заткни этого сосунка!

Да, муж чувствовал себя виноватым и просил прощения.

Потом.

И сотни раз с тех пор.

Я поверила ему. Поскольку в глубине души не сомневалась, что Массимо любит меня, что моя жизненная задача – поддерживать этого, в общем-то, ущербного человека, спасать от самого себя, служить ему якорем, что без меня он останется без руля и без ветрил наедине с демонами, заставляющими его набрасываться на любимых людей.

Но теперь я больше не могла притворяться. Он никогда меня не любил.

Он любил себя.

Ну, возможно, еще Кейтлин.

Эта мысль вызывала у меня тошноту. С чего я напридумывала какой-то ерунды о судьбе злосчастной шкатулки? Убедила себя, что муж решил не дарить ее мне, поскольку подлива оказалась с комочками, носок обнаружился под диваном, а Сандро отказался пользоваться горшком. Годилась любая из тысячи и одной нелепой причины, почему я так и не получила подарок, вроде бы купленный для меня. Но в этом и заключалась проблема жизни с человеком вроде Массимо. Безумное поведение начинает казаться нормальным, пока не видишь, как решаются проблемы у таких пар, как Мэгги и Нико.

Идея сесть рядом с Массимо и завести честный разговор, начав с фразы: «Знаешь, а я очень расстроилась, когда ты…», была родом из романтических комедий, а не из совсем не смешной истории моей жизни без любви.

Я так и не спросила его о судьбе золотой шкатулки, как и о многом другом, чего не понимала. Не спросила потому, что струсила. Ведь гораздо легче смириться с недовольством мужа, чем бросить вызов.

Когда я вышла в сад при замке, размышляя о последнем отпуске, который мы провели вместе перед смертью Кейтлин, мне вспомнились мелкие детали, вслед за которыми нахлынула волна отвращения к себе.

Вот Кейтлин и Массимо плещутся в бассейне, подныривая друг под друга, как игривые подростки. Вот Кейтлин в бикини показывает Массимо некоторые движения пилатеса, и ее длинные пальцы нажимают ему на живот: «Внутреннюю зажатость, Массимо, надо убрать». Или они сидят на шезлонгах бок о бок, о чем-то напряженно перешептываясь, и Массимо купает Кейтлин в лучах своего внимания. Светить отраженным светом – не для нее. Она всегда сама была звездой, ее обожали Нико, Франческа и, как теперь выясняется, Массимо.

Догадывалась ли я? Или предпочла затолкать свои подозрения подальше, на самое донышко сознания? Но стоило Мэгги упомянуть о содержимом шкатулки, как у меня в голове щелкнули полсотни выключателей, осветив сияющими лучами заросшие паутиной закоулки, где покрывались пылью похороненные воспоминания.

Я попыталась представить, как вступаю в борьбу с мужем. Вот мы садимся под этими сводами за семейный ужин. Я стучу чайной ложкой о стакан: «Анна, Нико, Массимо, хочу вас кое о чем спросить и надеюсь, что вы сможете пролить свет на…»

Мимо прошла Мэгги рука об руку с Нико. Вся расслабленная, движения плавные, никем не подкорректированные. Без макияжа, с распущенными волосами, в потрепанных джинсовых шортах, она выглядела так, будто направлялась на рок-фестиваль в Гластонбери. Такой контраст с безупречными нарядами Кейтлин: строгие футболки в сине-белую полоску, белые джинсы и солнцезащитный козырек, развернутый назад и прикрывающий конский хвост.

До жизни с Массимо мне бы и в голову не пришло искать знакомства с Мэгги: слишком растрепанная и малообразованная, слишком прямолинейная. Даже когда у меня еще были подруги, ни одна из них не обходилась без губной помады и никто не пользовался продуктовым пакетом вместо сумочки. Но теперь именно те качества, которые мне нравились в Мэгги, грозили помешать нам подружиться.

Я не могла рисковать, поддавшись искушению сказать правду.

Глава тридцать вторая

Мэгги

Через несколько дней я обнаружила, что привыкаю к хорошей жизни. И даже вроде как прирастаю к остальным, потихоньку укореняясь, обвиваясь плющом вокруг жестких, строгих семейных рамок. Сэм не вылезал из воды. Массимо был заводилой во всех играх в бассейне и не уставал то подбрасывать Сэма в воздух, как ракету, то держать обруч, через который мой сын нырял рыбкой, то сбрасывать мальчишку с надувного матраца. Мне нравилось, что у Сэма наконец-то появились достойные образцы для подражания, такие диаметрально противоположные, но по-своему лучшие представители мужского мира: спокойный Нико с его тихой задумчивостью и дерзкий Массимо, полный грубоватой энергии. Слава богу, что мое счастье не сделало несчастным Сэма.

И я возлагала большие надежды, что мы с Ларой укрепим нашу маловероятную дружбу, особенно теперь, когда я доверила ей свою большую тайну. К тому же благодаря совместным урокам вождения я получила право добродушно поддразнивать Лару, когда она застревала перед светофором под возмущенные гудки едущих сзади машин. Но, похоже, в качества, привитые Ларе отцом, способность посмеяться над собой не входила. Я чуть не уписалась за завтраком, когда она на полном серьезе спросила меня:

– Как думаешь, Сандро расстроится, если я не найду ему репетитора по китайскому?

У меня кофе едва носом не хлынул. Большинство моих друзей переживают, справятся ли их дети с выпускным экзаменом по английскому языку, а тут…

– Иисусе, Сэм совсем недавно приучился говорить «бы́ло» вместо «было́», да и то потому только, что Франческа постоянно его поправляет. Так что нам в изучении китайского, пожалуй, хватит крекеров с креветками и кисло-сладкой еды.

Лара, насупившись, начала:

– Но Массимо считает, что нужно играть на опережение… – Но тут, видимо, поняла шутку и даже заулыбалась.

– У меня есть миллион способов расстроить Сэма. Для начала, он и родился-то потому, что мне попались дерьмовые противозачаточные, а потом еще и папашка его никудышный сбежал, но лишать его возможности учить китайский – это уж совсем ниже плинтуса, даже для меня.

Лара явно радовалась, что проводит отпуск вместе с союзницей против Анны, и не менее явно удивлялась, глядя на меня. Я не высчитывала до миллисекунды, сколько Сэм играет на айпаде, не выдавала сласти по кусочку, как в военное время, и не падала в обморок, если ребенок два дня подряд надевал одну и ту же футболку, да еще с пятном от мороженого. Бедная Лара постоянно проигрывала в сравнении с чертовски замечательной Кейтлин, зато теперь однозначно выигрывала на фоне «этой ужасной Мэгги».

А ведь нас с Кейтлин еще не сравнивали по физическим данным: я не сомневалась, что она бы расхаживала в крохотном бикини, в отличие от меня, дефилирующей в сплошном купальнике. Не прибавляло мне уверенности и отвращение, появлявшееся на лице Франчески всякий раз, когда Нико втирал мне в спину лосьон для загара. Боясь, что купальник прилегает неплотно, отчего снизу, особенно при ходьбе, может выглядывать половина моей киски с кустиками волос, я то и дело поглядывала себе в «ходовую часть» и старалась поменьше двигаться.

Но сегодня настроение у меня было замечательным. Солнышко чуточку позолотило мои сине-белые конечности, а от теплой погоды оптимизм поднялся, как на дрожжах. Я сняла саронг, не глядя на Анну, которая сидела скрестив худые ноги и выпятив живот, похожий на мешок, набитый травой. Да уж, слишком много в ней кресс-салата и мало батончиков «Марс». В следующий раз, как увижу в газете статью, почему шоколад /вино /глазированные пончики полезны, непременно преподнесу ей с нарочитой почтительностью. И еще найду заметку о том, как худоба убивает всю радость жизни и вызывает ненависть окружающих.

Однако, забравшись в бассейн, я уже через несколько мгновений забыла и думать, что у меня где-то что-то может торчать, и присоединилась к разным играм с мячом, по-детски наслаждаясь весельем. Бассейн оказался отличным местом для общения и наведения мостов. Мне часто приходилось ездить на велосипеде, когда заканчивались деньги на бензин, поэтому, хоть я и коротышка, ноги у меня сильные, а в водном поло очень важно хорошо прыгать. В школе у нас был только захудалый участок пустыря, притворявшийся стадионом, где раз в год проводили «день спорта», который в основном ограничивался бегом в мешках, поэтому мне не удалось выяснить, имеется ли у меня дух соревновательности. Но вот сейчас, в тридцать пять, когда я остервенело принялась перебрасывать мяч через сетку, бойцовский характер определенно прорезался. Даже Сандро с края бассейна скандировал вместе со всеми: «Мэгги, Мэгги, Мэгги, давай-давай-давай!»

Приятной неожиданностью оказалось желание Франчески видеть меня в своей команде. Хоть она говорила со мной по-прежнему односложно, желание победить перевесило. Когда падчерица предпочла меня отцу, я подумала, что ослышалась, и не сразу перешла на ее сторону сетки. Но девочка поманила меня к себе, и у меня мгновенно отлегло от души, как будто до этого я принимала все слишком близко к сердцу, а теперь успокоилась.

Обыграв Массимо и Нико, мы с падчерицей хлопнули друг друга по ладоням, и в душе пробился крошечный росток веры, что еще не все потеряно. И, втайне мысленно прокручивая собственный впечатляющий победный удар, я похвалила Франческу:

– Ты была великолепна! Заслуживаешь медали!

Падчерица сначала разулыбалась, а потом, словно напомнив себе, что я враг, насупилась.

– Жаль, шкатулки уже нет, хранить медаль не в чем, – фыркнула она, нырнула под воду и через минуту вынырнула баттерфляем в другом конце бассейна. Чертова Фаринелли. Плавает как дышит: хоть брассом, хоть незамысловато, по-собачьи.

Я принялась повторять про себя: «Постепенно, не торопясь, мелкими шажками, один за другим».

Нико одарил меня одной из тех улыбок, которых я уже начала бояться, – полной сочувствия, говорившей: «Наберись терпения, все получится». Иногда у меня возникало непреодолимое желание затянуть в ответ «Я способна на вещи и похуже»[32], сопровождая песню цыплячьими телодвижениями, не вполне подходящими к тексту.

Внезапно мне захотелось, чтобы Нико основательно отругал дочурку за несносную грубость.

С этой мыслью, омрачившей первоначальные надежды на солнечный день без самоедства, я не стала напрашиваться вместе с Нико и Анной на рынок за продуктами. Хотя, как было отмечено розовым маркером в расписании свекрови, наступила моя очередь, я собиралась взбунтоваться: усесться в шезлонг и погрузиться в один из «этих ужасных журналов со сплетнями о знаменитостях», а не выбирать меню на ужин: белые грибы, побеги спаржи или гребаные трюфели. Да и не хотелось в очередной раз ублажать вечно напрашивающуюся на лесть Анну подхалимскими ответами: «Да, замок просто фантастический. Да, попасть сюда – это большая честь. Нет, у Сэма еще никогда не было таких замечательных каникул».

Вместо этого я завернулась в полотенце и радостно помахала им рукой на прощание, присматриваясь, не склонит ли муж украдкой голову к Анне, чтобы расслышать очередную колкость обо мне. И не ошиблась. Мне захотелось погнаться за ними по булыжникам, нахально покрутить перед свекровью своей немаленькой задницей и, собрав решимость в кулак, оборвать ее зловещий шепоток воплем: «Да пошла ты на фиг!» Велико было искушение рявкнуть, что, хоть мне и не помешало бы присоединиться к миру худеющих, но я, во всяком случае, верна ее сыну и чиста перед ним, в отличие от ее дражайшей Кейтлин. Можно даже поделиться скороговоркой, которую я придумала и твердила про себя, чтобы отвлечься, когда Анна принималась сверх всякой меры превозносить Кейтлин: «Отменного пилатеса чистейший образец, но склонный часто пенисы менять».

Появился Массимо с подносом, уставленным бокалами пива:

– Стаканчик-другой перед обедом?

Благодарение Богу за Массимо и его обильную выпивку. Голову даю на отсечение, что Анна поставила на бутылке джина крохотные отметки: вдруг я позволю себе выпить без высочайшего дозволения.

Только я решила, что день налаживается, как Массимо, улыбаясь во весь рот, словно смайлик на телефоне Франчески, заявил:

– На сегодняшний вечер я забронировал для всех билеты в оперу под открытым небом.

Я уставилась на него, надеясь, что он шутит. Но нет, деверь был серьезен.

– Мэгги, в чем дело?

– Ни разу не была в опере. Боюсь, ничего не пойму. – Меня аж в пот бросило при одной мысли, что, пока остальные будут с понимающим видом удовлетворенно кивать, я два часа просижу истуканом, в точности как, наверное, тот же Сандро на долбаных уроках китайского языка, где он неспособен отличить «зефир» от «швабры».

Массимо в притворном ужасе всплеснул руками:

– Никогда не была в опере! Тебе понравится… ведь там слова и мудрость сливаются воедино в идеальной музыкальной гармонии. Сядешь рядом со мной, и я тебе помогу.

Эх, надо было все-таки пойти с Нико. Уверена, он не будет в восторге от этой новости.

Желая увильнуть от разговора, я притворилась, что мне нужно охладиться, и поплыла к маме. Массимо удалось уговорить ее пойти в бассейн, хотя плавать она так и не научилась. Мама сидела на нижних ступеньках спуска, этакий маленький Будда в голубом, выставив голову из воды, как любопытный страус. Пусть лучше Массимо сам сообщит ей новость о вечернем развлечении.

Мама меж тем неустанно пыталась подбодрить Сандро:

– Тебе не жарко? Давай-ка, надевай нарукавники и садись рядом. Я тоже не умею плавать, но здесь, на ступеньках, ты будешь в полной безопасности, потому что я убью любого, кто вздумает намочить мне волосы.

Слава богу, маме представилась возможность передать свои «пацифистские» наклонности следующему поколению. Хорошо хоть, Анны не было рядом, иначе та мигом вооружилась бы ножницами, чтобы вырезать из газеты очередную заметку о том, как дурно влияет на детей агрессивный язык.

Сандро покачал головой. Сидя у Лариного шезлонга, он выкладывал на брусчатке узоры из гальки. Интересно, а мальчик не против, что отец все время проводит с Сэмом и Франческой?

Я выбралась из бассейна и вытерлась. Надо немножко согреться, а потом посмотреть, не захочет ли Сандро подняться со мной на валы и порисовать, пока я сделаю несколько фотографий. Красочность здешней природы, подсолнухи и маки натолкнули меня на идею цветочного лоскутного шитья.

Но пока я собиралась, между Ларой и Массимо вспыхнула небольшая ссора: они шипели друг на друга примерно тем же задушенным тоном, каким я призывала Сэма не ковырять в носу на людях. Массимо, уперев руки в бедра, кивал то на бассейн, то на Сандро. Не в первый раз я порадовалась, что в решающие первые годы смогла самостоятельно воспитывать Сэма. Жалостливые взгляды «бедняжка, все сама да сама» ничего не значили по сравнению со свободой не прислушиваться к чужим мнениям о том, что для ребенка хорошо, а что плохо.

У Лары и Сандро на лицах было очень знакомое выражение ожидания, когда же это кончится. Глядя на них, я понимала, почему Массимо, человек искренний, открытый, не прячущий своих чувств и идей, разочаровался в Ларе. Как бы мне ни нравилось ее общество, решать с ней проблемы было не проще, чем разговаривать через высоченный забор: ты даже не видишь, слушает ли собеседник с другой стороны или давно ушел и потягивает кофе у себя на кухне, пока ты тут выкрикиваешь в никуда свои предложения и доводы. То же молчаливое упорство унаследовал и Сандро. Я поняла, что он прислушивается к моему мнению о его творчестве, только после того, как увидела новые рисунки.

Сандро медленно поднялся на ноги. Лара засуетилась, надувая нарукавники, смачивая их в воде и натягивая сыну на тощие ручонки. Мальчик отшатнулся, когда Сэм нечаянно облил его, пытаясь скинуть Франческу с матраца. Я попросила детей успокоиться. Сэм поднял глаза:

– Мам, Сандро такой слабак. Почему он из-за всякой ерунды вечно поднимает шум?

Увы, паркеровская луженая глотка передалась и Сэму. Я попыталась шикнуть на него, но было поздно. Массимо вдруг стал гораздо напористее, и в голосе у него прорезалось раздражение.

– Хорошо, Сандро, сейчас мы спустимся по ступенькам в лягушатник и посмотрим, сможешь ли ты опустить лицо под воду.

На лице Лары застыла маска беспокойства. Господи, да что ж она сидит с таким видом, будто ее ребенка ведут на казнь! Откуда при такой «поддержке» возьмется уверенность у мальчишки, который и без того перепугался до смерти. А ведь речь о купании в теплом бассейне солнечным тосканским днем, а не в реке с аллигаторами.

По мере приближения к ступенькам Сандро стал артачиться. Он и в спокойной-то обстановке ненавидел быть в центре внимания, а уж теперь, когда Лара нервно грызла ноготь на большом пальце, а моя мама из лучших побуждений, но совершенно бесполезно уговаривала: «Ты же не хочешь дожить до моих лет и плавать на резиновом круге», пока Сэм с Франческой перешептывались и пересмеивались, мне стало ясно, что момент неподходящий даже для попытки поплавать по-собачьи.

Внезапно Массимо подхватил Сандро на руки, отбежал в сторону и швырнул в воду, как котенка. Лара в ужасе вскочила. У меня в голове метались две мысли: «Ну что ж, тоже способ» и «Боже, да он теперь даже в ванну не полезет».

Сандро вынырнул на поверхность, а Массимо загремел:

– Так, а теперь отталкивайся в сторону!

Но ребенка охватила паника. Он вертелся, то погружаясь, то всплывая, глотал воду, задыхался и кашлял, и в какой-то момент мне показалось, что Лара вот-вот сама прыгнет в бассейн прямо в темных очках, шляпе от солнца и прочей амуниции.

Я ждала, когда Массимо бросится за сыном, подхватит и утешит. Лара, которая никогда не повышала голос, испустила нечто среднее между истерическим визгом и утробным воплем:

– Вытащи его немедленно!

Но Массимо стоял в стороне, наблюдая, как ребенок барахтается, и не обращал ни малейшего внимания на страдания Лары.

– Не останавливайся! Колоти же ногами!

Это было похоже на воспитание в приюте 1960-х годов, где не было ни тепла, ни сочувствия, а только методика – плюс остервенение, – одинаковая для всех детей, независимо от потребностей или характера. Я продолжала ждать: может, Лара снова накричит на Массимо или наконец швырнет шляпу на пол и кинется в воду за ребенком. Вместо этого она ударилась в панику, беспорядочно размахивая руками. Казалось, невестка близка к истерике.

В итоге я больше не смогла выносить судорожные полузадушенные всхлипы, поняв, что Сандро сейчас захлебнется. Не глядя на Массимо и не спрашивая у него разрешения, я нырнула в бассейн и схватила Сандро, который обвил меня руками за шею, кашляя водой и плача.

Я уже собиралась извиниться перед Массимо, что вмешалась, когда он сурово поинтересовался:

– Мэгги, ты что же это делаешь? – Ни улыбки, ни хоть легкого смущения, что его метод тренировки не сработал.

Сандро мертвой хваткой сдавил мне шею, и я еле прохрипела:

– Прости, но твой сын чуть не захлебнулся насмерть.

Массимо нахмурился.

– У меня все было под контролем. Вечно вы, бабы, истерите по пустякам. В этом добрая половина проблем Сандро. У него нет стержня.

Худенькая грудь Сандро содрогалась у меня на плече. Несмотря на явный ум, Массимо проявлял удивительную твердолобость, пытаясь добиться от сына лучших результатов. И его отношение к женщинам меня не смущало: если есть на свете фраза, способная заставить меня схватиться за хорошо наточенную косу и рассекать направо и налево, то это «истерить по пустякам».

Но вместо того, чтобы ринуться в атаку с ответными оскорблениями, я обратилась к своей новообретенной зрелости. Помимо всего прочего, семейная жизнь научила меня почаще прикусывать язык. Лучше попытаться разрядить обстановку и при этом потрафить острому желанию оглянуться и вспомнить себя двадцатилетнюю – запальчивую, острую на язык мамочку.

– Ты, конечно, отлично ладишь не только с Сандро, но и со всеми детьми, однако вряд ли твой метод придаст ему уверенности в себе. Может, позволишь мне попробовать? – Я наклонила голову и шепнула Сандро на ухо: – Согласен немножко поплавать со мной?

Сандро кивнул, и его рыдания перешли в тихий хрип.

Но Массимо был непробиваем:

– Не хочу ссориться с тобой, Мэгги, но мне лучше знать, что нужно моему сыну.

Я уже собиралась попробовать другую тактику, но тут на помощь неожиданно пришла мама:

– Да вы что, ребята? Бедному маленькому клещику нужно прийти в себя и перебороть свой страх. Мэгс, дай-ка его мне, и мы прогуляемся в деревню за мороженым. Хватит на сегодня дурью маяться с этим бултыханьем. Ребенок вполне может сделать еще одну попытку завтра. Я вон почти до шестидесяти дотянула, не умея плавать, и жива-живехонька, причем чувствую себя неплохо. – Мама неспешно выпрямилась, вытягивая свое крупное тело из воды. Я взглянула на Лару, которая приросла к месту, словно утка-мать, чьего самого слабенького утенка вот-вот затянет под плотину, только взгляд метался из стороны в сторону. Меня вдруг охватило раздражение, что мы с мамой делаем за нее грязную работу. Я ни за что не позволила бы Нико вот так утопить Франческу, не говоря уже о моем ребенке. Конечно, далеко не каждый разделяет паркеровское отношение к жизни, но я бы не стала жевать сопли, когда Сэму угрожает опасность.

Массимо стоял на своем и тянул руки к Сандро, который прилип ко мне, словно пластырь, и оторвать его было непросто. Пока я размышляла, хватит ли у меня духу заявить деверю, что нет, я не отдам ему его же сына, Лара наконец тоже плюхнулась в бассейн.

Она подплыла к нам и выхватила у меня Сандро со словами:

– Давай, иди к маме.

Но Массимо не собирался сдаться без боя.

– Неудивительно, что женщины никогда не достигают вершин в бизнесе. Малейшая трудность или неудача – и вы с истерическими воплями бежите прочь.

И вот тут Лара меня по-настоящему удивила.

– Зато мне, чтобы гордиться собой, не нужно запугивать семилетнего ребенка.

Глава тридцать третья

Мэгги

После утреннего инцидента в бассейне я Лару не видела. Прошла мимо ее спальни, но стучать не стала: вдруг они с Сандро еще спят. Я слышала, как Массимо, хрустя гравием, бегает перед обедом, и была до смешного рада провести часок в одиночестве, дремля на солнышке в шезлонге, пока дети ныряли в бассейн за галькой.

Поскольку опера начиналась в девять, ужин у нас был ранний, что обрадовало маму, которая считала, что любая еда после пяти – это «прямо перед сном». Мы с Нико спустились к столу ровно в шесть, как и было велено. По пути я рассказала мужу о попытках Массимо стать тренером по плаванию и с радостью услышала, как он называет брата чурбаном. Но слишком горячо соглашаться не стала, поскольку по опыту знала: стоит постороннему едва дохнуть критикой в сторону Фаринелли, как те тут же ощетиниваются.

– Честно говоря, сам не знаю, что на него иногда находит. Но Лара тоже хороша: могла бы чаще проявлять характер. Не представляю, чтобы ты позволила мне так себя вести.

Я шутя шлепнула его рукой:

– Офигеть как верно. Надеюсь, Массимо все же не обиделся на меня. Не очень-то приятно, когда тебя не подпускают к собственному сыну.

Нико скривился.

– Думаю, братишке достанет эгоизма, чтобы с этим справиться. Пусть они сами разбираются, а мы с тобой давай-ка лучше выпьем.

Я села за обеденный стол во дворе замка, а Нико нырнул в винный погреб и вернулся с игристым просекко, «сделанным из урожая с виноградников, которые вы видели с крепостных валов».

Протянув мне бокал, муж чокнулся с ним своим.

– Где остальные-то? Я думала, к шести все соберутся.

– Расслабься, женушка. Здесь мы живем по итальянскому времени.

Я погладила его по руке.

– Да я и не жалуюсь. Наоборот, мне очень приятно побыть с тобой наедине. – Но не стала добавлять: «И хорошенько опоздать в оперу».

Муж поцеловал меня в макушку и сел рядом.

– И я очень рад, что ты здесь.

Я прислушалась к его голосу, боясь различить хотя бы тень подозрений, что я тайком таскаю у семьи золотишко. Но услышала только нежность. Слава богу.

Из своей комнаты появилась Лара с Сандро на буксире:

– Добрый вечер. – Голос звучал как-то надломленно, как будто невестке пришлось заставлять себя встретиться с нами лицом к лицу. Вот уж кто обладал поразительной способностью воспринимать жизнь как жутко сложный кроссворд.

Нико протянул ей бокал с просекко, и Лара с жадностью отхлебнула изрядную порцию. Раньше мне не доводилось видеть, чтобы она пила даже пиво пополам с лимонадом. Мои паркеровские гены ассоциировали хорошее времяпрепровождение с вином, в крайнем случае – с водкой. Или, уж совсем через силу, с перно. Но к Ларе определенно стоило присмотреться повнимательнее и проверить, что скрывается за ее сдержанной внешностью.

Массимо вернулся пару часов назад. Втайне я надеялась, что их размолвка затянется и мы все вечером останемся в замке. Если бы мой муж посмел назвать меня истеричкой, уж я бы устроила ему месть с садовыми ножницами и деликатными частями тела. Интересно, а с глазу на глаз Лара осмеливается прекословить Массимо? Я уж точно впервые видела, как она при всех набрасывается на него. Однако, если все же придется тащиться в эту треклятую оперу, хотелось бы надеяться, что супруги помирятся и нашим бедным ушам не придется выносить двойную нагрузку от трагических воплей на сцене и злобного шипения Массимо и Лары с их личной драмой.

Массимо, конечно, полный придурок, но Лара могла бы помочь себе и сама, не относясь к материнству с такой серьезностью. Да, Сандро немного застенчив и неуклюж, но оттого, что мать каждую секунду нависает над ним, ребенок воспринимает мир огромным враждебным чудовищем, готовым в любую минуту напасть на него. Лара попросту одержима своим «материнским долгом». Все мы знаем, что детям для здоровья необходимы яблоки или кисточка винограда, но я всегда была слишком ленива для уговоров: «Ну давай, скушай еще хоть три горошинки…» Да еще эта стряпня с нуля, без всяких полуфабрикатов: «Массимо хочет, чтобы Сандро считал приготовление пищи частью своих итальянских корней». Да к тому времени, как Лара подаст ужин, мальчонка уже, наверное, готов утащить сухой корм у Лупо.

Слава богу, я подобными культурными претензиями не была обременена, хоть и не спешила объявлять во всеуслышание, что Сэм иногда ужинает чипсами. Главным образом, мне хотелось уберечься от лекций на тему «киноа или смерть» в исполнении мамочек, которые будто соревновались, какую смесь поотвратительнее вроде чечевицы/нута/мороженого из авокадо каждая может заставить есть своего ребенка.

Я наполнила Ларе бокал.

– Ты спала сегодня днем? Было так жарко, правда?

– Слишком жарко.

Пауза.

– Все хорошо? – поинтересовалась я вполголоса, просто чтобы дать понять, что я на ее стороне.

Лара закусила губу и отвела взгляд.

– Да, хорошо.

Видно, я все-таки больше похожа на маму, чем думала, ибо не заметила сигнала заткнуться, откровенно посылаемого Ларой, хотя на ней разве что предупредительный щит не висел с призывом аршинными буквами «Не лезь!».

– И не переживай об утреннем происшествии, – продолжала я. – Ты бы видела, как мы с Нико иногда собачимся, верно, Нико?

Муж попытался отшутиться:

– Ну да, ты вопишь, а я слушаю и впитываю твою мудрость.

Лара как-то смешно подвигала губами, словно у нее не было сил изобразить улыбку.

Меня кольнуло разочарование. Только мне стало казаться, что со мной Лара начала смягчаться, как она опять замкнулась, напряглась, словно ожидая удара из-за угла. Сидит как истукан, на лице даже тени злости нет. Я-то надеялась, что мы хоть немного подружились: две белые вороны, волею случая связанные общими тайнами и сомнительным счастьем слияния с семьей Фаринелли, подняли собственный маленький мятеж. Но теперь я почувствовала себя обманутой.

Сейчас невестка совсем не выглядела новообретенной союзницей и подругой, излучающей тепло. Казалось, Лара расписала в календаре карандашиком, по каким датам какие эмоции следует испытывать. Среда, 15:30: небольшая вспышка радости при виде Сандро, выходящего из школы. Четверг, 10:00: всплеск разочарования, что приходится опять собирать лего. Суббота, 23:00: легкое возбуждение перед предстоящим сексом с великолепным итальянским мужем. Интересно, поддавалась она когда-нибудь порыву с Массимо. Как-то не получалось представить, чтобы Лара, с треском захлопнув дверь спальни, набрасывалась на мужа, движимая сиюминутной страстью.

Атмосфера во дворе становилась все тягостнее. Лара сидела в конце стола и время от времени произносила фразы вроде: «Будем надеяться, что хоть немного посвежеет» и «Бугенвиллея – это нечто особенное». В общем, бездумную ерунду, которую говорят, дожидаясь своей очереди к врачу, а не за столом, попивая вкусное вино и закусывая оливками, когда впереди еще длинная череда солнечных дней. Сандро рисовал, изредка что-то шепча матери. На мгновение она оживлялась, а потом снова погружалась в молчание.

Вмешался Нико:

– Слушай, Лара, посоветуй, что показать Мэгги в Сан-Джиминьяно перед этой дурацкой оперой?

– Площадь.

