Синтия Ньюберри Мартин

Такая вот любовь

Кэлу с любовью

Всегда, до самого смертного дня, оставайся открытым, до боли открытым, а потом открывайся еще больше – мир бесконечен, аминь.

Джордж Сондерс. Новая Мекка

Cynthia Newberry Martin

LOVE LIKE THIS

Copyright © Cynthia Newberry Martin, 2023

All rights reserved

Перевод с английского Анастасии Рудаковой

© А. А. Рудакова, перевод, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Иностранка®

Глава 1

Это вторничное утро с виду ничем не отличалось от всех предыдущих: Анджелина стояла у кухонной раковины, а мужчина, которого она любила без малого двадцать пять лет, наклонился и поцеловал ее на прощание. Но на сей раз, вместо того чтобы проводить его до задней двери, она осталась где стояла, держа руку на протекающем кране, не сводя глаз с гор Северной Джорджии и прислушиваясь в ожидании стука закрывающейся двери. Затем ее рука соскользнула с крана, и из него хлынула вода, забрызгав ее черный свитер.

В минувшие выходные они с Уиллом отправили младшую дочь Айрис в Университет Миссисипи, где той предстояло начать новую жизнь, и в ознаменование того, что гнездо окончательно опустело, сняли однокомнатный коттедж на озере Ланьер. Однако ночью, когда Анджелина закрыла глаза в простой деревенской кровати, все ее помыслы были прикованы к приближающемуся дню, когда дом впервые в жизни станет безлюдным.

Стоя у раковины, она стянула с себя мокрый свитер и бросила его на кухонный пол.

Совсем безлюдным – не таким, как раньше, когда Кара хоть и приходила из школы в четвертом часу, но, если у нее была самоподготовка и только потом обед, могла заскочить в середине дня, часок посмотреть телевизор и перехватить сэндвич с тунцом. Или когда Ливи после школы до половины шестого торчала на волейболе, а явившись домой, осведомлялась, купила ли мама «Оранжину» [1] для вечеринки во французском клубе. Или когда Айрис иногда проводила по два дня у подруги в Атланте. Теперь дом опустел по-настоящему. Уилл будет возвращаться домой не раньше шести тридцати. Ежедневно до самого Дня благодарения, не считая выходных.

Анджелина услышала, как с грохотом поднялись гаражные ворота, затем последовала долгая пауза, и они наконец опустились. Она стала считать про себя и досчитала до двенадцати, прежде чем осознала, что раньше поступала так, чтобы убедиться, что ребенок не просто задремал, а крепко уснул. Она досчитывала до ста и только потом осмеливалась подняться с кресла-качалки и перенести малышку в кроватку. Даже спустя столько лет Анджелина хорошо помнила, как, освободившись от крошечного свертка – на минуту или на час-другой, на цыпочках выходила из комнаты: ей казалось, будто она сбросила тяжкий груз и это слишком хорошо, чтобы быть правдой, и, уж конечно, долго не продлится. Ныне все ее крошечные свертки выросли и прекрасно устроились в этом мире: Кара – на юридическом факультете в Афинах, Ливи – за границей, в Париже, где ей предстояло проучиться осенний семестр, Айрис – в колледже Университета Миссисипи. А перед Анджелиной наконец простерлось то, к чему она так долго стремилась: необъятная взлетная полоса – и никаких препятствий на пути.

Досчитав до ста, Анджелина сняла часы и кольца и положила их на стоявшее у раковины глиняное блюдо с процарапанной на дне буквой «Я» (поделка Айрис из летнего лагеря). С мокрыми руками повернулась лицом к пустоте, и та убралась восвояси: прошелестела по деревянному полу в прихожую, обвила перила, поднялась по лестнице наверх и улетела сквозь треугольные отверстия плечиков. Никаких планов на этот момент Анджелина не строила. Осознанно. Она не собиралась решать, что будет делать. Хотела посмотреть, какое дело подвернется само. И опасалась, что больше нечему подворачиваться.

Она вытерла руки посудным полотенцем, которое Уилл некогда продел в ручку выдвижного ящика под раковиной, настолько затертым, что вспомнить его первоначальный цвет не представлялось возможным. Затертым, но мягким.

Видневшиеся за окнами горы, обычно таявшие вдали, сегодня казались совсем близкими, рукой подать. У соснового кухонного стола, который они с Уиллом купили на частной распродаже сразу после переезда в этот дом, Анджелина скинула свои «найки». Восьмидесятилетняя женщина, которая продала им стол, сообщила, что сосна разбухает и усыхает, выжимая влагу из своей сердцевины, и именно это делает ее древесину твердой и долговечной. Такой большой стол Анджелине был больше не нужен.

В кабинете, рядом с креслом Уилла, она сбросила с себя белую блузку и, провожая ее взглядом, увидела, как та коротким рукавом зацепилась за угол кожаной спинки кресла-реклайнера. Многие, многие годы ее пригвождали к месту, заваливали, погребали под собой целые горы одежды. Одежда жены и матери. Фартуки, коктейльные платья, джинсы для беременных, кепки, «что‑то подобающее случаю», туфли на каблуках, ботинки, не-такую-рубашку-мама. В столовой, перед выходящими на тихую улицу сдвоенными окнами, она стащила сначала один, затем другой тонкий носок. У подножия лестницы, ощущая всё возрастающую легкость и ускоряясь, выскользнула из широких штанов. На полпути наверх сняла через голову черный спортивный топ. На втором этаже сбросила черные же трусы.

И осталась в пустом доме совершенно нагая.

Она долго кружилась на месте и тяжело выдыхала, но наконец сумела успокоиться и сфокусироваться на том крошечном кусочке мира, который видела ежедневно: шестнадцать потертых ступеней, блестящие деревянные перила, стена цвета кофе с молоком и портреты каждой из трех дочерей в возрасте пяти лет; внизу – входная дверь с четырьмя квадратными окошечками в верхней части и остальной мир за порогом.

Часы с восьми до восемнадцати тридцати, самый разгар дня, служили ей предохранительным клапаном. Последние несколько лет она боролась с ощущением, что вот-вот взорвется (когда скандалом грозил даже невинный вопрос «Что у нас на ужин?»), при помощи мантры «Дом уже почти опустел».

Анджелина услышала какой‑то шум и замерла. Шум повторился. Это упал лед в льдогенераторе. Она опустилась на верхнюю ступеньку лестницы, которая обожгла ее обнаженное тело холодом. Оглядела свои ноги, синие вены, в которых струилась красная кровь, деформированные пальцы ног. Кромки половиц защемили кожу на ягодицах. Она встала.

В конце коридора виднелась открытая дверь в «телефонную кабинку» – кладовку со встроенным письменным столом. Анджелина и Уилл, переехав сюда, дали название крошечному помещению еще до появления беспроводных телефонов, а потом, в доноутбучную эру, в нем поставили компьютер. Впоследствии хранили школьные принадлежности, которыми Анджелина ежегодно закупалась в сентябре. Что разместить там теперь, она не знала.

Анджелина перешла в их с Уиллом спальню, окна которой в этот погожий сентябрьский денек были распахнуты. Откинув покрывало, забралась под него. Когда‑то давно она спала обнаженной. И Уилл тоже. Но родители, по его мнению, спать голыми не должны.

Анджелина натянула одеяло на голову и представила, как о кожу разбиваются гладкие соленые волны и океанская бездна постепенно затягивает ее. В последний момент она, отчаянно сопротивляясь, устремляется к поверхности, пронзает ее и вырывается на свободу; по ее лицу стекают капли, она открывает глаза, а вокруг искрится солнечный свет.

Она встала. Все вещи в комнате лежали на своих местах. Таков уж Уилл. Такой была и ее мать, вынужденно признавала Анджелина, да и сама она тоже. Анджелина раскинула руки, точно пугало, и вдруг закружилась по комнате: раз, два, три… А когда остановилась, ей показалось, что она всё еще кружится, однако с замедлением вращения внутреннее смятение постепенно улеглось. Она почти въяве увидела чистый лист, представший перед ней много лет назад, прежде чем она решила стать патронажной сестрой, стать женой, стать матерью. Прежде чем поняла, что каждый из вариантов сопряжен с определенными обязательствами. И что каждый вариант исключает остальные.

На прикроватном столике Уилла стоял старомодный будильник, отделанный пластиком «под дерево», с которым муж отказывался расставаться, поскольку тот до сих пор работал. Муж ей не мешал. Анджелина была довольна, что он существует где‑то рядом, как бы обрамляя ее жизнь. Это лучше, чем ничего. Если ей хотелось поговорить, говорила она именно с ним. Когда вечерами он возвращался домой, была рада его видеть. И часто сидела на веранде, поджидая его. Возможно, будет поджидать и сегодня.

Ей необходимо что‑нибудь, чтобы взбодриться. Мимоза! [2] Она отрежет дольку апельсина для украшения бокала. Но перед тем как спуститься, Анджелина прошлась по коридору и постучала костяшками пальцев в каждую закрытую дверь, прислушиваясь к пустоте с другой стороны. Летом, пока Айрис собирала вещи для колледжа, Анджелина наводила порядок в фотографиях, убиралась в комнатах Кары и Ливи и наполняла коробки, предназначенные для чердака, с удовольствием перебирая миниатюрные футболочки, мятые акварели с домиками и любуясь дурацкими улыбками именинниц. На прошлой неделе, после того как Уилл вынес последний чемодан, а Айрис выбежала с последней рубашкой, едва не забытой на вешалке, Анджелина закрыла заднюю дверь, спокойная и удовлетворенная. Девочки будут звонить и приезжать домой на каникулы, но ее повседневным материнским хлопотам пришел конец.

Держа ладонь прямо над перилами, она спустилась на одну ступень, потом на другую. Кожу покалывало. Очутившись внизу, она устремилась к окнам столовой, не зная, хочется ли ей, чтобы ее увидели, но точно зная, что ей хочется стоять там, где ее могут увидеть. И если бы она не отменила визит дезинсектора, в этот самый момент он вскинул бы свои темные глаза, замер на месте и уставился на нее. Он задался бы вопросом, кто эта женщина – та, которая стоит сейчас в окне на виду у всех.

Но дезинсектор не пришел, и она сама гадала, кто эта женщина в окне.

Когда Анджелина познакомилась с Уиллом, ей было двадцать пять лет и она работала патронажной сестрой, когда они поженились – двадцать шесть, Кару она родила в двадцать семь, Ливи – в двадцать девять, Айрис – в тридцать один, и вот наконец ей стукнуло сорок девять. Теперь ей сорок девять. Она подалась вперед, к самому стеклу, и прижалась лицом к знакомой поверхности. Как мало видно отсюда: одна только трава. И дети. Вечно нужно было готовить очередной ужин, покупать очередное платье, смотреть очередной футбольный матч, отвечать на очередной звонок. «Посмотри на меня, мама!»

До самого недавнего времени.

А теперь можно отступить на шаг и увидеть чуть больше. Анджелина оторвала голову от стекла, и в этот момент мимо дома проехал красный грузовик. Она ухватилась за толстую штору, пытаясь прикрыться, и бросилась к лестнице, на ходу подобрав носки и черные брюки. На ступенях приостановилась, чтобы поднять топ и трусы. Оказавшись в безопасности в своей комнате, Анджелина не в первый раз посетовала, какая же она трусиха, и захлопнула дверь.

* * *

На следующий день, после поцелуя у раковины, стука задней двери и громыханья поднимающихся и – наконец‑то! – опускающихся ворот, Анджелина достала из кладовки в конце коридора большую «таргетовскую» [3] сумку и поднялась по лестнице. Высыпала содержимое пакета – обычные и арахисовые «Эм-энд-эмс», желейные конфеты, «сникерсы», мятные «Джуниор минтс», драже «Гуд энд пленти», кексы с арахисовым маслом «Ризис», вафли «Кит-Кат», карамельные «кукурузки»[4], батончики «Баттерфингер», карамель в шоколаде «Милк дадс» и кислый жевательный мармелад – на пол спальни. Разложила лакомства вокруг, соорудив странный циферблат, и, двигая руками, точно часовыми стрелками, принялась поочередно отмечать пальцами каждый «час», пока смотрела «Безопасный проход» с Сэмом Шепардом и Сьюзан Сарандон, гадая, случайно ли на главные роли пригласили актеров с одинаковыми инициалами – SS. Потом поставила диск на паузу и унесла тон голоса Сьюзан, выражавший ее раздраженно-пренебрежительное отношение к Сэму, с собой вниз, на кухню. Насыпая сырные крекеры «Чиз-итс» в картонную миску, задалась вопросом, является ли подобный тон признаком отдаления от того, кого любишь.

Уилл пригласил ее на второе свидание уже на первом; повсюду оставлял ей записки с неровными широкими сердечками над подписью; так же как и она, хотел детей; и на все бы пошел ради нее. Однако если бы жена попалась сейчас ему на глаза, он непременно нахмурился бы. Уилл не смотрел фильмы в светлое время суток. Никогда не перекусывал между приемами пищи. Использовал спальню только для сна и секса. И считал, что сласти предназначены для детей – взрослым есть их предосудительно. Но ее претензии к Уиллу были мелкими, по сути, ребяческими. В жизни существуют более важные вещи. Однако как разобраться с этими более важными вещами, Анджелина не знала.

* * *

На третье утро, когда шел такой сильный дождь, что казалось, будто кто‑то задернул вокруг дома серые занавеси, перед уходом Уилл, чтобы поцеловать жену, был вынужден подойти к постели, потому что она осталась лежать, то сворачиваясь клубочком, то потягиваясь во всех направлениях, какие только могла изобрести.

На четвертый день, в пятницу, в шесть часов вечера Анджелина налила бокал вина, наполнила пенную ванну; именно там Уилл и нашел ее, когда в шесть тридцать вернулся домой.

На протяжении всего дождливого уик-энда – они с Уиллом смотрели игру Джорджии с Арканзасом, разговаривали с каждой из дочерей по телефону, сидели на веранде и жарили на ужин стейки, – Анджелина носила в переднем кармане джинсов коричневый пакетик «Эм-энд-эмс», и когда у нее возникло желание, отправила крошечное цветное драже в рот.

– «Эм-энд-эмс»? – спросил Уилл, покосившись на пакетик.

– Да, – ответила она.

* * *

В понедельник зачарованная пляшущими пятнами солнечного света Анджелина, сопровождая их гастрольное турне, бродила из комнаты в комнату. Во вторник, спустя целую неделю новой жизни, почувствовала, что может начать распеленываться – будто это был лишь вопрос избавления от лишних слоев оболочки. В среду испытала боль в мышцах, поняла, что хочет снова ощутить ток крови в венах, и это подготовило ее к четверговым размышлениям о возвращении в профессию, которые не единожды посещали ее летом. Анджелина всегда умела заботиться о людях, еще до того, как у нее появились собственные дети. Она вздохнула и расправила плечи. Не нужно форсировать события; у нее достаточно времени, чтобы позволить себе всплыть на поверхность. До самого Дня благодарения дом в полном ее распоряжении.

* * *

Утром второй пятницы, пока Уилл садился в машину и выезжал задним ходом, Анджелина стояла у порога. И продолжала стоять там, когда ворота гаража опустились, отрезав остальной мир от ее собственной, частной вселенной, в которую она, развернувшись, и устремилась, словно для того, чтобы разгадать себя. В спальне остановилась перед своим шкафом-купе, заполненным одеждой прямо‑таки до отказа. Перегруженным. Набитым. Нашпигованным.

Может, стоит начать с центра и пробиваться наружу? Или, наоборот, проложить себе путь внутрь? Как бы там ни было, Анджелина приступила.

Сперва она попыталась рассортировать вещи прямо на вешалках, в тесном пространстве шкафа, но скоро вспотела. Ей стало душно, появилось ощущение клаустрофобии. Поэтому Анджелина собрала висящую одежду в охапку и перенесла на кровать. Вытащила обувь, стопки свитеров, корзины с зонтами и сумочками, чемоданы, коробки и пакеты. Достала из шкафа всё до последнего ремня и шарфа. Забравшись на стремянку, вымыла верхнюю полку и деревянную перекладину. Опустившись на четвереньки, влажной тряпкой прошлась по краю ковра внутри шкафа, рядом с плинтусом, в результате чего образовался влажный черный комок пыли. Протерла нижние полки и внутренности выдвижных ящиков. Пропылесосила, убрала пылесос.

Стоя в чистом шкафу, Анджелина ощутила тяжесть своей пропотевшей одежды. Она вылезла наружу, сняла всё и бросила в корзину для белья. Снова оказавшись нагой, на сей раз в тесном пространстве пустого шкафа, легла на ковер. Закрыла глаза, вздохнула и неподвижно застыла. Двигалась лишь ее грудь, вздымавшаяся и опускавшаяся, когда она вдыхала сладкий запах пустоты – пустоты, в которой можно было делать всё что угодно, заново открывая для себя, что именно доставляет радость.

Анджелине захотелось пить. В ванной из крана потекла ржавая струйка. Когда она посветлела, женщина наполнила стакан, сделала глоток воды с землистым привкусом и вернулась в шкаф-купе, где села по-турецки, поставив стакан перед собой. Безмятежность исчезла, Анджелине стало не по себе. Когда она потянулась к стакану, сердце ее сжалось и застучало. По телу побежали мурашки. Ей еще сильнее захотелось пить. Откуда‑то из потаенных глубин, о которых она и не подозревала, всплыло воспоминание о первом месяце их совместной жизни с Уиллом. Один раз, когда они сидели бок о бок в своем маленьком гнездышке и смотрели матч «Атланта брэйвс», Анджелина повернулась к Уиллу и попросила: «Ты не принесешь мне стакан воды?»

Она не понимала этого тогда (до этой самой секунды!), но то, что произошло дальше, навсегда изменило ее. Пошатнуло некие основы, которые прежде казались ей незыблемыми.

– Так не делают, – ответил Уилл, нахмурившись, и лицо его посуровело.

– Чего не делают? – удивилась Анджелина.

– Когда два человека в равной мере дееспособны, то один не просит об услуге другого. Подобное неприемлемо.

Конечно, просит. Там, откуда она родом, это делали постоянно. Друг для друга.

Уилл был настроен твердо и решительно.

– Это неприемлемо.

Лицо у нее запылало, в горле пересохло. Она лишилась дара речи. А потом исчезла. Ее подлинное «я» с его неприемлемыми устоями устремилось к горам, в укрытие. Уилл декларировал одно правило за другим, и она отвечала: «А!», вместо того чтобы объявить: «Я не согласна», «В моем мире всё по-другому» или «Давай поговорим об этом». На самом деле Уилл подавлял ее, и она исчезала.

Анджелина годами твердила себе, что брак требует компромиссов, а компромиссы требуют, чтобы люди держали себя в узде. Но одновременно это означало терять себя.

Она поднялась с пола, случайно опрокинув стакан, но не бросилась его поднимать, а стояла и смотрела, как темнеет залитый водой ковер. Затем перешагнула сырое место. В конце концов, это всего лишь вода.

На стуле, в запечатанном пластиковом пакете, Анджелина обнаружила новую спортивную одежду, которую заказала неделю назад: обтягивающие черные штаны с лайкрой, которые облегчали движения, и плотно прилегающую к телу белую кофту с длинными расклешенными рукавами. В ванной, надев всё это, она взглянула в зеркало и увидела новую складку жира, недавно появившуюся у нее на талии. Изогнулась, чтобы осмотреть себя сзади. Ягодицы здорово выпирали. Анджелина потянулась было к низу кофты, намереваясь стянуть ее через голову, но опустила руки. Это ее жировая складка, ее ягодицы. Надо принять их, а не прятать.

Проходя мимо дверцы шкафа-купе, Анджелина, констатировав, что стакан так и валяется на боку, взяла полотенце и прикрыла им мокрое пятно. Был уже четвертый час, она проголодалась, ведь так и не прервалась на ланч, а еще, хотела вернуть одежду в шкаф до того, как домой вернется Уилл. Однако, встав на четвереньки и прижав полотенце к ковру, чтобы оно впитало воду, Анджелина оказалась так близко к полу! И не пошла на кухню, не стала убирать вещи, а легла на полотенце и задумалась, что ей хочется сохранить, а что выбросить.

Глава 2

– Будет здорово, – вслух сказал Уилл самому себе, открывая заднюю дверь и заходя на кухню.

Куда подевалась жена?

Прижимая к груди системный блок компьютера, он спиной закрыл дверь и привалился к ней.

– Анджелина? – позвал он.