Нико ждал, что после очередного глотка просекко она развернет свою мысль, но за столом снова воцарилась тишина. Я отогнала подлую мысль, что подобные семейные сходки наверняка проходили бы веселее, будь Массимо по-прежнему женат на Дон. По фырканью Анны, если кому-то хватало смелости упоминать ее имя, я поняла, что первая жена моего деверя была довольно дерзкой и вполне успешно сопротивлялась диктату свекрови. Вот с Дон мы смогли бы объединиться в отрядик экспатов, этаких сестричек-снайперов, которые, прикрывая друг друга, расстреливают самомнение Анны.

Я попыталась помочь Нико в его героических усилиях «смягчить Лару», задавая множество вопросов о Сан-Джиминьяно, но пришлось остановиться из опасения начать хихикать над ее односложными ответами. К счастью, по лестнице, хрипя, спускалась мама, облачившаяся в цветастую вареную футболку, которая напоминала мишень с красным кругом по центру и дальше – бирюзовым, ярко-розовым и желтым. Впору заняться праздничной стрельбой из лука.

Нико поймал мой взгляд и предложил маме:

– Бокал пузыриков, Берил?

– Ох, голубчик, вот спасибо, порадуешь. – Она наклонилась к Ларе: – Ты как, душа моя? Что это было сегодня утром с Массимо? Никогда его таким не видела, – заявила мама, по обыкновению обходя каверзные темы на цыпочках.

– Теперь все хорошо.

Я смотрела на Лару с восхищением. Пожалуй, мне до зарезу нужно научиться не спешить со своими соображениями только потому, что собеседник в ожидании поднял брови.

Мама покосилась на Лару сквозь темные очки, в которых была похожа на растолстевшего Джона Леннона.

– Вот еще одна из причин, по которой я не рвалась замуж. Не хотела, чтобы мне указывали, как себя вести и что правильно для меня и Мэгс. И как по мне, совершенно неправильно напугать ребенка до одури, практически утопить, а потом назвать это обучением плаванию.

Нико закатил глаза и потянулся к моей руке.

– Черт возьми, Берил, не все мужья – дьявольские отродья. Вы уж не раздувайте противоречия, не отталкивайте от меня Мэгги.

Мама пихнула его локтем:

– Да ладно тебе. Ты-то как зять совсем и неплох.

Нико рассмеялся:

– Хвала Богу за это. Да и Массимо тоже не монстр. Просто расстраивается, потому что сам спортивный и ему трудно понять, когда мы, простые смертные, его не поддерживаем. Но к концу отпуска мы из тебя сделаем дельфина, правда, Сандро?

Мама хмыкнула.

– Да оставьте вы беднягу в покое. У тебя все получится, дружочек, когда ты придешь в себя и будешь готов, правда? Нет, только представь себе лицо папы, когда к концу отпуска ты научишься плавать и удивишь его! Будешь тогда подныривать под него, пока он не захлебнется. Вот и отыграешься.

Бог знает, какие неполиткорректные взгляды на жизнь появятся у Сандро после двухнедельного общения с моей мамой.

В этот момент ворвался Массимо, этакий бурный вихрь поцелуев, рукопожатий и объятий. Чмокнул Лару в макушку со словами:

– Привет, красотка. Вот ты куда пропала. А я уже боялся, что ты сбежишь с садовником и оставишь меня в одиночестве с разбитым сердцем.

Я догадалась, что так Массимо пытается публично извиниться. Меня восхищала эта его непосредственность, пусть даже он прикрывал свои чувства флером юмора. И снова я обнаружила, что сравниваю двух братьев. Вот бы Нико позаимствовал у брата каплю эмоциональности, чуточку чаще говорил, что расстанемся мы только после того, как одного из нас вынесут в деревянном ящике. Может, тогда Анна перестала бы видеть во мне этакий дополнительный аксессуар, вроде, скажем, светового люка в крыше или спутниковой навигации.

Лара почти не обратила на мужа внимания. Хотя стиснула пальцы на ножке бокала и полностью погрузилась в рисунок Сандро. Очевидно, решила, что так просто ему утренняя выходка с рук не сойдет. Лучше бы она простила Массимо. Вспыли, черт возьми, выскажи все, что накопилось, да и живи дальше. А такая заторможенность с мрачным лицом, скрытый поток подавляемого гнева, усиливающий напряжение вокруг стола, лишь портит вечер всем остальным.

Но Массимо, похоже, почти ничего не замечал, переключившись на нас:

– Привет, вижу, вы уже приступили к просекко. Мама делает столько пасты, что хватит кормить всю Тоскану целый месяц. – Он наклонился, чтобы посмотреть, что рисует Сандро, но мальчик захлопнул альбом. Массимо потребовал: – Ну-ну, приятель, дай же и мне взглянуть.

Сандро покосился на Лару, та кивнула и пояснила:

– Он рисовал замок.

Массимо поднял альбом и начал листать страницы. Сандро напрягся, его черты словно стянула невидимая нить. Ребенок закусил губу, в глазах горела жажда одобрения. Он явно был сыном своей матери и подходил к жизни так, будто ее нужно терпеть, а не принимать.

Массимо же поступил вполне по-мужски: принялся оценивающе рассматривать рисунок, вместо того чтобы посмотреть вниз на нетерпеливое личико Сандро и осознать, что у него появилась возможность загладить вину за утренний «урок плавания», слегка пригасив сверкающий ореол славы Франчески с ее медалями по вольному стилю. Мне захотелось грохнуть кулаком по столу, да так, чтобы оливки выпрыгнули из керамических мисочек. Мало нам Анны, которая вечно дергает невестку, то и дело бегая к ним домой со всякой галиматьей вроде вырезанных из газеты «научных данных», будто на велосипедном сиденье бактерий больше, чем на стульчаке для унитаза, и дает Ларе новые поводы для беспокойства. Этим Фаринелли не помешает почитать «Руководство для чайников по повышению самооценки».

Наконец терпение у меня иссякло.

– Разве он не замечательно рисует, Массимо? Мне его рисунки всегда очень нравятся.

По лицу Сандро скользнула застенчивая улыбка.

Массимо удивился, словно не совсем понимал, откуда мне знать. Мне хотелось съязвить: «Послушай, приятель, если бы ты поинтересовался у остальных, что хорошего они знают о твоем сыне, то первым делом тебе сказали бы, что он отличный художник».

– Да, конечно. – Лицо деверя дрогнуло, будто он вознамерился поговорить о чем-то куда более интересном. Вот же несправедливость: Массимо часто ходил с Нико смотреть соревнования племянницы, мог описать каждую хренову подробность победных гребков Франчески, но на достижениях собственного сына задерживался не более двух секунд.

Может, я потому лучше понимала Сандро, что бо́льшая часть окружающих считала мой бизнес по пошиву одежды маленьким веселым хобби, а не делом, которым я зарабатываю себе на жизнь. Буквально за день до этого Анна поинтересовалась, как продвигается мое «рукоделие», как будто я все это время с летним шарфом колупалась. Если бы я тогда действительно мастерила летний шарф, мигом нашла бы ему эффективное применение. Нет уж, не позволю Массимо с таким легкомыслием отнестись к способностям Сандро.

– Он свой талант от тебя унаследовал?

Массимо запрокинул голову и рассмеялся:

– Ну уж нет! Рисовать я не умею. Всегда предпочитал цифры. Это Нико вечно возился с карандашами, листья собирал, цветочки нюхал. Меня гораздо больше интересовала математика. И первое место в соревнованиях по плаванию.

Я глотнула просекко; разочарование раздулось внутри, как воздушный шарик. Сандро опустил голову, уставившись на чистый лист, но мелок не двигался.

Но прежде чем я поддалась желанию закатить глаза до отказа, пока не стану похожа на зомби, Массимо постучал по страницам блокнота Сандро:

– Если ты с тем же старанием, с каким рисуешь свои замки, будешь учиться плавать, то через несколько лет попадешь в команду Великобритании!

Лара и Сандро переглянулись. Вместо того чтобы подмигнуть сыну и ободряюще улыбнуться, как сделала бы я, Лара принялась ковырять кутикулы. Неудивительно, что Сандро уже считает себя неудачником и старается продвигаться по жизни бочком. Бедный ребенок.

Смотреть, как Сандро сгибается под тяжестью тщетных ожиданий, было невыносимо. На фоне воспитательной тактики Массимо с Ларой в духе «тяни-толкай» мы с мамой могли бы блистать в реалити-шоу суперродителей, особенно если добавить капельку брокколи и шпината.

Мне редко случалось радоваться появлению Анны, но сейчас, прибежав из кухни с огромной миской пасты карбонара, она наконец-то разрядила обстановку. На соблазнительный запах, разнесшийся по двору, из глубины сада примчались и Сэм с Франческой.

Усевшись во главе стола – а где же еще? – Анна раздала всем тарелки со спагетти, а Массимо разлил вино и лукаво спросил у моей мамы, не против ли она попробовать «одну интересную штучку». Я не удержалась и покосилась на Анну, когда мама фыркнула:

– В моем возрасте пора использовать любой последний шанс, пока солнышко не закатилось, поэтому мне просто необходимо попробовать как можно больше интересных штучек.

Но когда мама принялась нарезать спагетти на мелкие кусочки, а Сэм – с причмокиванием всасывать длинные жирные пряди, скользившие у него по подбородку, свекровь не утерпела и, прижав ладонь к шее, будто проглотила рыбью кость, возмутилась:

– Дио мио![33] Так спагетти не едят. Сэм, Берил, дайте-ка я покажу. – Она взмахнула вилкой и, драматическим движением воткнув ее в груду макарон, скрутила небольшой плотный клубок.

Я ждала, не отзовется ли мама очередным язвительным замечанием, но на этот раз она, похоже, была готова принять совет и весело крутила вилкой, смеясь, когда спагетти соскальзывали и шлепались обратно на тарелку. Сэму это показалось забавным, и вскоре все хвастались своим умением-неумением скручивать макароны.

Моя мама наклонилась к Сандро:

– Ну-ка, дружочек, помоги, а то у меня что-то не очень получается вертеть гнезда из макарошек.

И ребенок, от старания высунув кончик языка и сосредоточенно сощурившись, доходчиво показал, как нужно делать, и под маминым подбадривающим руководством сам стал чуточку увереннее.

– Экий ты ловкий для своего возраста. Вот я, например, в свои пятьдесят девять не умею так шустро крутить вилкой. А ты молодец. Умница.

Впервые за вечер в разговор включилась Лара, спросив маму:

– Вы раньше бывали в опере?

Та покачала головой:

– Скорее всего, на мой билет потратились зря, но Массимо считает, что мне понравится, поэтому постараюсь держать ушки на макушке. А если станет совсем скучно, просто засну.

Массимо всплеснул руками:

– Что за кощунство, Берил! Прополощите рот вином! – И сам сделал большой глоток.

Я вполголоса спросила у Нико:

– Разве он не должен еще вести машину?

Но слух у Массимо был очень чутким, и он вмешался, прежде чем Нико успел ответить.

– Не будь такой англичанкой, Мэгги! Мы же в Италии, стране вина. У нас считают так: если в глазах не двоится, значит, трезвый. Да я и выпил всего один бокал, но, раз уж ты такой строгий контролер, теперь ограничусь водой.

Меня несколько покоробил его высокомерный тон.

– Знаешь, садиться за руль в нетрезвом виде запрещают, наверное, не просто так. Полагаю, это как-то связано с тем, чтобы случайно кого-нибудь не убить.

Массимо рассмеялся, словно мои слова показались ему мудрствованием уроженки дремучего захолустья.

– Да я вовсе не порицаю тебя за такую законопослушность, Мэгги.

Понятно было, что он шутит, но я все равно почувствовала себя занудой на вечеринке, который собирает бутылки в специальный пакет для стеклотары, вместо того чтобы искать в шкафах заначку с выпивкой.

К счастью, мама и Сэм справлялись с любым напряжением, сравнивая, сколько итальянских слов они уже выучили. Мама вызвала всеобщий хохот, настаивая, что слово «бассейн» – piscina – произошло от того факта, что туда писает множество людей[34].

Когда после ужина мы направились к машинам, я надеялась, что сегодняшние стычки окончательно забыты, но Массимо велел мне сесть туда, где за рулем была Анна, «поскольку она ничего не пила», отчего меня разрывало между твердым намерением воздержаться от комментариев и желанием отсалютовать деверю средним пальцем.

Однако стоило нам приехать в Сан-Джиминьяно, я забыла и о Массимо, и о стычках. Казалось, мы попали на съемочную площадку. В звездное небо вздымались четырнадцать башен. Я уже готова была воочию увидеть, как на зубчатых вершинах раскачивается Человек-паук.

Мама схватила меня за руку.

– Господи, да это ж прямо Голливуд! Выглядит как дикурации.

Прямо позади нас Франческа пробормотала себе под нос:

– Декорации.

Я надеялась, что мама не слышала, но она обернулась и заявила:

– Неправильно сказала, да? Тебе повезло, тебя научили говорить красиво. Мне-то уже поздно, а вот Сэм еще успеет, и ты наверняка позаботишься, чтобы он говорил красиво, как ты.

Франческе хватило такта пробормотать:

– Извините, – а меня снова накрыло волной любви к маме. Я видел, как Анна закатывала глаза, если мама говорила «особливо» вместо «особенно», зато мамино щедрое сердце стоило всех разглагольствований Анны о грамматике. У той же постоянно зудело доказывать, что ее интеллект ослепителен, а английским она владеет много лучше, чем любой коренной англичанин. Неправильное ударение, проглоченное окончание или выпавший звук явно заботили мою свекровь ничуть не меньше мировых проблем, а вот в моем списке беспокойств грамматика занимала одно из последних мест – много ниже страха, что мне в ухо залетит мотылек и там умрет.

Площади городка были запружены бегающими детишками, которые то и дело прыгали в фонтан поплескаться, на скамейках восседали степенные дедушки в нарядных штанах и белых рубашках, а дородные бабушки так оживленно разговаривали и так бурно жестикулировали, словно речь шла о жизни или смерти.

Мы с Нико шли по мощеной улице, держась за руки, и я позволила себе надеяться, что все в нашей веселой семейке в конце концов наладится.

Наши родичи остановились у кафе-мороженого с сотней видов холодного лакомства. Франческа объяснила маме и Сэму, что означают названия:

– Вот то, bacio, то есть «поцелуй», что-то вроде лесного ореха, а вот zuppa inglese – «английский суп», немного похоже на заварной крем…

Бродя по площади, мы с Нико давали друг другу попробовать мороженое: лакрица – фу-у-у, тирамису – ням-ням, – и я купалась в счастье, которого не испытывала со времен нашего жениховства. Сэм и Франческа то и дело отбегали, пытаясь улизнуть от Анны, которая считала себя авторитетом стиля. Впереди шла мама под руку с Сандро. Мальчик время от времени останавливался, чтобы заглянуть в витрину очередного магазина керамики с миниатюрами Сан-Джиминьяно. На этой неделе наверняка появятся новые рисунки, и я ждала их с нетерпением.

Я намеренно шла впереди Массимо, чтобы он не испортил мне вечер. Они с Ларой плелись сзади, и, судя по молчаливому шарканью, она пока не простила мужа. Но Массимо решил, что не позволит ничему отравить нам удовольствие от предстоящей оперы, и то и дело пускался рысью, подгоняя нас, дабы мы не пропустили начало.

– Это же ни с чем не сравнимое удовольствие – сидеть под звездами в окружении башен и наслаждаться сказочным пением. Просто волшебно.

Я решила протянуть оливковую ветвь, сделав шаг первой, хотя мне больше хотелось просто посидеть да выпить со всеми на одной из маленьких площадей.

– Напомни мне, а что мы слушаем?

– «Пелеаса и Мелизанду» Дебюсси. Это о женщине, которая полюбила не того брата, – и он толкнул меня локтем. – Как знать, вдруг настанет момент и ты тоже поймешь, что сделала неудачный выбор.

– Ах ты, наглый проныра! – воскликнул Нико, делая вид, что замахивается на брата кулаком.

Массимо провел пальцами по волосам и поднял воротник пиджака.

– Да кто ж мне откажет, такому учтивому, спортивному, утонченному?

Нико возразил:

– Зато я гораздо добрее тебя и чувствительнее, поэтому лучше понимаю, чего хотят женщины.

– Зато я мужественнее! – Массимо принял позу морячка Попая[35]. – Разве не так, Лара?

Та не ответила. Меня поразило выражение ее лица, как будто невестка собиралась заплакать, а то и закатить истерику. Я уже почти не слышала глупого перешучивания Нико и Массимо. Интересно, Лара не ревнует? Не похожа она на женщину, которая считает, будто все охотятся за ее мужем. Хотя, если честно, многие женщины, вероятно, расчехлили бы удочки в надежде поймать Массимо.

Нико меж тем продолжал, ничего не замечая:

– А еще я умею слушать, а именно это чаще всего нравится женщинам.

– Зато я бог секса. Когда доходит до дела, женщина всегда предпочтет постельные удовольствия твоей чашке чаю с печеньем. Правда же, Мэгги?

Я хотела направить разговор в другое русло, но не нашла подходящей темы и уклончиво хмыкнула.

Массимо обнял Лару за плечо, которое выглядело не более приветливым, чем полоса колючей проволоки:

– Давай, Лала. Скажи им, как важно для мужчины быть мастером в сексе.

Молчание.

Деверь огляделся.

– Ну-с, и каков же будет вердикт? Может, все эти годы я поступал неправильно? Раз уж мы не в состоянии сделать еще одного ребенка. Может, тебе нужно, чтобы я больше слушал? Чтобы сидел напротив, пока ты будешь рассказывать мне обо всех интересных делах, которые совершила за день. Может быть, тогда ты забеременеешь, если больше ничего не помогает?

И атмосфера вечера сразу стала другой: непринужденное поддразнивание сменилось недобрыми подначками и выяснением запутанных вопросов, которые плющом вползают в любые отношения, с одинаковой легкостью и связывая, и разделяя.

Лара повернулась к нам лицом, перебегая взглядом с одного на другого, как будто мы перешептывались у нее за спиной, обвиняя ее в неспособности родить второго ребенка. Я-то полагала, что они больше не хотят детей, да и Нико никогда не утверждал обратного.

Лара пожала плечами.

– Кто знает, в чем проблема? Просто так сложилось. – Голос у нее дрожал, как дрожит земля, предвещая землетрясение. Ей, конечно же, не нравилось, что их личные проблемы выносятся на всеобщее обозрение, к тому же она еще злилась на Массимо за утренний инцидент в бассейне, и все это соединилось в гремучий коктейль, способный привести лишь к ссоре.

Да, очень было бы интересно посмотреть, как Лара психанет, но я знала, что она ненавидит публичные скандалы.

Поэтому я продолжала идти, размышляя, не лучше ли промолчать и не усугублять ситуацию. Но свойственный всем Паркерам ужас перед молчанием победил. Меня убивала неловкая пауза, пока все пытались приспособиться к очень личному делу, ненароком всплывшему посреди общего веселья. И я рискнула:

– Да кому ж охота вернуться к подгузникам, бессонным ночам и дурацким бутылочкам?

Массимо отозвался сразу:

– Лара очень долго кормила грудью и была в восторге.

Я моментально почувствовала, что умудрилась не только оскорбить невестку, но и сама получила еще один отрицательный ярлык, поскольку осмелилась предположить, будто ребенок способен выжить на искусственном вскармливании.

Лицо у Лары вытянулось. Она вывернулась из-под руки Массимо и ринулась к маме и Сандро, которые разглядывали в витрине крупномасштабную модель Сан-Джиминьяно.

– Посмотри. Видишь ворота в городских стенах? Раньше их закрывали, когда люди укладывались спать, чтобы в город не попадали злодеи.

Я прикусила губу и покосилась на Нико, на лице у которого было написано: «Мы же не нарочно».

Массимо, похоже, совсем не переживал, что Лара расстроена, и пошел с нами, заявив:

– Ну и ладно. Что ж, послушаем оперу и посмотрим, кто из братьев победит.

Глава тридцать четвертая

Лара

Бойкая болтовня Массимо о сюжете оперы и попытка даже поддразнить Нико тем, что Мэгги может предпочесть другого брата, свидетельствовали о том, каким умным он себя считал. Или какими бестолковыми считал всех прочих. Меня переполняла небывалая ярость. Вспомнился подаренный мне однажды «пирог дружбы»: кастрюля с закваской, бродящей и бурлящей, которую надо было регулярно подкармливать сахаром, мукой и молоком. Вот только мой гнев питали несправедливость, ревность и обида. Обычно я искусно маскировала свои чувства, стараясь сохранять спокойствие. Но когда Массимо с многозначительным видом поведал Мэгги о том, что будет происходить на сцене, желудок у меня скрутило так, словно бурлившая внутри горечь вот-вот выплеснется впечатляющим взрывом правды, осветив звездное небо фейерверком ругательств.

Анна подпевала солистам и дирижировала невидимым оркестром, сгибая и вытягивая пальцы. Время от времени она шипела на Сэма и Франческу, которые швыряли в публику клочки разорванной программки, а потом умирали со смеху, когда люди начинали оглядываться и искать, откуда сыплется бумажный дождь. Берил то и дело поглядывала на часы и совала Сандро ириски. Я была бесконечно благодарна, что она полностью на стороне моего сына. Нико выглядел так, словно его захлестнули волны воспоминаний; взгляд бегал по сцене, как будто каждая нота, каждый жест возвращали его назад во времени. Опера совершенно точно должна была напомнить ему о первой жене, о сотнях вечеров, когда музыка просачивалась в сад, наполняя окрестности волнующими нотами порушенной любви, разбитых надежд и преждевременных смертей.

Хорошо бы Нико так и не узнал, что́ сделала Кейтлин.

Что сделал Массимо.

Я не могла дождаться окончания оперы. И была не одинока: более половины нашей компании на финальных аккордах продемонстрировали куда большее оживление, чем на протяжении всего спектакля. Но Мэгги искрилась восторгом, пока мы шли обратно к машине, а я старалась заглушить чувство, что меня предали.

– Боже мой, это было потрясающе! – восхищалась она. – Не стану врать, поначалу опера показалась мне до смерти скучной. Но ты был прав, Массимо: актеры играют так, что сразу смекаешь, что там за история, хоть языка и не понимаешь. И костюм у главной героини просто невероятный. Интересно, какие там камушки, раз они так сверкают. А музыка, кстати, показалась мне немного знакомой, хотя бог знает с чего, я же никогда не слушала оперу.

И снова вопросы, наблюдения и соображения, как у записной зубрилы. И Массимо, уж конечно, не упустил возможность развернуть павлиний хвост: ну как же, главный носитель знаний, учитель, терпеливый толкователь. Мне хотелось встряхнуть Мэгги, сказать ей, чтобы не поддавалась, не покупалась на показной лоск, на этот слой «культурки», настолько тонкий, что малейшее раздражение, препятствие или возражение стирают его, обнажая отвратительное себялюбие и мстительность.

Когда мы подошли к машинам, Анна отмахнулась от детей:

– Нико, Берил, Мэгги, вы поедете со мной. Я больше не могу выносить их визг.

Сэм с Франческой забрались в машину дяди, и мой сын потребовал, чтобы Массимо опустил крышу:

– Помчимся, как Джеймс Бонд!

Сандро втиснулся рядом с ними, бледный и вялый, словно ему давным-давно пора было спать.

Массимо всегда водил лихо, резко нажимая то на газ, то на тормоз, но в этот вечер, переполненный тестостероном, он превзошел самого себя, сперва разогнавшись по окраинам, а потом, уже за городом, вписываясь в такие виражи, что машина едва не вставала на два колеса. Да еще и Сэм с Франческой его подначивали. В боковом зеркале с моей стороны то и дело мелькало лицо Сандро с распахнутыми в ужасе глазами, а волосы мальчика развевались во все стороны, как у спятившей марионетки.

В конце концов я не выдержала:

– Сбавь скорость! Не гони!

– Кто смеет считать мою жену жалкой трусихой? – крикнул Массимо, не оборачиваясь. Сэм требовал ехать еще быстрее, и Франческа поддакивала, хотя, по-моему, в ее голосе уже слышалась нотка страха. Но Массимо всегда твердил ей, какая она смелая, «крепкая, как старые ботинки, и решительная, как мать», а потом обычно уточнял: «В отличие от моего сына, непревзойденного слабака», так что из племянницы союзника не вышло бы.

Я вспомнила, как ездила моя мать: строго соблюдая скоростные ограничения, чуть склонившись вперед через руль к ветровому стеклу; идеальный пример водителя, всегда действующего по принципу «посмотри в зеркало, включи поворотник, потом крути руль».

И все же, когда грузовик вылетел на встречную полосу дороги с двусторонним движением, у мамы не было ни единого шанса. Массимо же нарушал все мыслимые правила, сверх меры превышал скорость, да еще бравировал, что, если мы врежемся, нас выкинет из машины и размажет по обочине, как яйца всмятку. Я умоляла:

– Хватит! Хватит! – Но Массимо только сильнее жал на газ, хохоча, когда шины визжали на поворотах.

Я вцепилась одной рукой в дверцу, а другую просунула между сиденьями, ища ладошку Сандро. Он ухватил меня за пальцы, и мы объединились в безмолвном ужасе.

Когда мы добрались до замка, футболка у меня под мышками была мокрой, а живот скручивали спазмы. Машины Анны, конечно же, еще не было. Со всей быстротой, на которую были способны дрожащие ноги, я подхватила заплаканного Сандро и взбежала по каменной лестнице. Уложив сына в кровать, я убрала волосы ему со лба и вновь предалась мечтам о нашей жизни в маленькой квартирке, где ему больше никогда не будет страшно.

Где больше никогда не будет страшно мне.

Потом быстренько прыгнула в постель, надеясь, что удастся притвориться спящей. Массимо, добираясь до спальни, очевидно, выпил еще пару рюмок. Снаружи в коридоре, полный дружелюбия, он перед Берил строил из себя крутого добряка:

– Если вам что-нибудь понадобится, что угодно, только свистните! – А потом хлопал по ладони Сэма: – Мой отважный маленький второй пилот.

Но едва оказавшись внутри, где толстые средневековые стены заглушали громовые раскаты его гнева, муж зашагал по спальне, пиная ножки кровати с балдахином.

– Ты выставила меня сегодня полным придурком. Значит, я не заслуживаю публичного одобрения жены за подвиги на сексуальном фронте? Бьюсь об заклад, они теперь думают, что у меня вообще не стоит. Господи, как же мне не повезло с женами! Одна, тупая корова, совсем не хотела детей, а другая родила дристуна с заячьей душой, а теперь не может снова забеременеть.

Если нарисовать сценарий наших отпусков, уверена, у Массимо он окажется одинаковым из года в год. Сначала понервничать из-за перерыва в работе. Потом громко повозмущаться, как надоело в очередной отпуск «торчать со всеми» круглые сутки изо дня в день. Ощетиниться на тех ближних, кто осмеливается иметь собственные потребности, желания и мнения, которые не вписываются в его шаблон идеального мира. В очередной раз пропесочить Сандро, которого муж считал жалким/бесхарактерным/плаксивым. Во всеуслышание заявить о разочаровании, что Сандро не такой «напористый и отчаянный, как Франческа». Поскандалить по глупейшему поводу. Извиниться, затихнуть на несколько дней. И наконец, заключительный взрыв, после чего следуют сплошное обаяние и уверения на обратном пути, что этот отпуск – один из лучших в жизни.

Я замерла в постели, готовая вскочить или оттолкнуть мужа, если потребуется. Разговоры с Массимо напоминали задание из викторины, когда в наушниках играет одна песня, а игрок пытается петь совсем другую.

Результат тот же – мешанина смыслов, – но без надежды на приз в конце. Я призвала на помощь всю свою храбрость.

– О сексе и речи не было. И я никогда ни с кем не обсуждала нашу сексуальную жизнь. Это ты решил во всеуслышание заявить, что у нас больше не может быть детей.

Я слишком поздно поняла, что совершила ошибку. Одну из многих. Осмелилась швырнуть в пространство обвинительное «Это ты…».

– Ты заставила меня почувствовать себя вот такусеньким, – рявкнул Массимо, сложив большой и указательный пальцы у меня перед носом.

Чаще всего в подобных случаях я просто помалкивала, позволяя мужу разглагольствовать, пока он не выдыхался. Но сегодня он жаждал ответа. Никакая другая реакция его бы не удовлетворила. Мне же совершенно не хотелось держать себя в привычной узде. У меня из головы не шло самодовольное, хвастливое выражение его лица, когда он объяснял сюжет «Пелеаса и Мелизанды»: «Женщина полюбила не того брата». Слов, которые обычно помогали мне разрядить ситуацию, нынче не нашлось. В груди клокотал гнев: ведь это же чистое везение, что мы вернулись домой живыми. Я умоляла Массимо сбавить скорость, а он с удовольствием играл на моем страхе. И подверг опасности нашего сына, не говоря уже об остальных детях.

Я села в постели.

– Сволочь ты. Полный придурок. У меня мать погибла в автокатастрофе. И после этого моя жизнь изменилась навсегда. А ты, желая покрасоваться, чуть не угробил и своего ребенка, и вдобавок чужих детей только потому, что твое тупое смешное эго обиделось, раз я не встала на улицах Сан-Джиминьяно и не проорала на весь белый свет, какой ты знатный итальянский жеребец в постели! – Я и сама вздрогнула от таких смелых слов, как будто их от моего имени выкрикивал кто-то другой, стоящий позади.

Массимо же, наверное, удивился бы меньше, если бы дама в ночнушке с рюшами на портрете у нашей кровати внезапно выскочила из рамы и набросилась на него.

На виске у него запульсировала большая синяя вена, словно дождевой червь, скользящий под поверхностью почвы. Муж открыл рот, втянул воздух, чтобы изрыгнуть ругательство пооскорбительнее и приструнить меня, но, потрясенный моим отпором, на секунду замер.

Потом не без труда выдавил:

– Да как ты смеешь…

– Смею что? Ругаться? Высказывать свое мнение? Возмущаться тем, что ты, большой, здоровый дядька, ведешь себя как гребаный бандит, с наслаждением запугивая маленького ребенка, собственного сына, пока тот не задохнется от испуга? Посмотри на себя. Амбал, размахивающий кошельком, шут, готовый всех развлекать.

Массимо поднял руку.

– Заткнись, сука тупая! Интересно, где бы ты была без меня. Думаешь, кто тебя продвигал на работе? Да ты бы никогда не поднялась выше копирования моих отчетов, если бы я не дергал за ниточки. Так и жила бы до сих пор со своим чокнутым папашей, а он бы пил воду из унитаза и жрал кошачий корм.

Внутренний голос призывал меня удержаться от последнего рывка. Иначе весь мой мир, каким я его знала, не просто содрогнется, а разлетится вдребезги. Но этот издевательский тон, эта грязная, оскорбительная насмешка над отцом стали тараном, сокрушившим остатки самосохранения, спусковым крючком.

Я свесила ноги с кровати.

– Вот только не надо мне говорить, где бы я была без тебя. Чудо, что я вообще выжила. Прости Христа ради, если я недостаточно благодарна, что такой обаяшка, такой душка, такой щедрый Массимо выбрал меня, ничем не примечательную старую деву. Но знаешь что? На самом деле никакой особой благодарности я не испытываю. Мне известен твой грешок. Даже толстая корова вроде меня в конце концов сообразит. Так вот, ты повеселился, а теперь моя очередь. Завтра утром, как только проснусь, приглашу твою маму на кофе. Усажу ее, закажу нам по чашечке латте и поведаю, как у ее драгоценного первенца был роман с женушкой младшего брата.

Я поставила ноги на пол. Вытерла губы и сглотнула, намереваясь, если муж хоть бы пальцем ткнет в мою сторону, заорать так, что витраж в часовне внизу разлетится на куски. В ушах стоял оглушительный шум – сердце грохотало, как паровоз. Пальцы напряглись, каждая косточка в ногах дрожала от прихлынувшей энергии, готовясь к действию.

Массимо стоял напротив меня, выпятив грудь, сжимая кулаки. Я взглянула на дверь. До нее ни за что не добежать. Но мне было почти все равно. На долю секунды я зависла между ощущением свободы и страданием, как будто лопнул давно наболевший фурункул, и первое облегчение заблокировало жгучую боль, которая непременно последует дальше. Я с вызовом смотрела на мужа, пытаясь задавить страх, уже заполняющий пустоту, где прежде обитали все похороненные чувства. Хотелось прикрыть голову, защитить лицо от этих рук.

Этих нежных, ласковых, порочных рук.

Затем Массимо жалко скорчился, по лицу потекли слезы, а темные кудри растрепались по лбу влажными завитками.

– Прости меня.

Глава тридцать пятая

Лара

Кажется, я проспала всего секунд тридцать, когда проснулась и увидела, что Сандро стоит надо мной, шипит «мама» и бросает испуганные взгляды на Массимо. Я выволокла себя из постели, глядя на затылок мужа на подушке. Лицо его закрывала простыня. Неужели я в последний раз просыпаюсь рядом с ним? Значит, вся предыдущая жизнь в одночасье обломилась хрупким стеблем?

Можно было не спрашивать, что случилось у Сандро: я и так понимала по выражению его лица. Стыд. Унижение.

– Сейчас приду и помогу тебе. Дай только оденусь. – Я выползла, оставив дверь приоткрытой; утреннее солнце отражалось от булыжников, и глаза у меня слезились.

Я вошла в комнату сына и, сморщив нос, принялась разбирать постель.

– Ничего страшного. Рядом с кухней есть прачечная. Быстренько отнесу простыню туда, и никто не узнает.

– Не говори папе, ладно? И Сэму с Франческой. Они и так считают меня младенцем.

– Иди сюда. – Я прижала сына к себе, прикрыла глаза, словно засыпанные песком, и уткнулась носом ему в волосы. – Ты перерастешь это. Просто понадобится чуть больше времени. Все мы добиваемся успехов в свой срок: одни дети начинают ходить и говорить намного позже остальных, другие долго мочатся в постель, но в конце концов каждый выучивается всему, что нужно. И я не променяю тебя ни на кого в мире.

– Мама?

– Да? – отозвалась я, собирая простыни в комок.

– Почему ты вчера ругала папу?

– Что ты имеешь в виду? – уточнила я, содрогаясь от мысли, что Сандро слышал наш разговор.

– Я описался сразу после того, как ты ушла спать, но потом услышал, что вы ссоритесь, и не вошел.

– Так ты всю ночь провел в мокрой постели?

Сандро пожал плечами:

– Я сверху полотенце положил.

– Ты плакал?

– Да не очень.

Стоицизм моего малыша, а может, привычка ничего не ждать от жизни ввергли бы меня в полное отчаяние, останься для него хоть какое-нибудь место в моей душе.

Сандро сидел на кровати, свесив ноги с края.

– Это из-за меня ты кричала на папу? Потому что он вчера утром пытался помочь мне научиться плавать?

У меня аж сердце зашлось. Сандро уже поступал точно так же, как и я: переписывал историю, потому что настоящая была слишком жестока. Я опустилась рядом с ним на колени.

– На самом деле папа поступил ужасно. Он пытался не помочь тебе, а заставить сделать то, к чему ты не был готов. Но кричала я не из-за этого.

К такому я не готовилась. Не сообщила Массимо, что ухожу от него, и тем более не репетировала разговор с сыном на тему «мама с папой будут жить отдельно». Мысли метались, как мотыльки на свету, натыкаясь на множество событий, которые должны были произойти, прежде чем состоится объяснение. Самое первое и главное – достать из сумки документы Сандро. Во-вторых, продумать, что можно сделать, имея в кармане менее двадцати фунтов. Но остаться я, а точнее, мы – не могли.

Сандро обнял меня.

– Сегодня я буду вести себя хорошо. – Он помолчал. Потом глубоко вздохнул, словно стараясь найти в себе мужество. – Как ты думаешь, папа будет счастлив, если я попытаюсь поплавать с Мэгги? Он порадуется?

Его плечики напряглись под моими руками.

Я наклонилась, чтобы ребенок не увидел, как глаза у меня наполняются слезами.

– Ты не совершил ничего плохого и вовсе не обязан делать нас счастливыми. Сделать друг друга счастливыми могут только сами мама и папа. – И, сказав это, тут же поняла, что очень долгое время никто из нас счастлив-то и не был.

Слезы все-таки полились из глаз на терракотовую плитку.

Сандро взял полотенце и вытер пол.

– Не плачь, мамочка.

Я попыталась улыбнуться, но сдерживаться больше не могла. Рассказывать Массимо, о чем я думаю, было все равно что открыть двери в птичник. Одно за другим чувства, еще недавно скромно мостившиеся на жердочке, не надеясь, что их выпустят, выпархивали, хлопая крыльями, на свободу, не уверенные, что выживут во внешнем мире, но готовые рискнуть. Да что угодно, лишь бы вырваться из клетки страданий.

Сандро похлопал меня по спине.

– Ш-ш-ш. Хватит плакать. Папа рассердится.

Да, так и будет. Но на этот раз мне было просто необходимо столкнуться с его гневом.

Я достала Сандро чистую одежду и оставила его переодеваться. Выходя из комнаты, посмотрела на бассейн. Вокруг еще никого не было. Идея через пару часов выйти к шезлонгам и, сдерживая эмоции, сделать маленькое объявление казалась далеко не такой осуществимой, как минувшей ночью.

Несмотря на мольбы Массимо, я пропустила мимо ушей все его извинения и оправдания: конечно, он с ней не спал; это было просто единение умов, обнаруживших множество точек соприкосновения, ну, может, чуть более близкое; Кейтлин так внимательно слушала, когда ему было одиноко и он впадал в отчаяние, а я была так далека, недосягаема, погружена в ребенка; потом общение вошло в привычку, а потом она сама заболела и нуждалась в Массимо, как никогда.

Бред сивой кобылы.

Я увернулась от его рук, тянущихся к моим, напоминая себе, что рано или поздно блестящая россыпь мужниных слов потускнеет, как серебряные подсвечники из благотворительного магазина. Массимо плакал исключительно из страха, что я раскрою его блеф и покажу всей семье, какой он на самом деле.

Я представила, как привлеку всеобщее внимание. Мэгги и Берил оторвутся от обсуждения прически Кейт Миддлтон в глянцевом журнале. Анна с хмурым видом остановит эксперименты с анаграммами для своего загадочного кроссворда. Нико захлопнет очередной фолиант об «идеальных растениях для кислых почв», сунув между страниц закладку. Все будут ждать, когда я объявлю меню дня, причем обязательно учту, что Франческа не любит помидоры, Сэм терпеть не может пармезан из-за «тошнотворного» запаха, а Нико не нравится баранина, разве только совсем постная. А я, значит, встану и объявлю: «Дорогие родственники, вы удивитесь, но мы с моим мужем, вашим сыном и братом, годами жили во лжи. И поэтому решили отдохнуть друг от друга…» Неужели я действительно готова увидеть, как ужасающее потрясение черной птицей облетает всех, крылом смахивая с лиц радость, веселье и предвкушение нового счастливого дня и погружая в общую яму горечи? А как же Сандро?

Плечи у меня поникли. Я помедлила, прежде чем войти в супружескую спальню. Интересно, удастся ли мне пережить проклятый отпуск и дождаться, пока мы вернемся домой, когда можно будет строить планы и готовиться без свидетелей.

Я открыла дверь, но осталась на пороге. Массимо натягивал штаны. Ни грамма жира не портило его идеальную фигуру. Я по привычке втянула живот, готовясь к очередному замечанию, высказанному под видом обычного разговора, но с примесью скрытых указаний, как мне себя вести, и угроз насчет того, что произойдет, если я этого не сделаю. Но вместо этого муж протянул ко мне руки, лицо его исказилось страдальческим выражением. Я сунула руки в карманы.

– Лара, я люблю тебя. Знаю, что не могу заставить тебя остаться, но, пожалуйста, не предпринимай пока ничего.

Я покачала головой.

– О какой любви ты говоришь, если позволял такое? Ты думал только о себе.

Я все же зашла в спальню, но придерживала дверь пяткой, чтобы она не закрылась полностью. Если муж вдруг набросится на меня, Мэгги и Нико в соседней комнате.

– Что я должен сделать, чтобы ты дала мне шанс загладить вину перед тобой? И перед Сандро.

Вырвавшийся вопрос: «Что ты предлагаешь?» – удивил меня саму, отдаленно напомнив о женщине, которой я когда-то была, – вела переговоры на работе, собирала информацию, прислушиваясь к чужому мнению, а не цепляясь за собственное. Мне не удалось сохранить последние фрагменты своей личности, и они исчезли под натиском Массимо, который постоянно втолковывал мне, кто я такая. Придется заново учиться независимому мышлению.

Лицо мужа меж тем прояснилось.

– Составь список всего, что ты хочешь изменить, и дай мне время до Рождества.

– У тебя было десять лет, Массимо. Наш сын ночью описался, после того как ты напугал его, бросив в бассейн, и мальчик всю ночь лежал в мокрой постели, боясь разбудить тебя, поскольку знал, что ты разозлишься.

Массимо провел пальцами по волосам, кудри упали на лицо, придавая ему бесшабашный вид, который мне так нравился.

– Прости меня. Я все делал неправильно, а в итоге потерял тебя. Как в пословице: что имеем, не храним, потерявши, плачем. Ты хотя бы до конца отпуска останешься?

Меня тянуло сказать «нет». Собрать сумку и бежать без оглядки, бежать подальше, туда, где лесть, раскаяние и хитрые доводы Массимо не смогут вернуть меня назад. Пора перестать верить, что он изменится. Я стояла, смотрела на мужа, и в голове проносились миллионы образов. Бокалы с шампанским, которыми мы чокались за здоровье, и керамические миски, которые он швырял в стену. Нежные поцелуи в губы и болезненные шлепки по руке. Его оптимизм и жизненная сила, которые освещали все вокруг, и его угрюмость, которая тяжело облепляла нас, словно мокрое полотенце. Лицо человека, которого я, несмотря ни на что, любила. Вместе с которым смеялась, когда он не заставлял меня плакать. Которым гордилась, когда мне не было за него стыдно. Которым восхищалась, когда не презирала его.

Попытки разобраться в мутном бурлящем потоке эмоций и выудить связный ответ нарушил крик: «Помогите! Помогите! Кто-нибудь!»

Я навострила уши, гадая, не Франческа ли с Сэмом возятся в бассейне, играя в одну из своих дурацких игр, когда один притворяется акулой, а другой – жертвой. Но крик становился все ближе и безумнее.

Я распахнула дверь и увидела Берил, которая, пыхтя, мчалась от бассейна, босая на одну ногу, высоко подняв длинную марлевую юбку.

– Сандро в воде без нарукавников!

Сразу все поняв, я побежала, не обращая внимания, что плотная джинсовая ткань шорт натирает бедра. Массимо стрелой полетел к бассейну, босиком по гравию. Я рванула за ним, путаясь в собственных ногах и все больше паникуя при виде двух оранжевых нарукавников, валяющихся на шезлонге. Массимо нырнул в воду прямо в одежде. Сандро лицом вниз скользил под водой в центре бассейна, рыжеватые волосы распушились вокруг головы, как лепестки одуванчика, но руки-ноги двигались. А может, их просто шевелила волна, ударившая о тело, когда Массимо рванулся к сыну. Я хотела закричать, но горло стиснул спазм. Массимо вытащил мальчика из воды, и Сандро безвольно повис у него на руке спиной вверх. Надо же, спина все-таки загорела, хотя я постоянно мазала сына сильным солнцезащитным кремом. И все равно кожа мальчика казалась бледной на фоне мужниной смуглоты.

– Массимо! Он хоть дышит? – Мой голос чиркнул по поверхности бассейна, скорее дрожащий, чем пронзительный. Никакой истерики, которая охватывала меня даже в те минуты, когда я, лежа без сна в ночи, только представляла разнообразные сценарии трагедии с ребенком. Ни бешенства, ни метаний, никаких попыток устроить сцену. Нечто куда хуже истерики. Раскаленный страх, будто из меня выкачали всю кровь, заменив кислотой, обжигающей вены и постепенно забивающей все органы, скапливаясь в последнем пристанище – сердце, в конце концов превратившемся в обугленный и пустой комок плоти, который не бился ради будущего, а лишь тосковал по прошлому.

Одной рукой Массимо держал сына, а другой греб, поэтому лишь сдавленно хрюкнул в ответ.

– Не знаю. Звони в скорую.

Я смутно осознавала, что Берил, топая и задыхаясь, спешит наверх, Мэгги кладет руку мне на плечо, Анна выкрикивает в телефон инструкции службе экстренной помощи, а Нико забирает Сандро у брата и укладывает боком на землю. Мой мальчик всегда казался таким легким, худеньким, почти бесплотным. Теперь его неподатливое, вдруг потяжелевшее тело заставляло мышцы Нико напрягаться, гнуло спину, наполняло пространство физическим напряжением.

Упав на колени и отгоняя бессвязные мысли – плитка теплая, это хорошо, мой мальчик не замерзнет, – я стиснула руку Сандро, пытаясь передать всю свою любовь, отчаянно внушая ему, что я здесь, чтобы ребенок почувствовал абсолютную силу материнской любви, которая непременно вытащит его из того туманного края, куда он ускользает.

Массимо нажимает ладонями Сандро на грудь. Вдувает воздух мальчику в рот. Кто-то сдавленно повторяет: «Давай, давай» – то ли я, то ли Массимо. Или это мои мысли вырываются в атмосферу, превращаясь в слова? Какие густые волоски у Массимо на тыльной стороне кистей. Крепкие, сильные пальцы мнут слабенькую грудку Сандро, желая вернуть его к жизни. Берил четким голосом, без обычной хрипотцы, считает интервалы, распоряжается. По воде скользит стрекоза, и я гадаю: неужели только это – радуга цветов, сверкающая на солнце, – и останется в памяти от того момента, когда умирал мой сын?

И вдруг очень тихий звук от Сандро. Настолько слабый, что непонятно, Сандро ли его издал, или это лопнул пузырь ужаса, сжимавший мою грудь. Потом резкое движение, голова мальчика дернулась вверх, и на грудь и брюки Массимо хлынули потоки рвоты. Муж не пошевелился, не отшатнулся. Просто поник плечами.

– Слава богу. Слава богу.

Сандро открыл глаза:

– Мама?

Я сделала вдох. Легкие жадно втягивали воздух, как будто раньше бронхи погрузились в зимнюю спячку, а я и не заметила.

– Мама здесь, зайка. Ты упал в бассейн. Но папа тебя спас. Теперь все хорошо.

Издалека донесся вой сирены.

Сандро несколько раз моргнул, щурясь. Потом сорванным голосом прохрипел:

– Я не упал, мама. Я пытался плавать, чтобы порадовать папу.

Глава тридцать шестая

Мэгги

Последние дни отпуска ничуть не напоминали ту медвежью яму с острыми кольями, которая возникла вначале. Массимо проявлял такую трогательную нежность к Сандро, что у меня щипало в глазах каждый раз, когда я видела их вместе. Деверь всегда был человеком деятельным и непоседливым, что в бассейне, что в магазинах или в саду в поисках базилика и розмарина на обед. Только теперь он стал не королем бильярда, а чемпионом турниров «Уно», любимой игры Сандро. И Франческа, и Сэм заявили, что это «глупости для малышей», но вскоре стали настойчиво проситься к ним, привлеченные тем, что в руках у Массимо все горит, а вокруг веселый галдеж и праздник.

Сандро после того, как едва не утонул, стал похож на распускающийся цветок, который снимают замедленной съемкой: тугой бутон, постепенно раскрывающий защитные слои, обнажая яркие лепестки внутри.

Я подтолкнула Лару, загоравшую на соседнем шезлонге:

– Смотри-ка, а из этого ужаса вышло что-то хорошее, – и показала на личико Сандро, сияющее от удовольствия, когда он шлепнул на стол последнюю карточку.

Она кивнула.

– Думаю, это был урок для всех нас. Мальчик у меня тихий, и мы даже не поняли, как много он впитывает из наших разговоров. И, сами того не желая, заставили его считать себя неудачником. Массимо очень огорчен, потому что чувствует свою ответственность.

Нет, ну до чего же Лара щедра духом, если даже не считает нужным играть в игру «кто виноват». Надеюсь, и я не из тех дамочек, кто будит мужа среди ночи, чтобы еще раз вдвоем пережить ужас едва не случившегося, и заканчивает душераздирающую сцену фразой: «И в этом был бы виноват ты!» Сама я все еще просыпалась посреди ночи, и в памяти то и дело всплывал образ Сандро, в неестественной позе лежащего у бассейна.

Бог знает, какие эмоции и образы вертелись бесконечным кругом в сознании родителей мальчика, но Лара продолжала хвалить мужа за сноровку:

– Слава богу, он быстро сообразил. Я-то просто превратилась в желе. Не знаю, хватило бы у меня сил вытащить Сандро.

– Не стоит себя недооценивать. Разумеется, хватило бы, не окажись Массимо рядом, – возразила я.

– Совсем не уверена. Я бы скорее окончательно расклеилась. Слава богу, узнать так и не пришлось. В любом случае отчасти в случившемся есть и моя вина. Надо было настойчивее повторять Сандро, чтобы он держался от бассейна подальше, когда вокруг нет взрослых. Но, поскольку он до смерти боится воды, мне и в голову не пришло, что без меня он хотя бы приблизится к ней, – она заговорила громче, расстроенная воспоминаниями.

Массимо бросил карты и, схватив руку Сандро, поднял над головой:

– Официально объявляю тебя чемпионом замка Лимонайя!

Мальчик расплылся в широкой улыбке.

Затем Массимо опустился на колени рядом с Ларой и взял ее за руку.

– Все хорошо, дорогая? Не окажешь ли мне честь прогуляться по саду? Мэгги, не присмотришь пока за Сандро?

Лара колебалась.

– Идите. Даже моргать не буду, пока вы не вернетесь, – пообещала я с куда большей уверенностью, чем была у меня на самом деле. Когда Массимо поднял Лару, мне на плечи сокрушительной тяжестью легла ответственность за сохранение жизни троих детей в течение следующего получаса. Никогда не нарезала кругов вокруг Сэма, если приблизительно знала, где он находится, но теперь мне вдруг захотелось привязать сына к себе парой поводков. Потом я поймала себя на том, что начинаю нервничать по поводам, о которых раньше даже не задумывалась: например, что дети любят подбрасывать виноградины в воздух и ловить ртом, кувыркаться у бортика бассейна, плавать сразу после обеда. И каждый раз, когда Франческа подпрыгивала и с переворотом ныряла в бассейн с бортика, я представляла, как при неудачном прыжке ее череп разбивается о бетонный край, отчего сердце у меня начинало колотиться.

И я с новой силой радовалась, что у меня есть муж, с которым можно разделить заботы. Что рядом есть мужчина, который посреди ночи протянет руку и скажет: «Ты ерзаешь. Прижмись, полегчает». Который не смотрел на меня как на глупую плаксу, ищущую внимания, потому что я никак не могла перестать реветь, даже когда Лара с Массимо вернулись из больницы и сказали, что у Сандро все в порядке. Массимо было едва видно за огромным букетом цветов для моей мамы.

Хоть Сандро и был обязан жизнью именно тому, что мама подняла тревогу, она отмахнулась от всех благодарностей и похвал:

– Да будет вам! Было бы чертовски полезнее мне самой уметь плавать. Хорошо, что Массимо вечно пропадает в спортзале, бежал прям быстрее ветра.

Я молилась, чтобы она благосклонно приняла цветы. И мама из уважения к серьезности дня, к ощущению, что вся наша жизнь могла измениться в один момент, ухитрилась обойтись без обычного: «Вот же пустая трата денег. Бедняжки. Я предпочитаю видеть, как они растут в саду, а не торчат в вазе».

Но общая атмосфера определенно смягчилась, и все стали добрее друг к другу. Я спустилась к обеду и нисколько не напряглась, услышав, что Анна придирается к маме, заявившей: «Мой самый прекраснейший внук», и затевает скучные грамматические объяснения насчет употребления превосходных степеней. Мама же попросту отмахнулась:

– Ой, да кого это волнует. Ты же меня поняла, так какая разница?

Я позвала Сандро, волнуясь, что он сидит не рядом с моим шезлонгом и мне до него не дотянуться.

– Все хорошо, дружок? Что рисуешь?

– Вот медсестра, которая за мной ухаживала. А вот у меня изо рта льется вода.

Интересно, как учитель отнесется к его «покажи и расскажи» в первый школьный день: «А вот я больнице после того, как чуть не утонул». Лучше сменить тему.

– А хочешь научиться рисовать цветок? Думаю, у тебя отлично получится. Пойдем-ка найдем для тебя какой-нибудь покрасивее.

Поручив Нико присмотреть за двумя другими детьми, хотя Франческа плавала лучше любого из нас, я взяла Сандро за руку и обошла замок, где еще раньше приметила несколько больших розовых кустов. Их простые цветы подошли бы идеально. Небо над головой словно сошло с открытки. Какое счастье, что можно беззаботно наслаждаться ярким днем, неторопливо выбирая цветок, а не готовить перевозку тела назад в Англию.

Завернув за угол, я услышала шум, а может, голос. Внимательно огляделась, но увидела только несколько каменных бюстов и небольшой фонтан.

– Смотри, Сандро, вот цветы, которые ты вполне можешь нарисовать, – я указала на розовый куст. И тут краем глаза увидела Лару и Массимо, укрывшихся в крохотной беседке, которую мама назвала автобусной остановкой, за что получила от Анны в ответ очередной испепеляюще-презрительный взгляд.

Массимо наклонился к жене, держа ее за плечи, весь напряженный и сосредоточенный, словно пытался в чем-то убедить Лару. Что она не виновата? Что он не виноват? Лара заправляла волосы за уши, глядя в пол. Затем Массимо притянул ее к себе и поцеловал. Не легким чмоком в щечку, а по-настоящему, со всей страстью. Я не стала дожидаться продолжения: вдруг Массимо на полдень запланировал немного уединения на свежем воздухе.

Пришлось поспешно утащить Сандро в другой конец сада, неожиданно обнаружив, что розы смотрятся как-то не очень и, может, кактус подойдет лучше.

Мы с Сандро искали подходящее растение с простыми листьями, а мне хотелось, чтобы и Нико отыскал укромный уголок, где мы могли бы пошалить. Потому что обычно считалось триумфом, если он брал меня за руку за пределами спальни. У Франчески, когда она случайно заставала нас обнимающимися, по-прежнему делался такой вид, словно она обнаружила на столе прогорклый заплесневелый хлеб, отчего любые, даже случайные прикосновения становились просто невозможны.

И тем бо́льшую зависть вызывало маленькое свидание Лары и Массимо в укромной беседке.

Глава тридцать седьмая

Лара

Как ни странно, случай с Сандро потряс Массимо даже больше, чем меня. В тот вечер мы цеплялись друг за друга, слишком ошеломленные, чтобы разбираться в противоречиях нашего брака; история с Кейтлин теперь, когда мы едва не потеряли сына, казалась ничтожной. Мое тело жаждало утешения от единственного человека в мире, который любил Сандро не меньше меня, хоть и проявлял свою любовь грубо и неумело. Мы заснули, прижавшись друг к другу, истомленные, единые в своем облегчении, в общей радости, что гнев Господень все же обошел нас стороной. Каждый раз, стоило мне пошевелиться, Массимо просыпался и снова притягивал меня к себе. На следующее утро мы занимались любовью страстно, но нежно, чутко обмениваясь эмоциями, освобождаясь от страха в молчаливом преддверии разговора, к которому еще не были готовы. Я не задавалась никакими вопросами, а просто старалась выпустить весь скопившийся адреналин, всю энергию, не беспокоясь о завтрашнем дне. Массимо был нежен, как никогда прежде.

И мне даже захотелось остановить время, укрыться в этом мгновении, где никакая гнусность, жестокость или даже просто неприятная неожиданность не заставит меня снова страдать.

Но последние спокойные дни пролетели очень быстро, и перед отъездом в аэропорт нас созвали для традиционного семейного фото Анны. Массимо крепко обнял меня за плечи, словно я была сокровищем, которое нужно охранять. В свою очередь, одна лишь мысль, что все могло сложиться совсем иначе, заставила меня стискивать руку Сандро, пока сын не вырвался на свободу. Я усердно отгоняла мысль, что вместо нынешней веселой толпы, которую Анна пытается загнать в видоискатель, мы могли оказаться процессией опустошенных родственников, готовящихся к мучительному возвращению домой с двумя детьми вместо троих. Нынче меня успокаивала и утешала даже бесцеремонность Анны, раздававшей команды направо и налево:

– Кучнее! Кучнее! Нико, ты закрываешь Лару. Сэм, не заслоняй Сандро. Франческа, ну-ка одерни юбку, я хочу показать друзьям хотя бы одно приличное фото всей семьи.

Я даже улыбнулась, когда на защиту девочки встала Мэгги:

– Да будет вам, Анна, у Франчески прекрасная фигурка и ножки хоть куда. На мне бы не смотрелось, согласна, но против моды не попрешь.

Я надеялась, что Франческа проявит хоть какую-то благодарность, но у нее ни один мускул на лице не дрогнул. Бедная Мэгги: вот уж кому действительно нужно ангельское терпение, чтобы выносить такое отношение.

Наконец Анну все удовлетворило и на свет явился снимок, способный соперничать с лучшими фотографиями в соцсетях в духе: «Вот мы в бикини/с коктейлями/на фоне заката/рядом с нашими детьми с их скрипками и спортивными трофеями». После чего все разбежались, чтобы напоследок заглянуть в сад в поисках забытых очков и шлепанцев. Хотя на самом деле меня больше беспокоило, как бы Сандро опять не подобрался к бассейну.

Массимо шел со мной рядом.

– Итак, миссис Фаринелли? Вы готовы дать мне еще один шанс?

Я повернулась к нему лицом. Очень хотелось надеяться, что это не очередной изощренный розыгрыш, после которого я через две недели буду опять закрывать Сандро уши руками и бормотать: «Тсс, папа сегодня чуточку сердится». Но, с другой стороны, если бы не Массимо, сильный пловец, которому хватило самообладания сосредоточиться, а не запаниковать, как я, чем бы все закончилось? Благодаря ему сын остался жив.

А может, я опять даю слабину. Я решилась на пробный шар:

– К прежней жизни возврата не будет. Мне нужна возможность высказывать свое мнение и не бояться, что ты разгневаешься. – Я всматривалась в лицо мужа, ища сомнения, недовольство, поджатые губы.

– Понимаю, – согласился он. – И постараюсь загладить вину, вернуть твое доверие.

Ох уж эти глаза. Такие искренние. Он даже ни капли не постарел, если не считать пары седых прядок в челке. И меня все еще манила его мальчишеская привлекательность.

– В какой-то момент нам придется сесть и поговорить, а не просто замести проблему под ковер.

Массимо рассмеялся.

– Можем и поговорить, а еще… можем и познакомиться заново, – предложил он, погладив меня по груди.

Я отвела его руку.

– Ты все время кажешься злым. Такое впечатление, что именно мы мешаем тебе стать счастливым. Тебе действительно нужен еще один шанс? – Подбрось я монетку, то и сама бы, пожалуй, не знала, жду орла или решки, хочу уйти или остаться.

Он впился мне в губы таким пылким поцелуем, что через мгновение я почувствовала, что сама прижимаюсь к нему.

– Я ответил на твой вопрос?

Мне пришлось заглянуть поглубже в сердце. Всего несколько дней назад его в клочья раздирали острые края осколков и обломков предательств и грубостей, превращая мои чувства в саднящее месиво, которое я поневоле окружила высокой прочной стеной. Тогда при мысли о Массимо, собирающемся на свидание с Кейтлин, бросающем нас по пятницам ради похода с ней в оперу, и – что бы он там ни утверждал – о ночах страсти у меня в груди возникала ноющая боль сродни той, когда надавливаешь на треснувший зуб. Но ужас при виде гибнущего сына настолько притупил эту боль, что теперь она казалась почти смешной.