Слева направо – кухонный стол, раковина, где обычно стоит Анджелина, дверь в столовую, прямо перед ним письменный стол; он жадно оглядел всё это, словно рвался сюда со страстностью, о которой прежде и не подозревал. Но он, разумеется, подозревал. И именно к этому давным-давно стремился.

– Анджелина? – повторил он. Наконец жена высунула голову из кабинета. – Я тебя не видел. Где ты была?

– Что ты здесь делаешь?

– Я здесь живу, – ответил Уилл и поставил системный блок на письменный стол рядом с телефоном, задев кружку с ручками и карандашами.

– Всё в порядке?

Уилл ослабил и без того свободно болтавшийся галстук и прошелся по комнате. Необходимо сообщить о случившемся правильно. Он резко остановился.

– Меня уволили.

– Уволили?

– Вот именно, – ответил он, собирая ручки и карандаши в пучок. – Я заявил Гарри, что перемены мне не по вкусу. Он ответил, что один из вариантов – выход на пенсию, и посоветовал его предпочесть. – Уилл выжидательно посмотрел на жену. Почему она ничего не отвечает и просто торчит в дверях? – Двадцать пять лет на водопроводной станции, а потом вдруг раз – и я туда уже не вернусь. – Он взял в руки какое‑то письмо. – Не верится, да?

– Да, – сказала Анджелина.

Все шло совсем не так, как ему представлялось. Собственно, у него было ощущение, что он не должен сейчас находиться в своем собственном доме. Ну, вообще‑то не должен. Его место на работе. А вместо этого он стоит здесь и не говорит жене правды. Которую должен был поведать ей еще много лет назад. А сегодня, после того как Гарри предложил ему «возможность» снова ездить в командировки, Уилл выкинул этот фортель. На него это совсем не похоже. Единственное, к чему он всегда стремился, – поступать правильно. Еще с третьего класса, с тех самых пор, как отец бросил их с матерью. Именно тогда он и понял, насколько это важно.

– Я собиралась принять душ, – потирая грудь, сообщила Анджелина. – Скоро вернусь.

– Прекрасно, – ответил Уилл. И пробормотал себе под нос: – Просто замечательно.

Он посмотрел в окно, но перед его глазами по-прежнему стояла недавняя сцена в офисе. Гарри сказал, что убил бы за возможность ездить в командировки. И пахать до изнеможения. У его Филлис большие планы на будущее мужа-пенсионера, включающие сидение с внуками и помощь ей во дворе, и эти планы Гарри совсем не по душе.

Уилл обернулся к пустому дверному проему, в котором недавно стояла Анджелина. Она снова странно себя ведет. Как тогда, в Миссисипи. Только что все было хорошо. Они на прощание обняли Айрис. А в следующее мгновение Анджелина разревелась так, что не могла говорить. Уилл как можно быстрее увел ее, но она продолжала рыдать. Через сорок пять минут он, наконец, догадался зайти в магазин и купить бутылку вина. Прихватил пластиковые стаканчики, пакет со льдом и устроил в багажнике бар, положив лед на старое полотенце. Вино со льдом напомнило ему первое, что он сделал для нее в тот вечер, когда они познакомились на свадьбе их общего друга. В тот раз вместо вина было пиво.

– Я раньше никогда не добавляла в пиво лед, – сказала Анджелина и улыбнулась.

Гарри спросил Уилла, чем тот займется на пенсии. Будет хлопотать по дому? Проводить весь день с Анджелиной? Да, подумал Уилл. Да.

Глава 3

Анджелина продолжала потирать грудь над сердцем – казалось, оно не разбито, а словно расколото пополам. На верхней ступени она помедлила. Однако на кухню не вернулась и все‑таки направилась в спальню. Там все выглядело так, точно шкаф-купе взорвался. Одежда валялась на кровати, стопками лежала на полу, свисала с ящиков комода. Анджелина полагала, что до возвращения Уилла у нее в запасе еще два часа. Она пробралась сквозь завалы, задержавшись у шкафа, заглянула в него, убедилась, что он совершенно пуст, если не считать полотенца и стакана, и двинулась в ванную. И заперлась в ней.

Исполняя заявленный план, она включила душ. Стащила с себя новую одежду и, словно лишившись кожи, замерла, уставившись на черно-белую кучку на полу. Потом подняла вещи и запихнула их в корзину для белья, сминая и утрамбовывая, хороня свои обновки вместе с тем «я», за которое некогда так долго цеплялась и которое только что прорезалось вновь.

В дýше Анджелина прислонилась головой к кафельной стенке и подставила спину под воду – Уиллову воду. Затем опустила взгляд, чтобы посмотреть на струи, стекающие по пальцам. Почувствовав, как вода собирается у ступней, сжала пальцы в кулак и ударила по стене. Снова трубы засорились!

* * *

Уилл внизу жарил на сковородке лук. Анджелина рассеянно оглядела поцарапанные шкафчики и устаревшие кухонные приборы. На столе лежала вскрытая упаковка говяжьего фарша, из-под пластиковой обертки виднелась красная спиралька.

– Знаешь, единица – самая одинокая цифра, – процитировал Уилл, поднимая взгляд и улыбаясь.

– Двойка порой не лучше, – откликнулась Анджелина. Но ей давно надоело повторять свои строчки [5].

– Это самая одинокая цифра после единицы, – продолжал Уилл. Затем раскрыл объятия, и она упала в них. Сделала то, что должна была сделать. Любой другой ответ потребовал бы слов, которых у нее пока не было.

Супруги постояли, обнявшись. Слова песен остаются с вами очень долго. Дольше, чем люди, с которыми вы слушали эти песни. В год, когда Анджелина впервые спела «Единицу» в темном кафетерии, она любила того парня с полуулыбкой, постоянно откидывавшего с глаз челку. Ради танцев села на диету, перейдя на бутерброды с арахисовым маслом и джемом, и за неделю похудела на пять фунтов. Она тогда носила коротенькое бело-голубое платье с расклешенными рукавами и завышенной талией. Наверное, песни должны исчезать вместе с людьми, с которыми вы их любили.

Когда они с Уиллом отстранились друг от друга, Анджелина произнесла:

– Мне жаль, что ты ушел с работы.

Муж пожал плечами, открыл холодильник, выровнял на верхней полке пакеты с молоком разных видов, после чего достал оставшиеся с вечера помидоры.

Уилл, пожалуй, сейчас был красивее, чем в то время, когда они познакомились; седые пряди в черных волосах придавали его облику значительность, некий налет брутальности. Как правило, он говорил окружающим, что его рост – шесть футов, прибавляя себе не меньше дюйма, и ныне его тело давало Анджелине больше оснований придерживаться этой версии. Но когда Уилл отвернулся от холодильника, он показался ей ниже, чем обычно. Лицо его было бледным, и он до сих пор не снял темные очки.

Анджелина рассчитывала, что в доме будет пусто, а Уилл продолжит работать. Их теперешняя уязвимость воскресила в ее памяти первый дождливый день, выдавшийся у Уилла на работе. Он ввалился в эту самую кухню насквозь промокший, в серой куртке, которую Анджелина купила ему специально на такую погоду. Усмехнулся: «Она водоотталкивающая, но не водонепроницаемая». Анджелина помогла ему раздеться. И поцеловала в шею.

– За обедом у меня не было аппетита, – сказал Уилл, помешивая лук. – Я решил приготовить спагетти, если ты не против. Не похоже, чтобы ты уже наметила меню.

Ее лицо вспыхнуло, и она достала из горки два бокала для вина. Если бы муж вернулся домой в обычное время, она бы уже что‑нибудь состряпала, поскольку Уилл, как ей было отлично известно, требовал, чтобы ужин планировался заранее. Для одной себя она бы отрезала кусок сыра и сжевала несколько чипсов. По вечерам ей не хотелось есть.

Вернувшись к холодильнику, на сей раз Уилл принялся выравнивать соки на другом краю полки.

– Прости, – проговорила Анджелина, подходя к мужу и вынимая из холодильника вино.

– О, извини, я уже закончил. Ты не знаешь, почему перед гаражными воротами валялась ложка, а?

Анджелина помотала головой.

– Я ее принес, – сообщил Уилл, – и сунул в посудомоечную машину.

Анджелина услышала позади шлепок брошенного на сковороду фарша, который заглушил плеск наливаемого ею в бокалы вина. Она оставила полный бокал Уилла рядом с гигантской бутылкой пино гриджио. Захватила в кабинете накинутую на спинку кресла куртку, которая после приобретения для Уилла новой, непромокаемой, перешла к ней.

– Буду ждать тебя на веранде.

– Я рядом, скоро приду, – откликнулся Уилл. Анджелина, подняв голову, замерла на миг, после чего открыла дверь.

* * *

Выйдя на веранду, она поежилась, и мысли ее переметнулись от Уилла к матери, которая тоже всегда была рядом. Анджелина села в самое дальнее от двери кресло-качалку, возле маленького столика, который Уилл смастерил, когда они познакомились. Ныне древесина растрескалась и покрылась пятнами сырости. Анджелина повесила куртку на подлокотник, отделявший ее от остальной веранды.

Когда‑то тут было всего два кресла-качалки, а теперь стояло пять.

Появился Уилл.

– В нашем распоряжении прекрасный вид, верно? – заметил он. Их маленький домик, обращенный тылом к гряде холмов, простиравшейся на севере, стоял высоко на склоне Голубого хребта в Северной Джорджии. Дневной свет мало-помалу угасал, начинался вечер. Горы застилала плотная пелена оранжевого тумана.

– Ты ведь знаешь, – продолжал Уилл, – чтобы полюбоваться нашими краями, люди приезжают отовсюду. – Он провел пальцами по защитной сетке, которую Анджелина обычно не замечала. Рядом, со свистом рассекая воздух, пронеслась птичья стая.

Анджелина снова поежилась. В детстве каждый раз, когда она отправлялась на улицу, ее мать, никогда из дома не выходившая, предупреждала: «Не подбирай мертвых птиц». Анджелина знала, что птицы летают в небе, и предполагала, что мертвые падают именно оттуда. Она как въяве видела ту коричневую птицу с глазами аллигатора и торчащими из хвоста перьями, которая гнездилась у них в гараже. Птица проносилась мимо, едва не касаясь головы девочки, а затем наблюдала, как та садится в отцовскую машину. Будто чего‑то хотела от нее. После того как птица испачкала ее любимую кофту с надписью «Битлз» липким белым пометом, Анджелина, прекратив с наскока вырываться из задней двери, стала надолго задерживаться перед ней. Она и сейчас помнила, каким шершавым и холодным казался ей металл защитной сетки, к которой она прижималась лицом, когда часами торчала там, как в ловушке, обхватив пальцами ржавую тонкую дверную ручку и водя по сетке носом. Именно тогда отец растолковал ей причину болезни матери.

«Она вовсе не боится выходить на улицу», – сказал он.

«Не боится?»

«Она боится испугаться. Боится ощущения паники. А не того, что снаружи».

Отец дал ей зонт и объяснил, что это для защиты, поэтому Анджелина много лет никуда не выходила без него. Хотя ныне, чтобы чувствовать себя в безопасности, ей уже не требовался раскрытый купол над головой, Анджелина частенько сжимала сложенный зонт в руках, высматривая птиц.

– Были сегодня новости от девочек? – спросил Уилл.

Анджелина перевела взгляд с далеких холмов на фигуру сидящего на веранде мужа. Его вопрос являлся уступкой ей: Уилл давал жене время привыкнуть к его новостям.

– От Кары никаких, – ответила женщина. – Ливи прислала по электронной почте фотографию – не свою, а поля с подсолнухами под Парижем…

– Что она делала под Парижем?

– Еще звонила Айрис: она хочет купить кое‑какую одежду для матча.

– А что, на футбол одеваются не так, как в колледж? – спросил Уилл, подошел к жене и сел рядом, мимоходом коснувшись ее ноги. Ладонь у него была широкая, ногти обгрызены до мяса. – Трудно поверить, что я больше не «водяной доктор».

Анджелина едва удержалась от улыбки, услышав прозвище, которое Кара дала отцу много лет назад, когда сидела за кухонным столом с домашним заданием и допытывалась у каждого из родителей, чем они занимаются. Анджелина объявила себя патронажной сестрой.

– Я остаюсь ею, даже если прямо сейчас не работаю, – объяснила она.

Уиллу пришлось ненамного легче.

– Что значит «контролер»? – спросила Кара. – Ты работаешь в поезде?

Уилл пробормотал что‑то насчет работы с водой.

– С водой?

Он объяснил дочери, что, проверяя воду, выясняет, не подхватят ли люди через нее какую‑нибудь болезнь. Кара начала записывать. В эту минуту Анджелина, ставя на стол стопку тарелок и кипу салфеток, оказалась у ее за спиной. «Водяной доктор», – выводила девочка крупными каракулями.

– Айрис выглядела счастливой, правда? – спросила Анджелина. – В университете.

Однако эта последняя поездка в колледж была совсем иной, чем прошлые, со старшими девочками. Она подвела некий итог.

– Мы выпустили в мир трех относительно самостоятельных дочерей, – проговорил Уилл и поднял свой бокал. – За нас.

Анджелина качнула своим бокалом в его сторону. Но он наклонился к ней и, дотянувшись до ее бокала, чокнулся. Бокалы обязательно должны соприкоснуться.

Сделав глоток, Анджелина устремила взгляд на горы.

– Настолько далеко в будущее я не заглядывала.

– А я заглядывал, – ответил Уилл.

– Я имею в виду – когда я влюбилась в тебя, то предполагала, что у нас будут дети, может, даже и трое. Но предвидеть, что они полностью подчинят себе наши жизни, а спустя много лет, в какой‑то далекой галактике, мы сумеем вернуть эти жизни обратно, не могла.

– Лично я всегда предвидел этот момент, – заявил Уилл. – Я уже представляю нас с внуками. – Он рассмеялся.

Она нет.

Анджелина предполагала лишь, что, возможно, снова вернется к пробежкам. Хотя не бегала со студенческих времен. Или будет работать на полставки в больнице. Или планировать их совместное путешествие в Париж. Или читать роман о женщине на берегу. Или готовить вместе с Уиллом, как он всегда хотел, но только развлечения ради, а не потому что необходим ужин. И больше не будет никаких рассерженных подростков. Никаких выездных игр. Никакого прессинга. Они смогут болтать хоть всю ночь напролет, даже забывая про ужин, просто потому, что ей захочется выговориться, а ему – послушать.

– Мне жаль, что я все испортил, – заметил Уилл. – Расстроил тебя.

– Меня?

– Ты разве не расстроилась?

– Но это ты потерял работу.

Нет у нее права расстраиваться. Ей надо думать о муже. Но она возлагала столько надежд на пустой дом! Слезы неудержимо хлынули наружу.

Уилл встал, опустился перед женой на корточки и обнял ее. От его шеи всегда исходил свежий лимонно-гераниевый запах дезодоранта «Олд спайс».

Анджелина судорожно вздохнула и выпрямилась.

– Это мне надо тебя утешать, – пробормотала она, вытирая уголки глаз рукавом куртки, висевшей рядом на подлокотнике.

– Я не нуждаюсь в утешении, – возразил Уилл.

И тогда она отвела глаза, устремив взгляд сквозь защитную сетку, на деревья. Уж деревьям‑то любые перемены нипочем. Они переживают их каждый год.

Уперевшись руками в колени, Уилл встал – явно медленнее, чем был способен: ни дать ни взять ржавое садовое кресло, которое сложили, перед тем как убрать. На нем все еще были приличные вещи, в которых он ходил на работу последние пять лет, с тех пор как перестал ездить в командировки: коричневые мокасины, светлые брюки, рубашка с воротничком на пуговицах и галстук.

Уилл относился к тем людям, которые все делают планомерно, точно это какое‑то положительное качество. Обычно, придя с работы, он сразу поднимался наверх и переодевался. После этого откидывал одеяло. Потом возвращался вниз и, если ужин готовил он, а не Анджелина, расставлял на столе продукты, которые должны были ему понадобиться. Затем включал телевизор. По крайней мере, когда Уилл смотрел телевизор, он не смотрел на Анджелину.

По деревьям пробежал ветер.

– Я подумываю о возвращении в профессию, – сообщила она. – Ты ведь помнишь, я постоянно проходила аттестацию. – Таков был их план на случай непредвиденных обстоятельств.

– Анджел, деньги не проблема. Мы ведь откладывали. К тому же я получил пенсионное пособие. Ни одному из нас не нужно работать. У нас все хорошо. – Он поскреб щеку ножкой винного бокала, словно чесал зудящий укус.

– Все хорошо?

– Я и так собирался на пенсию.

Само собой.

Анджелина встала и положила руку на защитную сетку. Затем повернулась и посмотрела на мужа, который должен был ходить на работу с понедельника по пятницу с восьми утра до половины седьмого вечера. Возможно, он не переоделся потому, что носит эти вещи последний раз.

– Что думаешь делать теперь? – осведомилась она.

Уилл развел руками, словно просил прихожан подняться. И рассмеялся.

– Пожалуй, нам надо раздеться и заняться сексом.

Наконец‑то Анджелина тоже рассмеялась. Наконец‑то.

– Ты всегда это предлагаешь, – проговорила она и добавила: – Налей мне еще вина.

Глава 4

На следующее утро, спустившись вниз, Анджелина обнаружила, что Уилл читает газету в пижамных штанах, халате и шлепанцах. Обычно даже по выходным он надевал старые брюки и, если было холодно, бордовую толстовку с эмблемой софтбольной команды какой‑то из их дочерей, хотя она не могла вспомнить, какой именно.

Подняв кружку с кофе, Уилл произнес – так, будто продолжал начатый разговор:

– С водой я уже наработался.

Анджелина молча прошла на кухню и включила электрический чайник. Опустила в свою зеленую кружку чайный пакетик. Уилл встал и направился к ней.

– Мне надоела эта субстанция, утекающая сквозь пальцы, – продолжал он. – Надоело ждать, пока крохи осадка опустятся на дно мензурки. Я хочу работать с чем‑то более твердым.

– Я и не знала, что ты такой несчастный, – заметила Анджелина, отходя от закипающего чайника, огибая стол и приближаясь к окнам, за которыми, впрочем, ничего нельзя было разглядеть сквозь туман.

– Анджел, не такой уж я и несчастный. Но мне снова хочется делать что‑то своими руками. Если ты не против, я устрою в подвале мастерскую?

В подвале. Прямо здесь, в этом самом доме. Чтобы каждую минуту каждого дня находиться рядом. «Чем занимаешься? Куда идешь? Что хочешь на обед?»

– Ты не против?

– Конечно, – ответила Анджелина. Почему он всегда задает такие вопросы, когда чего‑то требует от нее?

– А еще я, может быть, наконец‑таки куплю эту «музыку ветра», – заявил Уилл.

* * *

Анджелина провела день, запихивая свою одежду обратно в шкаф-купе, потом бродя взад-вперед по проходам супермаркета и под конец сидя в своей машине и поглощая поздний ланч. Засевший дома Уилл казался ей стеной, которую нельзя ни перемахнуть, ни обойти.

* * *

В тот вечер со своего места в кабинете Анджелина видела в окне одну только серую мглу: никаких сумерек, сначала серая мгла, потом черная. Шел матч «Атланта брэйвс»; она раскрыла свою книгу, вернее, то, что от нее осталось. Лучшая подруга, Кейт, подарила ей сборник «Женщина, освещенная светлячками» Джима Харрисона, но выдрала первые две новеллы, оставив только ту, которая дала название сборнику, чтобы побудить Анджелину обратиться прямо к сути.

– Ты разорвала книгу? – поразилась та. Кейт пыталась внушить подруге, что не стоит торчать в пустом доме, надо куда‑то выбираться. Это же самое Анджелина говорила своей матери – до того, как поняла, насколько та больна.

– Порча книги, как ничто иное, свидетельствует, что я о тебе забочусь, – ответила Кейт, вручая Анджелине еще и корзиночку с открыткой, на которой красовалась надпись: «Откройся миру». В корзиночке лежали розмариновое масло для ванн, большой пакет маленьких «сникерсов» и крошечный дорожный вибратор в синем шелковом мешочке.

Прошлой ночью, пока Уилл храпел рядом, Анджелина дочитала сборник Эллен Гилкрист. Ей хотелось быть героиней одного из рассказов. Женщиной, готовой на всё: целую ночь мчаться в Мексику, ограбить бар, пуститься в путь, как во сне, войти в океан, чтобы умереть. Анджелина разгорячилась, сон как рукой сняло. Поэтому она вылезла из постели и принялась искать книгу, подаренную Кейт. В конце концов корзиночка отыскалась под одним из ее черных платьев. На первой странице героиня села за руль с головной болью, избегая необходимости читать вслух мужу, который требовал этого, когда машину вел он. Возбуждение стихло. Анджелина закрыла книгу, положила ее на пол и выключила свет.

– Хватай его! – воскликнул Уилл и откашлялся.

«Бросай его», – подумала Анджелина, отдирая с внутренней стороны корешка остатки вырванных Кейт страниц. У нее скопилась небольшая кучка светло-бежевых клочков бумаги и комочков клея, которые что‑то напоминали ей, но что именно, она не знала.

– Эй, ну же! – продолжал Уилл, снова откашливаясь. – Дай парню шанс!

Анджелина взяла сумочку и, сунув туда книгу, встала.

– Ты куда? – спросил Уилл, усаживаясь на постели и шурша помятой газетой.

– Прокачусь немного, – ответила она так, чтобы муж мог расслышать, и вышла через заднюю дверь, которую… нет, не захлопнула, а закрыла, но громковато для того, кто хочет ускользнуть незамеченным. Завела свой «вольво», оглянулась на медленно поднимавшиеся гаражные ворота. А когда снова посмотрела вперед, увидела Уилла.

Анджелина вздохнула и приопустила боковое стекло.

– Ты никогда не каталась по вечерам, – заметил Уилл.

– Теперь катаюсь, – ответила она и дала задний ход.

Но Уилл по-прежнему стоял, сунув руки в карманы.

Анджелина опустила стекло до конца и высунула голову наружу.

– Я вернусь через час.

После этого муж ушел в дом, и Анджелина нажала на кнопку, опуская ворота.

* * *

После двадцати двух лет непрестанной заботы о детях она пробыла в одиночестве всего девять дней. А этого было недостаточно. Совсем недостаточно.

Глава 5

Прошло две недели с той «черной пятницы», дня, когда Уилл вернулся домой навсегда. На первой неделе Анджелина прошла переподготовку в больнице Северной Джорджии, на второй – обучение патронажным услугам в здании «Блю-Ридж» в центре города, где располагался офис Службы патронажного ухода. Теперь у нее появилась первая пациентка. Люси Дж. Крафт, замена тазобедренного сустава. Но у Люси не было телефона.

Анджелина сидела на вращающемся стуле за чужим письменным столом, вдыхая запах пачулей и уставившись в выкрашенную желтой краской стену из бетонных блоков. Номер где‑то обязательно должен быть. И она снова открыла толстую папку.

– Это Джон Крафт? – осведомилась Анджелина в трубку. – Сын Люси Крафт?

– Джон Милтон, – ответил на том конце глубокий, рокочущий голос. – Джон Милтон Крафт.

Несколько минут спустя Анджелина, укрывшись от проливного дождя под простым черным зонтом, задержалась возле своей машины. Несмотря на потрясения последних нескольких недель, вокруг нее всё выглядело как и раньше. Она посмотрела на горный хребет, давший название городу, – знакомую гигантскую голубовато-зеленую стену: там ее ждали их дом и Уилл. Оглторпские дубы на Мэйн-стрит казались зеленее, чем обычно. Еще недавно, летом, было странно думать о патронаже и представлять, как снова ступаешь на этот путь. Кара сейчас в том же возрасте, в котором Анджелина начала работать. Она ощупала взглядом верхний неровный край хребта – то тут, то там торчали одинокие деревья, отбившиеся от остальных.

* * *

В начале следующей недели Анджелина поехала искать трейлер Люси; первым ориентиром для нее служил магазинчик при автозаправке на Виктори-драйв. Четверть мили спустя она должна была увидеть справа три односекционных передвижных дома [6], выстроившиеся в ряд. Проезжая мимо магазинчика, Анджелина заметила, что на земле рядом с переполненным мусорным баком валяется нечто похожее на пластиковый навес для телефона-автомата.

Когда впереди показались три унылых белых трейлера, она сообразила, что Джон Милтон Крафт не сказал ей, в каком из них обитает Люси. Нормального подъезда к жилищам не наблюдалось, и Анджелина съежилась на водительском месте, когда автомобиль наскочил колесом на поребрик и по днищу забарабанил гравий. Припарковалась она перед ближайшим трейлером в рыжую полоску – самым обветшалым из трех. К двери был прикреплен скотчем листок бумаги с изображенным на нем номером «1». Номер размазался по бумаге – по-видимому, из-за дождей, однако сегодня светило солнце, нагревавшее приборную панель, и морозная свежесть октябрьского денька делала его желанным гостем.

В карте пациентки упоминалось о ротвейлере, и Анджелина покосилась на пассажирское сиденье. Рядом с миниатюрным новым зонтом небесно-голубого цвета, который она купила себе сама, лежал серебристо-черный перцовый баллончик, подаренный ей Уиллом на прошлой неделе. Распахнув дверцу машины, Анджелина раскрыла зонт – ненастоящее, зато более безопасное небо на крошечных металлических спицах. Слева со свистом проносились машины. С ветвей деревьев и чахлых кустов свисали пустые пластиковые пакеты. Анджелина торопливо направилась к бетонной плите, заменявшей собой крыльцо, гадая, поставляется ли та в комплекте с трейлером.

Постучав, она услышала лай. Однако алюминиевая дверь тут кажется уместной. В поддельном доме глупо обзаводиться настоящей дверью.

– Иду, иду…

– Не могли бы вы привязать собаку? – громко произнесла Анджелина, стараясь перекричать лай.

Дверь приоткрылась, изнутри донесся голос:

– Вы боитесь Старушки? – Блеснули крошечные глазки. – На улице дождь?

– В данный момент нет, – ответила Анджелина, высматривая ротвейлера, которого нигде не было видно и который уже перестал лаять. Дверь распахнулась полностью.

Гигантский кубик – вот на что походила стоявшая на пороге особа ростом четыре фута и девять с половиной дюймов и весом двести десять фунтов. Будь Анджелина такой же тучной, ее, вероятно, тоже мучили бы высокое давление, зашкаливающий холестерин, диабет и депрессия. Неудивительно, что этой женщине понадобилась замена тазобедренного сустава. Неудивительно, что она страдает от болей в животе невыясненной этиологии. Если они возникли через две недели после операции, задумалась Анджелина, их надо считать осложнением или новым заболеванием? Пациентке были прописаны антибиотики и слабительное.

– Вы патронажная сестра?

– Да, мэм. – Анджелина уже забыла, что, возможно, подошла не к тому трейлеру, но теперь догадалась, что не ошиблась. – Вы Люси Дж. Крафт?

– Да, – ответила женщина, разворачивая ходунки и отступая от двери.

Анджелина сложила зонт и вошла внутрь.

Вообще‑то запах бекона ей нравился.

Между окном и небольшой стенкой, отгораживавшей кухню, стоял ломберный столик. Рядом, в самом углу, – металлическое складное кресло. Люси с трудом втиснулась в него, прислонилась головой к стене и вздохнула.

Анджелина села в другое кресло и хотела было положить свою сумочку на пол, но, покосившись на грязный линолеум, оставила ее у себя на коленях. Между хозяйкой и гостьей на столике стояло фиолетовое пластиковое ведерко, с какими играют на пляже дети; оно было доверху наполнено пузырьками с лекарствами. Анджелина стала ребром ладони смахивать со столешницы крошки и пыль; крошки пристали к какому‑то липкому пятну, рука тоже сделалась липкой, и она вытерла ее о край стола, однако продолжала убирать мусор, мысленно подгоняя себя.

Затем Анджелина выложила на столик слева от себя медицинскую карту. Теперь кроме бекона она ощутила еще какой‑то запах, напоминавший… Трудно сказать, что именно он напоминал, но был неприятным. Она порылась в сумочке в поисках ручки и проговорила:

– Ладно. Можно называть вас просто Люси?

– Почему нет?

Анджелина улыбнулась.

– Люси, меня зовут Анджелина.

– Разумеется, – ответила Люси, заправляя за ухо сальную прядь черных с проседью волос.

Анджелина снова улыбнулась. Люси – нет.

– Хорошо, – продолжала Анджелина, – давайте просто оформим вас и уберем историю болезни с глаз долой.

– Но мне сказали…

– Я никуда не собираюсь вас забирать. Это лишь означает, что я оформлю вас в системе патронажной службы. Это нужно прежде всего для бухгалтерии и компьютерного учета. В конце вас точно таким же образом удалят из системы. Через четыре недели. Поскольку «Медикэйд» оплачивает четыре недели патронажа. Ваше полное имя Люсиль? – Анджелина прихлопнула муху.

– Люси.

– Дата рождения – первое апреля тысяча девятьсот шестидесятого года? – Анджелине показалось, что Люси выглядит старше.

Но та кивнула.

– Я тоже родилась в шестидесятом, – сказала Анджелина. – В январе. Мы с вами ровесницы.

Люси широко зевнула, скрипнув челюстью. Анджелина отвела взгляд и снова уткнулась в бумаги.

– Хорошо, ваш адрес у меня, ясное дело, есть. Вы можете получать на него почту?

Черт, какая же она язва! На двери, куда будет приходить предполагаемая почта, красовались два мясницких ножа, повешенных крест-накрест. Анджелина мотнула головой, пытаясь сгладить впечатление.

Люси назвала номер абонентского ящика, подтвердила информацию «Медикэйда» и, не читая документ, поставила свою подпись и фамилию с инициалами в указанном Анджелиной месте. Теперь пришла пора разобраться с весом пациентки. Анджелина опустила на пол принесенные ею весы. Люси, вставая с кресла, оперлась о стол и влезла на них, не потрудившись снять ни безразмерный свитер, ни грязные тапочки. Двести шестнадцать фунтов: после операции пациентка прибавила еще шесть. С помощью рулетки был подтвержден ее рост.

Затем Анджелина положила на запястье Люси два пальца, чтобы проверить пульс, и отвела взгляд. К стене над столиком были скотчем приклеены журнальные репродукции «Давида» Микеланджело, его же «Пьеты», виды Сикстинской капеллы, в том числе «Сотворение Адама», множество снимков строительных лесов и мужчин, работающих с какими‑то полотнищами. На рваных краях снимков виднелись пожелтевшие следы от скотча. На стол села муха. Анджелина измерила Люси температуру, давление и завершила осмотр.

После заполнения истории болезни, которое, со всеми жалобами на мигрени и боли в животе, объяснениями, припоминаниями, поисками документов и исправлениями, заняло больше часа, Анджелина сказала:

– Остались только сведения о принимаемых препаратах.

– А о моих мечтах вы справляться не будете?

– Обычно патронажные сестры об этом не спрашивают.

– А вы, по-моему, могли бы.

– Зачем?

– Просто могли бы.

Анджелина посмотрела на Люси.

– Давайте пройдемся по этому списку препаратов с начала до конца. Прежде всего, вы еще принимаете дилантин?

Люси наклонила фиолетовое ведерко в сторону Анджелины.

– Это который?

Анджелина отложила ручку и выставила пузырьки на середину столика. Она начала группировать их по видам в соответствии с назначением. В самом разгаре этого процесса Старушка залаяла, дверь распахнулась, и в комнату вломился громадный черный медведь. По крайней мере, так сперва показалось Анджелине, но это, разумеется, был вовсе не медведь, а мужчина в обтягивавшей небольшое брюшко черной футболке, у которого не только голова, но и огромные ручищи были сплошь покрыты длинными черными взлохмаченными волосами. Голова его находилась в опасной близости от потолка. Анджелина взглянула на Люси и подметила некоторое сходство с великаном: пожалуй, в форме лица с широким лбом и узким подбородком. Должно быть, это тот самый сын пациентки, с которым она недавно разговаривала. В медицинскую карту Люси только что были внесены сведения о ее единственной беременности в возрасте семнадцати лет (роды естественные). Следовательно, мужчина моложе, чем выглядит: ему тридцать два. Анджелина ждала, что ее представят. Однако удостоилась лишь кивка, после чего великан направился в туалет. Стука закрывшейся двери не последовало, а десять секунд спустя до Анджелины донеслись приглушенное журчание мочи и короткий треск вышедших газов, а затем – звук спускаемой в унитаз воды. Она и вообразить не могла, как можно жить вместе с кем‑то в таких стесненных условиях.

Медведь с шумом ввалился в кухню, громко зевнул и открыл холодильник. Одновременно взял красную мухобойку и шлепнул ею по столешнице.

Анджелина покосилась на Люси, которая, не сводя глаз с сына, сосредоточенно скребла указательным пальцем в затылке.

Затем раздался хлопок вскрываемой банки; Анджелина поставила было на литровый портер «Шлитц», но оказалось, что это большая банка овощного сока. Мужчина уже знакомым ей низким, грубым голосом проговорил:

– Когда закончите, надо будет покормить собаку.

Анджелина не поняла, к кому он обращается: к Люси или к ней.

После этих слов Джон Милтон с грохотом захлопнул за собой входную дверь.

– В школе от него хотели Малыша Абнера [7], а он мечтал создавать декорации. Его учителя твердили, что он вечно витает в облаках. Я так гордилась им. Теперь он рисует рекламные баннеры для щитов. – Люси впервые улыбнулась. Затем обвела взглядом трейлер, остановившись на двери. – Я забыла принять лекарство от давления.

Анджелина, которой в детстве хорошо давались игры на запоминание, сразу же потянулась к нужному пузырьку. Она вытряхнула в протянутую руку Люси с пальцами, шевелившимся, как крошечные зверята, одну таблетку. Когда Люси, вставая, оперлась о столик, большая часть пузырьков опрокинулась. Анджелина один за другим поставила все обратно. Несколько секунд спустя она подняла глаза и увидела, как ее пациентка, изучив шеренгу немытых стаканов на столешнице, выбрала тот, в котором осталось немного красной жидкости.

– Еще один опарыш, – произнесла Люси, заглядывая в раковину.

Анджелина встала. Летом она вместе с Уиллом посмотрела в передаче «Шестьдесят минут» сюжет об альтернативных методах лечения, в частности с применением опарышей, но еще никогда не видела их вживую.

– Я открываю дверь и выбрасываю их в кусты, а на следующий день они опять тут как тут, – объяснила Люси.

Анджелина нашла выключатель и щелкнула им, но свет не зажегся.

– Перегорела, – сказала Люси, взяла со столешницы вилку и подцепила, а не наколола ею опарыша, который, как выяснилось, имел вид склизкого жирного червя. И снова Анджелина ощутила неприятный душок, примешивавшийся к запаху бекона. Она стала принюхиваться, в том числе и к самой Люси, возившейся с опарышем, но определить, откуда исходит душок, снова не смогла.

Люси, ковыляя на ходунках, понесла опарыша к двери.

Надо сказать ей, чтобы узнала, откуда берутся опарыши.

– Знаете… – начала Анджелина.

– Тьфу ты!

– Что?

– Уронила эту мерзопакость.

Люси ни за что не сумела бы наклониться. Да и не собиралась.

– Надо думать, через некоторое время он отыщет дорогу к раковине, – заметила она.

– Может, я сумею его найти? – предложила Анджелина. Она забрала у Люси вилку и наклонилась. Склизкая тварь, извиваясь, ползла к грязному носку пациентки. Анджелина подставила под нее зубцы и осторожно подняла вилку, держа ее в вытянутой руке и жалея, что рука у нее не слишком длинная. Левой рукой она открыла дверь и вышвырнула опарыша в направлении единственного куста, который увидела. Потом захлопнула дверь и выдохнула.

Люси, стоя у нее за спиной, наблюдала за процессом.

Анджелина улыбнулась.

– Таблетку приняли?

Пациентка пожала плечами.

Анджелина нашла голубую пилюлю на краю раковины.

– Вы молодец, – заметила Люси.

Анджелина с удивлением вынуждена была признать, что соответствует потребностям Люси.

Положив пилюлю на толстый, распухший язык, Люси отхлебнула немного красноватой жидкости и вытянула шею вперед, точно это могло помочь проглотить таблетку.

– Готово, – сообщила она, доставая из открытой пачки на столешнице соленый крекер и запихивая его в рот. Когда Люси жевала, казалось, что она гоняет во рту какую‑то вязкую массу. Затем пациентка потянулась за бокалом с мультяшной наклейкой, в котором было немного золотистой жидкости, и залпом выпила ее.

– Вот и славно, – крякнула она.

Анджелина снова задержала дыхание и выдохнула громче, чем намеревалась.

Люси, взглянув на нее, пояснила:

– Я всегда заедаю таблетку соленым крекером. Это способствует пищеварению. – И погладила свой живот.

Анджелина покосилась на бокал, который Люси до сих пор держала в руке.

– Это со вчерашнего вечера, – сказала та. – Я всегда стараюсь оставить в бокале капельку «Эрнеста и Джулио» [8]. Чтобы с радостью предвкушать завтрашний день.

Анджелина удивилась, почему подобное никогда не приходило в голову ей самой.

Вернувшись к столику, она взглянула на часы.

– Ого. Мне уже пора. – Служба патронажного ухода отводила на одно посещение два часа.

– Что насчет лекарств? – спросила все еще стоявшая Люси.

– Я вернусь в четверг. – Анджелина сложила свои бумаги и убрала в большую сумку весы. – Могу помочь вам поменять лампочку над раковиной.

– Джон Милтон сказал, что купит лампочки.

– Когда?

Держась обеими руками за ходунки, Люси кивнула и запрокинула голову назад. Анджелина решила, что она мочится.

– Если честно, он еще с лета обещает.

– Уверена, что у меня дома найдется лишняя лампочка.

Когда Анджелина открыла дверь, Старушка опять залаяла – так громко, словно находилась прямо за спиной. Анджелина выскочила на бетонную плиту и поспешила к машине, крепко вцепившись в сложенный голубой зонтик.

Глава 6

Уилл знал, что сегодня утром Анджелине не нужно на работу, поэтому достал из ящика стола две разноцветные полосатые подложки под тарелки и разместил на столе так, чтобы их бахромчатые края соприкасались. Добавил подходящие салфетки, серебряные приборы и отступил назад, чтобы убедиться, что ничего не забыл.

Наверху хлопнула дверь, послышались легкие шаги Анджелины. Уилл посмотрел в сторону прихожей.

– Анджелина? – Она появилась на пороге, одетая в черные тренировочные штаны и белую кофту с V-образным вырезом. – Хочешь сока? – спросил Уилл.

Анджелина помотала головой. Когда она отвернулась к столу, Уилл заметил, что волосы у нее прямые и гладкие. Никаких прибамбасов. И лицо тоже чистое. Он не обратил внимания, но точно знал, что губы у нее не накрашены. Жена никогда не пользовалась губной помадой. Она была всё той же Анджелиной, в которую он когда‑то влюбился. А еще, когда она снова повернулась к нему, Уилл вспомнил, что грудь у нее с годами налилась. В руках она держала ключи.

– Омлет будешь?

– Я хожу в спортзал, – объявила Анджелина.

– С каких это пор?

– С сегодняшнего дня. В тот, который неподалеку. – Она бросила в кружку из «Старбакса», которую брала с собой в машину, чайный пакетик, залила его кипятком, быстро клюнула мужа в губы, и дверь за ней захлопнулась.

Уилл опустился на свое место за столом. Ему бы радоваться, что Анджелина выходит на улицу. Было время, когда он думал, что агорафобия матери передалась ей и она никогда больше не высунет носа из дому. Уилл встал и выглянул из заднего окна на веранду. Он до сих пор будто въяве видел, как раздавшаяся Анджелина в желтом топе для беременных (вскоре она должна была разрешиться Карой) кладет на новый кованый стол две желтые подложки под тарелки.

Стояло раннее лето; прохладным утром, сразу после их переезда в новопостроенный дом, один из первых в округе, Анджелине захотелось позавтракать на свежем воздухе. Уилл готовил очередную порцию кофе, а она направилась в патио с миской нарезанной дыни и корзинкой черничных кексов – первого лакомства, которое она когда‑то для него приготовила. После того утра Анджелина никогда больше их не пекла.

Когда Уилл услышал крики, первой его мыслью было, что жена наткнулась на змею, второй – что она упала. Когда, увидев в окно огромных черных птиц (одна сидела у Анджелины на голове, другая у ног, еще две расхаживали по столу), он бросился к жене на помощь, тело его двигалось как в замедленной съемке.

– Анджелина! – орал Уилл, перекрывая ее вопли и птичий визг. – Я здесь!

Но он еще только открывал дверь патио… Теперь ему порой снились кошмары, прежде никогда его не мучившие.