Было немало разочарований, ложных надежд; множество раз ночами Массимо обещал измениться, а к рассвету все оказывалось обманом. Но я наблюдала, как он вел себя с Сандро после происшествия в бассейне. Подбадривал сына, был терпеливым и ласковым – тем Массимо, в которого я влюбилась, а не тем, от которого потом пришлось столько вынести.

Жуткая ирония судьбы: Сандро пришлось чуть ли не умереть, чтобы мы осознали, чем владеем. Нелепо усугублять нашу общую глупость, чтобы поквитаться.

– Один-единственный шанс, – сказала я. – Последний.

Глава тридцать восьмая

Лара

По возвращении в Англию Массимо оставался таким светлым и радостным, что казалось, будто человека, который гнул мне пальцы, едва не ломая их, спал с невесткой, шипел в лицо Сандро, пока глаза у мальчика не округлялись от испуга, я себе просто придумала, дабы оправдать решение уйти. После Италии мы словно решили ценить то хорошее, что у нас было, а не зацикливаться на плохом. Долгие годы мне приходилось то и дело напоминать себе, почему мы вообще когда-то соединились, и сомневаться в своих суждениях, действиях, даже в собственной личности. Но теперь, впервые за долгие годы, Массимо стал для меня прибежищем, а не источником страха. Мы гораздо больше времени проводили вдвоем. Берил всегда была рада посидеть с Сандро: «Да не надо никаких денег, мне только в удовольствие». Но Массимо каждый раз совал ей в руку пару двадцаток после того, как мы проводили вечер, вспоминая прошлое и планируя будущее: «Когда Сандро немного подрастет, давай устроим себе долгие каникулы и прокатимся по Италии», «Я могу пораньше уйти в отставку или сократить рабочую неделю до четырех дней, взять несколько дополнительных выходных и наверстать упущенное».

Однако после первой эйфории оттого, что мы все еще семья из трех человек, а не из двух, я почему-то разучилась заметать проблему под ковер. Никак не получалось взять и поменять жизнь, хотя новая выглядела весьма многообещающе. Я очень старалась, и Массимо разливался соловьем: «Дорогая, ты вернулась ко мне. До чего же мучительно было видеть тебя в таком подавленном состоянии. Надо было раньше начать тебе помогать», – но у меня из головы не шла мысль о его интрижке. И не абы какой, а именно той, которая гарантированно могла испортить жизнь всей семье. Пока тут не будет ясности, желание Массимо начать с чистого листа неосуществимо.

Мне требовались доказательства, что человека, который меня так пугал, не существует, что мы сами создавали обстоятельства, которые загоняли его в угол, превращая в устрашающего тирана, движимого одиночеством, страхом и бессилием. И вот, воодушевленная шампанским, вином и уютом нашей местной итальянской траттории, я набралась смелости устроить Массимо проверку, подняв темы, которые привели бы в ярость того человека, каким он был еще недавно.

– Ты так и не объяснил, почему завел роман с Кейтлин, – наклонилась я к нему, приготовившись к удару кулаком по столу. Но муж выглядел удивленным, словно вопрос действительно показался ему странным. И потянулся к моей руке.

А мне впервые с окончания отпуска захотелось сжать кулаки. Скрестить руки на груди. Выслушать правдивое объяснение. Испуг, заставивший меня цепляться за мужа после несчастного случая с Сандро, вера в то, что все остальное в жизни не имеет значения, отступали.

В теплице моего брака взошел крошечный росток негодования и бунта. А разговоры с Мэгги во время уроков вождения, которые я до сих пор хранила в тайне, обеспечили коктейль питательных веществ, ускоряющих рост.

Буквально накануне у нас с невесткой состоялся разговор о верности. Пришлось приложить неимоверные усилия, чтобы от честности Мэгги у меня не отпадала челюсть.

Сплетая пальцы, она призналась: «Не пойми меня неправильно, я отнюдь не была ни ангелом, ни монашкой, а насчет мужчин, честно говоря, маленько сбилась со счета, хотя Нико, пожалуй, был последним из второго десятка. Но раз уж дала обет, так держи, верно? Иначе сиди на попе ровно и вышивай крестиком».

Мэгги была права. Не в том, чтоб вышивать крестиком, а в том, что двое заключают договор. А если не относиться к клятвам серьезно, то какой в них смысл?

Поэтому теперь мне требовались ответы.

– Как это началось?

Массимо уставился на стол.

– У нас был не роман в том смысле, как ты думаешь. Ты после рождения Сандро сделалась такой отстраненной, будто перестала интересоваться мной. Я чувствовал себя совершенно ненужным, а Кейтлин часто оказывалась рядом; она была единственной другой женщиной, которую я хорошо знал и у которой тоже был ребенок. Мы просто в какой-то момент перешагнули черту дружбы.

Разговор пошел более честный, чем за все минувшие годы, и мне стало легче, хотя половина из того, что муж поведал о событиях после рождения Сандро, меня потрясла. Случившееся годами пряталось где-то в дальних закоулках сознания, а теперь всплыло. Как я отказывалась вставать с постели. Как Массимо прибегал с работы, а Сандро истошно, причем не первый час, вопил в кроватке, а меня не было рядом.

Я сидела напротив мужа, в ужасе глядя перед собой.

– Мне казалось, что я сразу бежала к ребенку, как только он издаст хоть звук. Не выносила, если ему было не по себе. – Мы ведь даже ссорились с мужем из-за того, что я была слишком мягкой, не позволяла малышу «прокричаться».

– Ты ни в чем не виновата, Лара. Наверное, так уставала, что просто не слышала. – Массимо стиснул мне руку. – Мне следовало попросить на работе отпуск по семейным обстоятельствам. Но я слишком зациклился на мысли, что первым делом должен зарабатывать деньги. Типичное мышление охотника-собирателя. Хотя частенько я даже посреди дня мчался домой с работы проверить, все ли у тебя в порядке.

А для меня те дни тянулись бесконечно. Совершенно не помню, чтобы Массимо заходил домой в обед. Может, я просто валилась на кровать и засыпала, укачав наконец вечно орущего Сандро.

Зато помню, как входила-выходила Анна. Свекровь задерживалась ровно на то время, которое требовалось, чтобы вбить мне в голову, сколько женщин убили бы ради моей доли: «Никаких забот о деньгах, прекрасный дом, муж тебя обожает». Она нависала надо мной, поправляла на Сандро подгузник, совала нос чуть ли не мне в грудь, чтобы посмотреть, правильно ли я держу ребенка при кормлении, то стаскивала с него кофточку, то напяливала, вечно недовольная тем, как одет малыш, невзирая на погоду. Но если я просила ее посидеть с Сандро, дабы спокойно принять душ, не боясь, что младенец ухитрился вывалиться из кроватки, упал и теперь орет благим матом, свекровь то собиралась к дантисту, то ждала сантехника, то у нее в духовке пекся пирог.

Массимо меж тем продолжал:

– Мне очень хотелось создать с тобой семью. Но ты была несчастна, и меня это пугало. Я не знал, как справиться с проблемой. А просить помощи не позволяла гордость: я же видел Нико и Кейтлин с Франческой – идеальное семейство из трех человек, причем без всяких явных усилий.

Я не могла не поморщиться при упоминании Кейтлин, хотя сама же и спросила о ней. Слушая, каким одиноким и напуганным муж чувствовал себя после рождения Сандро, я поняла, что мы сами разрушали свой брак, сами создали условия, чтобы нашлась другая, которая утешит моего мужа, окружит вниманием и заботой. Пока я доводила себя до нервного истощения, считая любую детскую сыпь признаком менингита, терзалась, если ребенок отказывался есть любую пищу не из баночки, страдала, когда он выплевывал сделанное мной пюре из капусты и цукини, доказывая, что я никчемная мать, лишенная самого главного навыка – способности накормить собственного ребенка, Массимо был беспомощен и одинок.

Потом мне на ум пришла Мэгги и ее возможная реакция на слова Массимо: «А я бы не стала убиваться. Тоже мне страдалец! Всю ночь спит как сурок, а утречком ему секретарша подает кофе, который он успевает выпить горячим, потому что не надо бросаться к малышу. Да ты просто спятила, если позволишь ему под этим предлогом выйти сухим из воды».

Мэгги определенно сочла бы меня размазней – так она называла женщин, которые не ходят в паб в одиночку, не могут без мужа общаться с работягами и не имеют собственных банковских счетов. Я бы никогда не посмела признаться невестке, что Массимо только после возвращения из отпуска перестал перед уходом на работу оставлять мне десятифунтовую купюру и восстановил мои банковские карты.

Внезапно меня охватила ярость, как будто вены переполнились кровью и она искала слабое место, чтобы вырваться.

Вместо того чтобы искать поддержки у собственного мужа, Кейтлин украла моего. Красовалась в обтягивающем костюмчике для йоги, когда у меня живот чуть не до колен отвис. Еще и лекции мне читала, как важно укреплять мышцы тазового дна, хотя я с трудом сама чистое белье могла натянуть. И за моей спиной планировала свои поездочки в оперу с Массимо, ужины вне дома, вылазки в «Ритц». «Ритц»! А мне только к двум часам дня удавалось проглотить кусочек остывшего тоста.

Я искала у нее поддержки. И сейчас вспомнила, как пыталась не поддаваться отчаянию, поскольку все считали, что я должна быть счастлива, раз у меня есть ребенок. Пыталась пересилить стыд, что иногда смотрела на этот вопящий, дрыгающийся в кроватке комок и тосковала по возможности в воскресенье поваляться утром в постели, пообедать в роскошном ресторане – да где угодно, лишь бы поесть спокойно, а не сидеть в ежесекундном ожидании очередного вопля, который означает, что следующие два часа предстоит ходить туда-сюда, укачивая и поглаживая. Других знакомых мамочек у меня не было, поэтому я спросила у Кейтлин, как разорвать этот сводящий с ума порочный круг: накормить, переодеть, подремать, услышать плач, проснуться и все заново.

Кейтлин просто нахмурила брови и заявила:

– Не знаю, у меня таких проблем не было. С полутора месяцев Франческа спала всю ночь. Может, ребенку не нравится твое молоко. Или у тебя его мало. Попробуй дать Сандро рожок.

Не существовало такого понятия, как трудный ребенок, была просто никчемная мать. И Кейтлин, и Анна с отвращением морщили носы, пока я безнадежно тупила, лишаясь очередного слоя веры в себя, становясь все более беззащитной и уязвимой.

Одна мысль о лицемерии Кейтлин вызывала у меня желание швырнуть приборы на стол и убежать из ресторана.

– Но почему это продолжалось пять лет? Сандро успел пойти в школу, а я перестала принимать антидепрессанты и была в полном порядке.

Массимо размазывал вилкой остатки соуса на тарелке.

– Кейтлин уже заболела. И теперь сама нуждалась во мне. На самом деле это даже и романом-то не было. Мы просто поддерживали друг друга.

Мне хотелось забраться на стул и заорать: «То, что отнимало тебя у меня, когда я в тебе особенно нуждалась, и есть гребаный роман!» Но следовало дослушать мужа. Что бы он ни сказал, это будет лучше мыслей, которые продолжали тесниться у меня в голове.

Массимо то складывал, то разворачивал салфетку.

– Нико не мог смириться с ее болезнью. Ты же сама знаешь, какой он: и в лучшие-то времена не слишком общителен. Кейтлин боялась смерти, но пыталась не подавать виду перед Нико и Франческой. Ей легче было говорить со мной. Как с более непредвзятым.

Я пыталась проявить великодушие. Наверняка Кейтлин со страхом смотрела в будущее, которое целилось в нее из пистолета. Бог знает, каково ей было видеть своего ребенка и думать: а ведь я не доживу не только до значительных событий вроде окончания школы, свадьбы, рождения внуков, но и до мелких – дочку не позвали на вечеринку; заболело горло, придется срочно лечить; у нее очередная хандра «меня никто не любит». Да, но из их пятилетнего романа Кейтлин болела лишь последний год.

Я сама себе удивилась, когда заявила:

– Не знаю, смогу ли простить тебя.

Массимо откинулся на спинку стула.

– Мне было одиноко. Я скучал по тебе. Это не оправдание, но ты словно отрезала себя от меня. Знаю, ты мне не веришь, но у нас с Кейтлин не было секса. Да, мы обнимались и утешали друг друга, но без физического влечения. Мне нужно было с кем-то поговорить, и ей нужно было с кем-то поговорить, вот мы и нашли друг друга. – Он помолчал. – Как думаешь, Мэгги расскажет Нико? – И нахмурился, прикидывая вероятность и масштаб катастрофы.

Так и подмывало оставить Массимо повариться в мучительном неведении, но перевесило уважение к Мэгги, без колебаний несущей бремя малоприятного знания, гнева Франчески, несправедливых обвинений.

– Уверена, Мэгги так не поступит, к тому же ей ведь не известно, что роман у Кейтлин был именно с тобой. Да и вообще, если бы хотела рассказать, то уже рассказала бы. Хотя и твой брат, и племянница винят ее в том, что она выбросила шкатулку Кейтлин, Мэгги такая порядочная, что до сих пор пытается оградить обоих от знания о поступке предшественницы. – И я позволила обвиняющему «А вот ты…» безмолвно повиснуть между нами, словно густое, как горный туман, облако.

– Я вел себя ужасно, предал тебя. И теперь буду всю оставшуюся жизнь заглаживать вину. Но прошу, не разрушай нашу семью.

Я мельком увидела в витрине соседнего магазина отражение собственного лица: серьезного и решительного, а не привычно кроткого и пассивного. Лицо женщины, которой я когда-то была.

Оставалось лишь надеяться, что я смогу его удержать.

Глава тридцать девятая

Мэгги

После Италии Лару словно подменили. Прежде мне то и дело приходилось уточнять, действительно ли она хочет учиться водить машину или же просто делает мне одолжение, боясь обидеть отказом. Теперь же она, как одержимая, чуть ли не бегом бежала за руль. К ее отцу мы стали ездить два или три раза в неделю. Я заглядывала на несколько минут в палату, старичок пожимал мне руку и представлялся с восхитительной торжественностью:

– Я Роберт Далтон. Но вы, Маргарет, можете звать меня Бобом.

– Ну тогда, Боб, можете звать меня Мэгги.

Однажды я случайно проговорилась, что учу Лару водить машину.

Отец вскочил, качая головой:

– Нет. Нет. Никакого вождения. Никаких машин, – возбуждаясь все сильнее, шлепая меня газетой, пока не пришла медсестра и не уложила его.

Лара радовалась, что я не бросаю ее одну:

– По крайней мере, Мэгги, ты хоть поговоришь с ним. Из нашей родни больше никто к нему не приезжает.

Впрочем, Роберт быстро все забывал и потому в следующий раз уже не сердился на меня, а снова жал руку и представлялся с великолепной старомодной учтивостью. После этого я предпочитала оставлять Лару наедине с отцом, поэтому обычно ускользала и сидела в гостиной с каким-нибудь шитьем. Роберт с облегчением отмахивался от меня, каждый раз спрашивая Лару: «Кто это был?» Она часто пыталась освежить его память фотографиями: иногда я видела, как они склонялись над детскими снимками Лары с ее мамой Ширли. Рассматривая их, старик даже молодел, морщинистое лицо разглаживалось, а я гадала, от каких именно воспоминаний рассеивается туман у него в голове. Потом он начинал оглядываться: «А когда Ширли придет?» – и лицо у Лары сразу делалось напряженное, словно она пыталась улыбаться с закушенными от боли губами.

Лара пыталась отвлечь отца снимками Сандро:

– А знаешь, внук тоже любит что-то строить, и руки у него золотые, как у тебя.

А иногда Роберт вдруг начинал яростно тыкать в очередную фотографию:

– Этот. Я его ненавижу.

Лара терялась.

– Папа, это же Массимо. Мой муж. Он хороший человек. – И пускалась в очередные объяснения, что да, она вышла замуж, и да, отец был на свадьбе.

Бедный Массимо. Очень странно, что при всей своей благовоспитанности Роберт злился на человека, который раскошеливался на его содержание в приличном доме престарелых, где старик мог ходить в любимых брюках, а не в застиранной казенной пижаме.

Когда мы шли к машине, Лара всегда оборачивалась и, широко улыбаясь, порывисто махала отцу рукой, а тот стоял, прижав ладони к стеклу, и через окно большого эркера в общей гостиной смотрел, как дочь уходит. В машине она обычно начинала захлебываться рыданиями.

– Я чувствую себя такой виноватой, что покидаю его. Скорее бы сдать экзамен, чтобы приезжать самой, когда захочу. – Лара помолчала. – Хотя ты, конечно, проявляешь чудеса великодушия, по первому требованию привозя меня сюда. За последние несколько месяцев я бываю у папы чаще, чем за минувшие два года.

– Почему бы тебе иногда не привозить его к себе? Пусть знает: дочь рядом, всегда придет, поможет, поухаживает. Тем более он ведь не совсем немощный, верно? За ним просто нужен хороший пригляд.

Лицо у Лары затуманилось.

– Я об этом постоянно думаю, но боюсь, что Массимо идея не очень-то понравится. С папой ведь иногда довольно сложно, и все же мне бы хотелось, чтобы внук общался с дедом. Сандро я сюда привезти не могу, потому что ему потом будут сниться кошмары. Хоть здесь вроде бы все в норме, но есть и что-то от «Пролетая над гнездом кукушки»[36].

Иногда мне удавалось вытряхнуть из нее угоднический вздор в духе «нельзя никого расстраивать»:

– Это же твой папа. Если Массимо будет сильно против, возьми да объясни, что ему предстоит видеться с твоим отцом всего несколько раз в году, а мы вынуждены мириться с его старой ведьмой-матерью круглые сутки каждый божий день.

Лара кивнула:

– Тут ты права.

Слава богу, с моей мамой гораздо легче, хвала ее открытому характеру и умеренным взглядам.

Глава сороковая

Лара

Я по-прежнему пыталась спровоцировать Массимо. Сообщала о том, что делаю, покупаю, решаю, не посоветовавшись с ним, и все ждала, когда он вспылит. Но муж лишь иногда вздергивал бровь, а потом обнимал меня и говорил: «Все что угодно, только бы ты была счастлива». Вспышки гнева у него случались – ну а кто из нас идеален, – но Массимо злился не на меня, а только из-за работы, как и Нико временами: бранился на некомпетентность коллег, проклинал уменьшение потока клиентов. Со мной же муж был сама доброта и часто хвалил. Массировал мне шею, приносил цветы, рассыпался в комплиментах, уверяя, что я самая привлекательная женщина на свете. Безумствовал с подарками, возвращаясь из поездок: сумки, часы, даже красно-зеленое пальто, которое показалось мне немного вычурным, но, по мнению Массимо, делало меня «по-итальянски стильной».

Однако смягчиться я не могла. Не могла до конца поверить, что человек, убивший мою кошку и долгие годы старательно травивший мне душу, вдруг, как в сказке, обернулся принцем на белом коне. У меня в душе словно поселился одуванчик недоверия, разбрасывающий семена каждый раз, когда я пыталась вырвать его цепкий корень.

Но сегодня ни о чем таком думать было нельзя. Предстоял экзамен по вождению, а значит, нужна ясная голова. С теорией я уже справилась благодаря Мэгги, которая каждый раз по пути к папе задавала мне вопросы, но теперь предстояло показать себя по-настоящему. Я специально записалась на пятницу, когда Массимо уехал на несколько дней по делам. Мне и без него хватало проблем: с собственной неуверенностью бы справиться, так что для переживаний по поводу того, как муженек отреагирует на мой маленький сюрприз, сил уже не оставалось. Мэгги, везя меня на экзамен, словно сканировала мне мозги. Хотелось даже отвернуться от ее взгляда из опасения, что она увидит глубоко укрытую правду: страх провалить экзамен, страх переменить жизнь, страх ошибиться. Мэгги побарабанила пальцами по рулю.

– Вот ведь сидишь и сама себя накручиваешь. Прямо слышу, как жужжат шестеренки: «У меня не получится разворот в три приема», «Папа всегда говорил, что мне не стоит учиться водить», «Массимо может рассердиться, ведь мы провернули дельце у него за спиной». Да ладно! Сделай это для себя, для Сандро, для папы. Ведь станет куда лучше, если ты обретешь немного свободы. Ты умна, образованна и не хочешь во всем зависеть от других, так зачем превращаться в маленькую домохозяюшку. Боже, да будь у меня твои мозги, я бы в премьер-министры баллотировалась.

Я кивнула, вытирая потные ладони о брюки, а Мэгги крепко обняла меня. Такое непосредственное и обильное проявление чувств мне было все еще непривычно. И я, сказать по чести, завидовала той естественности, с которой невестка заключала в объятия всех и каждого, набрасывалась на Берил, сграбастывала Сэма, кидалась на шею Нико, когда тот возвращался с работы. Просто обычное приветствие: мол, рада, что ты вернулся. А не тот страстный поцелуй, который предпочитал Массимо, с намеком на дальнейший секс.

Я вышла из машины и пообещала:

– Буду стараться изо всех сил.

Цепляясь за собственную решимость и старательно заглушая протестующий внутренний голос, я подошла к столу и назвала свое имя.

* * *

Когда я вернулась, Мэгги сидела на ограде и курила, что мне довелось видеть только однажды, когда она слишком много выпила. Завидев мою машину, она вскочила. Я же не хотела смотреть на нее, пока не припаркуюсь и не поставлю двигатель на ручник. Мэгги от нетерпения готова была бежать к нам, стучать в окно инструктора и прижиматься носом к стеклу, лишь бы увидеть, что он там пишет. Пока инструктор заканчивал отмечать последние пункты в блокноте, я ждала, откинувшись на спинку кресла и прокручивая в голове возможные ошибки: слишком медленно отъезжала с перекрестка, мало смотрела в зеркало заднего вида, слишком прижалась к велосипедисту. Но тут инструктор заявил:

– Рад сообщить вам, миссис Фаринелли, что вы сдали.

Мэгги на моем месте обняла бы его, а я лишь протянула руку:

– Спасибо. Спасибо! Вы меня просто осчастливили!

Впрочем, для меня и это было чересчур.

Я выскочила из машины, размахивая сертификатом.

Мэгги швырнула сигарету на землю, схватила меня за руки и закружила, словно мы с ней были двумя дошкольницами на детской площадке:

– Получилось! Офигенно!

У меня же внутри будто с грохотом распахнулась дверь, наполняя гордостью уголок, где раньше обитала неуверенность.

– Отлично. Завтра же утром поедем за твоим папой, и ты привезешь его к себе в гости, чтобы он наконец-то повидался с Сандро.

Я остановилась.

– Нельзя же так просто нагрянуть и забрать его. Нужно предупредить заранее.

Мэгги пожала плечами.

– Так я позвонила туда еще на прошлой неделе и попросила все подготовить. Знала, что ты сдашь.

– Но они же, по-моему, только с родственниками разговаривают, разве нет?

Она рассмеялась.

– Тоже мне проблема! Я назвалась Ларой Фаринелли и сообщила, что мы хотим забрать моего папу на денек, – произнесла она голосом, весьма похожим на мой. Насколько по-иному могла сложиться жизнь, будь у меня хоть половина ее дерзости.

– А если бы я не сдала экзамен?

– Я бы сама привезла папу к тебе. У меня под рукой всегда есть мама – если что, она заскочит. И лекарства поможет принять, и побудет с Робертом, сколько нужно.

– Думаешь, ему понадобится что-нибудь особенное?

– По-моему, возможность повидать внука и есть самое особенное.

Мне нравился ее энтузиазм, который увлекал меня за собой. Массимо должен был вернуться только завтра. Даже если с папой начнутся сложности, я справлюсь еще до приезда мужа. А когда Массимо вернется, ему придется потерпеть папу всего несколько часов.

* * *

На следующее утро мы встали на рассвете, чтобы забрать папу сразу после завтрака в восемь часов, пока он не погрузился в повседневную жизнь дома престарелых. Увидев отца в приемной с горящими от волнения глазами, я и думать забыла о Массимо.

– Я еду домой? А где Ширли?

Я приучила себя блокировать боль, когда слышала, как отец с надеждой и оптимизмом произносит мамино имя. Привыкнув к этому, словно к микроскопической занозе, застрявшей глубоко под ногтем, я почти не ощущала покалывания.

– К тебе домой мы не поедем, зато навестим Сандро. – Я произнесла имя очень медленно, пытаясь увидеть, помнит ли его папа.

Он нахмурился и принялся теребить манжеты куртки. Я словно наугад тыкала во все выключатели, чтобы увидеть, какой из них зажжет лампу.

Я попыталась снова:

– К моему сыну, помнишь?

– У тебя есть сын! – И его старое лицо просияло, а я позволила себе помечтать, как папа сидит и рисует вместе с Сандро.

Потом он заметил Мэгги, и мы сыграли обычный спектакль со знакомством, который невестка, благослови Господь ее сердце, исполнила с самообладанием, как будто делала это в первый, а не в двадцать первый раз. Она взяла папу за руку.

– Роберт, пойдемте со мной к машине, ладно? А Лара пока поболтает с медсестрой.

Папа не переставал меня удивлять.

– С удовольствием. – И он слегка поклонился.

Я не знала, как отец отреагирует, увидев меня за рулем, но Мэгги была великолепна: она села с ним сзади и стала болтать о цветах вдоль подъездной дорожки к дому престарелых. Разительный контраст с Анной. Свекровь в последний раз видела моего папу задолго до того, как он перестал узнавать людей, когда в голове у него еще только-только начинало путаться. И всякий раз, когда он говорил что-то капельку странное, она махала рукой и заявляла: «Я не понимаю, о чем ты говоришь, Роберт», а мой бедный старый отец замирал, копаясь в отказывающих мозгах и выискивая подходящие слова, дабы объяснить свою мысль, а затем и вовсе погружался в молчание, предварительно пробормотав, что в последние дни стал немного забывчив. Но Мэгги, для которой знать моего отца в пору его благополучия было немыслимой роскошью, инстинктивно понимала, как вести разговор на понятные для него сейчас темы.

Заставляя себя чаще смотреть на дорогу, а не в зеркало заднего вида, я слушала папу.

– У меня дома растут такие рудбекии. Но лучше всего мои мальвы, темные, почти черные. Ширли их любит. – Как беспощадна болезнь: отец помнил, какие цветы росли у дома во времена моего детства, но забыл, что у меня есть сын.

Я надеялась, что наша авантюра не окажется ужасной ошибкой. Хоть Мэгги и твердила, что Массимо должен быть благодарен, поскольку ему не придется терпеть папу круглыми сутками, мужу были не по душе сюрпризы, которые он придумывал не сам.

Когда папа пропел «На цыпочках сквозь тюльпаны», не забыв ни словечка, Мэгги подмигнула мне в зеркале. Видя его таким оживленным, таким радостным, я перестала опасаться реакции Массимо.

Мне действительно стоило брать пример с Мэгги и следовать ее жизненному принципу: «Кто скоро бежит – часто спотыкается».

Так или иначе, я хотя бы пойму, действительно ли Массимо изменился.

Глава сорок первая

Мэгги

Нечасто мне случалось с удовольствием думать: «Ай да я, что за молодчина». В основном, оглядываясь назад, я ругала себя: «Вот же дубина чертова. О чем только думала?», что обычно происходило, когда за меня думали текила или водка. Сейчас же, когда Лара припарковалась идеально, а Сандро выскочил из дома Анны, подпрыгивая от восторга при виде дедушки, мне захотелось на радостях пуститься в пляс.

Я оставила Лару устраивать Роберта и поехала за мамой. А когда вернулась, Сандро учил Лупо давать лапу деду, которому, похоже, нравилось ощущение собачьей шерсти под рукой, и он продолжал гладить пса. Видать, не зря старики с собаками живут дольше. Я радовалась, видя, как Сандро справляется с Лупо: разительное отличие от того перепуганного малыша, который прятался в домике на дереве. Лара снимала видео, лицо ее светилось радостным предвкушением, как будто она в первый день двухнедельного отпуска вышла на солнечный пляж.

Мама была в восторге от возможности поучаствовать, суетилась вокруг Роберта, напевая песенки, которые знала с шестидесятых, и подзуживала его присоединиться. Но было видно, с каким скрипом работает разум старика, словно заржавевший музыкальный автомат, перебирая забытые пластинки и часто хватая не ту, но иногда находя и нужную. Атмосфера напомнила мне уличную вечеринку: мама покачивала бедрами, а Роберт хрипел: «Хелло, Долли!» Не хватало разве что британского флага и кусочков торта «Виктория» на картонных тарелочках.

Только я вознамерилась внести свою лепту в общее веселье, как появился Нико с напряженным лицом.

– В садовом центре взломали один из складов. Нужно поехать в полицию и сообщить, что пропало.

– А как же региональный финал Франчески?

– Она будет безутешна, если пропустит его, но вряд ли я успею вовремя разобраться с полицией. Да еще и Массимо так некстати умотал.

– Ты хочешь, чтобы я отвезла девочку?

Облегчение на лице мужа сменилось растерянностью: как сообщить дочери? Честно говоря, я устала от танцев с бубнами, которые нам обоим приходилось исполнять, чтобы Франческа не лезла в бутылку, но мне совершенно не хотелось в субботу тратить четыре часа на поездку до Портсмута и обратно ради девчонки, которая будет сидеть рядом и дуться, как мышь на крупу. Поэтому я заявила:

– У нее есть два варианта. Либо она смирно едет со мной, либо пропускает соревнования.

Нико кивнул:

– Пойду скажу ей. – И поцеловал меня. – Спасибо.

Я попрощалась, едва скрывая огорчение, что вместо веселого дня в приятной компании опять придется строить из себя заботливую мачеху/шофера.

Нико, очевидно, хорошенько настроил дочь, потому что, когда я зашла за ней, Франческа проявила нешуточную любезность, поблагодарив меня. Господи, как же мало мне нужно для радости.

– Сделать тебе яичницу, чтобы сил прибавилось?

Франческа покачала головой:

– Не надо, я нутеллой перекусила.