Съежившаяся Анджелина, прикрывая лицо рукой, а живот корзинкой с кексами, громко кричала. Куски дыни были разбросаны по столу.

– Брось кексы! – рявкнул Уилл, когда наконец очутился достаточно близко, чтобы отогнать переливчатых птиц с уродливыми длинными хвостами. Он попытался вырвать у жены корзинку, но она не отдавала. Уилл отказался от борьбы за корзинку и, выхватив из нее теплые кексы (а другой рукой прикрывая Анджелину), зашвырнул их как можно дальше в лес. Потом смахнул со стола дыню и пинками выкинул куски в патио. Птицы полетели за дыней, а Уилл подхватил жену на руки и унес в дом. Сел на диван и стал укачивать ее в своих объятиях, безостановочно твердя, что она в безопасности, что с ней все в порядке и он никогда не допустит повторения. Когда Анджелина успокоилась, Уилл промыл небольшие ранки на ее руке и голове и вызвал врача. Поскольку она была беременна, царапины обработали кремом с антибиотиком, чтобы не допустить инфицирования. Анджелина перестала выходить из дома.

Через несколько дней Уилл уговорил ее вернуться на работу, но она уволилась из больницы, заявив, что ей все равно скоро рожать.

Почему, черт возьми, птицы? Анджелине словно опять было девять лет, и она боялась открыть входную дверь.

А ведь они оба так мечтали о собственном патио.

В следующие выходные Уилл начал обивать веранду защитной сеткой, раздраженно стуча молотком и пытаясь с его помощью заглушить пение всех птиц во всем мире. Но спас Анджелину – а заодно и Уилла – ребенок, который избавил их от проклятия. Теперь они не высматривали птиц, а любовались Карой.

Кроме того, Каре удалось вернуть Анджелину на веранду. Там, при Уилле, малышка сделала свои первые шаги, и он позвал жену посмотреть. Анджелина как ни в чем не бывало вышла за дверь.

Уилл никогда не рассказывал ей, что позвонил в отдел по надзору за животными и сообщил об инциденте. Женщина на том конце линии по фиолетовому подбрюшью, желтым глазам и пронзительным крикам (похожим, по описанию Уилла, на «скрип ржавых ворот») заподозрила гракла [9]. По ее словам, им сообщали и о других подобных случаях. В том числе о двух неподалеку. Женщина объяснила, что сейчас сезон выведения птенцов, и птицы совершают нападения, чтобы накормить и защитить свои выводки.

В животе у Уилла заурчало, он встал и в течение минуты поджаривал бекон. В отсутствие Анджелины можно съесть все четыре куска. И спокойно почитать газету, лежащую на полу веранды. Потянувшись за ней, Уилл обратил внимание на три ящикообразных дома на другой стороне улицы и пару минут рассматривал их сквозь морось. Навряд ли он когда‑нибудь замечал, до чего они похожи. Вернувшись к плите, Уилл сделал глоток кофе и разбил на сковородку два яйца. Убрал яйцо, предназначавшееся для Анджелины, в холодильник, а подложку, приборы и салфетку – в соответствующие ящики. После чего с лопаткой в руках застыл над плитой, карауля омлет.

Потом выложил яичницу и бекон на тарелку, слил жир со сковородки в старую банку из-под кофе. Отнес тарелку на стол. Это пиршество, конечно, куда лучше банана, наскоро съеденного по дороге на работу, и все же ему следовало бы просто поджарить тост. Через день-два он войдет в колею.

* * *

Когда Уилл пил третью чашку кофе, по-прежнему штудируя газету, в дверь позвонили. Он оглянулся на прихожую. Кто там приперся, ради всего святого?

– Я уже было подумал, что дома никого, – заметил явившийся мужчина, протискиваясь мимо хозяина в квартиру. Ростом выше Уилла, он был одет в нечто вроде форменной рубашки и принес с собой металлическую канистру. Уилл скользнул взглядом по его фургону, прочтя сделанную на борту надпись большими красными буквами: «Служба дезинсекции Спрэтлина».

– Это вы сейчас на хозяйстве? А миссис Брукс где? – Незнакомец поставил канистру на пол и отцепил длинную серебристую форсунку.

– На тренировке.

– Рик, – представился мужчина и протянул руку, предварительно вытертую о штанину.

Неохотно пожимая ее, Уилл ответил:

– Уилл.

Пожатие у Рика было крепкое, и выглядел он как тяжелоатлет. На бледно-желтой рубашке с короткими рукавами, едва не лопавшимися на бицепсах, красовалось его имя. Уилл почувствовал, как живот Рика уперся ему в ремень. Он отстранился.

– Я тоже люблю спорт, – сказал Рик, взял канистру и направился в столовую, по пути разбрызгивая жидкость вдоль плинтусов.

Последовавший за ним Уилл подхватил со стола свою тарелку и стакан. К тому времени, когда он включил воду, заливая успевшие подсохнуть остатки яичницы и апельсиновой мякоти, голос Рика доносился уже из кабинета:

– Так вот, обычно я прихожу по вторникам, но пару недель назад хозяйка отменила мой визит. Сегодня я впервые смог вернуться на адрес. Последние несколько недель мы были чуток заняты.

Когда Уилл вошел в кабинет, Рик уже выскользнул в коридор, по пути к лестнице брызгая то тут, то там. Уилл, занервничав и одновременно почувствовав себя идиотом, задался вопросом, поднималась ли Анджелина с дезинсектором наверх. Затем откашлялся. Он понятия не имел, надо ли ему сопровождать Рика, но тот его не ждал, по-видимому, зная, куда идти. И Уилл просто остался в кабинете (надеясь, что Анджелина поступала точно так же), а минут через пять Рик, насвистывая, спустился на первый этаж. Затем, не останавливаясь, обогнул перила, открыл дверь в подвал и вошел туда.

Вернувшись на кухню, Уилл убрал подложку для тарелки, смахнул крошки в ладонь и вытряхнул их в мусорное ведро, все это время мусоля странную мысль, что Рику в этом доме, похоже, комфортнее, чем ему. В кабинете он бросил газету на стул и стал ждать, сунув руки в карманы. Снова появившись в поле зрения и поставив канистру на пол, дезинсектор выудил из нагрудного кармана листок бумаги и вручил его Уиллу.

– Так у вас сегодня выходной, да? Мне бы тоже отгул не помешал, но это вряд ли. Работы по горло.

Уилл приблизился к входной двери и распахнул ее.

Рик последовал за ним и снова опустил канистру на пол рядом с подставкой для зонтов.

– Ручка нужна? – спросил он, протягивая ее Уиллу.

Уилл, наконец заметив галочку, взял ручку и расписался в счете. Рик, помахав на прощанье, направился к фургону.

– Ну и дождичек, а? Передайте хозяйке: в следующем месяце я вернусь к обычному расписанию.

Уилл оставил свой экземпляр счета на узкой консоли у входной двери и отправился в столовую. Подойдя к окнам, проследил за тем, как Рик выезжает с подъездной дорожки. Еще не было и половины десятого. Уилл потер руки, словно в предвкушении стоящего перед ним блюда, но в голове крутилась мысль: «И что теперь?» Он устал от планирования, и все же каждая клеточка его тела жаждала плана.

Стоя перед окнами и позвякивая мелочью в кармане, Уилл оглядывался по сторонам и мечтал, чтобы Анджелина оказалась рядом. А потом вспомнил про подвал. У подножия лестницы попахивало затхлостью, но куда сильнее ощущался химический запах пестицида. Уилл открыл дверь в детскую игровую, но, когда раздвинул занавески, выяснилось, что деревья почти полностью загораживают свет. Он вышел, пересек прихожую и направился в комнату для гостей, в которой, насколько ему помнилось, никто ни разу не останавливался. Отдернул штору, и в помещение хлынул яркий свет. «Эта годится. Вполне». Уилл отвернулся от окна и обозрел то немногое, что в ней находилось с тех самых пор, как Анджелина поставила посередине комнаты кровать. Надо будет спросить у нее, нельзя ли сдвинуть кровать в угол и снять эту штору.

Черт побери, ведь Рик‑то Анджелину не спрашивает. Просто спускается по лестнице и придвигает кровать к стене. Что ж, это и его, Уиллов, дом тоже, верно? Если Рик не спрашивает, то и он не станет.

Снова звонят? Он никогда ничего не сделает, если ему придется постоянно подходить к двери. Уилл поднялся наверх и открыл.

Улыбка сотрудника «Федекса» погасла, он сунул фотографии, которые держал в руках, в карман рубашки, где значилось его имя: «Дейл».

– Как поживаете, сэр? Мне просто нужна ваша подпись.

Уилл поставил подпись на какой‑то электронной штуковине, напомнившей ему «волшебные экраны», которые раньше были у девочек, затем Дейл вручил ему пакет и пожелал хорошего дня. Уилл выдавил из себя «Вам тоже» и захлопнул за ним дверь. Бросил пакет – документы по образовательной зарубежной программе Ливи – на счет дезинсектора. Дейла хотя бы не пришлось пускать в дом.

Глава 7

В спортзале Анджелина заняла одну из двенадцати беговых дорожек, напротив которых располагались шесть свисавших с потолка плоских телеэкранов. Перед ней зашла невысокая женщина с аккуратным маленьким хвостиком. А после нее явилась невзрачная парочка в линялых растянутых футболках, державшаяся за руки. Внимание Анджелины привлекли темные носки, высоко натянутые на икры мужчины. Особа, которую он тащил на буксире, носила темно-синие кеды.

Анджелина проверила телефон. Ни единого сообщения. Обычно к этому времени обязательно приходило что‑нибудь от дочерей. И от Кейт. Ей так много нужно рассказать Кейт, но Кейт до Нового года подвизается волонтером в юридическом центре для женщин в Южной Африке.

Целую вечность назад, когда они с Кейт вместе снимали квартиру, Анджелина любила патронажное дело так же сильно, как Кейт юриспруденцию. Они всегда соперничали друг с другом, кто принесет миру больше добра. Победа вновь и вновь оставалась за Кейт – и остается до сих пор. Конечно, к этому сводилась только половина общения. Вторая половина была посвящена предстоящим свиданиям. В этом отношении Анджелина преимуществ не имела, поскольку в больнице Северной Джорджии ее поначалу поставили в ночные смены, однако оказалось, что пребывание в полночной клинике с ее тихими коридорами и гробовым безмолвием лучше победы в номинации «любовь», причем победа всё равно осталась за ней – и остается до сих пор.

Много лет назад, пробыв замужем всего три месяца, Кейт подала на развод. Брак, сама его идея, заявила она, порочна. Кейт высказывала данную мысль не единожды; она твердила об этом при каждом удобном случае. В последний раз – за обедом, после которого Кейт улетела в Кейптаун, а Анджелина с Уиллом отвезли Айрис в университет. Подруги встретились в Атланте, недалеко от офиса Кейт в Бакхеде, в какой‑то маленькой забегаловке, потому что Кейт хотела позавтракать, а Анджелине было все равно.

– У меня никогда не бывает времени на завтрак, – объяснила Кейт. – А я ведь люблю его больше обеда и ужина.

– Вы с Уиллом одного поля ягоды, – заметила Анджелина.

– Как поживает Уилл?

– Всё так же. – И подруги, как всегда, рассмеялись.

– Итак, – объявила Кейт, – очередной крах. Помнишь моих знакомых – Томпсонов? Они крутили любовь еще со средней школы. Но за двадцать лет семейной жизни осточертели друг другу. Вот что делает с любовью брак.

Анджелина куснула сэндвич с яичницей.

– Во-первых, эти бесконечные компромиссы вредны для личности, – продолжала Кейт. Анджелина взяла кружку с чаем и откинулась на спинку стула, позволяя подруге оседлать любимого конька. – Во-вторых, «во веки веков» – это нелепость. Люди меняются. Мне надо было заделаться политиком и инициировать законопроект об упразднении браков. «Защитим любовь! Запретим браки!» – вот какой лозунг я наносила бы на футболки, кружки и автомобильные наклейки.

– Как там Майк? – усмехнулась Анджелина.

– Отлично. Правда, снова стал поговаривать о том, чтобы съехаться. На сей раз под предлогом больших выплат по ипотеке. Не думаю, что он это всерьез. Майку известно, что я никогда не продам свой дом и никого к себе не пущу. Пока меня не будет, парень поостынет.

– Ты ведь знаешь, что Уилл – не проблема.

– Знаю, подруга.

– Он лишь нечто вроде помехи, которая не дает мне разобраться с настоящей проблемой. Но через неделю, когда мы отвезем Айрис в университет, это станет неважно. В моем распоряжении окажется куча времени и пространства. Я наконец‑то смогу вернуться к себе настоящей – кто бы она ни была в данный момент.

Анджелина опустила глаза. Она провела на беговой дорожке всего двенадцать минут. Во всяком случае, Кейт порадовалась бы, что подруга выходит из дома.

Невзрачная парочка направилась в ее сторону, уже не держась за руки, но соприкасаясь плечами и локтями, словно испытывая непреодолимое желание оставаться тем или иным способом связанными. Анджелина почувствовала, что у нее краснеет лицо и пересохло во рту. Женщина заняла беговую дорожку перед Анджелиной, мужчина – соседнюю. Анджелине стало интересно, как их зовут. На ум сразу пришло имя Надин. Спутника Надин она, немного поломав голову, нарекла Фрэнсисом. Что ж, Надин и Фрэнсис с его носками и ее кедами идеально подходят друг другу.

А вот ее саму следовало бы наречь язвой.

Анджелина подняла глаза на шесть экранов: кулинарное шоу, война в Афганистане, женщина с микрофоном, танцевавшая, кажется, не в такт грохочущей музыке, прогноз погоды с картой Соединенных Штатов, опять женщина с микрофоном и, наконец, обращение Красного Креста. Анджелина постаралась выровнять дыхание – вдох, выдох – и почувствовала, как краска отхлынула от лица, а сердцебиение замедлилось. И так приятно было запрокинуть голову и устремить взгляд куда‑то вдаль.

Глава 8

Отправиться на веранду, что они с Анджелиной обычно делали тотчас после возвращения Уилла с работы, сегодня вечером опять удалось не сразу. Когда он предложил это около половины шестого, Анджелина уронила: «Сейчас?» Уилл пожал плечами. Пока она перезванивала Каре, он отнес на второй этаж корзину для белья. А когда вернулся со своей грязной одеждой, наверх ушла Анджелина.

Но вот они наконец очутились на веранде. Низкое фанерное ограждение и медная защитная сетка остались столь же прочными, как и много лет назад, когда Уилл смонтировал их. Он надавил на сетку – она не поддавалась.

Анджелина, качаясь в кресле, рассказывала ему о своем вчерашнем визите к Люси:

– Люси… Не знаю… она особенная.

– Похоже, очень гадкая: опарыши, ножи и вонь. Еще и толстуха в придачу.

– Ничего гадкого в ней нет. Я не могу объяснить. Люси вовсе не гадкая.

– И ты собираешься вести только одного пациента? – спросил Уилл.

– Да, – ответила Анджелина отсутствующим голосом. – Неполная занятость. Один пациент.

Уилл подошел и сел рядом с ней, покрепче сжав свой бокал, точно тот грозил выскользнуть у него из пальцев.

– Именно это мне и нужно, – добавила Анджелина. – А у них там отчаянная нехватка патронажных сестер. Сотрудников по надомному уходу. – Она посмотрела на мужа. – Видимо, никому не хочется выходить из дому. – Анджелина сделала глоток. – Думаю, они надеются, что в конце концов я перейду на полную ставку.

– Ты этого хочешь? – спросил Уилл так тихо, что сам едва себя расслышал.

– Я не знаю, чего хочу.

– Понятно, что патронажные сестры нужны. Твой отец всегда говорил, что, когда ты заболеешь или состаришься, наверняка сможешь рассчитывать на окружающих.

– Только с ним самим ни того ни другого не случилось, – возразила Анджелина и поставила свой пустой бокал на стол, словно завершая разговор.

Уилл отвернулся, но перед ним был темный дом, лишь кое-где светились тусклые отблески. Чуть раньше Анджелина, наконец соизволившая спуститься, сразу же направилась на кухню. Со своего места в кабинете Уилл услыхал позвякивание винных бокалов о столешницу, а затем – скрип открывающейся дверцы холодильника. Он улыбнулся. Ему хотелось рассказать жене о своем дне, о том, как он придвинул кровать к стене, а потом обнаружил на чердаке карточный стол, который сгодится в качестве временного верстака; как снес вниз старый обеденный стол, чтобы заново отполировать его для Кары; как отправился в строительный магазин за новым шлифовальным станком и необходимыми материалами; как принялся мастерить настенную ключницу для задней двери. Как у него появилась мастерская. Но когда Уилл отважился зайти на кухню, он увидел на столешнице свой пустой бокал.

Как‑то раз, много лет назад, после рождения Ливи, Уилл заметил, что, когда он возвращается с водопроводной станции и здоровается, Анджелина отвечает, не глядя на него, и продолжает заниматься своим делом: резать морковь, подогревать бутылочку, помешивать суп, накрывать на стол, складывать белье. Так шло изо дня в день. По дому носилась Кара, на полу стояли кастрюли и сковородки, Ливи сидела в переноске. Уилл стоял на кухне и просматривал почту. Когда он спрашивал у жены, как прошел день, та всегда отвечала лишь «Прекрасно», пока однажды вечером не добавила:

– Когда ты приходишь домой, твой рабочий день заканчивается. Ты можешь расслабиться. Жизнь становится легкой. А я продолжаю работать. И конца этому нет.

И тогда, воздержавшись от перечисления назидательным тоном всех своих обязанностей (загрузка посудомоечной машины, помощь с купанием, чтение девочкам на ночь), Уилл предложил жене после его возвращения с работы вдвоем уходить на веранду, чтобы Анджелина могла отдохнуть и они оба сблизились и сплотились. Появилась традиция. Супруги на время откладывали повседневные дела – ужин, заботы о дочерях – и присматривали за малышками через окно, а когда те стали старше, уже не обращали на них внимания.

Уилл с Анджелиной выходили на веранду как два отдельных существа, а внутрь возвращались единым целым. И всё, чего хотел сейчас Уилл, – ощутить связь с женой. Сохранить эту связь. По опыту прежних дней он был уверен: если подождать, Анджелина сменит гнев на милость.

Однако теперь и он, и веранда оказались бессильны. Уилл посмотрел в том направлении, куда был устремлен взгляд жены, и увидел лишь темноту.

Глава 9

Остановившись перед трейлером номер один во время второго визита к Люси Анджелина задумалась: а кто живет в двух других? Ни машин, ни людей. Вероятно, все на работе. Анджелина снова стояла на бетонной плите перед обшарпанной алюминиевой дверью. На сей раз кроме лая до нее донеслись слова Люси:

– Она уже привязана. – И, когда дверь открылась, хозяйка трейлера добавила: – О, я собиралась развесить хеллоуинский декор еще до вашего прихода.

Внутри определенно чем‑то воняло.

Люси, в том же выцветшем домашнем платье, которое было на ней под свитером в предыдущий раз, заковыляла к комоду.

– А ходунки?

– Они только раздражают. – Люси открыла верхний ящик стола и, вскрикнув, зажала пальцами нос.

Анджелина ощутила еще более сильное зловоние – запах тухлятины.

– Весь декор испорчен! – воскликнула Люси, все еще зажимая нос.

Анджелина, не сводя глаз с пациентки, которая вытащила ящик полностью, попятилась к двери.

– Люси, осторожнее!

– Вот проклятые опарыши, – проговорила Люси. – Джон Милтон, должно быть, засунул сюда эту маленькую тыковку еще в прошлом году. А теперь она испортила ведьму, индюшку и Санта-Клауса, которых я ему подарила. – И она, выставив перед собой ящик, направилась к Анджелине.

– Я вам верю, – сказала Анджелина.

Люси закатила глаза.

– Вы загораживаете дверь. Не откроете ее?

Анджелина подчинилась и изумленно пронаблюдала за тем, как Люси выбросила на улицу все содержимое ящика, после чего отряхнула руки и вытерла их о домашнее платье. Словно обращаясь к самой себе, она пробормотала:

– Джон Милтон потом уберет.

Они сели за карточный столик, и пока Анджелина сортировала лекарства Люси, раскладывая пузырьки по пакетикам с застежкой, которые принесла с собой, ее пациентка подкреплялась карамельными «кукурузками»  из лежавшей на столике надорванной пачки.

– Значит, Джон Милтон рисует рекламные баннеры?

– На самой верхотуре, – сказала Люси. – Это его захватило в первый же день в школе. Парнишка вернулся домой – лицо разрумянилось, кончики длинных черных прядей спутались – и букварь открыл не сразу. Внутри лежали афишки, которые он нарисовал на акварельной бумаге красной и синей ручками. Джон Милтон специально сложил их так, чтобы они поместились в книге. Объяснил: «Чтобы не помялись». Тем же вечером, уходя на работу, я зашла в круглосуточный магазин и купила коробку цветных мелков – восемь штук – и пачку конторских карточек для записей. Дома отсчитала восемь штук и вместе с новенькими мелками положила ему на стол. С тех пор Джон Милтон всегда носил с собой мелки и карточки. Я следила за тем, чтобы они у него никогда не кончались. «Лимонад – пять центов»: синяя надпись на желтом фоне. «Постановка четвертого класса Волшебник страны Оз»: в этой он использовал все восемь цветов. «Постановка седьмого класса Анна Франк»: полностью черно-белая. «Рисую афиши – один долл. за шт.»: разноцветная. «Постановка старших классов Малыш Абнер»: много красного.

Анджелина, откинувшись на спинку стула, балансировала на двух задних ножках.

– Я его поощряла, – говорила Люси. – «Работай, старайся. Так устроен мир», – толковала я ему. А пачки мелков, которые я покупала, становились все больше, пока дело не дошло до коробки из ста двадцати штук. Знаете, такой, с двумя уровнями и точилкой?

Прошли годы с тех пор, как Анджелина в последний раз вспоминала о цветных мелках.

– Малец сжал в одном кулачке двадцать три красных мелка, в другом девятнадцать синих. Пересчитал и заявил: «Слишком много. Мне достаточно одного красного и одного синего».

Измерив пациентке давление (по-прежнему высокое), Анджелина заметила:

– Люси, нам необходимо поговорить о вашем весе.

– Может, обсудим какую‑нибудь другую мою проблему?

Анджелина стянула с себя черный свитер и повесила его на спинку стула. Опершись на стол, подалась вперед, раскрыла ладони и, поочередно нажимая указательным пальцем правой руки на каждый палец левой, стала перечислять преимущества:

– Снижение веса поможет в борьбе с диабетом, скачками давления и повышенным холестерином. Оно окажется полезным для сердца. Вы будете лучше себя чувствовать.

Люси отправила в рот очередную «кукурузку».

– Разве вам не хочется стать другим человеком?

Люси перевела взгляд на Анджелину и отрезала:

– Есть только одна я. И всё.

Анджелина задумалась: может, Люси и впрямь не ощущает противоречия между тем, какая она есть, и тем, какой ей надо быть?

– Внутри меня нет худышки, которая ждет не дождется, когда ее вызволят, – добавила Люси.

– Я имела в виду…

– Я все время хочу есть.

– И чего же вам хочется? – спросила Анджелина.

– Солененького. – Люси завозилась на стуле и почесала царапину на локте.

Анджелина обернулась в сторону кухни.

– Например…

– А потом сладенького, – продолжала Люси. Ее рука маленькой мышкой юркнула в пакет с «кукурузками».

– Люси, я серьезно.

– Порочный круг, – констатировала Люси.

– Вы сейчас голодны?

– Я всегда голодна.

– Прямо сейчас?

– Думаю, да, – ответила Люси. – Да.

– О голоде не думают. Его ощущают.

Люси положила руку себе на живот, точно читала по хрустальному шару.

– Да. Я голодна.

– Чего вам хочется?

– Прямо сейчас?

– Да.

– Хочу пончик с шоколадной глазурью и сливочной начинкой. Наверное, у Грэйси в «Севен-элевен» такие есть.

– Это не голод.

– Видите, я не могу себе доверять, – произнесла Люси тоном, которым вполне могла бы сказать: «Я принимаю вашу ставку и увеличиваю ее в пять раз».

– Боже мой, Люси! Жить означает не только есть!

Глава 10

Выйдя от Люси, Анджелина отправилась прямо домой, но, увидев, что ворота гаража подняты и внутри стоит машина мужа, проехала мимо. Пустой дом ее мечты включал в себя Уилла только по утрам и вечерам, а поскольку теперь он находился там всё время, из мечты был исключен.

Ее обогнал потрепанный серебристый автомобиль, на заднем стекле которого красовалась наклейка с фиолетовой надписью: «А если я такая?» Анджелине захотелось узнать, как выглядят такие. Она прибавила скорость, но не сумела перестроиться на другую полосу, серебристое авто промчалось на желтый свет, а Анджелина остановилась.

Небо было уже не такое чистое, как утром. Его заволокли слои облаков: белый, серый, белесо-голубой. Серый слой казался тоньше остальных, все его облака будто прилипли к небу, и чудилось, что они навсегда застынут на месте и больше никогда не прояснеет и не пойдет дождь.

Анджелина нажала на газ и покатила в потоке машин. Впервые она увидела Уилла на балконе банкетного зала отеля «Саванна», где отмечала свадьбу ее подруга. Он стоял, облокотившись о перила, рукава его белой рубашки были закатаны, в руке пиво. И эти глаза… С этим мужчиной она построила свою жизнь. Они следовали одним путем, оба стремились к одному и тому же. Но Уилл ездил на своей прошлой машине, пока у нее не отвалился бампер.

Анджелине понадобился глоток воздуха. Она свернула на офисную парковку и распахнула дверцу. Сделала вдох, вылезла и привалилась к жесткому корпусу автомобиля. В животе у нее заурчало, и она представила кухню: Уилл поджидает ее с разноцветными подложками для тарелок в руках.

На дальнем краю парковки в здании бизнес-центра у окна стоял мужчина. Задавался ли он вопросом, где его жена? Или думал о том, что не хочет возвращаться домой? Он не колотит по стеклу, как Бен на церковных хорах в конце «Выпускника». А она не Элейн, которая вот-вот сбежит с собственной свадьбы. Анджелина вспомнила последнюю сцену фильма, когда эти двое едут в автобусе, уставившись прямо перед собой широко раскрытыми глазами. Что дальше? Но вместе с тем – а если?..

В кабинет мужчины вошла какая‑то женщина, и он отвернулся от окна. Анджелина сунула руки в карманы, пиная валявшиеся на земле желуди. В карманах было пусто. Ни перчаток, ни гигиенической помады, ни бумажного платочка. Пальцы свободно шевелились в мягкой пустоте. А если она сделала не то, что следовало?

Анджелина повернулась к машине, положила руки на ее крышу и опустила на них подбородок. Она видела лесистые вершины Голубого хребта, которые по какой‑то научной причине казались голубыми, а не зелеными. Хребет начинался здесь, в Джорджии, струился по Южной и Северной Каролине, Теннесси, Виргинии, Западной Виргинии, Мэриленду и наконец иссякал где‑то в Пенсильвании.

Глава 11

Анджелина открыла глаза в темноте. Почувствовав, что Уилл заворочался, схватилась за одеяло и, ощутив сильное натяжение, дернула его на себя. Если позволять Уиллу дюйм за дюймом перетягивать к себе одеяло каждый раз, когда он перекатывается на другой бок, то к утру она окажется совершенно раскрытой. Теперь Анджелина себя в обиду не давала. К тому же, потянув на себя одеяло, Уилла не разбудишь, для этого нужно приложить куда больше усилий. Когда девочки были маленькими, он никогда не слышал их плач по ночам.

Четыре часа две минуты. В Миссисипи еще только три. Интересно, легла ли Айрис. А в Париже уже десять утра. Ливи, наверно, на занятиях. Кара, конечно, дрыхнет. Она всегда дрыхнет. Спит ли сейчас Люси или лежит в темноте без сна? Анджелина встала. «Не думай!» Посмотрела в окно и заметила, что на улице не такой уж непроглядный мрак. Завтра после работы надо будет заехать поменять масло в машине. Направившись в ванную и резко свернув к унитазу, Анджелина задела дверной косяк. «Не думай!» Если дать волю мыслям, потом не спится часами. «Спусти воду. Не думай!» Принимать ксанакс слишком поздно. «Марш в постель!»

Анджелина снова легла на бок на своем маленьком пятачке кровати: одна подушка за спиной, другая под грудью. Положила на глаза прямоугольный шелковый мешочек с фасолью. Всё равно не спится. Долгие годы девочки будили ее посреди ночи: сначала в младенчестве, потом из-за страшных снов, позднее – возвращаясь со свиданий. Теперь наконец‑то опять можно дрыхнуть всю ночь напролет, только не получается. Анджелина выскользнула из постели и вышла из спальни в коридор. Она не только никогда не умела предвидеть следующий этап, но и не пробовала оглядываться назад. Анджелина прислонилась к стене и уставилась на ряд закрытых дверей, из-под которых не просачивались ни музыка, ни свет. Темнота да стук капель из протекающего крана в одной из ванных комнат.

Глава 12

Анджелина накрыла голову подушкой, но всё равно было слышно, как открывается ящик стола, звякает банка кофе, журчит вода, дребезжит крышка сковороды. Через минуту до нее донесется запах кофе. Уилл по-прежнему, как и во времена, когда он работал, встает раньше нее, но теперь занимается приготовлением завтраков – обильных завтраков. Запахи яичницы, колбасы – и бекона! – витают в доме целый день.

Двадцать минут спустя Анджелина мимоходом заглянула в кухню.

Уилл, стоявший у плиты, поднял на нее глаза. В каждой руке он держал по половинке скорлупы, на столе лежали две подложки под тарелки.

Женщина взяла свою сумочку и ключи.

– Не позавтракаешь?

– Выпью кофе на работе.

– Когда вернешься?

– Точно не знаю, – равнодушно уронила Анджелина, точно за его вопросом и ее ответом ничего не стояло. – Возможно, после собрания поеду в спортзал. – Она поцеловала мужа в щеку и, развернувшись, вышла за дверь.

В конце подъездной дорожки Анджелина притормозила, пропуская следовавшую мимо машину, и вспомнила, как раньше заботилась о подложках. И о салфетках в тон. Волновалась из-за порванных обоев и трещин на штукатурке. А теперь отстранилась: смотрит на собственный дом будто с улицы, мимоездом, как все эти последние дни, и видит Уилла с разинутым ртом – недоумевающего, потерянного…

Анджелина стукнула кулаком по рулю. Уилл хороший человек, а она – ужасный. И к тому же она все больше и больше отвлекается, забывая, зачем ей вообще нужен этот пустой дом. Такое ощущение, будто некий великан раскрутил ее, как юлу, и придерживает гигантским пальцем, стараясь отойти на безопасное расстояние до того, как она сорвется с места.

* * *

После короткого пятничного собрания в Службе патронажного ухода Анджелина поехала в спортклуб. Бодро перебирая ногами на беговой дорожке под звуки очень громкого рэпа, она стала рассматривать зал. Две девицы студенческого возраста (в кофтах в тон шортам) под предводительством накрашенной женщины в красной футболке с надписью «Тренер» направлялись к тренажерам у окон. А вот Надин с Фрэнсисом. Анджелина чуть не помахала им рукой. На Надин были старомодные очки в черной оправе, и только теперь Анджелина заметила, что у той выпирают передние зубы. Надин готовила тренажер, а Фрэнсис в своих темных носках сидел напротив нее – не упражнялся, просто наблюдал. Пока Надин устанавливала вес, а затем высоту сиденья, он неотступно провожал ее взглядом. Потом внимательно проследил за тем, как она, будто воспаряя, поднимается с корточек. Когда Надин закончила, Фрэнсис заполнил собой разделявшее их крошечное пространство, белым полотенцем бережно вытер пот с ее лба и щек. И после секундной паузы поцеловал в губы. Прямо там, в спортзале, под громкую музыку, в запахе пота, среди людей, которые делали приседания.

Анджелина осмотрелась, чтобы выяснить, заметил ли это кто‑нибудь еще, но Надин и Фрэнсис, кажется, были участниками ее собственного, персонального реалити-шоу. Дальше должен последовать крупный план Надин, которая произнесет в камеру: «Что я делаю, когда хочу встряхнуться? Спускаюсь в „Севен-элевен“, покупаю пиво в такой высокой банке и пачку сигарет. Лучше ничего не придумаешь. Любимый журнал? Я ими не интересуюсь». Потом камера наездом покажет кеды, слишком короткие штаны и невидимки, которыми подколоты короткие пряди, не попавшие в хвост. Эта прическа с челкой, разделенной посередине пробором и свисавшей, точно куцые крылышки, по обеим сторонам лица – не выбившейся из-под невидимок, а выпростанной намеренно, – была при любых обстоятельствах противопоказана скучным каштановым волосам Надин.

Лицо у Анджелины запылало. Она потянулась рукой к горлу. Какая же она язва! Критикует окружающих как дышит – на автомате. Этому пора положить конец. Как же хочется, чтобы ее первой реакцией было раскрыть объятия.

Надин и Фрэнсис неторопливо направились к беговым дорожкам. Мужчина провел пальцем по спине своей спутницы, что, кажется, заставило ее улыбнуться. И не просто улыбнуться. Надин прямо‑таки искрилась. Эта особа со своими дурацкими невидимками и кедами вся сияла. Будто она счастлива быть именно такой, какая она есть.

У Анджелины пискнул мобильник. «Молоко закончилось». Она снова вставила его в маленькое гнездо для телефона на беговой дорожке, увеличила скорость и наклон, после чего перевела взгляд на висевшие над ней шесть экранов.

Глава 13

Входя в новую кофейню, которую приметил несколько недель назад, еще когда ходил на работу, вместо звяканья колокольчика, традиционно раздающегося при открывании дверей, Уилл услышал звуки песни «Я патриот» и безошибочно узнаваемый голос Джексона Брауна. Он громко рассмеялся. Музыка! Про музыку‑то он и забыл!

И Уилл сразу помчался бы домой, чтобы придать своей мастерской нечто вроде музыкальной атмосферы, если бы из-за стойкой не нарисовался высокий парень, который, откинув с глаз длинные прямые пряди, сказал:

– Привет, меня зовут Клайд. Что вам подать?

Уилл кивнул, шагнул вперед и уткнулся взглядом в грифельную доску над полками с кружками и стеклянными банками с зерновым кофе. Он был почти уверен, что попросит капучино, поскольку дома его не приготовишь. На подставке для торта, которая стояла на стойке, под стеклянным колпаком красовались клюквенные кексы с сахарной посыпкой, выглядевшие по-настоящему аппетитно. Жаль, что у него нет привычки к перекусам между приемами пищи. Он сделал заказ, и Клайд уточнил:

– Здесь или с собой?

– Здесь, разумеется, – ответил Уилл. Ему вдруг показалось, что он сто лет не выходил из дома.

– Супер! – ответил Клайд. В заведении больше никого не было.

Уилл пожалел, что не захватил с собой книгу. Надо в следующий раз не забыть.

– Клайд, а у тебя есть девушка?

Клайд перестал вспенивать молоко.

– Девушка? Есть. – И вернулся к своему занятию.

– Ей с тобой хорошо? – Уилл привалился к стойке бедром.

Клайд снова остановился.

– А разве, типа, не должно, если она моя девушка?

– Справедливо, – ответил Уилл, вдыхая насыщенный кофейный аромат. – И я рад за тебя.

Клайд навис над кофемашиной, сосредоточенно нахмурившись, медленно перенес кружку с пышной пеной на деревянную стойку и начал медленно перемещать по ее поверхности. На полпути он выпустил кружку из рук, чтобы снова откинуть с глаз длинную челку.

Уилл положил на стойку пятерку и, развернув кружку, взялся за ручку. На ее боку красовалось название кофейни: «Тихий дом». Он снова усмехнулся, подумав, что Анджелине это место понравилось бы.

– Моя мать без ума от Джексона Брауна. – Клайд закатил глаза.

Уилл бросил сдачу в стеклянную банку на стойке.

– И что ты делаешь, чтобы понравиться девушке? – спросил он, склонившись над кружкой и делая глоток кофе, правда, отхлебнуть получилось только пенку.

– Да ничего особенного, – ответил Клайд.

– Угадай, как давно я женат.

Парень пожал плечами.

– Давай, предположи.

– Девять лет, – сказал Клайд.

– Двадцать три года!

– Мужик, я столько на свете живу! По-моему, и десять лет уже немалый срок.

– Мой отец бросил мою мать через десять лет, – заметил Уилл и замолчал, услышав музыку – разве она играла все это время? Потом заметил на потолке в углах помещения крошечные прямоугольные колонки. – После этого я больше ни разу с ним не разговаривал.

– Жесть, мужик.

– А мать моей жены была сумасшедшая, – продолжал Уилл, облокачиваясь на стойку. – Никогда не выходила из дома. Умерла в ванне, где лежала целыми днями. Хочешь знать, в чем заключается ирония?

Клайд едва заметно кивнул.

– Моя жена вообще не хочет находиться дома. – Уилл сделал глоток кофе, и ему снова не досталось ничего, кроме пенки. – Что, и впрямь надо выхлебать все это, чтобы добраться до кофе, а?

– Я не пью капучино.

– Наверное, мне тоже не стоило. – Однако при следующей попытке ему все‑таки удалось добыть немного кофе. – Черт побери, не того я боялся.

– У нас есть патио за домом, если хотите посидеть снаружи, – сообщил Клайд.

Уилл решил, что хочет.

В патио тоже звучала песня Джексона Брауна – «Под разверзающимся небом», и Уилл, повернувшись на звук, раздававшийся у него над плечом, обнаружил маленький черный динамик над дверью. Патио представлял собой новенькую, судя по виду, зацементированную площадку позади ресторанчика, в стороне от дороги. Три деревянных стола с лавками. Справа – большой раскидистый дуб с ярко-красными листьями на вершине. Когда Уилл направился к столу, под ногами у него зашуршала коричневая листва, подметать которую, скорее всего, было обязанностью Клайда. Уилл сел и, сделав хороший глоток, тыльной стороной ладони стер пенку над губой. По последним нескольким нотам «Вглядываюсь в тебя» он вспомнил, что следующей будет «Покачай меня на воде». Это были песни Анджелины – песни, которые он знал, потому что слушал их вместе с ней.

На край стола села коричневая птица, затем подпрыгнула ближе; перья в ее хвосте топорщились во все стороны. Уилл поднял палку, намереваясь запустить ею в крылатую нахалку, но та улетела раньше.

Глава 14

Анджелина остановилась рядом с ярким, блестящим красным грузовиком, припаркованным перед трейлером номер один, как раз в тот момент, когда его дверь распахнулась и оттуда вывалился «медведь», зыркнув на нее так, словно видел насквозь. Обычно, когда мужчина так смотрел, Анджелина нервничала и опускала глаза. Но в лице Джона Милтона читалось нечто такое, что отвести взгляд было невозможно. Она заглушила мотор.

Черные волосы у него на голове и руках все так же торчали во все стороны, а футболка по-прежнему не полностью прикрывала брюшко, к которому ей по какой‑то странной, очень странной причине безумно хотелось прикоснуться. Футболка была мятая. Вероятно, этот тип сполз с кровати и подобрал с пола первую попавшуюся. А спал, возможно, голым. Нет, не «возможно». Наверняка.

От этих мыслей краска бросилась Анджелине в лицо, и она вдруг поняла, что все еще сидит в машине. Просто сидит. Она принялась собирать привезенные с собой вещи: лампочку, которую, наконец вспомнив о ней, сунула в свою сумочку, складную стремянку и небесно-голубой зонт, лежавший на полу.

Когда она открыла дверцу машины, красный грузовик с грохотом отъехал: Джон Милтон, не оглянувшись, погнал на шоссе.

«Хорошо, что он убрался отсюда», – подумала Анджелина и всё же ощутила какую‑то опустошенность. Она готовилась к противостоянию – на мысль о нем наводил взгляд Джона Милтона, смотревшего на нее с вызовом. Но что это был за вызов, женщина не поняла.

Ящика с декором и опарышами уже не было. Анджелина постучала. Раздался лай, затем голос хозяйки дома:

– Она привязана, привязана.

Люси, не дав себе труда поздороваться, заковыляла, переваливаясь с ноги на ногу, к своему стулу.

Анджелина вошла и положила сумочку на стул, попутно заметив, что ящик вернулся на свое место в комод, пузырьки с таблетками, рассортированные ею по пакетикам, лежат в фиолетовом ведерке в центре карточного столика, а комната наполнена тем же сладковатым зловонием, что и раньше. Раскладывая стремянку, краем глаза она увидела еще одного опарыша, прилепившегося к канализационной трубе. Она надеялась, что, после того как вычистят ящик, опарыши исчезнут. Джон Милтон, конечно же, привел ящик в порядок.