Я подняла брови, телепатически передавая Нико: «Да этой нутеллы ей и на пять гребков не хватит». Но он лишь пожал плечами и сказал:

– Возьми с собой банан.

Да уж, пытаться вразумить падчерицу смысла не было.

Я предложила Сэму поехать с нами в тщетной надежде, что ему тоже захочется прокатиться в Портсмут и обратно, но он только рассмеялся:

– Еще чего! Я лучше останусь здесь, с бабулей.

Когда мы сели в машину, это было похоже на первое свидание с человеком, который уже решил, что ты толстая, некрасивая или скучная, но зачем-то согласился на долгий обед с тобой.

Однако я старалась.

– Если хочешь, настрой радио на ту станцию, которая тебе нравится.

Клянусь, девочка никогда в жизни не слушала хеви-метал. Но мы так и сидели в этом радиоаду, пока не проехали магистраль А3: сигнал почти пропал, и я просто переключилась на «Радио-2». В промежутках, отважно пытаясь создать иллюзию хоть какого-то общения, я задавала Франческе вопросы, ответы на которые заранее знала.

– Волнуешься?

– Не очень.

– Какое соревнование у тебя любимое?

– Кроль.

– По-моему, именно в нем дядя Массимо выиграл региональный чемпионат, да?

– Ага. Но это было году этак в восемьдесят шестом.

Затем тишину заполняло радио, и я напоминала себе не подпевать. Франческе молчание, воцарившееся в машине, похоже, было по фигу. Возможно, она думала, будто мне нечего сказать. Или сама не знала, о чем меня спросить. А может, я не входила в число людей, о которых она считала нужным задумываться, и ей не пришло в голову потратить пять секунд, чтобы я чувствовала себя комфортно.

Перед тем как выйти из машины, я спросила:

– Ты там многих знаешь?

– Кого вы имеете в виду? – сразу ощетинилась Франческа, как будто я пыталась ее подловить.

– Других участников, их родителей, тренеров, болельщиков.

– Ну, наверное, будет несколько человек с чемпионатов округа. А что?

– Мне просто интересно, как ты будешь меня представлять. Подругой? Женой отца? Мачехой? – Повисла неловкая пауза. Я попыталась пошутить: – Ну, «мачеха», пожалуй, сразу наводит на ассоциации со злой колдуньей из «Белоснежки»: «Давай, душенька, попробуй мое наливное яблочко».

Франческа посмотрела на меня так, словно опасалась, что я могу попытаться взять ее за руку или поцеловать на прощание. Потом пожала плечами:

– Понятия не имею. В любом случае мне пора переодеваться. – И убежала.

Беда в том, что я тоже не знала правильного ответа. Несмотря на самые лучшие намерения, Нико и Франческа оказались по одну сторону забора Фаринелли, Сэм был счастлив в обоих лагерях, а я осталась в одиночестве.

Я последовала за толпой и устроилась на трибуне для зрителей. Куда ни глянь, везде толпились родители с блокнотами и секундомерами. Сюда явно приходили не просто посмотреть, «как там мой малыш научился брассу».

Стояла удушающая жара. К тому времени, как Франческа вышла, у меня вся спина взмокла. Но едва девочка начала готовиться к старту, я не могла оторвать от нее глаз. Лицо стало решительным, наполнилось той же сосредоточенностью, которую я видела у Нико, когда он прикидывал перестановки в саду. И такой же взгляд был у Массимо, когда он пытался учить Сандро играть в регби.

Сразу после свистка Франческа оторвалась от стартовой тумбочки и рванула по дорожке. Мне вдруг ужасно захотелось, чтобы она выиграла, у меня даже бицепсы напрягались в такт каждому гребку. Бо́льшую часть дистанции она шла вровень с другой девочкой, и я мысленно пожелала ее сопернице мучительной судороги. Затем Франческа вырвалась вперед на полкорпуса. Я не могла усидеть на месте. Толпа вокруг начала аплодировать и выкрикивать разные имена: «Давай, Кэти!», «Оливия, шевелись!». А вот Франческе никто не кричал. Тогда я бросилась вперед, вскочила на сиденье первого ряда и перегнулась через барьер:

– Поднажми, Франческа! Она у тебя на хвосте. Дава-а-ай!!!

На повороте падчерица все-таки отстала. Хоть бы она не попала на Олимпиаду, не то я раньше времени окажусь в могиле.

Я размахивала руками и выкрикивала ее имя, желая подбодрить. Господи, да я волновалась сильнее, чем на скачках Гранд-Нэшнл, когда мама поставила наши последние деньги и выиграла.

Оставалось, наверное, не больше десяти гребков, когда Франческа неожиданно поймала ритм и все-таки первой коснулась края бассейна, может обогнав соперницу всего на вершок, но определенно обогнав.

Выйдя из воды, она повернулась, ища меня в толпе. Когда объявили ее имя, я дико замахала рукой и во все горло завопила: «Молодец!», не обращая внимания ни на кого вокруг. Девочка расплылась в широкой улыбке и махнула мне в ответ, победно подняв кулак. Настоящая Фаринелли.

Я снова села, адреналин и волнение все еще струились по жилам, постепенно уступая место смущению: мамы и папы по обе стороны от меня при виде моего «недостойного» поведения чисто по-британски поджимали губы. Неужели я должна была без единого звука постукивать кончиками пальцев по поручню? Мне жутко захотелось снова запрыгнуть на сиденье и еще раз взреветь: «Франче-еска-а-а!» Так, на всякий случай. Но вместо этого я принялась смотреть программку, чтобы узнать, когда у нее будет следующий выход.

Какая-то женщина, сидящая несколькими рядами ниже, все глаза об меня обмозолила. В своем микрорайоне я бы ее, пожалуй, одернула: «Чего таращишься?» Но сейчас возилась с телефоном, отправляя Нико сообщение о замечательном успехе Франчески и сожалея, что его нет здесь и мы не можем во всеуслышание порадоваться достижению его дочери. Я ощутила чувство причастности, прилив гордости, которые меня удивили. В конце концов, девочка-то не от меня унаследовала спортивные гены – к счастью. Я украдкой глянула вниз: не отвела ли женщина взгляд. Нет, еще смотрит. Меня кольнуло раздражение.

А незнакомка вдруг улыбнулась, встала и подошла ко мне. Каштановые вьющиеся волосы обрамляли веснушчатое лицо.

– Здравствуйте. Вы здесь с Франческой Фаринелли?

Пришлось кивнуть.

– Вы ее тренер?

Я рассмеялась:

– Да что вы, нет! Я ее мачеха. Немного переволновалась тут.

Женщина нахмурилась. Интересно, хватит ли у нее наглости прочесть мне лекцию о родительском этикете на соревнованиях по плаванию? Если она думает, что я такая невоспитанная, пусть-ка посидит на какой-нибудь футбольной сходке Сэма: вот где папаши напрочь забывают, что смотрят игру одиннадцатилеток, а не решающий матч между командами премьер-лиги.

– Мачеха?

Я кивнула и с трудом удержалась от резкости. Господи, мало мне Франчески с ее вечной надутостью, так еще и от случайных незнакомок выслушивать…

– Это ведь Франческа Фаринелли, дочь Кейтлин и Нико, только что выиграла соревнование?

Я смотрела на нее, недоумевая, куда она клонит.

И, признаться, вовсе не хотела делиться информацией. Наверное, с Ларой переобщалась.

– Ага. А вы знаете эту семью?

– Да. Я знала Франческу, когда она была еще совсем крошкой. Она на несколько месяцев старше моего сына. Но мы переехали в Ньюкасл и потеряли с ними связь. А сейчас я услышала знакомое имя.

Очень хотелось спросить, знает ли она, что Кейтлин умерла, но было бы странно начать оправдываться перед первой встречной: «Знаете, я не разлучница, просто Нико овдовел».

Женщина на мгновение смолкла.

– Они все еще живут на Сиена-авеню в Брайтоне? И Анна тоже?

– Да. – Господи, как же выкрутиться. – Ну, все, кроме Кейтлин. – Если она будет продолжать в том же духе, на обратном пути надо чаще смотреть в зеркало заднего вида, нет ли хвоста.

Я никогда не относилась к незнакомцам с подозрением. Однажды, когда мы с Нико валялись в постели, составляя дурацкий список из десяти качеств, которые больше всего любим друг в друге, он сказал: «Мне нравится, что ты всех считаешь друзьями. И запросто болтаешь с каждым: с женщиной на почте, с парнем на кассе, с собакой, привязанной возле супермаркета».

По какой-то причине все тридцать пять лет я бродила по жизни, беззаботно рассчитывая на радушный прием. Но теперь, испытав на себе презрительное безразличие, а иногда и откровенную ненависть, я стала куда осторожнее в общении.

Бедная женщина. Мне были известны все тайны, а она оставалась для Фаринелли дальней знакомой, давно не общалась с ними и теперь решила воспользоваться возможностью услышать новости о них за последнее десятилетие. Однако меня даже разозлило, что сообщать о судьбе Кейтлин выпало именно мне. Но не успело известие сорваться у меня с языка, как женщина склонила голову набок.

– Не знала, что Нико и Кейтлин развелись.

Я по-честному собиралась сказать правду. И теперь лишь надеялась, что собеседница не расплачется. Вот уж действительно гримаса судьбы: я утешаю незнакомку, рыдающую из-за смерти Кейтлин.

– Гм-м, вообще-то Кейтлин умерла почти три года назад.

Женщина ахнула.

– Боже мой! Бедные Нико с Франческой!

Очень бы не хотелось опять наблюдать, как кто-то, недоуменно поднимая брови, смотрит на меня и думает: «С какой стати он выбрал совершенно другой тип?»

Только-только я собралась с духом сообщить подробности, к нам подошел темноволосый мальчик со спутанными влажными кудрями, примерно ровесник Франчески.

Падчерица наверняка назвала бы его «четким».

– Привет, мам. Вот и все. Последние несколько гонок отменили, потому что сломалась электронная система хронометража. Мы можем идти.

Женщина улыбнулась и представила:

– Это мой сын Бен. Он тренируется в команде младше четырнадцати лет от графства Тайн-энд-Уир.

Я поздоровалась, стараясь не глазеть. У меня было ощущение, что мы уже где-то встречались, и я судорожно рылась в памяти, пытаясь сообразить, где могла видеть мальчика. Было что-то странно знакомое в том, как он, улыбаясь, вздергивал одну бровь, в его передних зубах, слегка наезжающих друг на друга, в огромных темных глазах.

– То есть пятидесятиметровка вольным стилем среди девочек младше четырнадцати тоже не состоится? – уточнила я.

– Не-а. Все уже собираются уходить.

Я расстроилась, что не удастся посмотреть заплыв Франчески, и одновременно обрадовалась, что смогу провести немного времени с Ларой и ее отцом, прежде чем его увезут домой.

Мама Бена открыла сумочку и вытащила кошелек.

– Может, перед дорогой сбегаешь в кафе и съешь бутерброд? – предложила она, протягивая сыну пятерку.

Бен взял деньги.

– Да неплохо бы. Тебе что-нибудь купить, мама?

– Нет, ничего не нужно. Я подожду тебя у входа. – И она подхватила пальто. – Что ж, приятно было познакомиться. Счастливого пути домой.

Я встала. Желание продемонстрировать, что я ничем не хуже Кейтлин, заставило меня протянуть руку:

– Между прочим, я Мэгги.

Она на секунду замялась.

– А меня зовут Дон.

Глава сорок вторая

Мэгги

От неожиданности я даже не успела надеть маску показной невозмутимости. Или хоть указательный палец обуздать: чуть ли не ткнула в нее, разинув рот, из которого, конечно же, вырвались слова:

– Так ты первая жена Массимо!

Она кивнула:

– Ну да.

Ответ прозвучал ершисто, словно Дон ожидала, что у меня уже есть мнение о ней. Да и отношение ее неуловимо изменилось. Впрочем, я отреагировала бы так же, скажи мне кто-нибудь: «А, так ты жена Нико…», да еще и выдохнув с облегчением, что удалось не добавить «новая/вторая/последняя».

Мозги у меня пылали, ошпаренные новостью. Теперь я поняла, почему Бен показался мне знакомым. Он же вылитый Массимо. Я стиснула губы, чтобы ненароком не проболтаться о своем прозрении, не успев даже толком его обдумать.

Но, видимо, все же выдала себя, уставившись на мальчика, который как раз поднимался по ступенькам к кафе: разворот плеч, манера болтать руками на ходу – ни дать ни взять уменьшенная и более стройная копия Массимо.

На лице Дон отразилась усталая покорность.

– Он, наверное, говорил, будто я не хочу детей, да?

Мне не хотелось предавать Массимо ради женщины, с которой мы были знакомы всего пять минут, хотя присущая ей приветливость внушала мысль, что в других обстоятельствах мы запросто могли бы пуститься в сравнения, чья молодость прошла веселее, запивая это дело морем водки с лимонадом.

Пока я стояла, пытаясь найти ответ, который позволял бы и верность семье сохранить, и к наглой лжи не прибегать, глаза Дон наполнились слезами. Она провела рукой по лицу.

– Извини. Не надо было к тебе подходить. Просто не удержалась, услышав имя Франчески. Я сама себе злейший враг. А ведь надеялась, что все это меня уже не волнует.

– Значит, Бен – сын Массимо?

Дон рассмеялась.

– Да уж, некоторое семейное сходство есть, верно? Весь в отца.

– А Массимо знает, что у него есть сын?

Лицо собеседницы неуловимо посуровело.

– Конечно, знает. Если бы я его послушалась, никакого сына бы не было, но он есть. Хоть Массимо никогда его не видел.

– Мне казалось, Массимо отчаянно хотел детей. – Вспомнились разговоры с Ларой о том, как быстро она забеременела после свадьбы и как ее муж мечтает о втором ребенке.

– О да, Массимо очень хотел детей. Мы даже не успели никому сообщить о моей беременности, а он уже отправил меня на раннее УЗИ.

М-да. Отец Сэма, прежде чем исчезнуть, вручил мне сотню фунтов грязными десятками и заявил: «Сама решай, как поступать, только отец из меня никакой».

Подумалось, что я вполне могла бы полюбить того, кто настолько заботиться обо мне, что готов платить за раннюю диагностику, но тут Дон пояснила:

– УЗИ показало высокую вероятность сердечного заболевания, и Массимо заставил меня поклясться держать беременность в секрете. Оказывается, «неполноценный» ребенок ему не требовался. Я хотела сохранить малыша несмотря ни на что, но Массимо был в ярости и настаивал на аборте, если на сроке в двадцать недель проблема не исчезнет.

Быть такого не может. Массимо, научивший Сэма новым футбольным приемам, встававший пораньше, чтобы перед работой дополнительно подтянуть Франческу по плаванию, заставлял первую жену делать аборт? Дон словно говорила совершенно о другом человеке, не о том, который приглашал меня на кофе, экстравагантно целовал в обе щеки при встрече, всегда интересовался, есть ли у меня заказы и какие, да и вообще был одним из немногих, кто не считал мой швейный бизнес баловством.

– Но сейчас-то Бен здоров, правда?

Лицо Дон смягчилось.

– Сейчас да. Ему в раннем детстве сделали несколько операций.

– Значит, Массимо в итоге принял твою точку зрения? – Я словно пыталась засунуть последний кусочек головоломки в единственное оставшееся пустым место, а он никак не подходил. По-моему, ни разу не упоминалось, что Дон была беременна. Я гоняла в мыслях разговоры с Массимо, с Анной, с Ларой, но смогла вспомнить только одно: «Она не хотела детей».

По щеке Дон скатилась еще одна слеза.

– Он с такой яростной непреклонностью заставлял меня избавиться от ребенка, что я ушла за день до следующего УЗИ. Ведь в конце концов он добился бы своего: противостоять Массимо невозможно. Я просто села в машину и поехала куда глаза глядят. И оказалась в Ньюкасле. Решила, что там он меня не найдет даже после того, как ребенок родится.

Голову заполнили образы Массимо, который насмехался над Дон при любом упоминании и неизменно подчеркивал ее эгоизм. Но вот она стоит прямо передо мной и рассказывает, как боролась за ребенка, как порвала с прежней жизнью, боясь, что может лишиться сына, не успев родить его.

Дон замолчала, лицо ее помрачнело.

– Массимо не из тех, с кем можно договориться. Он не принял бы больного ребенка. Либо соглашаешься с ним, либо прости-прощай. Весь в мать.

В голове у меня роилось столько вопросов, что я перестала толком соображать. Словно брела по лабиринту, пытаясь найти путь к центру. Но какой бы маршрут ни пробовала, ничего не получалось. А может, дороги и не было? Ну не мог мой славный, дружелюбный деверь быть монстром, которого описывала мать Бена. Очень не хотелось думать, что я ошиблась насчет Массимо. Я обдумывала рассказ Дон, копалась в нем, ища несоответствия, дабы доказать самой себе: она все выдумала или, по крайней мере, дико преувеличила, и крупица правды, если она и была, исказилась до неузнаваемости.

Дон все-таки собралась уходить.

– Извини, я не хотела вываливать все это на тебя. Ты, должно быть, думаешь, что я совсем сошла с ума. Ведь это было так давно. Просто Бен очень славный, и сейчас меня иногда охватывает ужас, что я могла бы остаться без него, если бы Массимо сумел одержать верх. Он ведь просто не стал слушать, даже не дал нам шанса. Типичный Фаринелли.

– А он когда-нибудь встречался с сыном? – Массимо наверняка гордился бы Беном, высоким, красивым и спортивным, таким же по-итальянски привлекательным. Любой родитель гордился бы.

– Нет. Никогда. Я отправила ему письмо с фотографией, чтобы Массимо знал, когда родился его сын. Сообщила, что ребенку придется сделать несколько операций и результат не гарантирован.

Словно смотришь ужастик, когда и хочется знать, что будет дальше, и страшно до дрожи.

– И что? – Мое любопытство уже вышло за пределы даже паркеровской недовоспитанности, но мне кровь из носу нужно было понять, действительно ли Массимо из тех, кто способен бросить на произвол судьбы жену с сыном, собственным ребенком, которому грозит смертельная болезнь.

– Разумеется, он и знать ничего не захотел. Больницы – это не для Массимо. Как и вообще все неприятное.

Я вглядывалась в лицо собеседницы, пытаясь понять, что это за странную историю она придумала.

Но Дон как будто читала мои мысли.

– Я на твоем месте тоже не поверила бы. Не сомневаюсь, что Массимо слушает тебя склонив голову набок, словно весь поглощен твоими словами, интереснее которых в жизни не слыхал. Но поверь, его решение насчет Бена стало последней каплей, а вовсе не отправной точкой.

Мне больше ничего не хотелось знать. Мне хотелось поскорее уйти и попытаться логически объяснить услышанное от Дон чем-то менее ужасным, что не превращало бы меня в соглядатая, в тайного засланца, вынужденного выискивать у близких улики и признаки гнусных поступков. Как-то раз, тренируясь во дворе, Сэм поставил меня вратарем и попал мячом прямо мне в живот, выбив весь воздух. Сейчас ощущения были такие же. Просто фатальное невезение какое-то: стоило решить, что с новыми родственниками все наладилось, как я натыкалась на очередной гребаный скелет в шкафу.

И снова мне предстоит решать, рассказывать ли об этом остальным. Да я просто превращаюсь в ходячее хранилище постыдных семейных тайн.

Одновременно хотелось и копнуть поглубже, и убежать подальше, скрыв за поднятой тучей пыли сведения, которые теперь не удалишь из головы.

Знал ли Нико? А Лара? Анна? Неужели все они вовлечены в мерзкий обман? Или знал только Массимо, но стыдился своего решения и потому постарался упрятать секрет, надеясь, что остальная часть семьи никогда о нем не прознает? Тот портрет Массимо, который представила Дон, никак не укладывался в голове. Человек, которого знала я, всегда был рад со смехом покатать Сэма на плечах или бежать на помощь с проводами для прикуривания, когда моя старая измученная «фиеста» отказывалась заводиться.

Я выдавила улыбку.

– Даже и не знаю, что сказать. Мне Массимо кажется славным парнем, и жаль, что тебе пришлось так тяжко.

Дон удивила меня, крепко и сердечно обняв.

– Береги себя в этой семье. Нико замечательный человек, но остальные – змеиное гнездо. И последний вопрос: Массимо женился снова?

Я кивнула, ожидая, что она отреагирует колкостью. Но Дон лишь вздохнула:

– Бедная, бедная женщина. Не завидую ей.

Мы молча прошли в вестибюль, где Бен ел бутерброд, откусывая огромные куски, на что Анна недовольно зацокала бы языком. Я старалась не пялиться на мальчика, чтобы не привлекать внимания, но ошибиться в том, кто его отец, было просто невозможно.

Тут появилась Франческа с сумкой через плечо.

– Ты настоящая победительница! – воскликнула я.

На этот раз она ответила как нормальный человек:

– Спасибо. Жаль, не удалось поучаствовать в другом заплыве.

Дон тоже поздравила Франческу, и пока они болтали и смеялись, я стояла надувшись от гордости. Потом меня поразила мысль: а вдруг Франческе понравится Бен, что уж совсем ни к чему, ведь он ее двоюродный брат, поэтому я быстренько распрощалась с Дон и поспешила вместе с падчерицей к машине.

Сейчас, как ни странно, мне даже хотелось, чтобы Франческа, по обыкновению, надела наушники, дав мне возможность обдумать услышанное. Но, по закону стервозности, девочка жаждала поговорить.

– Этот Бен, ну, тот, с чьей матерью ты сейчас разговаривала, потрясающий пловец. Он вольным стилем проплыл быстрее ребят из старшей возрастной группы. Держу пари, его в конце концов отправят в национальную сборную.

Она болтала и болтала, а я никак не могла отделаться от образа Сандро, лежащего без сознания на краю бассейна. Вот же подлость жизни: один сын, которого Массимо хочет превратить в олимпийского пловца, каменеет при виде воды, а другой, которого отец не признает, вот-вот добьется чемпионства.

И что имела в виду Дон, сказав, что поведение Массимо по отношению к Бену было последней каплей, а не отправной точкой? Конечно, если она говорила правду о муже, это выставляет его не в лучшем свете. Но ведь это ее вариант истории. А может, как раз жизнь с ней была абсолютным кошмаром для Массимо. Может, вся эта сага о Бене стала последней печальной главой уже распадающихся отношений. Но где-то в глубине мозга лихорадочно извивался червячок сомнения, которого разум изо всех сил пытался задавить, чтобы иметь дело с фактами, а не с надуманными чувствами или подозрениями.

Меня снедало беспокойство, мысли обратились к Ларе, и я вдруг встревожилась, как будто она оставила включенной воду в ванной или у нее вот-вот выкипят макароны. Захотелось поддать газу, словно нужно было куда то-то срочно успеть.

Но из-за Массимо ли она стала такой? Он всегда так нежен с ней, постоянные целовашки-обнимашки. Видно, конечно, что человек он довольно властный, обо всем имеет свое мнение и предпочитает, чтобы жизнь шла по его сценарию. Впрочем, думаю, если поспрашивать замужних женщин, то окажется, что мир к настоящему времени продвинулся вовсе не так далеко от домостроя, как мы все ожидали. Будь у мужчины выбор и куча денег, он по-прежнему предпочтет заниматься охотой и собирательством, и чтобы дома его встречала жена в передничке в горошек, которая подаст ему хорошо прожаренный стейк и вишневый торт. Нико в этом смысле стал для меня откровением: он не только знал, для чего нужен пылесос, но и мог заменить мешок в нем. И даже если Массимо рассчитывал, что жена будет идеальной хозяйкой в идеальном доме, хоть сейчас на выставку, – это еще не повод думать, будто он намеренно издевался над бывшей женой и отказывался от больного сына.

К счастью, эту тайну я вполне могла обсудить с Нико. Но с большой осторожностью, и не дай бог мои слова покажутся критикой в адрес Массимо. Что мне нравилось в муже, так это его преданность семье, хотя, когда дело доходило до ошибок друг друга, мои новые родичи напоминали зашоренных тяжеловозов. Впрочем, авось в этот раз обойдется.

В душе словно сдулся воздушный шарик. У Фаринелли такого не случалось.

Значит, разумнее подождать. Если тринадцать лет никто слыхом не слыхивал про Бена, еще пара дней не сыграют никакой роли. Разумеется, как дочь своей матери, я все равно буду везде совать нос, выискивая намеки на масштабный заговор, в который вовлечены остальные: конечно же, они говорят про Бена, но при моем появлении шепчут: «Тсс, Мэгги идет».

Мысли ходили по кругу, и время от времени в них вмешивалось Франческино: «Далеко еще?»

К дому мы подъехали почти в полпятого. Падчерица повернулась ко мне:

– Не терпится похвастать победой перед дядей Массимо. Спасибо, Мэгс, что отвезла меня.

– Ни в жизнь не пропустила бы такое. Ты же усадила соперницу в лужу в последнюю секунду.

Тут мы обе рассмеялись и одновременно произнесли:

– Причем буквально.

И хотя в голове у меня бушевал такой фейерверк, что впору было тревожиться, как бы жизненно важное серое вещество не полезло дымом из ушей, после чего я разучусь застегивать лифчик или чистить зубы, мне все же хотелось сплясать маленькую джигу радости.

Но это уж точно испортило бы момент.

Глава сорок третья

Лара

Когда Массимо позвонил с конференции в Ливерпуле, я призналась, что к его возвращению в субботу днем приготовила целых два сюрприза.

– Надеюсь, один из них заключается в том, что мы сразу же побежим в спальню и начнем старательно делать ребенка?

Как всегда, когда заходила речь о втором ребенке, на меня накатила вина. Хоть Массимо пока вел себя прямо-таки образцово, я еще не доверяла ему настолько, чтобы решиться произвести на свет еще одного ребенка, новое существо, о котором нужно заботиться, а то и защищать при необходимости. Правда, я уже была близка к тому, чтобы признать: пережаренный стейк, оставшаяся незаписанной любимая телепрограмма мужа, шерстинка Лупо в масленке теперь были вовсе не таким уж бедствием, как совсем недавно. Однако я еще не собиралась отказываться от противозачаточных уколов. Когда муж в очередной раз заводил разговор насчет сдачи анализов по поводу моей фертильности, меня начинало так тошнить от страха, что могло и по-настоящему вырвать. Я придумывала кучу отговорок, лишь бы помешать Массимо получить медицинское заключение. Моим последним изобретением была ссылка на то, что качество спермы после сорока лет снижается. Желание мужа иметь еще одного ребенка пока уравновешивалось страхом узнать, что проблема в нем, а не во мне. Массимо было бы невыносимо думать о себе как о мужчине средних лет с вялыми сперматозоидами, которые уже не летят стрелой к заветной цели.

Узнав, что муж едет домой, я не могла усидеть на месте. Продолжала убеждать себя, что проблем с папой у него не будет и что Массимо обрадуется моему умению водить. Но уверенность никак не приходила, и я кружила по передней, высматривая в окно мужнину машину.

От нервного ожидания я даже вернулась к старым привычкам и сто раз убедилась, что в холодильнике есть охлажденное белое вино из всех возможных сортов винограда, каждое полотенце для рук в доме свежевыстирано, а шторы у себя в комнате Сандро закрепил стяжками.

Расхаживая туда-сюда, я то и дело останавливалась у двери посмотреть на Сандро с папой. Отца очень привлек электрический ксилофон внука. Сейчас Сандро как раз учил деда играть палочками. И вдруг папа перехватил у него палочки и сам принялся наигрывать «Эй, Джуд», подпевая хриплым голосом.

– Ой, мам, посмотри на дедушку! – позвал меня сын. – Как он здорово играет.

Мне нравилось видеть их вместе. Сандро, похоже, не замечал, что папа странно высказывается о людях в телевизоре, Лупо называет котом и пьет молоко прямо из кувшина. Учитывая, что обычно отец трясся от страха, когда в теленовостях показывали взрыв, его спокойный вид, удовольствие от музыки и общения с Сандро вызвали у меня столько эмоций, что я не знала, подпевать или разрыдаться.

В половине пятого под окном послышалось рычание БМВ Массимо. Желудок у меня сжался, слух напрягся: я ждала шороха шагов по подъездной дорожке, лязга ключей, стука портфеля на верхней ступеньке. Но когда дверца машины захлопнулась, раздался голос Франчески, а следом приветственные восклицания Массимо. Я уловила «Браво!» и «Вот это моя девочка!». Потом вмешалась Мэгги:

– Она просто мастерски в последний момент рванула вперед и оставила всех с носом, честно-честно! Офигенно круто!

Услышав ее голос, я приободрилась. Ведь пока Мэгги здесь, скандала не будет. Она обязательно придет на помощь. Эта женщина ухватывала раздор в самом начале и не давала ему развиться: когда Анна цеплялась к Берил, Сэм переругивался с Франческой, а Массимо подзуживал Нико, Мэгги всегда оказывалась рядом и шуткой или отвлекающим маневром умудрялась снять напряжение и разрядить обстановку.

Я открыла дверь и помахала всем.

Массимо театрально распахнул объятия.

– Моя великолепная жена! Скучала по мне?

С перепугу я выпалила:

– Слишком занята была, чтобы скучать.

Конечно, я собиралась добавить: «У нас в гостях мой папа, поэтому у меня много дел», но не успела. Массимо уронил руки и сказал:

– Ты слышала, Мэгги? Прелесть, правда? Она была слишком занята, чтобы скучать по мне!

Мэгги покосилась на меня и проворчала:

– Знаешь ведь пословицу: кот из дому – мыши в пляс. Ты и понятия не имеешь, чем мы тут занимались в твое отсутствие.

Что-то в ее интонации заставило меня насторожиться. Обычно я завидовала, с какой легкостью, шутками и добродушным подтруниванием она общается с Массимо. Но сейчас тон был совсем другой: угрюмый? сердитый? Неужели она пытается затеять спор?

Сердце у меня подпрыгнуло.

Массимо приподнял бровь, но ответил вполне мирно:

– Надеюсь вы мне сейчас всё расскажете. Только переоденусь и буду весь внимание.

Муж ненавидел секреты, если хранил их не сам. По лицу у него скользнула неуверенность: ему совершенно не нравилось быть в тени.

Я вскочила:

– Да это шутка, милый! Конечно, я скучала по тебе, просто сегодня у нас гость. – И чуть было не выпалила: «Причем он еще здесь», но осеклась, запутавшись в ощущениях. Вроде бы теперь мне дозволялось говорить все, что на ум взбредет, но очень не хотелось убедиться в обратном.

С тех пор, как родился Сандро, Массимо не одобрял гостей. Сначала он оправдывался тем, что мне и забот с ребенком достаточно, не хватало еще готовить для чужих людей и убирать за ними. Но со временем я поняла, что своим-то родственникам он всегда рад, а еще любит изредка изобразить сверхщедрого хозяина по принципу «чем больше, тем веселее», как на вечеринке Сэма. Обычно же чужие в нашем доме его раздражали. Звуки их пребывания в туалете. Капли воды на полу после того, как они помыли руки. Манера лазать в сахарницу мокрой чайной ложкой. Одним словом, незнание тысяч строгих правил, которыми была заполнена наша жизнь. Мы с Сандро придерживались неписаного устава почти с той же естественностью, как дышали. Настолько, что всякий раз, когда кто-то из гостей позволял себе ставить локти на стол или чавкать во время еды, Сандро ловил мой взгляд, и мы дружно затаивали дыхание, зная, что расплачиваться за их недостойное поведение придется нам.

Мэгги, запросто смешав понятия «гость», «секрет» и «сюрприз» в одну горючую смесь, конечно, не задумывалась, что дальше сценарии могут развернуться самые разные. Меня же, как всегда, охватило отвращение к себе за то, что не решалась дать отпор. Какая нормальная женщина станет уносить из дома разбитую посуду в мусорный бак, вместо того чтобы сунуть осколки в помойное ведро и попросту сказать: «Я уронила тарелку». Сколько помню, Массимо никогда и не поднимал шум, если я что-то разбивала. Но мог, и я это чувствовала.

Впрочем, подобные страхи могли существовать лишь у меня в голове. Возможно, антидепрессанты, которые я принимала после рождения Сандро, навсегда исказили мое восприятие реальности. А вот сейчас, пожалуй, мне не помешала бы волшебная пилюля, чтобы выкинуть из своего извращенного мышления тягу видеть проблемы там, где их нет. Но я заставила себя поверить, что все обойдется, забрала у Массимо портфель и пальто и улыбнулась – точнее, приподняла уголки рта.

Массимо обнял меня за плечи. Сегодня он был явно настроен на долгое и тесное общение.

– Давайте соберемся все на чашку чая. Франческа расскажет нам о своей потрясающей победе. – Он повернулся и слегка пихнул племянницу локтем: – Ты молодец. Я горжусь тобой, Чесси, наша маленькая звездочка водных дорожек. Вот бы и Сандро последовал твоему примеру.

Мэгги резко вскинула голову, словно услышала нечто странное.

Массимо улыбнулся ей:

– Что такое? Опять собираешься прочесть мне лекцию, что детей сравнивать непедагогично? Ну, так ведь мы, Фаринелли, невероятно амбициозны и склонны к соперничеству, это у нас в генах, сама знаешь.

Мэгги как будто оживилась:

– Да, теперь начинаю понимать.

В отличие от всех нас, она безнадежно не умела скрывать эмоции. Упаси меня бог вручить невестке подарок, который ей не понравится. Впрочем, не в ее характере придираться и вредничать. Скорее всего, Мэгги просто устала, проведя целый день с Франческой. Правда, вернувшись, обе выглядели смягчившимися и даже вроде бы довольными друг другом.

Едва я остановилась на пороге, намереваясь предупредить мужа, что здесь мой папа, как Мэгги вдруг ляпнула:

– Пожалуй, обойдусь без чая: боюсь оказаться лишней, ведь Массимо еще не видел твоего отца.

Я даже отшатнулась, боясь различить на лице мужа черную тучу, которая обычно предшествовала обличительным речам, брани и прочим мерзостям.

Но он лишь распахнул широко глаза:

– Твой отец?!

Мэгги бросилась оправдываться:

– Ой, тысячу извинений, я не знала, что Массимо не в курсе. Ну вот, испортила сюрприз!

Массимо только рассмеялся:

– А ты темная лошадка, Лала. Надо же, молчала как рыба! Оказывается, Боб себя достаточно хорошо чувствует, чтобы его отпустили на денек, а я и не знал.

Невестка попыталась исправить допущенный промах.

– Это была моя идея. Мама согласилась помочь, так что она рядом, если вообще понадобится.

Массимо ослабил галстук.

– Заходи, Мэгги, я уверен, что тесть не будет возражать.

Она повернулась ко мне:

– А ты как думаешь, Лара? Может, не стоит перегружать твоего папу целой толпой народу?

– Но мы-то можем зайти на минутку? – вмешалась Франческа. – Хочу показать Сандро свою медаль.

Племяннице я отказать не могла, поэтому улыбнулась и провела гостей через парадную дверь. Папа в гостиной наигрывал «Розовую Лили», а Сандро явно смущал энтузиазм, с которым дед пел довольно дурацкие слова. Трудно было винить ребенка, что он воспользовался случаем и удрал в игровую комнату смотреть телевизор с Франческой.

В гостиную влетела Мэгги:

– Привет, Роберт! А вы у нас, оказывается, знатный клавишник! И поете отлично.

У меня сжалось сердце, когда я увидела, как отец с усилием поднимается на ноги: джентльменская привычка вставать, когда в комнату входит дама, еще проявлялась, на какое-то мгновение показывая человека, которым папа был раньше.

Он склонил голову набок, пытаясь понять, кто такая Мэгги. Она тут же протянула руку:

– Я Мэгги, невестка Лары.

Папа кивнул:

– Невестка. – Он говорил неуверенно, как будто повторял иностранное слово, не понимая его значения.

Вошел Массимо.

– Привет. Какой приятный сюрприз. Сто лет тебя не видел.

Все напряжение, которое меня сковывало, рассеялось, словно дым. Как же я ошибалась насчет мужа. Он действительно хотел для нас лучшего. Конечно, были моменты, когда мы взвинчивали друг друга и ругались, но я сама раздувала их до предела. Так или иначе, в половине случаев всему виной, скорее всего, была моя чрезмерная чувствительность.

Лицо у папы вытянулось. Он повернулся ко мне:

– Кто это?

Я положила ладонь на спину Массимо, кончиками пальцев изображая извинение и пытаясь успокоить мужа в надежде, что он не примет это на свой счет.

– Это Массимо, папа. Мой муж.

Отец покачал головой:

– Нет, он не твой муж.

Очень не хотелось, чтобы папа оскандалился, но Массимо давно его не видел, и следовало вмешаться, показать, что дела обстоят не так уж плохо.

– По-моему, папочка, ты немного растерялся. – Я состроила Массимо гримасу «наберись терпения» и взяла с телевизора нашу свадебную фотографию: – Смотри, пап, вот наша свадьба с Массимо. Ты же вел меня по проходу в церкви, помнишь?

Папа нервно затеребил пуговицы на кардигане.

– Не он. Не он. Не он.

Массимо протянул руку:

– Что ж, как бы там ни было, но я рад тебя видеть, Роберт.

Папа нахмурился и сунул руку в карман, качая головой:

– Нет.

Муж пожал плечами. Мне хотелось схватить папу за плечи и объяснить, что Массимо хороший человек, что это он платит за комфорт и уход в доме престарелых и не пожать ему руку попросту грубо. Папа же всегда был учтив. Я поморщилась, глядя на Массимо. Похоже, он ждал, что я встану на его защиту, но не хотелось тревожить папу еще сильнее. Эта стороны отцовской болезни была мне незнакома, хотя в доме престарелых предупреждали, что он может стать агрессивным.

Мэгги, как всегда, попыталась спасти положение:

– Роберт, а какой гимн исполняли на свадьбе? Может, и «О, благодать» знаете? – И разразилась действительно трогательной мелодией, между куплетами тихонько попросив меня заварить чай.

Я готова была ее обнять, когда папа, сосредоточенно прищурившись, начал повторять непривычные слова, хрипло мыча в промежутках.

Я вышла на кухню. Душа наполнялась скорбью, исходила печалью о том, каким отец был прежде. Ну почему, почему я не требовала чаще ездить к нему, когда он еще мыслил связно, когда его разум был яснее и не приходилось, как сегодня, каждое воспоминание запускать «с толкача», словно машину с неисправным аккумулятором. Надо было добиваться своего, когда Массимо отказывался меня везти, потому что ему якобы надо разобрать накопившуюся электронную почту или написать отчет к понедельнику. Слава богу, теперь я сама умею водить. Неплохо бы купить маленькую подержанную машину, чтобы иметь возможность заглядывать к папе по крайней мере два раза в неделю. Надо обсудить вопрос с Массимо. Глаза у меня наполнились слезами при мысли, скоро ли настанет момент, когда папа перестанет узнавать и меня.

Массимо пошел за мной.

– Давно Роберт здесь?

– Мы забрали его сегодня утром. Через пару часов уже отвезем назад.

Я не стала оправдываться за то, что позволила отцу навестить дочь и внука, хотя так и подмывало заломить руки и проблеять: «Надеюсь, ты не возражаешь». Впрочем, может, так и должна вести себя жена? Меня тревожило, что я превращусь в грубиянку, если не буду постоянно просить прощения, как последняя тряпка, по выражению Мэгги.

Массимо сморщил нос.

– С последнего раза, как я видел Роберта, он сильно сдал. Совершенно не в себе.

– Знаю.

– Надо отвести его к другому неврологу и попытаться выяснить, насколько быстро будет прогрессировать деменция.

Сердце у меня замерло.

– Не уверена, что хочу знать. – Я поставила чайник.

Массимо подошел ко мне сзади и поцеловал в шею.

– Мы позаботимся о нем как можно лучше, дорогая.

– Однако есть и хорошая новость. – Прежде чем сказать это, пришлось почему-то сделать глубокий вдох.

Муж поднял брови.

– И какая?

– Я сдала экзамен на права. – Торжествующая интонация, которая задумывалась изначально, получилась скорее извиняющейся.

Массимо обхватил меня руками. Я уткнулась лицом ему в плечо, неловко изогнув шею. Тянуло поскорее высвободиться, но муж сжал меня еще крепче. В животе вспух пузырь паники, захотелось стряхнуть чужие руки, вывернуться на свободу. Но тут Массимо наконец разжал объятия, сияя от восторга:

– Ты действительно сегодня полна сюрпризов, моя маленькая суперзвезда.

Пора уже перестать без конца воображать только худшее.

И я призналась, что Мэгги тайно учила меня.

– Вот как, а я думал, ты сама не хочешь водить машину. – В голосе проскользнули нотки раздражения или мне опять показалось?

– Я хотела чаще видеть папу, но не дергать тебя каждый раз. Вот и решила, что будет проще, если я смогу добираться сама. Ведь это далеко не увеселительная прогулка.

– Дорогая моя, так надо было просто сказать. Я-то думал, тебе самой тяжело часто туда ездить и лишний раз расстраиваться.

Честно говоря, наше общение с Массимо нередко напоминало беседу слепого с глухим. Лучше уж перестать гадать, о чем он думает, и говорить прямо.

Муж взял поднос и прошел в гостиную.

– Нужно найти тебе маленькую машину. Но не слишком маленькую. Хочу, чтобы тебя окружал прочный металл и ты была в безопасности.

Непонятно, с чего я так боялась сказать ему.

Когда Массимо поставил поднос на стол, папа тут же перестал петь. Посмотрел на меня, потом указал на Массимо:

– Это кто?

Я ответила очень мягко:

– Мой муж. Отец Сандро.

Папа снова уперся:

– Нет. Не муж.

Массимо подмигнул мне и прошептал:

– Согласен на роль твоего любовника.

Но я была полна решимости помочь папе составить четкое представление о моих самых близких и родных людях. И попробовала еще раз, на этот раз с фотографией крестин Сандро:

– Массимо – мой муж, папа. Смотри, вот ты стоишь рядом с Анной, потом Нико со своей женой Кейтлин, которая умерла. А потом я с Массимо.

Но тут папа совершенно четко, словно всю жизнь репетировал эту сцену, ткнул пальцем в Массимо, а затем в Кейтлин и сказал:

– Нет. У него секс с этой женщиной.

А потом папа – человек весьма тонкой душевной организации, никогда не употреблявший не только ненормативной лексики, но и просто грубых слов, который даже порезавшись или ударившись, лишь цедил сквозь зубы кроткое: «О боже!», – прямо перед моим мужем и невесткой начал недвусмысленно похабно двигать бедрами.

Глава сорок четвертая

Мэгги

В гостиной повисло потрясенное молчание. Всегда такой благовоспитанный, Роберт сейчас непристойно дергал задом, скрипя суставами, и на долю секунды его непривычное бесстыдство слегка сгладило впечатление от его же слов. Мы замерли, словно в детской игре «море волнуется раз». Сначала я взглянула на Лару. У нее было совершенно неожиданное и даже неправильное выражение лица. Не огорошенное, не обиженное, не злое. Брови подняты. Руки скрещены. Нижняя губа прикрывает верхнюю.

Мрачное удовлетворение.

Мозги у меня крутились с бешеной скоростью, напоминая гигантский пылесос, втягивающий все подряд, не умея в поисках нужного отсеивать пакеты из-под чипсов, конфетные фантики и прочий мусор.

Массимо покачал головой.

– Да ладно, Роберт, кажется, ты немного запутался. Вот моя жена, – сказал он, указывая на Лару. Потом хмыкнул и поймал мой взгляд. – К сожалению, ей вряд ли захочется, чтобы я занимался сексом с кем-то еще.

Съежившийся, сгорбленный Роберт выпрямился, вытянулся вверх и, пронзительно зыркнув на Массимо, которому не доставал даже до подбородка, снова ткнул в фотографию.

– Ты. Ты. Я тебя видел. – И постучал указательным пальцем себе по глазу.

Массимо вздохнул.

– Думаю, ты ошибся, старик. Принял меня за Нико, моего брата. – Он повернулся к Ларе: – Надо бы сказать Нико, что им в спальне не помешают тюлевые занавески.

Лара по-прежнему молчала.

И пока я судорожно придумывала, как спасти ситуацию, уберечь Лару и Массимо от отвратительных диких фантазий Роберта, раздался звонок в дверь. Кто бы это ни оказался – свидетели Иеговы, мошенники, втюхивающие доверчивым гражданам чехлы для гладильных досок, парень, продающий «свежайшую» рыбу из багажника грязного фургона, – я собиралась захватить их в плен и удерживать в доме, пока несчастные не догадаются набрать службу экстренной помощи.

Из игровой комнаты выскочила Франческа с Сандро на хвосте и с грохотом распахнула входную дверь:

– Ура, папа пришел!

– Как дела? – Нико с таким увлечением разглядывал дочкину медаль и слушал рассказ о соревнованиях, что даже не засек, какой дурдом случился недавно в гостиной. Когда мой муж шел к нам по коридору, мне вдруг жутко захотелось кинуться ему на грудь, к которой прилипли обрывки листьев и комочки компоста.

Я подняла брови, выразительно глядя на Нико и надеясь, что он поймет, в каком щекотливом положении мы оказались, но успела только пояснить:

– Мы тут разговариваем с Робертом, отцом Лары, – когда Массимо махнул рукой в сторону Нико и сказал:

– Вот, Роберт. Это человек, которого ты видел с Кейтлин. Мой брат, Нико.

Я наблюдала за Робертом в ожидании, не встанут ли шестеренки у него в голове на место. Все равно что играть в «Падающую башню» наоборот, пытаясь понять, какие деревяшки можно засунуть обратно в башню, чтобы она не рухнула. Роберт сощурился, словно предпринимал огромные усилия, пытаясь удержать последние островки ясности в тумане, куда уплывал его разум.

Потом подошел к Нико и встал напротив, очень близко.

Мой муж, благослови его Бог, чуть отступил назад, но взял Роберта за руку.

– Я Нико, вы меня помните? Мы познакомились на свадьбе Лары и Массимо.

Упоминание Массимо вызвало у старика цепочку подергиваний, как будто кто-то сильными ударами пытался открыть заклинивший ящик для столовых приборов. После десятка рывков в мозгу вдруг прояснилось. Роберт повернулся и ткнул костлявым пальцем Массимо в грудь.

Лара схватила отца за руку:

– Папа, не надо так делать.

Но Роберт оказался на удивление силен для человека, комплекцией напоминающего недокормленного цыпленка. Он высвободил руку и наклонился прямо к Массимо; голубые глаза старика, подернутые молочной пленкой, бегали по сторонам, язык чуть облизывал губы, словно в предвкушении драгоценного момента истины.

И наконец Роберт торжествующим тоном выкрикнул:

– Ты! Я видел тебя. Видел тебя в спальне. С этой женщиной… Кэт… Кэт… – Он махнул рукой на фотографию. – В спальне, где за окном сиреневые… Сиреневые, сиреневые… – Он пошевелил пальцами, словно пытаясь выловить в воздухе нужное слово. Потом забыл о нем и повторил: – У вас с ней был секс. Секс! Секс!

Не успела я привести мысли в порядок, как резко, на повышенных тонах вмешался Массимо:

– Заткнись! Явился сюда и создает проблемы. Конечно же, я не занимался сексом с невесткой, старый ты идиот.

Нико шагнул к ним и протянул руку:

– Массимо! Успокойся! Бедняга не в себе, сам не понимает, что говорит.

Но Массимо как-то странно отпрянул от брата, словно ожидая удара, что заставило меня задуматься. У Кейтлин был роман, это я знала точно. Но с таинственным «П.». Не с Массимо. И в самом деле, не станет же она спать с деверем?

Пока я перебирала улики, отсеивая сомнительные и выискивая обрывки фраз и воспоминания, которые упустила из виду, Массимо и Роберт, набычившись, стояли друг против друга и никого вокруг не замечали. Отец Лары пошатывался, уперев руки в боки, и повторял:

– Я тебя видел. Ты! Я тебя видел! Секс с этой женщиной!

Массимо навис над ним:

– Заткнись!

Но Роберт продолжал твердить рефрен «Ты, я тебя видел», кивая с совершенно безумным видом, словно у него в мозгу порвались последние связи.

Нико схватил брата за плечо:

– Масс! Хватит! Он не виноват, он болен.

Но Массимо стряхнул руку Нико и толкнул Роберта:

– Да заткнись же ты, тупой старикашка!

Отец Лары, спотыкаясь, попятился назад, врезался в стеклянный кофейный столик и упал на колени.

Лара подлетела к отцу, крича Массимо:

– Отстань, отстань от папы! Он говорит чистую правду, мерзкий ты ублюдок. – Она пнула Массимо ногой по голени с такой силой, что у меня самой ноги подкосились. – Убирайся!

Сандро заплакал. Я кинулась к нему, но Франческа опередила меня и обняла двоюродного брата, но тут же застыла как вкопанная, широко раскрыв глаза от ужаса.

Пока Роберт лежал на полу и стонал, Массимо легким отработанным движением схватил Лару под челюсть, притянув ее лицо к своему. Она сопротивлялась, и Массимо стиснул пальцы, глядя на жену сверху вниз и сдавливая ей шею между ключицей и плечом. Лара перестала биться и затихла.

– Не смей меня пинать, телка безмозглая.

Из угла гостиной послышался задыхающийся вопль Сандро: «Мама!», но Франческа повисла на мальчике, не давая тому кинуться к Ларе.

И тут медленно, натужно скрипя, как у паровоза, годами стоявшего на запасных путях, в мозгу у меня заработали все поршни. Смиренно обмякшее тело Лары подсказало мне, что́ я упустила. Она не дралась, не орала, не бесновалась от выброса адреналина, который приходит с новым переживанием. На лице у Лары не читалось ни потрясения, ни ужаса, только принятие: «Ну вот, снова-здорово».

Для нее нападение не было необычным.

Но прежде чем я успела среагировать, Нико схватил старшего брата за плечи и оттащил от его жены.

– Массимо! Что ты, черт возьми, творишь? Чуть не задушил ее!

Лара потерла шею. Потом склонилась над отцом, помогая тому сесть, а я приросла к сизалевому ковру, превратилась в бесполезный фонарный столб, не зная, кому кидаться на помощь в первую очередь.

У Лары сделался такой вид, словно она заткнула пробкой бочонок с эмоциями. Глядя на Нико, она покачала головой:

– Ты понятия не имеешь, каков на самом деле твой брат. Для тебя он азартный парень, который любит посоревноваться, и не только в спорте. Но ты ошибаешься. Он отвратительный хам, тиран и агрессор и добивается своего, унижая и пугая других и, как видишь, причиняя им боль. Ты когда-нибудь задумывался, почему Сандро и пикнуть не смеет? Именно поэтому.

Массимо возразил:

– Да ладно, я просто защищался, ведь ты мне чуть голень не сломала. – И он скроил гримасу «да кого вы слушаете!», которую, стыдно сказать, я много раз видела раньше и считала шуткой. Теперь мне стало ясно: Лара всегда дрожит как натянутая струна вовсе не потому, что слишком суетится и ей нужно слегка успокоиться, как я думала раньше.

Дело в том, что она попросту боится.

Я подбежала к ней, и мы вдвоем помогли Роберту подняться на ноги. Бедняга был в замешательстве, его трясло, в старых слезящихся глазах читался страх. Я прикоснулась к руке Лары:

– Прости. Мне следовало раньше понять.

– Никто не понимал. Даже я в половине случаев.

Мы повели Роберта в кухню, причем всю дорогу он сопротивлялся, будто больше никому не доверял. Между тем в гостиной Нико с Массимо горячились все больше, накал страстей явно нарастал, и Лара попросила:

– Вернись туда, попробуй их успокоить. Дети не должны все это слышать. А с папой я справлюсь.

Пока на обратном пути я пыталась осмыслить семейный Армагеддон, свидетелем которого оказалась, мне вспомнились слова Дон: «Его решение насчет Бена стало последней каплей». Слова, которые я тогда сочла злобными измышлениями брошенной жены.

В гостиной Нико орал на Массимо:

– Совсем спятил! Сначала нападаешь на выжившего из ума старика, который несет чепуху, затем набрасываешься на жену. Что на тебя нашло, Масс? – Потом на лице Нико появилось сомнение, мелькнула искорка боли, словно до него только-только начало доходить, что слова Роберта могут быть не такой уж и чепухой.

Я перевела взгляд с Нико на Франческу и Сандро, отчаянно пытаясь остановить то, что неизбежно произойдет дальше. Но детей вывести из комнаты не успела: Массимо поднял голову и уставился в глаза брату. По лицу деверя расползалась циничная ухмылка, и у меня сжался желудок. Теперь он был похож на кошку, которая пинает лапой мотылька, решая, прихлопнуть его прямо сейчас или немного поиграть.

– Скажем, некоторые женщины отнюдь не считают меня жалким. – Он демонстративно пожал плечами. – В том числе и Кейтлин. Пока ты возился со своими аллиумами и агапантусами, пренебрегая женой, я заполнял пробел. Так сказать.

Я была почти уверена, что Нико ни разу в жизни не впадал в ярость и никого не бил, но сейчас все его тело сковал гнев. Впрочем, меня бы только порадовало, получи Массимо апперкот, которого заслуживал. И если Нико как следует не засветит братцу в рожу, это сделаю я.

Дрожащим от гнева голосом муж сказал:

– Ну а ты, конечно, не мог стерпеть, да? Стерпеть, что я могу быть счастливее, что кто-то может любить меня больше, чем тебя. Хотел заполучить ее во что бы то ни стало, верно?

Я поморщилась. Мне нравилось думать, будто Нико не любил Кейтлин по-настоящему. Будучи практичной и прямолинейной, я хотела верить, что их любовь являлась разве что расплывчатой фотокопией наших высоких отношений. Очевидно, у меня развился синдром второй жены, когда начинаешь отрицать, что у мужа и до твоего спасительного появления жизнь могла быть счастливой.

Массимо расхохотался, и от этого саркастического смеха мне захотелось дать деверю такую затрещину, чтобы в ушах у него звенело до середины следующей недели.

– Она сама пришла, дружок. Немного оперы, немного чаю по вечерам, легкие закуски. Моя жена в тот момент в очередной раз совала титьку ребенку, что сработало нам на руку.

Меня от ярости аж затошнило. Послышался всхлип Франчески. Я обернулась:

– Франческа, миленькая, пойдем отсюда. Незачем тебе все это слышать.

Я схватила ее за руку, готовая к сопротивлению, но девочка безропотно подчинилась. Другой рукой я обхватила Сандро и помчалась вместе с обоими в наш дом, к маме. Толкнув детей через порог, я крикнула через плечо:

– Позже объясню, вернусь через минутку.

Сандро кинулся в объятия моей мамы. Бедный детеныш. Придется мне загладить вину за все те случаи, когда я втайне закатывала глаза, считая мальчонку хлюпиком.

Я побежала назад в дом Лары и влетела в гостиную как раз в тот момент, когда Нико замахнулся на Массимо. Руки у мужа почему-то выглядели вялыми, как вареные макаронины, словно он ни разу не использовал их для такой цели. Но до подбородка Массимо кулак все же долетел. Тот отшатнулся, свалив поднос с хрустальными бокалами, а потом ринулся на Нико.

Он был тяжелее и мощнее, зато мой муж – проворнее. Пока я в ужасе наблюдала за их схваткой, статуэтка испанского фарфора лишилась головы, а с буфета свалилась веджвудская ваза. Я попробовала влезть между драчунами, но это было все равно что пытаться развести двух рычащих псов.

– Прекратите! – Мой голос был едва слышен, словно доносился с далекого холма, где ветер отнял у него силу, оставив лишь слабое эхо. Я шагнула вперед. – Нико! Не надо, не пачкайся. Ты ведь не такой.

Нико застыл как вкопанный, будто в нем резко выключили моторчик; грудь у него вздымалась. Я покосилась на Массимо, который, несмотря на разбитую губу, все еще умудрялся скалиться в ухмылке, сжимая и разжимая кулаки. В нем не осталось ни капли обаяния, каким он всегда лучился. Я встала перед мужем и впилась взглядом в Массимо.

– Что ты обо мне знаешь, Мэгги? – скривился тот. – Что вы, бабы, вообще знаете? Только как подцепить мужика с деньгами.

Слева гневно зарычал Нико. Я протянула руку, чтобы остановить его движение к Массимо. Разумеется, меня задел выпад соперника: сначала пырнул ножом, а потом еще и провернул лезвие в незаживающей ране. Но рыдать я не собиралась. Ну уж нет. Ни за что на свете.

Во мне взыграли мамины гены, и стальная внутренняя пружина изготовилась к действию.

– Кое-что я все-таки знаю. Мне не надо давить других, чтобы добиться своего. А еще я знаю, что люблю Нико по-настоящему, хотя твое пустое скукоженное сердчишко никогда не поверит, что я с ним вовсе не ради денег, ведь такие, как ты, не понимают, что муж и жена не просто живут рядом, а помогают друг другу, заботятся друг о друге. Такие, как ты, понимают одно: любым способом получить желаемое. – Тут я умолкла на мгновение, прежде чем высказать убийственный аргумент: – Возможно, ты прав и я малообразованна и немного туповата. До меня ведь только сейчас дошло, какой ты на самом деле. Но сегодня я кое с кем познакомилась, и мне рассказали кое-что интересное. И поначалу я не хотела верить. Надеялась, что она все выдумала, желая отомстить.

Массимо выпучил глаза, точно мультяшный пес. Ему стоило получше отрепетировать свою язвительную ухмылку.

– Да, сегодня я столкнулась с Дон. Ты знаешь, что твой другой сын – чемпион по плаванию? Что мальчик, которого ты бросил, боясь его «неполноценности», как ты сам выразился, сегодня занял первое место на чемпионате по плаванию, в котором участвовала и Франческа, только в заплыве для юношей.

Нико уперся рукой в бок.

– Какой еще другой сын?

То есть о Бене знал только Массимо, отчего я разозлилась еще больше.

– Расскажи ему, Массимо. Расскажи, как Дон пришлось сбежать из страха, что ты заставишь ее сделать аборт, избавиться от твоего сына, потому что УЗИ показало проблемы с сердцем.

Нико с недоверием покачал головой:

– Как это? Ты же всегда утверждал, что она не хочет детей.

Массимо уставился в пол. Буквально на секунду в душе мелькнула жалость к нему. Он, конечно, показал себя полным гадом, но мне никак не верилось, что он не испытывал душевной боли.

Однако маленькая пауза требовалось Массимо лишь для того, чтобы вооружиться. Подняв голову, он прищурился, словно мысленно выбирал, чем меня побольнее ранить.

– Не старайся быть святее папы римского, Мэгги. Я хотя бы не ворую.

Признаться, я не поняла, чем вор хуже мерзавца, который настолько запугал жену, что ей пришлось бежать и прятаться, спасая собственного ребенка. Но сегодня, похоже, было не до разумных доводов. И Массимо выбрал явно не то оскорбление, чтобы меня уесть.

– Я не воровка. В жизни ничего не украла. Мне плевать на деньги. Нико постоянно предлагает купить мне и то, и это, пятое и десятое, но я видела, что делают с людьми попытки угнаться за соседями, и поверь: я счастлива тем, что имею.

– А как насчет золотой шкатулки, которую ты якобы потеряла?

Похоже, меня предали: неужели Лара рассказала ему?

– Я должна была от нее избавиться. И ты сам знаешь почему. – Я взглянула на Нико, желая уберечь его от лишнего знания.

– Почему же? Давай, рассказывай, здесь все свои. Объясни, почему ты решила, будто можешь распоряжаться вещью стоимостью в несколько сотен фунтов.

– А откуда тебе известно, сколько она стоит?

– Франческа пожаловалась, что ты украла шкатулку из настоящего золота.

Напрасно я грешила на Лару. Она молодец, не дала своему мужу никакого оружия против меня.