Поскольку светильник располагался над раковиной, Анджелина не могла поставить стремянку прямо под него, и ей пришлось наклониться вперед, чтобы выкрутить четыре винтика. Теперь пахло чем‑то еще, вроде капусты или печенки, и она покосилась на плиту, но там ничего не готовилось. Колпак светильника чуть сдвинулся, и изнутри посыпалась мелкая пыль. Анджелина зажмурилась и отвернулась.

– Черт, – произнесла Люси, поднимаясь.

– Что?

– Опарыши.

– Да, я заметила одного в раковине, – ответила Анджелина. – Думаю, мы займемся им после того, как я поменяю лампочку. – Она почти сняла колпак, и он неожиданно оказался очень тяжелым.

– Нет, – возразила Люси. – Теперь тут…

А затем из отверстия, которое открылось в потолке, выпало что‑то большое, и обе женщины завизжали. Анджелина спрыгнула с лестницы, держа в руках колпак светильника, который кишел извивающимися опарышами – их было слишком много, не сосчитаешь. Она подбежала к двери и, распахнув ее, отправила мерзких тварей вместе со светильником в полет, после чего захлопнула дверь и привалилась к ней, точно опарыши могли вломиться обратно. До нее донеслись слова: «Боже, помоги нам», которые Люси безостановочно повторяла, уставившись в раковину и зажав обеими руками нос.

Анджелина тоже прикрыла нос рукой и подошла ближе. Опарыши (сотни опарышей!), мухи и – пушистый беличий хвост. Ее вырвало прежде, чем она успела выскочить за дверь – у нее хватило времени лишь на то, чтобы оттянуть перед свитера, подставив его вместо ведра, – а за ее спиной тяжело топала Люси.

Анджелина припала к трейлеру, стараясь держаться под чересчур маленьким свесом крыши с противоположной стороны от того места, куда упал светильник. Завела руки назад, задрала спинку свитера, перетащила ее через голову и сняла свитер. Поискала, куда бы его положить, а потом просто отшвырнула от трейлера. Ей захотелось кока-колы. В детстве, после того как ее рвало, мама всегда давала ей колу.

Она прижалась затылком к стенке трейлера и зажмурилась, но перед глазами маячила дохлая белка, падающая на нее с потолка. Снова открыв глаза, она увидела на телефонных проводах над шоссе стаю ворон.

В любом случае уйти она не может. Ее ключи – в сумочке, которая находится внутри вместе с дохлой белкой и опарышами.

Это напомнило ей о Люси. Та прижала руку к сердцу и побелела. Анджелина подошла и взяла пациентку за запястье, чтобы проверить пульс, который оказался учащенным, но ровным. Анджелина помогла Люси сесть на складной стул с плетеным пластиковым сиденьем, размахрившимся по краям.

– Медленно дышите вместе со мной. Теперь покашляйте.

Жеманный – слово, которое Анджелина не хотела применять к себе и никогда бы не подумала, что его можно применить к Люси. Однако кашель Люси был именно жеманным.

– Кашляйте сильнее, Люси.

– Мне не хочется кашлять.

– Кашель сжимает сердце. Оказывает на него давление. Помогает ему восстановить нормальный ритм.

– Хотите меня уверить, что оказывать давление на сердце – это правильно?

– У вас что‑нибудь болит?

– Раньше я без проблем ходила еще быстрее. – Как эта женщина могла не замечать падающих с потолка опарышей? – Там, наверху, была белка! – проговорила Люси, покачивая ногой длинную травинку.

– Почему вы не попросили Джона Милтона помочь вам выяснить, откуда берутся опарыши?

– У вас есть дети?

– Кто‑то должен там прибраться.

Люси посмотрела на Анджелину.

– Я патронажная сестра, Люси!

Люси отвернулась к улице, Анджелина села на большой ржавый бак из-под краски. Пока Люси смотрела на дорогу, Анджелина наблюдала за воронами. Без свитера ей стало холодно. На Люси был короткий серый свитер, но он едва прикрывал объемистое тело пациентки. Анджелина снова перевела взгляд на ворон. Те расселись по обе стороны двери.

Люси похлопала себя по груди, полезла в карман и вытащила маленькую коробочку «Хот тамалес» [10]. Высыпала себе в ладонь пригоршню драже и, не сводя глаз с дороги, передала коробочку Анджелине над разделявшей их небольшой бетонной плитой. Та взяла коробочку и тоже отсыпала себе горсть красных конфет, после чего вернула ее владелице. Делая это, Анджелина вдруг заметила в Люси нечто напомнившее ей Надин. Люси будто искрилась или сияла. Вид у нее был довольный.

Белые облака в лазурно-голубом небе плыли чуть свободнее, чем обычно, словно некто незримый отпускал их на волю.

Через некоторое время Анджелина встала.

– Люси, у нас там бардак.

– Знаю, – откликнулась Люси.

– А еще внутри остались моя сумочка и ключи, так что мне необходимо туда вернуться. Ваша жизнь тоже там, внутри, так что и вы должны последовать моему примеру.

Люси посмотрела на нее, приоткрыв рот. Анджелина представила, как она произносит: «К черту все это, давайте просто свалим отсюда».

– Чем дольше мы ждем, – продолжала Анджелина, – тем дальше расползутся опарыши. И с чем тогда нам придется иметь дело?

– Кажется, справа в шкафу есть несколько уолмартовских пакетов.

Анджелина протянула пациентке руку, та ухватилась за нее, поднялась. Анджелина отступила, пропуская Люси вперед.

Внутри они держались вплотную к наружной стене и друг к другу. Люси открыла шкаф в прихожей и передала Анджелине два больших серо-голубых уолмартовских пакета, набитые другими пакетами.

– Есть у вас какие‑нибудь тряпки? Или перчатки? – осведомилась Анджелина, стараясь не дышать через нос.

Люси осмотрелась и помотала головой.

– Ладно, первое, что нужно сделать, – это убрать отсюда весь хлам. – И Анджелина, словно они были детьми, вытаскивающими наряды из старого сундука с барахлом, постановила: – Я возьму эти три огромных пакета и вложу один в другой. А вы берите два пакета поменьше и наденьте их на руки, как перчатки.

Люси взяла пакеты и начала оборачивать ими руки.

– Что мы сделаем с белкой, – спросила Анджелина, – когда положим ее в пакет?

– У магазина «Севен-элевен» есть мусорный бак. – Люси кивком указала влево.

– Тогда вы могли бы отнести ее туда.

– А вы могли бы отвезти ее туда.

– Люси, я не повезу дохлую белку в своей машине.

– Думаете, мне стоит тащиться так далеко?

– Вы должны проходить такое расстояние ежедневно, – возразила Анджелина, надевая на каждую руку по пакету. – Мы говорили об этом в прошлый раз, перед тем как я ушла.

– Однако я этого не делаю.

Анджелина вздохнула.

– Я стану ловить опарышей, – сказала Люси. – Это будет мой вклад в дело.

– Давайте постараемся не думать об этом. Вдвоем мы возьмем белку и положим ее в пакет. Я завяжу его и отправлюсь к мусорному баку.

Люси в знак готовности подняла руки в «перчатках» из уолмартовских пакетов.

Анджелина помимо воли тоже подняла руки.

А затем, держа руки в пакетах, как пистолеты, женщины вошли из прихожей в комнату. Анджелина лелеяла некоторую надежду, что дохлой белки там уже не окажется. Но белка никуда не делась. И мухи тоже.

Голубые руки в пластиковой обертке потянулись к трупику и взялись за него, но подняли только маленький кусочек белки. Анджелину снова затошнило. Женщины без слов опять протянули руки к белке. «Смотри на мятый пакет. Смотри на буквы в слове „Уолмарт“». Анджелине и Люси удалось кусок за куском переложить белку и бóльшую часть студенистых опарышей и навозных мух в здоровенный пакет. Анджелина перекрутила его ручки и завязала их узлом.

Прежде чем закрыть дверь, она оглянулась на свою пациентку, в одной руке державшую открытый пакет, а в другой – вилку.

Глава 15

На смену ясному лазурному дню пришел пасмурный вечер; морось легко проникала на веранду сквозь защитную сетку. Появившиеся под конец яркие, трепещущие красно-золотые отблески, казалось, меркли на сером фоне, и это напомнило Анджелине, с каким нетерпением она ждала, когда деревья стряхнут с себя увядшую листву. Она наполовину застегнула молнию на старой Уилловой куртке, накинутой поверх чистой футболки и пижамных штанов, которые надела после ванны, и положила ладонь на мягкую, потрепанную серую материю рукава.

Проигнорировав двухчасовой лимит, Анджелина пробыла у Люси почти четыре часа, а приехав домой, тотчас схватила пакет для мусора и устремилась в душ. Дохлая белка ее не тревожила; с ней они легко разделались. Беспокойство вызывали опарыши. Какой‑нибудь маленький мерзкий червяк мог прицепиться к ее одежде. Или забраться в волосы.

И белая футболка, и черные тренировочные штаны, и спортивный топ, и нижнее белье отправились в мусорный пакет: Анджелина затянула завязки, завязала их узлом, затем выдавила из пакета воздух и, перекрутив горловину, свернула здоровенный узел. А тело отправилось в душ. Анджелина тщательно отскребла кожу, опустошив бутылку с эвкалиптовым гелем для тела. Трижды вымыла голову. И под конец погрузилась в ванну.

Анджелине было восемь или девять лет, когда она осознала, что ее мать никогда не выходит из дома, и примерно в то же время в гараже появилась птица. Однако с зонтами, раскрывавшимися статуей Свободы, мостом Золотые Ворота, Великими озерами, мир Анджелины становился больше, тогда как мир ее матери продолжал съеживаться. Сначала та свободно расхаживала по всему дому, потом – только по кухне, прихожей, своей спальне и ванной. К той поре, как Анджелина уехала в колледж, мать похудела, ссохлась и больше не выходила из спальни. Однажды позвонил отец и сообщил, что мама перебралась в ванную комнату и спит в ванне. Анджелина закричала, чтобы отец что‑нибудь предпринял, кого‑нибудь вызвал. А он разрыдался. Потом заплакала и она. Отец боялся, что, если он силой втолкнет жену в машину скорой помощи, та разобьется вдребезги. Так что инсульт случился у нее прямо там, в ванне.

Наутро после похорон матери Анджелина спустила более двух сотен долларов на ароматические масла и душистую пену для ванн. Купила толстые белые полотенца. И в течение нескольких недель заставляла себя ежедневно принимать ванну. Когда она лежала в ванне, смерть матери лишь изредка вставала в ее памяти. Девушка внушала себе, что ее мать была душевнобольной. А она – нет.

Вышел Уилл и остановился у защитной сетки, прочно утвердившись на деревянных половицах. Анджелина поставила ноги на перекладину в нижней части кресла-качалки и раскачивала ее всем весом тела. Сейчас, после душа и ванны, окруженная мягкой серой полумглой, она чувствовала себя чистой и защищенной. Лучше пасмурных могут быть только дождливые дни, которые Анджелина полюбила еще в детстве, – когда не надо выходить на улицу, а те, кто уже там, прячутся под зонтами.

Уилл чихнул, и звук его чиха надолго повис в воздухе.

– Будь здоров, – сказала Анджелина.

Даже в сумраке она видела, какой потускневший у него взгляд, и с грустью вспоминала, как, бывало, загорались его глаза при ее появлении, как вспыхнули они месяц назад, когда Анджелина прильнула к нему в домике на берегу озера после того, как они отвезли Айрис в колледж. Она обернулась к пустому дому, и на ум вдруг пришел вопрос, заданный ей Карой по телефону на минувшей неделе:

– Какие чувства ты испытываешь, вернувшись на работу, мам?

– Такие же, – ответила Анджелина.

– Такие же, как?..

– Как и в любой другой день.

– Но ведь у тебя двадцать лет не было никакой другой работы, кроме домашней.

– Знаю.

Анджелина отхлебнула глоток вина. Помогать Люси ей нравилось так же, как растить детей. Это почти одно и то же. И тем не менее сегодня что‑то было иначе. Она еще не понимала, что именно, но знала: что‑то изменилось.

Мимо пролетело несколько крупных птиц – слишком быстро, чтобы Анджелина успела их распознать. Она подумала, что на нее это не похоже: развлекаться наблюдением за птицами с той самой веранды, где крылатые твари на нее напали, однако, как ей в какой‑то момент сделалось ясно, то нападение, несмотря на весь его ужас, подтверждало, что, вопреки ее опасениям, ею владел именно страх, а не безумие. И Анджелина стала испытывать благодарность. Теперь, когда она находилась в полной безопасности на защищенной сеткой веранде, ярко раскрашенное оперение птиц и их свобода завораживали ее. В прошлом году она даже купила атлас-определитель. И уже знала, что черные птицы у трейлера Люси – это ворóны, потому что вóроны крупнее и оперение у них более пышное. К тому же ворон – чаще всего одиночка, но если вороны собираются в стаи, то недаром считается, будто они предвещают беду.

Анджелина покосилась на Уилла: кажется, теперь глаза у него закрыты. Сначала она пыталась ставить свой бокал на стол в оставленный им ранее круглый мокрый след, но круг этот с каждой попыткой лишь расширялся. Теперь она всякий раз намеренно ставила бокал в другое место. Маленькие влажные кружки на столешнице напомнили ей опарышей. В приснопамятном телесюжете показывали, как использовать опарышей в лечебных целях: они едят только мертвую плоть, обходя стороной ткани, которые еще можно спасти, что не всегда замечают врачи.

После «лечебных опарышей» Морли Сейфер, даже без перерыва на рекламу, принялся рассказывать об автодроме «Атланта мотор спидуэй», где Уилл Петти и Клемсонский университет разработали программу безопасного вождения для подростков. Анджелина с Уиллом изумленно наблюдали, как дети намеренно пускают машины в занос, чтобы дождливым пятничным вечером, когда это произойдет случайно, они оказались готовы. Одна малютка с прямыми белокурыми волосами сообщила: «Я такая трусиха! Когда я попробовала это в первый раз, то выпустила руль из рук и завизжала». Но на третий раз, как продемонстрировала камера, установленная в салоне, девочка начала спокойно поворачивать рулевое колесо в сторону заноса. Интервью взяли и у руководителя программы, который объяснил: «Руки следуют за взглядом». Анджелина запомнила эту фразу. «Если взгляд направлен на отбойник, – продолжил руководитель программы, – вы непременно в него врежетесь. Мы учим ребят смотреть туда, где они хотят очутиться».

Уилл откашлялся.

Анджелина распрямила ноги, вынудила себя поставить их на землю и последовала за Уиллом в дом, успев оттолкнуть дверь, прежде чем та закрылась, и оглянулась на окутанные мраком горы вдалеке.

Глава 16

После того как Люси крикнула изнутри, что дверь не заперта, Анджелина вошла под привычный лай Старушки, и ее взору предстало непривычное зрелище: Люси, склонившаяся над кухонным столом. Однако, увидев, что обе руки ее пациентки погружены в нечто напоминавшее сбитого машиной зверя, Анджелина попятилась.

– Джон Милтон подстрелил оленя! – восторженно воскликнула Люси, потрясая кухонным топориком, вытирая лоб и размазывая по нему, точно боевую раскраску, кровь вперемешку с шерстью.

Анджелина оглянулась на дверь, на которой не хватало одного ножа. Люси, не поднимая глаз, сказала:

– Это всего лишь четвертина туши. Много времени не займет.

Анджелина бросила на стол сумочку и сняла старый черный свитер, найденный ею в недрах шкафа-купе. Устроившись в кресле, достала бутылку воды. В эти дни ее постоянно мучила жажда.

Наблюдая за тем, как Люси орудует топориком, она заметила:

– Похоже, вы знаете свое дело.

– Мясо само укажет, где резать, – объяснила Люси. – Это как у Микеланджело. Вы должны увидеть, что заключено в камне.

Анджелина перевела взгляд с кровавого месива на вырванные журнальные страницы, прилепленные скотчем к стене. А когда снова посмотрела в сторону кухни, на хозяйку трейлера, ей показалось, будто возможно всё.

Послышался странный звук, точно Люси била фарфор, но в действительности она лишь плюхала куски мяса на поставленные в ряд тарелки, которые затем, не заворачивая в фольгу или пленку, убрала в холодильник. После чего, подняв окровавленные руки, подошла к раковине, чтобы умыться, и в конце подставила под струю воды лицо.

Взгляд Анджелины вернулся к журнальным вырезкам на стене; она подошла поближе, чтобы сравнить некоторые снимки «до» и «после». Узнала она лишь «Сотворение Адама», где Адам и Бог тянутся друг к другу. Анджелина надела очки и прочла, что реставраторы с помощью химической обработки удалили накопившиеся со временем наслоения копоти, масла, воска и пыли. Когда Люси снова втиснулась в свое кресло, столик затрясся.

Анджелина встала и приступила к своим обязанностям: измерила пациентке температуру и давление, которое по-прежнему было повышенным, сделала пометку для врача, напомнила Люси, что половина патронажных визитов позади, и осведомилась, имеются ли у нее вопросы.

– У вас есть другие пациенты? – спросила Люси.

Анджелина закрыла папку с документами и села.

– Вы единственная. – Она снова покосилась на стену. – Значит, вам нравится Микеланджело?

– С третьего класса. Нам рассказала о нем наша учительница, мисс Элиа. Как он лежал на спине, расписывая потолок Сикстинской капеллы в Италии. Она тоже велела нам лечь на пол, а бумагу приклеила скотчем под нашими партами. Мы легли на спину и, подняв руки, стали рисовать в этом тесном пространстве. Мне понравился и запах кистей, напоминавший бензин, и ощущение, когда лежишь на своем маленьком пятачке и тянешься к чему‑то.

В трейлере, помимо выцветших журнальных снимков на стене, не было никаких признаков того, что здесь кто‑то к чему‑то тянулся. Однако Анджелина обратила внимание на коридорчик, ведущий в заднюю часть дома. Она никогда не бывала дальше ванной.

– Раньше я ходила убираться по домам… – проговорила Люси и на минуту смолкла. Столешница у нее за головой была заставлена грязной посудой. – …И люди выбрасывали много прекрасных вещей. Красивые открытки и журналы. Я находила эти фотографии в мусорном ведре. Хотела показать Джону Милтону большой мир, который находится там, снаружи, и всё, что в нем есть. А он наклеивал их здесь.

Анджелина снова взглянула на вырезки на стене.

– Конечно, я хорошенько вытирала снимки, если оставляла их себе, – быстро добавила Люди. – Я люблю чистоту.

– Но, Люси, оглянитесь вокруг! – Анджелина опять обвела взглядом грязную посуду, а также валявшиеся повсюду одежду и подушки.

Та посмотрела и пожала плечами.

– Что изменилось? – спросила Анджелина.

– Ничего. – Люси потянулась к пакетику с «кукурузками», все еще лежавшему на столе, и сунула в рот три оранжево-бело-желтых конуса.

– Вы голодны?

– Еда – это путь к самой себе, – заметила Люси.

– Когда вы едите сладкое, вам хочется еще и еще.

– Или соленое, – прибавила Люси. – Вам нравится быть патронажной сестрой?

– Хотелось бы вернуться к теме чистоты.

Люси воззрилась на Анджелину. Та и глазом не моргнула.

– Я люблю конфеты, – сказала Люси, быстро сунула в рот еще три конуса и, выпятив губы, заворочала во рту языком.

Анджелина поняла, что она делает: счищает с зубов сахар.

– Я была худющая, – говорила Люси. – Ни жиринки. Это не давало покоя моей маме.

– Она еще жива?

– Сердечный приступ в пятьдесят лет.

– Я помню. Вы сообщили мне это в тот день, когда мы оформляли документы. У нее был избыточный вес?

Люси уставилась на нее.

– Я в том смысле, что избыточный вес – фактор риска. Но вы можете с этим бороться.

Люси в ответ похлопала себя по животу и начала поглаживать его круговыми движениями.

– У вас болит живот?

– У моей кровати сосновое изголовье, которое окружает меня и с обеих сторон превращается в прикроватные столики. Оно будто дружелюбный великан, который обнимает меня.

Анджелина откинулась на спинку и прислонилась головой к стене.

– Я уже целую вечность не общалась с новыми людьми, – проговорила она.

Люси заулыбалась, сдвинула руки на бедра и теперь принялась круговыми движениями растирать их.

– Вас беспокоят тазобедренные суставы?

– Врач сказал, что мне, вероятно, придется ставить и второй.

– Может, и не придется, если сбросите вес.

– Раньше я убиралась в комнате так быстро, что голова шла кругом. Прежде чем сделалась такой же толстухой, как мама. И сломала шейку бедра. Вам нравится убираться?

– Я люблю наводить порядок, – ответила Анджелина.

– Как мне хочется, чтобы я снова могла носиться как ураган, – проговорила Люси и подняла руки от бедер к голове. – А вам чего сейчас хочется?

Анджелина улыбнулась.

И Люси тоже.

Анджелина взглянула на часы и собрала бумаги.

– Знаете, чтобы вы могли двигаться, вам нужно просто начать, – сказала она, встала, взяла свою сумочку, большую сумку с документами и свитер. – Просто откройте дверь – вот так, – она распахнула дверь, – и выйдите на улицу.

Глава 17

Дверь, которую Уилл принес с мусорной кучи, находившейся на другой стороне улицы, у дома Мэри Бет, ныне обрела новую жизнь в виде верстака. Положенная на козлы и ошкуренная, она сделалась ровной и гладкой, бесследно утратив первоначальный черный цвет. На верстаке стоял маленький ящичек, и Уилл не мог оторвать от него взгляд. Еще один ящик, черт его побери. Номер пятый. Он не планировал его мастерить. В тот день, когда Уилл купил козлы, на парковке строительного магазина ему попались тополиные доски, прислоненные к мусорному контейнеру. Он решил, что сделает поднос для еды, пока будет смотреть телевизор. Следующее, что всплывало в памяти, – он выпилил дощечку размером четыре на четыре дюйма. Затем еще одну такую же. У всех его ящичков были крышки.

Уилл отодвинул стул от верстака и наклонился, приблизив лицо к ящичку. Красота, да и только! Древесина у тополя хорошая, твердая. С ней легко работать. Он принюхался. Никакого запаха. С этой стороны поверхность кремово-белая. Повернул ящичек другой стороной. Маленькие серые прожилки. Он поднял ящичек и поставил его на вторую полку рядом с номером четвертым. Все его ящички были одного размера. Совершенно одинаковые.

Возможно, он мастерит их один за другим, потому что умеет это делать. Уилл ссутулился и оглядел комнату. Замер, прислушался. Тишина. Ни единого звука.

Он выключил свет и стал подниматься по лестнице, которая ныне была ему так же знакома, как каждый уголок в кабинете. Его ключи, что очень удобно, теперь висели рядом с задней дверью на деревянной ключнице, которую он прибил над большой вешалкой для одежды: и то и другое было сработано на прошлой неделе. Он снял ключи, завел машину. И покатил по Аппалачскому шоссе на юг, тем же путем, который вел к главному объекту водопроводной станции в Кеннесо, только не стал забираться так далеко. Меньше чем через час Уилл уже въезжал на парковку «Бест бай» [11].

Отдел, провозглашавший себя «музыкальным», был забит клавишными и гитарами. Уилл вернулся к парню в синей рубашке и желтом жилете, дежурившему у входа.

– Где мне найти аппаратуру для прослушивания музыки?

– Отдел домашних кинотеатров. Вам туда, направо.

– Мне не для кино, – возразил Уилл. – Только для музыки.

– С айпода или проигрывателя дисков?

– С проигрывателя, – повторил Уилл слово, которое понял.

– Отдел домашних кинотеатров. Направо. – На сей раз сотрудник сопроводил указание кивком в нужном направлении.

В последний раз Уилл покупал колонки сразу после колледжа: он подобрал для своей новой стереосистемы две самые большие, какие мог себе позволить. Теперь все колонки были маленькие и, судя по всему, группировались по пять. Молодая продавщица в синей рубашке смотрела на экран с поющим мужчиной в ковбойской шляпе. Экран был такой огромный, что девушка казалась его частью. Ее осветленные волосы были заплетены в две косы, перекинутые на грудь. Уиллу нравились косы.

– Извините, – проговорил он, и, когда девушка повернула к нему миленькое личико, Уиллу пришлось сделать усилие, чтобы сосредоточиться на своей просьбе. Ему необходимо музыкальное оборудование. Для домашней мастерской.

– Какая звуковая мощность вам требуется? – осведомилась она.

– Обычная, – ответил Уилл.

– Помещение большое? – Девушка засунула руки в задние карманы, оставив большие пальцы снаружи. Очень миленькие большие пальцы.

– Примерно одиннадцать на одиннадцать, – сказал Уилл, чувствуя, что должен куда‑то деть свои руки.

– Караоке или чтобы просто слушать?

– Просто слушать. – Он положил руку на полку справа от себя.

– С проигрывателя, айпода или компьютера?

– С чего‑нибудь. Я об этом как‑то не думал. – Уилл потер свое обычно гладкое лицо и накололся на первые щетинки, которые вполне можно было бы превратить в бороду. – У нас в кабинете есть стереосистема.

– О, когда вы сказали, что это ваша мастерская, я решила, что вам нужна независимая система.

– Так точно, – подтвердил Уилл. – Определенно.

– А что вы собираетесь слушать? Диски или цифру?

Это оказалось слишком сложно, а Уилл устал от сложностей.

– Я хочу что‑нибудь попроще.

– Акустическая док-станция для айпода. Маленькая. Стильная. Несложная.

– Вот только у меня нет айпода.

Девушка улыбнулась.

– А это как раз моя забота.

Уилл улыбнулся в ответ. У Анджелины и дочек айподы имелись.

– Считаете, мне стоит приобрести айпод?

– Вы серьезно? Я давно раздала все свои диски. Мне нравится путешествовать налегке.

– Но это для дома, а не для поездок.

Девушка затеребила косу.

– Я имею в виду, мне нравится идти по жизни налегке.

– А, – сказал Уилл и посмотрел на свои руки.

Девушка вытащила из кармана какой‑то шарик на палочке и сняла с него мятую обертку.

Уилл уставился на него.

Она сунула шарик в рот.

– Что это?

Девушка вынула палочку изо рта и продемонстрировала ему красный леденец.

– Что, никогда не видели леденцов на палочке?

Само собой, вопрос Уилла подразумевал, почему, разговаривая с покупателем, она сосет леденец. Но он пытался быть вежливым.

– Так вы хотите продолжить или как? – спросила продавщица.

– Да, – ответил Уилл, ощущая себя так, словно его застукали за чем‑то неприличным. Он хотел понравиться этой девице, доказать, что всё еще может нравиться.

– Так вот, имея айпод, вы будете загружать на него музыку с компьютера. И вам больше не надо стеснять себя компакт-дисками.

Сердце Уилла учащенно заколотилось. Его ничто не стесняет. Он просто хочет слушать музыку у себя в мастерской.

– У вас ведь есть компьютер, верно?

– Конечно, – ответил Уилл.

– Что ж, если хотите знать мое мнение… – Продавщица сунула леденец в рот и тут же вытащила его.

– Пожалуйста.

– Я полагаю, вам следует предпринять нововведения.

– То есть купить айпод?

– Именно.

– Мне придется научиться им пользоваться.

– Вы ведь все равно собирались это сделать, верно?

– Убедили, – ухмыльнулся Уилл.

Когда продавщица наклонилась и открыла шкаф с выдвижными ящиками, ее синяя рубашка задралась на спине, и Уилл увидел бледную кожу, такую нежную с виду. Если она наклонится чуть пониже… Там есть прелестная ложбинка, которую ему очень хочется…

– Так, – сказала девушка, распрямляясь, – теперь займемся акустической док-станцией…

Уилл последовал за ней, наблюдая за тем, как ходят вверх-вниз под джинсами ее ягодицы, а участок ткани, прикрывающий ложбинку, колышется взад-вперед. Когда в соседнем проходе девушка остановилась, он чуть не налетел на нее. Она вытащила из другого кармана белый айпод. Сколько же у нее карманов!

Продавщица с размаху воткнула маленький бело-серебристый прямоугольник в док-станцию, и они стали слушать песню, которая Уиллу вроде понравилась: бум-бум-бум, ба-бум-бум – отличный бит! «Я под давлением. Давление растет». Уилл закивал в такт музыке. Девушка прокомментировала басы, словно Уилл тоже мог их оценить. Он наклонил голову набок. И решил, что может. Затем девушка вытащила айпод и вставила его в другую док-станцию, обратив внимание покупателя на мощность. Затем в третью, четвертую. Бум-бум-бум, ба-бум-бум. «Я под давлением. Давление растет».

– Даже не знаю, – проговорил Уилл. – Дайте еще раз послушать на последней.

– Я просто обожаю Дэвида Боуи! – воскликнула продавщица, оживляясь. – И «Куин». Друзья надо мной смеются.

«Ум-ба-ба-би». Она замахала рукой в воздухе, словно играла на барабанах.

«Почему нельзя дать любви еще один шанс…»

Девушка стащила с косы резинку. Уилл застыл на месте. Потом ее пальцы расплели косу. Она надела розовое колечко резинки себе на запястье. Уилл уставился на три отдельные пряди волос.

«Дарить любовь, дарить любовь, дарить любовь…»

Затем она расплела другую косу и положила вторую розовую резинку рядом с круглой белой док-станцией. Закачала головой.

«Под давлением». Клавишные. Щелчки пальцами.

Девушка повернула к нему лицо, щеки ее порозовели. Они прослушали всю песню. До самого конца.

– Пожалуй, это моя самая любимая песня всех времен, – проговорила она, запуская пальцы в свою шевелюру и уничтожая следы недавнего деления на пряди.

– Моя тоже, – сказал Уилл. Затем сообразил, как нелепо это, должно быть, прозвучало: будто он ей поддакивает. Или того хуже – околдован ею. Он добавил: – Какие у этой модели преимущества?

Уилл выбрал последнюю продемонстрированную док-станцию, предвкушая, что продавщица опять наклонится к шкафу и запустит руку в его темные недра, выуживая коробку. К сожалению, коробка лежала рядом. Уилл успел незаметно положить ладонь на розовую резинку и завладеть ею, и тут девушка повела его дальше.

Сорок пять минут спустя – сначала Стелла («Где мне вас найти, если у меня снова возникнут вопросы?») подвела его к компьютерам и помогла создать учетную запись в Айтьюнс, а затем он выложил четыреста с лишним долларов, – Уилл отправился домой с пакетом, ненамного превосходившим размерами его рабочий портфель. Зато сердце его будто многократно расширилось. Словно он ухитрился открыть нечто, как ему казалось, недоступное.

* * *

На следующий день, пока Анджелина была на работе, Уилл отыскал на чердаке старый журнальный столик, спустил его в подвал и установил на нем ноутбук. Маленький пакет из «Бест бай» с вечера лежал на верстаке, поскольку Уилл считал, что подобные вещи не должны валяться где‑то в доме. Теперь он боялся заглянуть в пакет. Боялся нащупать розовую резинку для волос, которую бросил туда, выходя из магазина.

Это же просто смешно! Уилл схватил пакет, вытряхнул из него всё, и взгляд его остановился на розовом колечке. Уилл сел. Стелла не старше Кары. К тому же он любит Анджелину. Интересно, захочет ли она заняться сексом, когда придет с работы. Навряд ли. Уилл встал и принялся расхаживать по тесной мастерской, стараясь не смотреть на розовое колечко. К нему вроде пристали запутавшиеся волосы? Уилл подобрался ближе и взял колечко большим и указательным пальцами. Так и есть, светлый волосок. Он защекотал Уиллу губы, и они приоткрылись. И тогда Уилл быстро, настолько быстро, что сам почти не заметил этого, бросил резинку в последний из изготовленных им ящичков и плотно закрыл крышку, точно этот единственный волосок, выскользнув, мог привести к непредсказуемым последствиям.

Музыка. Точно. Уилл знал, какую песню хочет послушать первой. Там было что‑то про давление. И еще «дарить любовь, дарить любовь, дарить любовь». Это он запомнил. Они, должно быть, раз двадцать прослушали начало. На улице заработала воздуходувка. Не поискать ли ему эту песню? Уилл открыл Гугл и указательным пальцем набрал: «песня про давление». Последний результат поиска на странице: «„Под давлением“ группы „Куин“ и Дэвида Боуи». Стелла вроде упоминала «Куин», верно? Не тот ли это тип, у которого лицо было разрисовано черной и белой краской? Уилл запустил Айтьюнс. Выполнил все действия, которые показала ему Стелла, и не успел опомниться, как зазвучала их песня. «Бум-бум-бум, ба-бум-бум…»

Глава 18

Перед трейлером Люси опять был припаркован красный грузовик Джона Милтона. Теперь Анджелина хотела увидеть этого человека – возможно, пообщавшись с ним, она выяснит что‑нибудь новенькое о себе. Она заглушила двигатель, сунула кружку, которую привезла для Люси, в большую сумку и, прежде чем повесить на плечо сумочку, захватила солнечные очки. На полу машины валялись четыре или пять зонтиков. Дочери знали, что мама их коллекционирует, и на день рождения и Рождество дарили ей именно зонты. Ее любимый – белый в разноцветный горошек, подарок Кары, – вызывал в памяти детскую книжку «Пустите меня в зоосад» и ее продолжение, которое Анджелина обнаружила в книжном магазине «Сквер букс», когда они с Айрис ездили в Оксфорд, с названием «Я хочу превратиться в кого‑нибудь другого!». Она потянулась именно за этим зонтом, затем раскрыла пестрый купол под треугольным лоскутом солнечного неба, вклинившимся между распахнутой дверцей и корпусом машины.

Вставая, она успела заметить за куполом верхнюю часть фигуры Джона Милтона, поэтому опустила и закрыла зонт.

– Зачем вам зонт? – спросил он низким голосом, отдававшимся в ее груди, и сплюнул на кусочек земли между ними.

– Может, на всякий случай?

Джон Милтон засмеялся, и Анджелине показалось, будто она только что сняла солнечные очки, хотя и не надевала их.

– Люси хотела, чтобы я ушел до вашего приезда, – сказал мужчина, засовывая руки себе под рубашку и оттопыривая ее.

– Вот как?

– Чтобы я вас не смущал.

– Чтобы вы меня не смущали?

– Кроме того, она заявила, что внутри маловато места для троих. – Лишь на его обгоревшем носу и запекшихся губах не было ни единого волоска. – Что вы делаете после своей благотворительной акции? – осведомился Джон Милтон.

– Это не благотворительность. Мне платят.

Джон Милтон поковырял в зубах.

– Проклятый бекон!

Анджелина смотрела на него, стараясь расслабить плечи. Почувствовав, что трусы у нее съехали набок, она завела руку назад и попыталась поправить их, сделав вид, будто отряхивает брюки.

– У вас что, трусы сбились?

Анджелина опустила глаза, повертела зонт в руках, снова раскрыла его.

– В чем дело? Не понравилось, что я произнес слово «трусы»?

Она взглянула Джону Милтону в лицо, ощутила неловкость, будто подглядела что‑то не предназначенное для ее глаз, и посмотрела в сторону.

– Полагаю, меня ждет Люси?

Джон Милтон помотал головой.

– Она на горшке сидит.

Анджелина топнула ногой и повернулась к нему спиной.

– Что?

– Есть вещи, которые не говорят едва знакомым людям!

– Почему?

– Это невежливо.

– Так вот чего вы от меня хотите: чтобы я был вежливым?

Анджелина полуобернулась к нему и застыла на месте. Она раскрыла рот, однако снова закрыла его и, протянув руку к своей машине, оперлась на нее.

– Все эти дни мать только и твердит что о вас, – бросил на ходу Джон Милтон, размашистым шагом направившись к своему грузовику. – Я хотел глянуть, из-за чего весь сыр-бор. Должен сказать, я не впечатлен.

С этими словами он сел в грузовик и уехал.

А Анджелина продолжала стоять, опершись о машину, которая выглядела в точности так же, как пять минут назад. И это ее до крайности изумляло.

Глава 19

Люси взяла кружку.

– Вы купили ее для меня?

– Такие продают в больнице, – объяснила Анджелина. – Ее дизайн создан одним из пациентов.

На боку темно-синей кружки красовался розовый цветок, на ручке – бабочка больше чем в натуральную величину.

– Какая красивая! – сказала Люси, вертя кружку в руках.

Женщины заняли свои обычные места за карточным столиком – маленьким островком в море мусора, грязной одежды, немытой посуды и открытых пакетов с чипсами, – и Анджелина стала вносить в таблицу новые данные.

– Где фиолетовое ведерко?

– О, в спальне, – ответила Люси. – Я думала, вам оно больше не понадобится.

– Не понадобится. Просто я не вижу его.

Люси улыбнулась.

– В пятницу я гуляла. Открыла дверь и вышла на улицу. В субботу тоже. В воскресенье – целых два раза! А вчера дотащилась до «Севен-элевен» и поздоровалась с Грэйси.

– Люси!

– Мне пришлось присесть на ее складной стул. Сердце ужасно колотилось. Я стала кашлять, чтобы оно сжалось. Грэйси принесла мне стакан воды и пыталась заставить меня позвонить вам. Но мне полегчало. Она попросила какого‑то покупателя подбросить меня обратно.

Анджелина откинулась на спинку кресла.

– Самое трудное – это начать, – проговорила она.

Люси обхватила себя руками, баюкая синюю кружку на согнутом локте.

– Я сказала себе: просто открой дверь.

Она рассмеялась. Анджелина тоже.

– Когда я ступила с крыльца на траву, дул ветер, мимо проносились машины. И мне захотелось побывать где‑нибудь в новом месте. И вот я дошла до самой дороги, а потом вернулась обратно. Подумала: ладно, на сегодня треволнений достаточно.

– Ух ты! – воскликнула Анджелина.

Люси улыбнулась, и глаза ее засверкали.

– А когда я добралась до «Севен-элевен», говорю вам, я почувствовала себя… не знаю… живой, что ли… Живой впервые за много лет! – Она поставила кружку на карточный столик.

– Люси, я так рада за вас! – И Анджелина действительно была рада, но она испытывала и еще кое-что. Некую тревогу.

– Этот новый сустав работает, – заметила Люси. – А кроме того, в «Севен-элевен» я не купила ни конфет, ни пончиков. Мне до того хорошо, что даже сладкого не хочется.

Это заставило Анджелину задуматься о стольких вещах, что она поднялась с места.

– Куда вы? – спросила Люси.

– Пожалуй, будет небесполезно, если мы здесь приберемся – избавимся от кой‑какого барахла.

Обычно Анджелина наводила чистоту в комнатах дочерей, когда те болели и лежали в постели. Точно беспорядок мешал им выздороветь. В детстве ее мать делала то же самое для нее.

Люси покопалась в ухе и посмотрела на Анджелину тем странным взглядом, какой у нее иногда появлялся: будто она чего‑то недопонимает.

– Наклоняться вы не можете, – продолжала Анджелина. – Зато можете давать мне указания. – Она подняла с пола рубашку, явно принадлежавшую Джону Милтону: на ней были его темные волосы. И от нее пахло улицей и потом. – Вам не кажется, что Джон Милтон уже достаточно взрослый, чтобы убирать за собой?

– Думаете, всё это того стоит?

– Мы можем разгребать слой за слоем – как при поиске сокровищ. Пожалуй, сначала давайте-ка соберем весь мусор.

– Ладно. Давайте соберем весь мусор, – пожала плечами Люси.

Анджелина заметила на дальнем краю дивана маленький уолмартовский пакетик.

– Смотрите, Люси, еще один пакет из «Уолмарта»! – Анджелина бережно подняла его, точно обнаружила золотое яйцо.

Люси опять пожала плечами.

Анджелина заглянула внутрь: недоеденный спортивный батончик, мужской дезодорант-стик марки «Уолмарт» и чек. Спортивный батончик и чек отправились в кучу мусора, а дезодорант – на карточный столик. Анджелина сложила пакет и протянула его Люси.

– Возможно, когда‑нибудь и он понадобится.

Люси положила пакет на стол, под кружку.

Из-под дивана-футона торчал большой белый мешок для мусора, который выглядел как использованный, но оказался пуст. Анджелина начала наполнять его.

– У вас есть корзина для грязной одежды?

Люси покосилась в сторону коридора и ответила:

– Речь, кажется, шла про мусор.

– Она понадобится для следующего слоя, – пояснила Анджелина.

Люси вылезла из кресла и заковыляла в заднюю часть дома.

– Не наклоняйтесь, – предупредила Анджелина. – Я могу сама ее взять.