– Не ври, Массимо. Ты знаешь, сколько стоила шкатулка, потому что сам купил ее для Кейтлин.

У бедного Нико был вид, словно вокруг бегло говорят на языке, который он только начал изучать. Мне захотелось сделать паузу и объяснить ему всё, постараться, чтобы мир не стал для него местом, где самые любимые люди напропалую лгут ему и хранят постыдные тайны.

– А чем докажешь, что это я ей подарил?

Нет, ну надо же: признаться, что трахал невестку, и цепляться к таким мелочам, как дарил или не дарил.

– Гравировка. Это же ты ее сделал, верно? Только почему «П.»?

В ответ на мое заявление Массимо слегка приподнял брови, дожидаясь, когда полностью завладеет нашим вниманием. Очень не хотелось доставлять ему удовольствие, прислушиваясь к каждому слову, но этот злодей с цыганскими кудрями, решающий, избавить нас от страданий или еще помучить, просто завораживал.

Наконец он рассмеялся. И принялся напевать. Мелодия из «Пелеаса и Мелизанды» – вот где я слышала эту музыку. Разумеется, роль заурядного любовника из соседнего дома была не для Массимо: он представлял себя трагической фигурой брата, влюбленного в невестку. В своем извращенном уме он стал Пелеасом – «П.». И, должно быть, смеялся до упаду над моими наивными вопросами, когда мы слушали оперу в Сан-Джиминьяно.

Я повернулась к Нико, раздумывая, сумею ли смягчить вред, причиненный предательством первой жены и брата, и убедить мужа, что я не легкомысленная аферистка, какой меня пытался выставить Массимо.

– Нико, я не крала ту чертову шкатулку. Да, взяла, но не стала продавать или что-то в этом роде. А выбросила. В мусорный бак. Может, и следовало показать находку тебе… – Голос у меня сорвался. Я поневоле оправдывалась, будто муж застал меня вылезающей из окна с сумкой с надписью «Добыча». – …Но мне показалось бессмысленным рассказывать, что Кейтлин была тебе неверна. Я знала, что ты страшно расстроишься, но ведь дело уже прошлое. К тому же я боялась, что вы с дочкой откроете шкатулку и прочтете надпись. Вы бы сразу поняли, что это подарок любовника. Но мне и в голову не приходило, что им был Массимо. Я лишь пыталась защитить тебя и Франческу.

Лицо Нико искажали эмоции. Он часто сглатывал, как будто хотел загнать поглубже водоворот чувств, бурлящих в душе. Мне очень хотелось дать ему возможность излить их, наорать на меня, выплеснуть гнев, печаль, отчаяние – все те необузданные страсти, что были заперты внутри. Но я не собиралась доставлять Массимо удовольствие видеть брата раздавленным. Или меня, пока я выясняю, насколько Нико любил Кейтлин.

Я взяла мужа за руку и провела пальцами по загрубевшей коже. Он не отстранился. Меня переполняли кипящие эмоции, желание защитить любимого и отомстить Массимо.

– Прости. Надо же было так вляпаться с этой чертовой шкатулкой. Пойдем отсюда. Я только проверю, как там Лара. А ты отправляйся в соседний дом и поговори с Франческой. – Мне не удалось заставить себя сказать «к нам домой». После почти года жизни там особняк казался мне чужим как никогда.

Нико покачал головой:

– Я дождусь тебя.

– Нет, сама справлюсь. А ты сейчас нужен Франческе. Она в ужасном состоянии. Я приду очень скоро, просто хочу убедиться, что Лара в порядке. – Я не стала добавлять «и в безопасности».

Нико повернулся к Массимо:

– Я равнялся на тебя. Завидовал тебе. Думал, ты знаешь все на свете. Но самое главное – я любил тебя и сделал бы все что угодно.

Я беспомощно топталась в гостиной, пока Нико выходил, качая головой, словно до сих пор не мог поверить в случившееся. И теперь я точно знала: охота за деньгами не имеет ничего общего с моей любовью к Нико. Сейчас я бы с радостью взяла на себя его жгучую боль и позволила ей поглотить меня целиком, лишь бы любимый не мучился.

Глава сорок пятая

Лара

Эти полчаса перечеркнули десять лет моей жизни.

Войдя в кухню, Мэгги положила отцу руку на плечо:

– Как вы, Роберт?

Он не ответил. Бедный папа, которого я так хотела защитить, съежился на стуле, раскачиваясь туда-сюда. Бог весть, насколько он пострадал из-за нас.

Мэгги взяла его за руку и не выпускала, пока он не перестал раскачиваться.

В конце концов папа взглянул на нее:

– А вы симпатичная.

Она улыбнулась в ответ. Не обычной своей свирепой ухмылкой, которая придавала ей вид ершистого пятнадцатилетнего подростка, а ласковой улыбкой, в которой смешались доброта и грусть.

– Да и вы ничего, Роберт.

Он подмигнул ей. Мой старенький папа, о котором мне так и не удалось как следует позаботиться, еще нашел в себе силы подмигнуть. Волна любви к нему накрыла меня: этот маленький проблеск силы духа доказывал, что в глубине болота угасающего сознания еще сохранилась частичка стойкости и мужества.

Глаза мои наполнились слезами, и Мэгги обняла меня. Теперь незачем было сдерживаться и стоять столбом, словно манекен в витрине, страшась расслабиться и ненароком выдать эмоции, которые потом будет трудно объяснить.

– Ш-ш-ш, – утешала меня Мэгги, словно рыдающего малыша. – Прости. Прости, что я многого не понимала. Мне так отчаянно хотелось вписаться в семью. Ведь все было перед глазами, а я не видела. – Ее голос угас. – Лучше бы ты всё рассказала.

– Не говори глупостей. – Я не могла позволить ей винить себя, поэтому постаралась придать голосу уверенность. – Наоборот, ты спасла меня. Я уже не думала, что могу вызывать симпатию и доброе отношение. Да, стоило тебе рассказать. Но я боялась, что ты не поверишь. И продолжала надеяться, что найду решение, что мне достаточно просто вести себя чуть по-другому, и мы снова будем счастливы. Ведь вина лежит не только на Массимо. Когда родился Сандро, я была не очень хорошей женой – и матерью тоже.

Мэгги посмотрела мне прямо в глаза.

– Это ты не говори глупостей. Он виноват во всем. У многих женщин после родов слегка едет крыша, но мужья не принимаются мучить, унижать и оскорблять их, внушая, что они бесполезные куски дерьма, а потом еще и заводя романы с невестками. – Она сжала мне руку. – Давай-ка сначала отделаемся от Массимо, а дальше будет видно. И мы вместе отвезем твоего отца обратно, как только он придет в себя.

У меня сжалось сердце. Насколько я знала Массимо, он прямо сейчас отменит плату за дом престарелых, и папу будет некуда возвращать.

Глава сорок шестая

Мэгги

Я пошла назад по коридору. Без Нико храбрости у меня сразу поубавилось вдвое, и хруст тяжелых шагов Массимо по битому стеклу в гостиной отнюдь не успокаивал. Я отогнала от себя мысль о том, сумею ли закричать, если деверь схватит меня за горло.

Толкнув дверь, я решительно шагнула в гостиную. Как бы ни хотелось коршуном наброситься на Массимо, все-таки стоило воздержаться от обвинений и поскорее выпроводить его из дома.

– Скажи, ты мог бы куда-нибудь уйти на несколько часов, пока мы не отвезем Роберта назад?

Массимо улыбнулся. Проклятый ублюдок улыбнулся мне. После всего, что наболтал в мой адрес, не говоря уже об остальных. Подонок лживый.

Деверь выбрал забавный тон, которым иногда изъяснялся, и промурлыкал, словно заштатная телезвезда, убеждающая кого-то из публики выпрыгнуть из самолета:

– Прости за случившееся. Не стоит драматизировать и выталкивать меня за дверь. Просто ситуация немного вышла из-под контроля.

Боже правый. Если это «немного», то хорошо бы оказаться в Австралии, когда ситуация выйдет из-под контроля полностью.

– Боюсь, мы не сможем усадить Роберта в машину, если он увидит тебя и снова разволнуется.

Улыбка исчезла. Массимо провел рукой по волосам.

– Ты у нас просто маленькая мисс Миротворец, да? Вот только одна маленькая загвоздка: а если я не хочу покидать собственный дом, чтобы ублажить свою суку-жену и маразматика-тестя?

– Тогда у нас проблема, – сказала я, едва не поддавшись желанию истерически расхохотаться и добавить «Хьюстон». Но я все-таки не настолько спятила.

Массимо стоял уперев руки в боки и злобно щурясь, будто выбирал, куда меня ударить.

Всякое желание смеяться пропало.

Я опустилась на колени за стулом, изображая, будто что-то поднимаю. Потом пригнулась и вытащила из заднего кармана мобильный. Какая удача, что у меня все тот же дешевенький телефон без пароля и абонентской платы. Я нажимала на кнопки, другой рукой звеня осколками разбитого фарфора, чтобы заглушить пиликанье телефона.

– Анна? Не могли бы вы как можно скорее зайти к Массимо? Ситуация здесь чрезвычайная, и он хочет кое-что с вами обсудить.

Массимо перепрыгнул через стул, пытаясь выхватить у меня из руки мобильный, откуда доносился пронзительный голос Анны:

– Что еще за чрезвычайная ситуация? Мэгги? Мэгги!

Тут телефон рухнул на пол. Учитывая, что он стоил всего два фунта, драться за него не было смысла. Я оглянулась на дверь, прикидывая, смогу ли опередить Массимо. В горле уже нарастало тихое поскуливание вроде того, что издавал Лупо, завидев в саду кролика.

Массимо шагнул ко мне.

– Думаешь, самая умная?

Хотя сердце у меня дрожало, как овечий хвост, я не собиралась доставлять ему удовольствие своим испуганным видом и гордо вздернула подбородок:

– Вовсе нет. Но стараюсь те мозги, которые у меня есть, использовать во благо, а не зарабатывать дебильную дешевую популярность. – Я напряглась в ожидании удара.

Но Массимо только скривился:

– Твой нахальный язык однажды доведет тебя до беды.

Я заставила себя посмотреть ему прямо в глаза.

– Мерзкая привычка безнаказанно запугивать людей тоже не принесет тебе особой пользы, дружок.

Я уже и забыла ощущение боевого азарта, вызванное старым добрым обменом любезностями. Так и не привыкла к чистоплюйству Фаринелли, которые предпочитали худой мир доброй ссоре. В муниципальном доме мы с друзьями всегда были готовы отчехвостить любого, кто начинал лаяться с балкона или лестничной клетки.

Поэтому я почти расстроилась, когда вбежала Анна, оглядела гостиную и взвизгнула:

– Вас ограбили!

Против воли мне вдруг стало жаль ее.

– Массимо собирается вам кое-что рассказать. Сейчас позову Лару. – Мне не хотелось смотреть, как любимый сын рухнет с сияющего пьедестала, но Лара однозначно это заслужила.

Глава сорок седьмая

Лара

Когда Анна ворвалась в дом и бросилась по коридору в гостиную, я поняла: Массимо больше не удастся взмахнуть волшебной палочкой и убедить нас, будто мы подняли ужасный шум из ничего. Жизнь изменилась раз и навсегда.

А вот к лучшему или нет, я пока не поняла. Мэгги сунулась в кухню, подзывая меня:

– Как Роберт? Сможешь оставить его ненадолго? Тебе обязательно нужно послушать, что скажет Массимо. Если хочешь, я посижу с твоим отцом. Или лучше пойти с тобой?

Папа задремал: бурные события дня все же давали себя знать. Я забрала у него из рук кружку с остывшим чаем и усадила поглубже в кресло между парой подушек.

– А ты согласна пойти со мной? – Да, я трусиха, но хотя бы готова это признать.

– Конечно. Давай оставим дверь открытой, тогда мы услышим, если Роберт вдруг решит пойти погулять. – Она метнулась накинуть цепочку на входную дверь, а я снова подумала, насколько же сложнее мне жилось до появления Мэгги. Ореол простушки скрывал весьма сметливую натуру.

Но даже когда Мэгги была рядом, меня все равно тошнило при мысли о жестокости Массимо. Да и Анны тоже. Я так и не поняла, почему свекровь постоянно лезла в наши отношения. Очевидно, Массимо все еще бегал к мамочке, чтобы та улаживала делишки любимого мальчика. Но удастся ли ему привлечь мать на свою сторону насчет романа с Кейтлин? Даже Анна не сможет превратить такой проступок в очередной триумф сына. На меня накатывал мучительный страх, внутри все дрожало. Массимо не из тех, кто стерпит публичное унижение. Он найдет способ сделать виноватой меня. Он такой умный, такой изворотливый, и в итоге я снова почувствую себя неправой.

Перед тем как войти в гостиную, Мэгги сжала мне руку:

– Мы справимся, обещаю. Все будет хорошо.

Ее уверенность просто восхищала, поскольку сама я еле держалась.

Когда мы вошли, Массимо стоял и смотрел в окно. И вид у него был не побежденный, не виноватый, а дерзкий. Анна же, уперев руки в боки, раздулась от негодования.

– Что здесь случилось? – И она показала на битую посуду и расколовшиеся статуэтки. – Массимо ведет себя нелепо. Говорит, что ничего не произошло, просто недоразумение. А вот мне так не кажется. Ты поссорилась с мужем, Лара?

Я чувствовала себя ябедой на детской площадке, человеком, на которого потом все ополчатся, потому что не удержал язык за зубами. Пока я колебалась, обдумывая, с чего начать, Мэгги взяла Анну под руку и ногой отодвинула осколки перед креслом.

Лицо у Массимо дернулось, как будто злобные ранящие фразы рвались у него из горла. Но Мэгги держалась неколебимо, как дуб в ветреный день, не мямлила и не хватала ртом воздух, как сделала бы я.

– Простите, Анна. В семье произошло несколько событий, о которых вам следует знать. Присядьте на минутку.

Анна стряхнула ее руку, как будто Мэгги не имела права произносить слово «семья», а потом хмуро заявила:

– Что тут у вас за глупости? Через полчаса ко мне придут партнеры по бриджу.

Массимо встрепенулся:

– Ой, мама, да они сделали из мухи слона, устроив по поводу давних событий настоящую драму. А Мэгги, как всегда, сует нос куда не следует.

И я словно очнулась. Привычный страх, заставлявший каждую клеточку моего тела стремиться к мучительному, но знакомому распорядку, внезапно исчез. Я повернулась к Анне:

– Нет уж, поверьте, мы вовсе не делаем из мухи слона и драму из ничего.

Свекровь все еще тряслась от раздражения, нетерпеливо постукивая ногтями по циферблату, давая нам, несмышленышам, понять, что ее время гораздо ценнее нашего.

Но по мере того, как всплывали подробности подвигов Массимо, Анна все больше съеживалась в кресле. Она долгие годы раздувала в Массимо пламя недовольства мной и Сандро, а теперь, когда на нее сыпался удар за ударом, я наконец-то одержала верх и, признаться, рассчитывала получить удовлетворение.

Но когда свекровь пробормотала: «Нико, бедный мой мальчик», я поняла, что ей необходимо уладить раздор между сыновьями. Зов материнского инстинкта: защищать, поддерживать, примирять. Непонятно только, как именно она собиралась примирить сыновей, когда их проблемы крылись друг в друге.

– Массимо, Лара говорит правду?

– Все было не так, – возразил он, но голос его звучал сдержанно, а в словах не было обычной снисходительной убежденности.

Мэгги хотела было заговорить, но я подняла руку и остановила ее: не дай бог привыкнет заступаться за меня. Да и мне пора перестать прятаться за чужую спину.

– Думаю, грязные подробности вам не нужны, Анна, но все было именно так.

Мне вдруг расхотелось рассказывать, как он издевался надо мной, как Сандро вечно боялся сделать что-то не так, а каждый раз, когда мы думали, что наконец-то угодили Массимо, тот поднимал ставки. И дело сейчас было не в жалости к мужу, а в том, что не могла я рассказывать матери, каким полным ублюдком вырос ее сын. Ведь вряд ли существовала злая фея, которая, глянув на крохотное личико новорожденного, пообещала: «Я научу тебя обижать всех, кто попадется на пути».

Но пока я взвешивала, стоит ли выпускать на свет мрачные истины, чтобы они, подобно стервятнику, спланировали на труп некогда счастливой семьи, Мэгги посмотрела на меня и нахмурилась. А потом почти извиняющимся тоном, словно ей было неловко говорить, произнесла:

– Лара, мне нужно еще кое-что тебе сообщить. – Она покосилась на Массимо. – У Сандро есть единокровный брат.

Глава сорок восьмая

Мэгги

Анна встрепенулась первой:

– Но не от Кейтлин? – Глаза ее молили об отрицательном ответе.

– Нет. От Дон.

У Лары вырвалось нечто среднее между вскриком и взвизгом:

– Дон?! – Она повернулась к Массимо. – Ты же всегда твердил, что она страшная эгоистка и не хочет детей. Хоть слово правды там было? Ты знал о сыне? Сколько ему лет? – Ее горе было таким острым и на него так больно было смотреть, что я пожалела о своем знакомстве с Дон. Лучше бы мы все оставались в блаженном неведении. А сейчас словно лопнула последняя ниточка, на которой держалась пуговица.

Я попыталась ее успокоить:

– Лара. Лара, прости. Я подумала, что ты должна знать.

Но она продолжала бушевать:

– Значит, у меня за спиной ты встречался не только с Кейтлин, но еще и с Дон? – Ее голос то затихал, то снова взмывал, видимо вместе с мыслями о новых сценариях предательства. Массимо изо всех сил пытался ответить, но его слова не могли пробиться сквозь кипящую ярость водопада Лариных вопросов.

Но именно Анна поразила всех нас. Она легко, словно птица по песку, скользнула к Массимо и хлестнула его ладонью по лицу. Звонкий звук пощечины остановил поток вопросов и обвинений Лары.

От неожиданности я чуть не расхохоталась, а Лара задохнулась. Однако больше всего удивила реакция Массимо: он потер щеку, но не произнес ни слова в ответ.

А вот у матери нашлось что сказать.

– Я воспитывала тебя не для того, чтобы ты погряз во лжи и предательстве!

Я мысленно кивнула, соглашаясь. В суровом прямодушии Анне, безусловно, трудно было отказать. Она никогда и ничего сознательно не приукрашивала. Будь я злобной и черствой, наступил бы момент моего триумфа, когда можно расположиться с удобством и наслаждаться зрелищем, как самоуверенная итальянская мамаша лупцует своего высокомерного сынишку. Но меня тошнило от семейной резни. Лично я горько сокрушалась бы, если бы Сэм обидел Франческу так же сильно, как Массимо обидел Нико, а ведь она мне даже не родная дочь.

Анна маскировала боль под яростью, но слова ее были резкими, почти враждебными, совершенно непохожими на обычные заявления, произносимые с холодным безразличием. Это был всплеск эмоций, рвущихся прямо из сердца.

В конце концов, приятно было узнать, что оно у нее есть.

– Ты предал собственного брата. И лишил меня внука на – сколько? тринадцать лет? Мальчик из рода Фаринелли, который даже не знает бабушку. Стыд и позор! Тебе должно быть совестно. Разве этому я тебя учила? Семья – все, что у нас есть. Где сейчас твой сын?

Массимо покачал головой и отвернулся.

– Не знаю. Я потерял с ними связь.

Анна все больше превращалась в настоящую итальянку, темпераментную и вспыльчивую.

– А ты, Мэгги, откуда знаешь о мальчике? – махнула она мне рукой. – Как его зовут?

– Бен.

– Беньямино, значит. Хорошо. Прекрасное итальянское имя.

Судя по словам Дон, вряд ли почитание итальянских генов сына числилось в списке ее приоритетов – думаю, сбежав от Массимо, она даже спагетти перестала есть, – но Анна, как всегда, смотрела на мир через призму собственного восприятия.

Я рассказала ей все, что сама узнала от Дон, наблюдая, как лицо свекрови сперва искажается от ужаса, а затем на нем проступает типичная для Фаринелли гордость за внука-чемпиона.

– Я хочу встретиться с мальчиком. Даже если мой сын не понимает, что такое ответственность, у меня-то с этим все в порядке. Мэгги, ты можешь снова найти Дон?

Я глянула на Лару. Она словно наблюдала за скоростными гонками, где машины несутся мимо, сливаясь в размытое пятно, и даже не поймешь, кто выигрывает. Вообще-то, я не планировала заниматься розысками, а лишь стремилась расставить все по местам, чтобы Лара могла принять правильное решение относительно своего будущего.

– Может, и смогу, – уклончиво ответила я. – Дон вроде говорила, что живет где-то на севере.

«На севере» – понятие растяжимое. Авось Анне понадобится некоторое время, чтобы привязать его к Ньюкаслу. Сама я не сомневалась, что без труда разыщу через интернет чемпиона округа по плаванию, особенно если заручусь помощью Франчески – она наверняка уже списалась с ним в соцсетях. У меня аж мозги плавились при мысли о попытке исправить еще одну семейную катастрофу, но стоило повременить с приглашением в семью очередного будущего олимпийца, которого будут сравнивать с Сандро. Да и как знать, захочет ли Лара вообще встречаться с Дон – женщиной, которая спаслась из бурлящего адского котла, освободив горячее местечко для Лары.

В конце коридора появился Роберт с бананом в руках. Вот удача: можно сбежать на минутку.

– Роберт, позвольте мне его почистить для вас.

– Спасибо. А вы кто?

– Я Мэгги.

– Рад познакомиться. Я Роберт, но вы можете звать меня Боб.

Позади послышался голос Анны:

– Массимо, собирай чемодан и уматывай отсюда. Можешь пожить у меня, пока мы не искупим причиненное тобой зло. – Долгая пауза. – Если когда-нибудь искупим.

А затем свекровь издала звук, на который, как мне казалось, была неспособна.

Всхлип.

Глава сорок девятая

Мэгги, два года спустя

Анна уселась у нас на террасе, с которой открывался дивный вид на море. Панорама бесконечной водной глади с силуэтом пирса на фоне неба вызывала у меня ощущение, что я живу в каком-то экзотическом месте. Свекровь умоляла нас не переезжать с Сиена-авеню, но Нико был непреклонен. К ее чести, когда мы вывесили на особняке объявление «Продается», она проявила сдержанность. К тому же за несколько дней до нашего отъезда свекровь, слава богу, отправилась в Италию, избавив нас от риска видеть, как ее обезумевшее лицо маячит за фургоном с вещами. А насчет девяти месяцев, что мы провели здесь, в коттедже «Манипенни»[37], даже ухитрилась сделать странный комплимент, замаскированный под критику:

– Никогда бы не подумала, что в таком темном доме может быть настолько уютно.

Теперь весь свой яд Анна изливала на Кейтлин, которую отныне при каждой возможности называла не иначе как «та, первая жена». Увидев на полке в коридоре нашего нового дома кувшинчики Кейтлин, она поморщилась, вздернув подбородок:

– Не понимаю, зачем ты их хранишь. У этой женщины совершенно не было вкуса. Только пыль собирают.

Я предоставила Нико решать, что брать с собой на новое место жительства. Франческа только плечами пожимала, когда отец спрашивал ее, не хочет ли она оставить себе какие-нибудь миски, зеркала и прочий старый хлам, который и новым-то на хрен никому не сдался. Если только вы не из тех, кто бросается вытирать каждую пылинку, полирует каждый шовчик на штукатурке и раскладывает в бельевом шкафу лавандовые шарики.

Сегодня, однако, на нашей большой семейной встрече Анна вела себя лучше некуда, вручив не только Франческе, но и Сэму по коробочке шикарных итальянских шоколадных конфет.

Помявшись, она подала и мне маленькую коробочку, завернутую в подарочную бумагу, которая стоила три фунта за лист:

– С днем рождения, Мэгги.

Мама выразительно вскинула брови, что у нас, Паркеров, означало: «Похоже, вещичка-то стоит немалых денег».

Вряд ли там был садовый гном в пару тому, что вручила мне мама со словами: «Я просто не могла перед ним устоять. Как только увидела, так сразу и подумала про твой новый сад».

Не знаю, что рассмешило меня сильнее: гном с аккордеоном, которого мама почему-то сочла идеальным для нашего патио, или лицо Нико, когда я этого гнома развернула. Готова спорить, муж был просто счастлив, после того как бездну времени провозился в новом саду, выдирая сорняки, рассаживая клематис и колдуя с горшками, дабы создать «правильную перспективу», а теще хватило одного взгляда, чтобы решить: тут определенно не хватает гнома.

Я осторожно отлепляла скотч, поскольку мама уже нацелилась сграбастать и припрятать красивую бумагу с узором из маков, чтобы потом использовать ее еще раз.

В коробочке лежала старинная серебряная подвеска с сапфиром.

– Потрясающе, Анна! Большое спасибо.

Свекровь улыбнулась.

– Это подвеска моей матери. Она очень печалилась, что у нее нет внучки, и была бы рада подарить украшение тебе.

У меня навернулись слезы, и я крепко, по-паркеровски, обняла свекровь. Она не ответила на объятие, скорее просто стерпела, но сам факт, что я осмелилась примять ее шарф и не получила гневной отповеди, был огромным шагом вперед по сравнению с тем, как меня впервые встретили в семье Фаринелли.

И тут с тактом, типичным для тринадцатилетнего мальчишки, в разговор встрял Сэм, которому, конечно же, не было дела до широкого жеста Анны «ты принята в нашу семью»:

– Ну что, уже пора нести торт?

В парнишке безостановочно работал вечный двигатель, который нуждался в регулярной заправке топливом. Но хотя бы одной благой цели его безалаберный папашка послужил: Сэм уже на добрых несколько дюймов перерос нас с мамой и явно унаследовал отцовское стройное телосложение.

Не встретив возражений по поводу торта, сын опрометью кинулся вверх по ступенькам к нашему коттеджу. В знак уважения к моему дню рождения Анна лишь тихонько цокнула языком, но этот красноречивый звук был все же слышен. Я так и не научилась соблюдать гастрономические правила Фаринелли: не чистила яблоки, запивала ужин большой кружкой кофе с молоком и не отказывала себе в удовольствии подобрать соус кусочком хлеба. И мне было решительно наплевать, что дети схомячат праздничный торт до того, как подоспеет барбекю. Сосиски, гамбургеры, шоколадный торт – все сметалось с одинаковой скоростью, невзирая на попранные манеры.

Я смотрела, как убегает Сэм, и поглядывала на улыбающегося Нико, который явно пребывал в мире со всем миром. Последнее время он уже не выглядел таким напряженным и перестал опасаться дурных вестей или проблем, требующих срочного решения.

Муж наклонился и, сжав мне руку, прошептал:

– Давай стариться вместе, ведь лучшее еще впереди.

Меня не привлекали романтические лозунги в духе магнитиков на холодильник, но с тех пор, как мы переехали в дом, который выбрали вместе, я наконец перестала бояться, что муж затоскует по более стройной, красивой и умной первой жене, которая с любой работой справлялась лучше меня. Когда я только предложила свой план на праздничный вечер, Нико от удивления надул щеки.

– Ну и ну! Твой день рождения явно станет незабываемым.

– Думаешь, я сумасшедшая?

Он рассмеялся, поцеловал меня в нос и ответил:

– Нет. Я думаю, что ты добрая и смелая. – Он помолчал. – Правда, иногда чересчур оптимистичная. Что тоже является частью твоего чудесного обаяния.

Теперь пути назад не было. Несмотря на уверенность, что все будет хорошо, я дергалась, пересчитывая салфетки и подравнивая вилки, словно это могло повлиять на результат.

После того как ее идеальный сын оказался полным дерьмом, Анна смягчилась по отношению ко всем нам, но отнюдь не забыла собственные убеждения. Когда Сэм притащил огромное, залитое шоколадом сооружение, которое они состряпали вместе с мамой, свекровь всплеснула руками:

– Боже мой. Ты собираешься есть это перед обедом?

Мама встала зажечь свечи. Она вела себя так, словно Анна была крохотным жучком, еле слышно жужжащим в углу комнаты, тогда как я заняла позицию: «Это мой день рождения, поэтому будем есть в том порядке, в каком я захочу».

Я толкнула Нико:

– А Франческа где?

Муж поднялся, но я его остановила:

– Сама схожу. Просто подождите пока со свечками. Вдруг она захочет присоединиться.

Когда мы переехали в коттедж «Манипенни» – или, как Сэм его назвал, «Любовное гнездышко Джеймса Бонда», – счастливое новое начало подальше от тягот Сиена-авеню, которое мы с Нико себе намечтали, оказалось не настолько триумфальным, как мы надеялись. Франческа замкнулась в себе и держалась с угрюмостью гостьи, которая уже надоела хозяевам, а идти ей некуда. На стенах ее спальни не осталось ни одного из прежних плакатов, а тотальный хаос – грязные тарелки, кучи чистой одежды вперемешку с надеванной, пятна косметики на ковре, сводившие меня с ума в прежнем доме, – уступил место клинически чистой, но безликой спальне, хоть мы то и дело предлагали свозить девочку в магазин за новой лампой, пуховым одеялом или ковриком.

С другой стороны, падчерица перестала мне откровенно грубить. На редкость приятно без затей кинуть в спагетти бульонный кубик, когда над ухом не зудят, что Кейтлин готовила чудесную подливу из мясного сока и муки. И о долбаной шкатулке речь больше не заходила. На самом деле Франческу так взбесил роман матери с Массимо, что девочка вообще не упоминала Кейтлин.

Нико пытался говорить с дочерью, но она либо игнорировала его, либо отбривала так, что он несколько дней ходил как в воду опущенный. «Это всё из-за тебя! – кричала она. – Ты допустил! Позволил ей! Как ты мог не заметить, что она трахалась с дядей Массимо? Или тебе было все равно? Она, наверное, давным-давно бросила бы тебя, не будь меня. Пари держу, мать жалела, что я появилась на свет, потому что иначе она могла бы уйти к дяде Массимо».

Поначалу у меня даже хватало подлости по-детски радоваться, что Кейтлин перестала быть верхом совершенства.

Но когда я выудила из мусорной корзины на кухне все фотографии Кейтлин, сделанные Франческой, мой внутренний взрослый опомнился. И даже начал кое-чего опасаться. Ведь если девочка будет считать роман Кейтлин с дядей доказательством материнской нелюбви, это может в итоге толкнуть ее в сомнительную компанию неподходящих мужчин, алкоголя и запрещенных веществ.

Я стала подниматься по дубовой лестнице. И вдруг испугалась, расслышав собственные шаги в шлепанцах по деревянным ступеням: с площадки не гремела музыка, как обычно. Сердце у меня подпрыгнуло: уж слишком тихо. Несколько месяцев никто из нас, кроме Сэма, толком-то и не общался с Франческой. Меня охватило жуткое предчувствие, в голове замелькали кошмарные заголовки о подростковых самоубийствах, в горле уже начал рождаться крик. Я без стука ворвалась в спальню, шаря глазами по комнате. И чуть не рухнула на пол от облегчения, обнаружив, что Франческа сидит на дальней стороне кровати спиной ко мне и рассматривает фотографии Кейтлин, которые я вытащила из мусорного ведра и положила в конверте на ее туалетный столик.

– Франческа! – По тому, как девочка испуганно обернулась, я поняла, что рявкнула чуть ли не во все горло, и попыталась убавить громкость до нормального уровня: – Все хорошо, милая? Пойдем вниз есть торт, если хочешь. Мы там устроили бунт и решили приступить к сладкому, не дожидаясь барбекю. – От облегчения я болтала без умолку, не рассчитывая на ответ. – Анна ужасно злится, но старается помалкивать…

Франческа посмотрела на фотографии у себя на коленях.

– Понятно.

Я попыталась снова:

– Тебе, конечно, не обязательно присоединяться к нам, но я была бы рада. Да и бабушке будет приятно тебя видеть. И Лара с Сандро скоро подъедут. А с ними – еще двое особых гостей.

Она на мгновение заинтересовалась. Но ненадолго.

– Может, позже, – и сгребла фотографии в стопку.

Я замялась, но паркеровские гены требовали выложить карты на стол и разобраться раз и навсегда.

– Детка, не нужно стыдиться того, что ты скучаешь по маме, как бы плохо она ни поступила.

Франческа впервые за долгое время внимательно посмотрела на меня.

– Я ненавижу ее за это. Просто отвратительно и вдобавок дико. Спать и с отцом, и с дядей. – Гневная гримаса, которую она скроила, представив, как мать занимается сексом, была типично подростковой, и мне с трудом удалось сохранить серьезность.

Я примостилась на другой стороне кровати, рассматривая сказочно красивое лицо Кейтлин на фото. Как же Франческа на нее похожа: тот же аккуратный носик, твердый подбородок, изящный разлет бровей.

– Можно кое-что сказать?

Франческа кивнула.

– Безумно тяжело, когда куролесят родители, ведь дети считают, что они должны быть безупречными, знать ответы на все вопросы и не допускать ошибок. И уж конечно не совершать таких явных глупостей, как влюбляться в деверя, – продолжала я, надеясь, что Франческе станет легче, если показать Кейтлин участницей драмы о несчастных влюбленных, а не сексуально озабоченной теткой, которая бросается на ближайшего мужика при первой же возможности. – Но это не значит, что мама не любила твоего отца, пусть и по-своему. Жизнь ведь не черно-белая. И уж тем более это совершенно не значит, что Кейтлин не любила тебя.

Франческа заерзала, но было видно, что она слушает.

И я продолжила, надеясь, что не похожа на дрянного семейного психолога, который призывает всех «владеть своими чувствами»:

– Понимаешь, взрослые иногда сами не знают, чего хотят. Часто им просто скучно. Или они пускаются во все тяжкие спьяну. Кому-то трудно довольствоваться тем, что он имеет. Некоторым тяжело дается брак, и они чувствуют себя в ловушке, даже если любят супруга. Может, не нагулялись еще и жаждут свободы, приключений, неизвестности. Всю жизнь провести с одним человеком и не мечтать ни о ком другом – на это ведь нужна решимость. И бездна терпения.

Вот ведь дерьмо. Так Франческа еще, пожалуй, решит, что через пару лет и я примусь гулять по набережной Брайтона и пялиться на парней в плавках.

Я поспешно дала задний ход:

– Разумеется, я-то встретила твоего отца в тот момент, когда уже вполне наелась свободы и независимости, поэтому у меня таких проблем не будет.

Франческа выглядела озадаченной. Иисусе. Как бы теперь ей в девках не застрять.

– Я пытаюсь сказать, что мы не знаем, почему мама так поступила. Не знаем мы и того, почему Массимо, почитай, предал твоего папу. Но одно я знаю точно: мама очень тебя любила. Заболев, она только и переживала, как ты справишься без нее. Постоянно говорила об этом с Берил. Кейтлин не была идеальной, ну а кто из нас идеален? Гордись, что мама так любила тебя. И ты тоже ее любила. Никаким событиям прошлого, как и будущего, этого не изменить. Ты бы так не скучала по ней, если бы не любила. Любить человека, даже если он поступает плохо, вполне нормально.

Мне было еще что сказать, но Франческа встала, обошла кровать и села рядом со мной, наклонившись вперед и обхватив голову руками.

– Спасибо, – прошептала она. – Скажи, ты когда-нибудь сможешь меня полюбить? Хоть я и вела себя отвратительно.

– Я уже люблю тебя, милая. Всегда мечтала о дочке.

Глава пятидесятая

Лара

Забираясь в свой новенький «фиат», я улыбалась. Мэгги посоветовала купить ярко-красный, а не серебристый: «Пора заявить о себе! Больше никакого серого и бежевого!» Она также уговорила меня украсить мою новую квартиру недалеко от моря. Мы выбрали яркую ткань с бабочками, и Мэгги сшила мне занавески на французские окна, ведущие на балкон. Мне нравилось, уложив спать Сандро, сидеть там, дышать морским воздухом, слушать гул города внизу и наслаждаться уверенностью, что мирный вечер не пойдет наперекосяк по чьему-то капризу.

Для человека не слишком образованного у Мэгги отлично получилось стать моим негласным поверенным в бракоразводном процессе. Именно по ее настоянию я не подала виду, что не собираюсь сражаться с Массимо за дом, где меня колотили о каждый кухонный шкаф, а подушки, залитые моими слезами, помнили, как утром еще в постели я пыталась по звуку мужниных шагов на лестничной площадке определить, в каком он настроении. Анна безумно боялась, что я заставлю Массимо продать дом на Сиена-авеню и ее первенец уедет неизвестно куда, вот и вынудила сына побыстрее купить мне такое жилье, какое я захочу.

Мэгги, нимало не стесняясь, задавала адвокату подробные и беззастенчивые вопросы о деньгах, я же краснела и мялась, боясь показаться жадной.

Но только до того момента, когда адвокат сообщил, что у Массимо, по его же словам, есть разрешение оплачивать дом престарелых из папиных денег. Я сразу вспомнила, как пыталась разобраться в счетах, чтобы обеспечивать папу должным уходом, не полагаясь на Массимо, а муж мне всячески препятствовал. И я разразилась таким потоком ругательств, что у бедного юриста глаза на лоб полезли. Массимо быстренько направили письмо, где разъяснялось, что любое незаконное присвоение средств, принадлежащих социально незащищенному человеку, грозит длительным тюремным заключением. И уже через неделю бывший муж прислал все документы, касающиеся папиных финансов, и полную сумму ренты в целости и сохранности.

Когда я заикнулась Мэгги, что чувствую себя виноватой, ведь Массимо платил за папу тысячи фунтов, она только покачала головой:

– Он, черт возьми, направо и налево болтал, что прямо-таки содержит твоего отца, ну просто добрый самаритянин, а ты долгие годы терпела и молчала. Вот пусть теперь и наслаждается своей святостью, а ты ничего ему не должна.

Общими усилиями нам удалось найти небольшой дом престарелых рядом с моим новым жильем. Пусть заведение было не таким роскошным, как предыдущее, но там папа часто развлекал всех своим нескладным пением, а персонал только поощрял его играть на пианино.

На этот раз я не стала рисковать финансами и с помощью адвоката создала специальный фонд, чтобы обеспечить папе уход и впредь.

В день отъезда с Сиена-авеню я старалась не смотреть на окна дома Анны и не задаваться вопросом, наблюдает ли за нами Массимо, а Сандро прислонился щекой к входной двери и пробормотал:

– До свидания, дом. Может, скоро увидимся.

За годы жизни с Массимо я никогда не могла предугадать его следующий ход, поэтому и теперь понятия не имела, сожалеет ли бывший муж или сгорает от злобы, что я не осталась на бобах.

Анна пришла как раз перед тем, как мы отправились в новую жизнь. Свекровь взяла меня за обе руки – небывалое с ее стороны проявление симпатии и привязанности.

– Прости нас, Лара. Надеюсь, вы будете счастливы. Я не могу совсем отвернуться от Массимо, ведь он мой сын, но мне очень стыдно за то, как он с вами обращался. Не отказывайся от нас навсегда.

Я кивнула, не открывая рта, чтобы не дать вырваться горестному воплю.

Сандро обнял бабушку:

– Не будем, нонна[38]. Мы же семья. Приезжай в гости в нашу новую квартиру. Я даже уступлю тебе свою кровать.

Эта искорка самоотверженности чуть не прикончила меня.

Анна выдавила улыбку.

– И ты приезжай ко мне повидаться с папой. – Она покосилась на меня. Благодаря свекрови наш развод не превратился в скандальную склоку: Анна предложила присматривать за свиданиями Сандро и Массимо. Не совсем та уютная бабуля, о которой мечтаешь, но я надеялась, что гнев по поводу поведения Массимо подвигнет Анну защищать внука от худших выходок его отца.

Когда мы уезжали, я ни разу не оглянулась.

Теперь, два года спустя, я с трудом себя узнавала. Раньше у меня ни за что не хватило бы духу согласиться на план, предложенный Мэгги. И хвала щедрости Нико, который был готов нас поддержать. Пробираясь сквозь пробки к Брайтонскому вокзалу, я надеялась, что Мэгги была права насчет сегодняшнего вечера. И старалась не думать о подводных камнях. Что скажет Анна. Как отреагирует Франческа. Даже Нико мог в итоге скиснуть, хоть и храбрился. Сандро же был весь в предвкушении и каждые пять минут спрашивал, не пора ли нам ехать. Я не сказала, куда мы отправляемся, решив устроить сюрприз. Хотя сын больше не мочился в постель и не спрашивал у меня разрешения по поводу и без, я по-прежнему жила сегодняшним днем, благодарная судьбе уже за то, что мой птенчик наконец вылез из скорлупы. Мне нравилось развешивать его рисунки по всей квартире, а в безветренные дни вместе тренироваться на пляже в новообретенных навыках плавания без всяких окриков и понуканий Массимо.

Мы остановились у станции, и Сандро прижался носом к окну машины, разглядывая прохожих. Как только мы вылезли из машины, из дверей вокзала появились те, за кем мы приехали. Никаких сомнений: это точно были они. Женщина выглядела именно так, как я и ожидала, и ее веснушчатое лицо лучилось добродушием.

– Дон! – позвала я.

И обняла ее. Она ответила тем же. Искренность наших телефонных разговоров обрела физическое выражение. Когда Мэгги нашла бывшую жену Массимо в соцсетях через страницу клуба пловцов и Дон предложила поговорить со мной, я пришла в ужас: «Нет, я не смогу. Хватит с меня и того, что ты знаешь, какой я была дурой».

Но постепенно Мэгги убедила меня, что общение с Дон поможет мне справиться с чувством вины, ведь она единственный человек, который понимает, как Массимо удалось подавить двух таких здравомыслящих и умных женщин.

И действительно помогло. Настолько, что мы даже договорились встретиться. По телефону все выглядело легко и просто, но сейчас, когда я готовилась познакомить Сандро с единокровным братом, сердце у меня трепыхалось. Я заранее попыталась обсудить с сыном возможные варианты: «Поначалу Бен может немного стесняться и покажется недружелюбным». Но беспокоиться было не о чем.

Дон указала на сына:

– Ну что ж, вот Бен. Познакомьтесь.

Сандро уже не мог сдерживать волнение:

– Ты мой брат!

Опасение, что Бен примет его в штыки, рассеялось, стоило юноше шагнуть вперед и торжественно пожать Сандро руку со словами:

– А мы немного похожи.

На самом деле Бен гораздо больше походил на Массимо, чем на Сандро. Те же темные вьющиеся волосы, квадратный подбородок, густые ресницы. Но в нем не было отцовской резкости: в более мягких и округлых чертах лица Бена сквозила жизнерадостность Дон.

– Ну что, готовы? – спросила я, поднимая чемодан Дон. – Мэгги тебя ждет не дождется.

Я направилась к дому Мэгги и Нико, рассказывая о нашей семье и прося не сердиться на Анну, если та поначалу покажется немного хмурой, ведь на самом деле она меня всячески поддерживала.

Бен рассказывал о спорте и школе, с полной серьезностью отвечая на робкие расспросы Сандро.

Когда мы остановились перед домом, Дон коснулась моей руки.

– Я немного волнуюсь.

– Успокойся. Мы не дадим тебя в обиду, – пообещала я и внезапно поняла: впервые за многие годы я так окрепла духом, стала настолько уверенной в своих воззрениях и самооценке, что теперь у меня достанет сил поддержать и других.

Вот уж действительно: что нас не убивает, то делает сильнее.

Глава пятьдесят первая

Мэгги

Едва заслышав звонок, я бросилась к двери.

– Как же я рада снова вас видеть! Хорошо доехали?

Бен держался чуть поодаль, стесняясь больше, чем при первой встрече, но тогда на него не собирались натравить всю семью Фаринелли. Когда я предложила Дон познакомить сына с родней, она ухватилась за этот шанс: «Знаешь, Бен не переставал расспрашивать меня о семье отца, но я долгие годы просто прятала голову в песок, хоть и опасалась, что однажды он разговорится с Франческой на очередных соревнованиях и сложит два и два. Я дала Бену свою фамилию, однако он знает имя отца и что тот из Брайтона. Пожалуй, стоит попробовать, если Массимо там не будет. И мне бы очень хотелось повидаться с Нико и Франческой. – Она рассмеялась и добавила: – А вот насчет Анны совсем не уверена».

Я жестом попросила гостей подождать в коридоре.

А сама пошла в гостиную и хлопнула в ладоши:

– Так, друзья мои. Небольшой именинный сюрприз. Одна милая парочка с нетерпением ждет встречи со всеми вами.

У Нико, который был в курсе моего плана, на лице так и читалось: «Черт возьми, очень надеюсь, что ты не попадешь впросак». Сэм, дожевывавший кусок торта, удивленно поднял бровь, но не перестать спорить с Франческой о том, что шоколадное драже оранжевого цвета – полная фигня. А вот Анна, должно быть, уловила что-то в моем голосе, поскольку встрепенулась, как собака в ожидании хозяина.

– Заходите! – крикнула я в коридор.

Первой появилась Лара.

Я не сводила глаз с Анны, чтобы увидеть, догадалась ли она. Судорожный вздох подтвердил мои ожидания.

– Ты привезла мне Беньямино!

Она аж с места вскочила. На секунду я запаниковала, представив, как свекровь от волнения валится с сердечным приступом на наш прекрасный пол из сланцевой плитки, но моему разгулявшемуся воображению пришлось довольствоваться тем, что Анна подошла к Бену, положила руки ему на плечи и произнесла:

– Мой внук. Спасибо тебе. Большое спасибо, что приехал.

Бен оказался удивительно ласков для пятнадцатилетнего парня и расцеловал ее в обе щеки, а потом прижал к груди.

Лара обняла Дон, которая изо всех сил сдерживала слезы и бормотала:

– Нет-нет, только не плакать. Я сюда не для этого приехала.

Мама сняла напряжение, выпалив:

– Господи, не иначе как сейчас сюда ворвется Ноэль Эдмондс[39] в рождественском наряде! Мэгс, по-моему, всем нужно выпить!

Анна пошла еще дальше:

– Нико, шампанского!

Я одарила маму благодарным взглядом, а она поджала губы, недовольная, что Анна ее переплюнула.

А потом все разом стали говорить, пожимать друг другу руки, целоваться и отмечать фамильное сходство.

Нико передал Дон бокал шампанского и поинтересовался:

– Значит, когда Кейтлин ждала Франческу, ты тоже была беременна?

Я намеренно отошла, желая дать мужу возможность поговорить с Дон искренне и поделиться общими воспоминаниями, не углубляясь в то, что было дальше. Как Анна его ни уговаривала, Нико отказывался вступать в любые контакты с Массимо. Лара почти наверняка рассказала Дон о его интрижке, но я была уверена, что Нико не горит желанием это обсуждать. Хотя намек, похоже, был, потому что я слышала, как Дон заметила:

– Против твоего брата трудно устоять.

Интересно, удастся ли когда-нибудь преодолеть семейный раздор. И нужно ли. Стоило представить Лару и Нико в той же роли, что и Кейтлин с Массимо, как меня охватывало острое желание броситься в бой. Сам-то бывший деверь по-прежнему не видел в своем поведении ничего такого уж страшного, пытаясь убедить нас, будто это мы слишком остро все воспринимаем. Нет уж, в ближайшее время в команде «Простить Массимо» меня пусть не ждут.

И вообще, в лице Бена у нас появился свой мини-Массимо, только без ублюдочного поведения.

Сэм между тем сыпал вопросами:

– Сколько у тебя призов по плаванию? Двадцать семь? А у Франчески только девять… – После чего возникла неловкая пауза, пока Бен искал тактичный ответ.

Сама Франческа, похоже, была сражена наповал, но я не могла сказать, чем именно: то ли достижениями Бена, то ли тем, что у нее объявился новый двоюродный брат, красавчик и бог плавания. Зато я точно могла сказать, что все ее подружки будут пищать от восторга и напрашиваться на знакомство.

Через некоторое время Сэму наскучило путешествие по закоулкам фамильной памяти Фаринелли, и он позвал Бена сыграть в настольный теннис. Я с восхищением наблюдала, как Бен терпит резкие сумбурные удары Сэма, которые сами по себе были неплохи, но в цель почти не попадали. В конце концов Бен предложил Сандро составить ему компанию – к немалому раздражению Сэма, поскольку с начала лета, когда у нас появился стол для настольного тенниса, Сандро наконец нашел свою спортивную нишу. Он выиграл три сета, и Бен хлопнул его по ладони:

– Мой младший братишка честно меня побил!

Надо было видеть лицо Сандро. Глаза у него распахнулись, а рот расплылся в широченной улыбке. Мне пришлось закашляться, чтобы скрыть слезы, когда мальчик спросил:

– А можно и мне называть тебя братом?

Бен провел пальцами по волосам.

– Ну, на самом деле я тебе брат только наполовину. Но ведь остальным об этом знать необязательно, верно?

Сэм тут же присоединился:

– Можешь быть и моим братом тоже, если хочешь. И Франчески.

Позже мне пришлось обстоятельно объяснить Сэму, что нельзя вот так просто набрасываться на чужих братьев и сестер и объявлять их своими.

Надо было бы запечатлеть трогательный момент и сфотографировать наше милое семейство, но не хотелось снижать эмоциональный накал минуты: извинения, объяснения, воспоминания, надежды на будущее. Кто бы мог подумать, что Анна, которая прежде презрительно усмехалась при одном только упоминании имени Дон, теперь будет дергать ее за рукав и умолять больше не пропадать. Что мама примется мурлыкать песню Фрэнка Синатры, копируя нескладное исполнение Роберта, которое тот продемонстрировал, когда мы навещали его в прошлый раз. Что устрашающая семья Фаринелли окажется такой же, как и любая другая, со своими разнообразными тайнами, но и со своими сильными сторонами – настоящей мешаниной из сводных и единокровных братьев, бывших и новых жен, неожиданных друзей и еще более неожиданных союзников. Это напоминало человеческий эквивалент питомника для растений Нико: там вечно что-то отрезали и куда-то прививали, черенки пересаживали, полумертвые веточки поливали, подкармливали и оживляли.

Франческа похлопала меня по руке конвертом:

– Я забыла вручить тебе поздравительную открытку.

– Спасибо. – Выражение ее лица отбивало всякое желание вскрывать конверт. Я лишь надеялась, что там не карикатура на злую мачеху, над которой придется притворно веселиться, хотя меня она заденет за живое. Франческа застыла в выжидательной позе. Я сделала нужное лицо.

И вытащила открытку с изображением немецкого дога. Голос мой прозвучал фальшиво:

– Ой, какой милый. Просто прелесть.

Я боялась раскрыть открытку: вдруг там только надпись «От Франчески», как в прошлом году.

Но потом взяла себя в руки и постаралась не показывать страха, когда краешком глаза прочитала: «Моей второй маме. Веселого дня рождения! Я очень рада, что папа женился на тебе».

От автора

Здравствуйте, и большое спасибо, что прочитали «Послушную жену» – надеюсь, книга вам понравилась.

Обдумывая сюжет этого романа, я читала множество статей и просматривала разные интернет-форумы, чтобы узнать, о чем говорят женщины, о чем спорят, с какими проблемами сталкиваются. И дискуссии, как правило, вновь и вновь возвращались к тонкостям семейных отношений. В частности, меня поразило, сколько всего требуется – причем обычно именно от женщин, – чтобы вокруг расцветало счастье, и как тяжело, когда отношения с родней не ладятся. Поскольку это роман, а в основе любого хорошего романа лежит конфликт, мне стало интересно, насколько усложняются отношения, когда человек вступает в брак во второй раз и обнаруживает, что вынужден прокладывать нелегкий путь к собственному месту в устоявшейся истории бывших или покойных жен/мужей, пасынков/падчериц и разных «приемных» родственников. Я видела, как страдали мои друзья, когда другие члены семьи, а особенно пасынки и падчерицы, принимали новых супругов в штыки. Но приходилось мне наблюдать и то, как терпение и труд перетирали все препятствия и помогали создать крепкую семью – разумеется, не без своих трудностей, но и со своими традициями, праздниками и радостью.

Мне хотелось не только выяснить, почему так трудно вписаться в семью, где умерла первая жена, но и понять, почему мы редко узнаём правду о чужих семейных отношениях. Снова и снова я видела, сколько готова вытерпеть женщина, чтобы защитить своего ребенка, и как нелегко ей просить помощи, когда отношения в браке становятся мучительными: страшно, что не поверят и сочтут истеричкой или что противоречия скажутся на детях. Поскольку в романе описывается вымышленная история, я придала ей счастливый, но, надеюсь, правдоподобный конец. Хотя понимаю, что реальная жизнь не всегда так проста.

В любом случае, если вам понравилась «Послушная жена», буду очень признательна за отзыв, ведь реакция читателя крайне важна для автора. Не передать, как приятно получать сообщения от читателей, поэтому я буду рада, если вы напишете мне в соцсетях. Письма от читателей – настоящее мотивационное сокровище!

Если же вы хотите быть в курсе новостей о моей следующей книге, подпишитесь на мою рассылку. Обещаю ничем другим, кроме этих новостей, вас не закидывать.

Всего самого лучшего,

Керри Ф.

http://www.bookouture.com/kerry-fisher/

Благодарности

Только сейчас, на четвертом романе, я начинаю по-настоящему понимать, сколько требуется кропотливой работы, чтобы довести книгу до конца.

А это означает помощь множества людей, которым я безмерно благодарна. Начну с замечательной команды Bookouture, выполняющей такую работу, о существовании которой авторы, вероятно, даже не подозревают! Особая благодарность Лидии Вассар-Смит за ее замечательную редактуру и общую поддержку, а также Ким Нэш за информационный вихрь, который она всегда создает вокруг моих произведений. Кроме того, для меня большая честь быть частью сообщества авторов Bookouture – замечательного содружества, на которое всегда можно опереться.

Как всегда, великолепны были книжные блогеры и группы в соцсетях: не осмеливаюсь назвать имена, опасаясь кого-то упустить, но спасибо всем вам. Я действительно ценю время, которое вы уделяете чтению, комментариям и отзывам.

Одно из громадных преимуществ моей работы – возможность обрести совершенно неожиданных друзей, с которыми я, наверное, никогда бы не встретилась, не будь я писательницей. Следует непременно упомянуть Дженни Эшкрофт и Джейн Лайтелл, а также всех членов DWLC: ваша поддержка бесценна для меня! Я благодарна Адриенне Дайнс за способность откапывать интересные истории, зрить в корень и направлять меня в нужную сторону. Особая признательность Элли Спенсер за дружбу, а также за советы по процедуре развода.

Настоящей звездой оказалась и мой прекрасный агент Клэр Уоллес. Мне безмерно повезло найти такого соратника, чьим суждениям можно полностью доверять. Огромное спасибо всей команде литературного агентства Дарли Андерсона за ту непростую работу, которую они провели от моего имени.

Когда я писала роман, мой сын готовился к выпускным экзаменам. От этого обстановка в доме стала сродни безумной, поэтому слава богу, что рядом был Стив, мой муж. На его крепкие плечи легло множество разных забот, и он помогал мне во всем, особенно в те моменты, когда я думала, что мой бедный мозг вот-вот взорвется.

И наконец, отдельная огромная признательность всем читателям, которые покупают и рекомендуют мои книги. Благодаря вам моя жизнь становится светлее.

Примечания

1

Невероятная (ит.). – Здесь и далее примеч. пер.

2

Популярная песня Джеффа Барри, Элли Гринвич и Фила Спектора (1964).

3

Потертый (шебби) шик – стиль интерьера, для которого характерны пастельные тона, романтика и налет антикварности.

4

Инопланетные разумные растения-захватчики, описанные в фантастическом романе Джона Уиндема «День триффидов».

5

Крепость в старой части марокканских городов.

6

Марка сигарет.

7

Сорт винограда и вина родом из французского региона Лангедок.

8

Музей истории тюрем.

9

Ритмичная детская песенка-разминка, которую часто поют во время автобусных поездок.

10

Классическое руководство Коверта Бейли по фитнесу, изданное общим тиражом более пяти миллионов экземпляров.

11

Британское телевизионное реалити-шоу на выживание, российским аналогом которого является «Последний герой».

12

Самая продолжительная британская мыльная опера.

13

Британская певица, автор-исполнитель и поэтесса.

14

Британская сеть из более 800 отелей с ограниченным набором услуг.

15

Интернациональный квартет поп-исполнителей с консерваторской подготовкой и оперными голосами.

16

Англо-ирландская поп-группа.

17

Карточная игра на внимание.

18

Паста с моллюсками.

19

Награды, которые выдают детям в четырехступенчатой британской программе «Учись плавать».

20

Традиционные скачки, часто с историческим уклоном.

21

Скандальное британское ток-шоу (2005–2019), на котором гости выясняли личные отношения.

22

Британская телеигра, где участники выбирают чемодан с денежным призом; российский аналог поначалу выходил под названием «Пан или пропал».

23

Также «Проект “Эдем”» – огромный ботанический сад в графстве Корнуолл.

24

Британский автогонщик команды «Формулы-1», семикратный чемпион мира.

25

Густой соус из оливок, блюдо прованской кухни.

26

Маневрирование мячом в заданном направлении.

27

Валлийская мученица.

28

Игра, в которой по кругу, пока играет музыка, передается приз, завернутый во много слоев бумаги, и участники по очереди их снимают.

29

Красавица (ит.).

30

Сладкое безделье (ит.).

31

Известное народное средство от мастита.

32

Песня из музыкального фильма «Бриолин» (1978).

33

Бог ты мой! (ит.)

34

На самом деле слово происходит от латинского piscis – рыба, рыбный садок, пруд.

35

Герой американских комиксов и мультфильмов.

36

Роман Кена Кизи (1962) и одноименный фильм Милоша Формана (1975), где действие происходит в психиатрической больнице, которые в Штатах называют кукушкиным гнездом.

37

Топоним и старинный норманнский род, в честь которого дана фамилия одной из героинь бондианы.

38

Бабушка (ит.).

39

Английский радиодиджей, продюсер и ведущий телеигры «Сделка?!».

Content

Керри Фишер
Послушная жена

Глава первая Мэгги, Брайтонский отдел регистрации, 15 января 2016 года

Глава вторая Лара

Глава третья Мэгги

Глава четвертая Лара

Глава пятая Мэгги

Глава шестая Лара

Глава седьмая Мэгги

Глава восьмая Лара

Глава девятая Мэгги

Глава десятая Лара

Глава одиннадцатая Мэгги

Глава двенадцатая Лара

Глава тринадцатая Мэгги

Глава четырнадцатая Мэгги

Глава пятнадцатая Лара

Глава шестнадцатая Лара

Глава семнадцатая Мэгги

Глава восемнадцатая Лара

Глава девятнадцатая Мэгги

Глава двадцатая Мэгги

Глава двадцать первая Лара

Глава двадцать вторая Мэгги

Глава двадцать третья Лара

Глава двадцать четвертая Мэгги

Глава двадцать пятая Лара

Глава двадцать шестая Мэгги

Глава двадцать седьмая Лара

Глава двадцать восьмая Мэгги

Глава двадцать девятая Лара

Глава тридцатая Мэгги

Глава тридцать первая Лара

Глава тридцать вторая Мэгги

Глава тридцать третья Мэгги

Глава тридцать четвертая Лара

Глава тридцать пятая Лара

Глава тридцать шестая Мэгги

Глава тридцать седьмая Лара

Глава тридцать восьмая Лара

Глава тридцать девятая Мэгги

Глава сороковая Лара

Глава сорок первая Мэгги

Глава сорок вторая Мэгги

Глава сорок третья Лара

Глава сорок четвертая Мэгги

Глава сорок пятая Лара

Глава сорок шестая Мэгги

Глава сорок седьмая Лара

Глава сорок восьмая Мэгги

Глава сорок девятая Мэгги, два года спустя

Глава пятидесятая Лара

Глава пятьдесят первая Мэгги

От автора

Благодарности

Примечания