– Оставайтесь там, – велела Люси.

Анджелина составила немытую посуду на кухонную столешницу и стала складывать одежду кучей на полу. Вернулась Люси с картонной коробкой, в которую Анджелина загрузила собранные тряпки.

Люси втиснулась обратно в кресло.

За четверть часа женщины убрали весь мусор, который Анджелина перед уходом собиралась выбросить в контейнер, и грязную одежду, которая осталась ждать в коробке, пока с ней разберется Джон Милтон. Они даже отнесли на кухню немытую посуду и продукты.

– Готово! – воскликнула Анджелина, стоя посреди комнаты и оглядываясь по сторонам, после чего подошла к Люси, сидевшей за столиком, точно Будда. – Теперь чувствуете себя лучше?

– Я и раньше неплохо себя чувствовала, – возразила Люси, уставившись на нее. – А вы теперь чувствуете себя лучше?

Анджелина опустилась в кресло.

– Я идиотка, – проговорила она.

– Теперь здесь стало чище и уютнее.

– То, что вы сделали для себя, и в самом деле замечательно, Люси. Я про ваши прогулки.

– Держу пари, вы всё время заняты чем‑то подобным.

Анджелина покачала головой, поставила локти на столик и наклонилась к Люси.

– В спортзале есть одна пара. Он в шортах и темных носках. Она носит невидимки и кеды.

Тут она осеклась, впервые задавшись вопросом, что подумает о ней Люси. Лицо у нее вспыхнуло, и первым побуждением было пойти на попятный, заметить, что в этом нет ничего плохого, и добавить, что у нее в шкафу-купе тоже лежат кеды, а в ящике стола – невидимки. Но Анджелина этого не сделала. Она оглядела трейлер, чувствуя, как в груди у нее нарастает горячее давление. Если бы она начала скрывать то, что имеет для нее значение, здесь, у Люси, это был бы конец – конец чего‑то вроде надежды, которая появилась неизвестно откуда. Ей удалось успокоиться. Она вздохнула. И позволила своим словам повиснуть в воздухе. А потом вдруг, точно утратив контроль, заговорила:

– Я называю их Надин и Фрэнсис. – И зажала рот рукой. Ей захотелось сказать: «Простите меня».

– Давно вы их знаете? – спросила Люси, заправляя за ухо сальную прядь волос. – Дольше, чем меня?

– Я их не знаю. – Сердце у Анджелины забилось быстрее. Она подобралась. Жар и давление начали спадать.

– Откуда же вам известно, как их зовут?

– Я придумала им имена.

– Придумали?

– Я занималась на беговой дорожке. Было скучно. Она показалась мне похожей на Надин. Он на Фрэнсиса.

– А на кого похожа я?

– На Люси.

– Ну а вы выглядите как Анджелина. – Люси взяла лежавшую на столе открытую пачку крекеров с арахисовым маслом. Положила в рот один крекер и похлопала себя по животу. – Я называю его Генриеттой, – сказала она и засмеялась.

Анджелина почувствовала, как по ее телу, от макушки до деформированных пальцев на ногах, о которых она совсем забыла, побежали мурашки. Кожу приятно покалывало. Когда она смеялась вместе с Люси, то ощущала радость. Счастье. Свое восхитительное несовершенство.

– Генриетта! Мне нравится! – И добавила: – Держу пари, у Надин много кошек.

Люси расхохоталась.

– А еще что?

– У нее наверняка огромные трусы до талии.

Люси хлопнула себя по бедру.

– Прямо как у меня! Это очень удобно.

– И у меня, – подхватила Анджелина, откинула голову назад и снова рассмеялась.

Глава 20

Однако в спортзале, под надменными взглядами, перед подобранными в тон вещами и безжалостными зеркалами, Анджелина почувствовала, что всё расслабленное снова зажалось, открывшееся закрылось, раскрутившееся свилось в узел. Она напомнила себе про дыхание.

В середине ее занятия появились Надин и Фрэнсис – и пошли прямиком в секцию круговой тренировки, где находилась Анджелина. За пять минут Фрэнсис успел дважды поцеловать Надин. Когда Анджелина взглянула в их сторону в следующий раз, Фрэнсис сидел на тренажере и наблюдал за упражнявшейся Надин. Анджелина тоже стала наблюдать. Надин никогда не красилась, не смотрелась в зеркало и не поправляла на себе одежду. Не втягивала живот. Казалось, она не замечала окружающих. Фрэнсис тоже. Анджелина представила, как Надин подает Фрэнсису пару черных носков, а Фрэнсис помогает ей собирать невидимки. Как Надин доедает «сникерс», и Фрэнсис тут же протягивает ей второй. Без всякой критики: Надин – это Надин. Они так сильно любили друг друга, что Анджелина прямо‑таки воочию видела это.

Фрэнсис встал и коснулся кисти Надин. Она немедленно прекратила упражняться и другой ладонью накрыла его руку.

Уилл ее любит. По-настоящему. И она любит Уилла. Но не так.

Анджелина вытерла пот со лба и направилась к тренажеру номер девять. Почувствовав, что рядом кто‑то есть, подняла глаза.

– О, простите, – произнесла Надин. – Я лезу без очереди.

– Прошу вас. Меня сюда случайно занесло. – Анджелина оглянулась в поисках Фрэнсиса. Он уходил в душевую. – Я заметила, вы тренируетесь не одна, – добавила она, занимая тренажер номер десять. – Так вам нравится больше, чем самостоятельные упражнения?

– Обычно я одна. Хожу сюда уже не первый год, дважды в неделю. Но мой муж только что перенес операцию. Врач посоветовал ему начать поднимать веса.

– А, это ваш муж, – сказала Анджелина, опуская планку.

– Я годами твердила, что ему необходимы силовые тренировки, разве он меня послушал? А потом упал, играя в ракетбол. Несколько переломов руки и запястья. Выяснилось, что у него остеопороз. И ему показаны упражнения с отягощением. Я столько раз говорила ему об этом!

– Значит, теперь вы тренируетесь вместе?

– Но скоро муж вернется на работу.

Анджелина встала.

– Наслаждайтесь тренировкой! – И она рванула в раздевалку так быстро, что чуть не споткнулась о безволосые ноги в темных носках, принадлежавшие Фрэнсису.

Глава 21

Не то чтобы Анджелине не нравился Брюс. Наоборот, нравился. «Страна джунглей» и «Тьма на окраине города». Весь дублинский диск. «Земля надежды и грез». «Этот поезд, о, этот поезд…» Нет, дело вовсе не в том, что Брюс ей не нравился. Но Уилл прямо‑таки зациклился. На своем новом айподе. И на Брюсе. Снова и снова ставил «Розалиту». И еще какую‑то песню: «дум, дум, дум, да-дум-дум…» Анджелине на ум приходила только «Айс, айс, бэби» [12]. Но это, кажется, не она.

Анджелина откинула голову назад и закрыла глаза. А когда снова открыла, то заметила, что потолочный вентилятор не включен, как обычно, и покрыт чем‑то темным. Она встала и щелкнула выключателем, чтобы убедиться, что вентилятор работает. Он исправно начал вращать лопастями. Уилл, должно быть, случайно его выключил. Во включенном виде он выглядел нормально. Анджелина снова щелкнула выключателем. На вентиляторе определенно что‑то есть.

Встав на стул из столовой, Анджелина обнаружила, что темная субстанция – не пыль, а самая настоящая грязь. Кошмар. Как это возможно, он ведь каждый день вращается у них над головами? Но когда работает, ничего не заметно. Чтобы почистить вентилятор, придется притащить из гаража трехметровую стремянку, ту самую, которой Анджелина воспользовалась в «черную пятницу», убираясь на верхней полке в шкафу-купе за несколько минут до того, как хлопнула задняя дверь и в доме в неурочный час очутился Уилл. Она огляделась. Почти подошло время отдыха на веранде. Вентилятор надо привести в порядок в другой раз. А может, теперь, когда Уилл околачивается дома, стоит попросить его?..

* * *

На горах, почти целиком покрывая их, лежал густой, тяжелый туман, солнца как не бывало. Если Анджелина ничего не предпримет, этот день превратится в очередную ночь. Она резко спустила ноги с кресла-качалки на неровный пол, посмотрела на Уилла и заявила:

– Мне чего‑то хочется.

– Чего, например? – спросил муж, взглянув на нее.

– Не знаю. Но не завтракать. Завтракать я не хочу.

– Я уяснил, – улыбнулся Уилл.

– Ты что, отращиваешь бороду?

– Возможно. Что думаешь на сей счет?

– Слишком рано судить.

По веранде пронесся порыв ветра.

– Я не хочу играть в семью, – проговорила Анджелина.

Улыбка Уилла потухла. Он встал и прислонился к защитной сетке – лицом к ней, к дому.

– Когда я ухожу на работу, у тебя грустный и растерянный вид.

– Я думал, ты будешь чаще бывать со мной, – ответил Уилл, расхаживая взад-вперед. Затем он остановился. – Раньше ты больше сидела дома.

– Боже, Уилл, все меняется!

– Я, пожалуй, пойду в дом, – сказал Уилл. Встал, немного потоптался на месте, а потом исчез за дверью, которая с грохотом захлопнулась за ним.

Анджелина поднесла бокал к губам, но он оказался пуст. Она поставила его на пол и продолжала медленно качаться в кресле, пока не погас последний огонек. Где‑то поблизости раздавался таинственный посвист козодоя – птицы, которую, как выяснилось, чаще можно услышать, чем увидеть.

* * *

Тем же вечером, после ужина, супруги, как обычно, вместе убрали со стола. Уилл, вынеся мусор, вернулся с улицы и заявил:

– Тебе нужны две новые шины – передняя левая и задняя левая.

Анджелина вытирала столешницу, всей ладонью прижимая тряпку к гранитной поверхности.

– Со стороны пассажира или водителя? – спросила она.

Уилл, направлявшийся к своему стулу, застыл на месте и обернулся.

– В каком смысле?

– Когда они левые? – осведомилась Анджелина, смахивая крошки со столешницы в ладонь. – Когда стоишь лицом к машине или сидишь внутри? – Она ополоснула тряпку, отжала ее и повесила на кран.

Но Уилл все еще стоял там, где остановился, воззрившись на жену.

– Передняя левая шина всегда одна.

Даже слабый свет кабинета делал черты его лица резче.

– Пусть так, но я не знаю которая.

– Ты ведь шутишь, да?

Ноги у Анджелины задрожали, словно земля под ней начала проваливаться и качаться.

– Нет, – ответила она, прислонившись к раковине и скрестив на груди руки. – Если ты просто скажешь мне, со стороны пассажира или водителя, я пойму, какие шины требуются.

– Ты подразумеваешь, что у машины не одна передняя левая шина? – спросил Уилл, повышая голос. – Ты ведь в действительности так не считаешь. Просто тебе хочется, чтобы я говорил на твоем языке.

– Не понимаю.

Заурчала посудомоечная машина. Анджелина чувствовала, что ей нужно открутить этот разговор назад, точно она пропустила какой‑то пункт.

Уилл стал расхаживать небольшими кругами.

Анджелина ухватилась за столешницу позади себя, то с силой вцепляясь в нее, то ослабляя хватку и всем телом раскачиваясь в такт этим движениям.

– Это важно: стоишь ты перед машиной или сидишь в ней.

– Нет, не важно, – возразил Уилл. – Разве у коровы левая и правая нога меняются местами в зависимости от того, где стоит наблюдатель?

– Нет, конечно. У коровы, как у человека, только одна левая сторона. – Анджелина отпустила столешницу, и ее руки повисли вдоль тела. – У машины как у коровы?

Чего еще она недопонимает?

Глава 22

Анджелина собиралась сразу выйти из машины, но перед домом Люси снова был припаркован ярко-красный грузовик, и она поймала себя на том, что смотрит в голубое осеннее небо, удивляясь, почему у нее так колотится сердце.

Дверь трейлера распахнулась, Джон Милтон направился прямо к ней и открыл дверцу ее машины.

– Чего это вы здесь рассиживаете?

– Жду, когда вы уедете.

– Вы хотели, чтобы я вышел из трейлера и сел в грузовик, не заметив вас?

– Да.

– Ничего вы не хотели.

– Полагаю… – Анджелина на секунду отвела взгляд. – Я не знаю, чего я хотела.

– Именно так вы и выглядите: женщина, которая сидит в машине и не знает, чего хочет.

Анджелина вынула ключи из замка зажигания, взяла сумочку, небесно-голубой зонт и подалась вперед, будто собираясь выйти из машины, но снова откинулась на сиденье.

– Вы стоите у меня на пути, – сказала она.

– Я стою там, где хочу, – возразил Джон Милтон. – Почему вы до сих пор сидите в машине?

– Хочу и сижу.

– Ничего вы не хотите. Вы всегда говорите не то, что думаете?

Анджелина топнула ногой по полу машины.

– Я хочу вылезти.

Джон Милтон ухмыльнулся.

– Так пожалуйста.

– Но я же…

– Когда я впервые увидел вас, мне захотелось оставить дверь ванной открытой.

– Да как у вас язык поворачивается!.. – Анджелина опустила глаза и расстегнула липучку на зонте, точно собиралась открыть его прямо в машине. Джон Милтон подступил вплотную к дверце и словно сделался ее продолжением. А потом придвинулся еще ближе. – Люди не говорят подобные вещи вот так, запросто.

– Почему?

– Это неприлично.

Джон Милтон покачал головой.

– Опять вы за свое! Вот чего вы хотите? Чтобы я прилично себя вел?

– Я хочу выйти из этой машины, не прикоснувшись к вам.

– Полагаю, – проговорил Джон Милтон, – вы опять говорите не то, что думаете.

Анджелина отвела взгляд. Затем поставила одну ногу на землю, а когда вставала, то лицом и грудью коснулась его груди. И ощутила то, чего не испытывала уже давным-давно, от чего у нее перехватило дыхание и что проникло в самые потаенные уголки ее тела.

Когда она направилась к трейлеру, Джон Милтон кашлянул.

– Вот теперь ясно, из-за чего весь сыр-бор, – произнес он.

Анджелина не обернулась и не замедлила шаг. Пожалуй, приличия здорово переоценивают. Чувствуя, что Джон Милтон смотрит ей вслед, она летела к трейлеру как на крыльях, не чуя под собой ног. Услышав, что дверца ее машины захлопнулась, она, так и не обернувшись, щелкнула дистанционным ключом.

Глава 23

– Расскажите мне что‑нибудь, чего я не знаю, – попросила Люси.

– Моего мужа уволили, и я устроилась на эту работу не ради денег или чтобы помогать вам или кому‑то еще, а лишь бы уехать из дома, который, как я предполагала, будет пустовать, но теперь там хозяйничает он. Помимо того, по дороге сюда я купила три плитки шоколада.

– Я имела в виду себя. Расскажите мне что‑нибудь, чего я не знаю о себе.

Анджелина улыбнулась: ну конечно, Люси имела в виду себя. Она посмотрела на лежащую перед ней таблицу.

– Что ж, вы родились четвертого января – четвертого числа первого месяца. А я первого апреля – первого числа четвертого месяца. Мы – зеркальные отражения. Это очень классно.

– Я имела в виду – опишите меня, как вы описывали Надин.

– Люси, я ведь не знаю Надин. А вас знаю. – Анджелина оглядела окружавшее их тесное пространство. Карточный столик, футон, кухня, коридорчик, реечные дверцы шкафа, уолмартовские пакеты. Она улыбнулась. – Люси, вы никогда не были замужем, верно?

– Я не так уж давно обзавелась Генриеттой.

– Я ни на что не хотела намекать.

– Каждый раз, пытаясь есть меньше, я ем больше. А замужем я была. Давным-давно. За отцом Джона Милтона. В восьмом номере.

– В восьмом номере?

– Мотеля.

– Какого мотеля?

– «Голубое небо». Он оставлял свои рисунки по всей комнате. Иногда я находила скомканные листки в мусорном ведре. Эти картинки были на красивой, плотной белой бумаге с волнистым краем, потому что он вырывал их из альбома.

– Долго вы были замужем?

– Я всегда хотела сына. Моя мать тоже, но у нее родилась только я. Думаю, она передала это желание по наследству.

– Вы хотели именно мальчика?

– Я планировала назвать его Микеланджело и, как только увидела рисунки, поняла, что это – отец моего будущего сына. – Люси посмотрела в окно. – Именно о сыне я думала, когда мы кувыркались на простынях, которыми я застелила его кровать тем утром и снова поменяла на следующий день. Но в ту ночь, пока я лежала там, чувствуя, что уже зачала мальчика, мне приснился сын, и во сне его звали Джон. Не Микеланджело. Я никогда не спорила со снами и в тот раз тоже не собиралась. – Анджелина сделала глоток из бутылки с водой, которую принесла с собой. – Четыре недели спустя, узнав, что беременна, я попросила его жениться на мне. Он согласился, но сказал, что потом хотел бы развестись. Компромиссное соглашение.

– О, Люси…

– Это было прекрасно. Я получила желаемое. А он ничуть не торопился с разводом. Просто желал убедиться, что я понимаю: развод неизбежен. Мы жили с его матерью, Верой, до тех пор, пока Джону Милтону не исполнился год. Потом разошлись. – Люси потерла виски.

– У вас болит голова?

– Нет, с чего вы взяли?

– Вы потерли виски.

– Кажется, я иногда так делаю. Расскажите мне еще о Надин и Фрэнсисе.

– Просто они всегда вместе. Я бы испытывала клаустрофобию, если бы кто‑то вот так, не оставляя свободного пространства, привязался ко мне.

Люси посмотрела в окно.

– Может, это не так и плохо, – заметила она.

– Вам повезло. Все эти годы вы жили сама по себе, одна.

– Вовсе не одна. Со мной был Джон Милтон.

Трейлер сотряс порыв ветра.

– Мне было семнадцать, – сказала Люси.

– Когда родился Джон Милтон?

– Когда я поняла, чего хочу.

– А сейчас? – спросила Анджелина.

– Сейчас я хочу двигаться как раньше.

До Анджелины донесся шум машин на шоссе.

– Наверное, было бы хорошо, если бы и ко мне кто‑нибудь привязался – пускай даже мужчина в темных носках. Какой‑нибудь Фрэнсис, который считал бы меня восхитительной.

Анджелина заглянула в бархатистые, нежные глаза пациентки – голубые, но не такие яркие, как у Джона Милтона. В ее круглое, одутловатое лицо. На щеках Люси топорщились жесткие седые волоски. У нее были расширенные поры, слизь в уголках маленьких глаз и темные круги под ними, ноздри в козявках. Губы жирно лоснились и, кажется, были измазаны клубничным джемом.

Анджелина подняла руку и протянула палец, чтобы дотронуться до этого красного джема, а дотронувшись, почувствовала на своей щеке шершавый палец Люси.

Глава 24

Час спустя, выходя из машины в своем гараже, Анджелина заметила, что давнишняя темно-синяя пробоина на стене, оказывается, никуда не делась. Всего через несколько дней после того, как Айрис получила права, Анджелина попросила дочь сдать в гараже назад. И Айрис врезалась бампером в стену – удар был такой силы, что она не смогла двинуться ни вперед, ни назад. Ей пришлось вылезать с стороны пассажира, а Анджелине тем же путем забираться на водительское сиденье. После этого дочь, вся в слезах, наблюдала за матерью с порога: той удалось сдвинуть автомобиль на дюйм. В конце концов пришлось им обеим дожидаться с работы Уилла, чтобы тот придумал, как отделить машину от стены с наименьшими повреждениями.

Войдя в дом, Анджелина ощутила запах бекона, но он показался ей не удушливым, как смог, а легким, словно проносящееся мимо облачко. На столе виднелось только одно цветное пятно. У нее на глазах выступили слезы. Может, ей попробовать посидеть минуту над пестрой подложкой, пока это всего лишь подложка – без еды и без Уилла? Но чем ближе она подходила к столу, тем меньше ей нравилась эта идея. Анджелина остановилась, глядя на яркие переплетения ткани, но ей не полегчало, как она надеялась, напротив, ключи от машины, зажатые в кулаке, врезались ей в ладонь. Всё просто и понятно. Ее ужасно раздражает полосатая бахрома, окаймляющая края подложки. Она окинула взглядом пустую кухню, коридор и начало лестницы – часть дома, в котором ей надлежало пребывать, – потом посмотрела в окно на неизвестную ей птицу, скачущую по карнизу, и наконец уставилась куда‑то вдаль.

* * *

Из подвала донеслось жужжание. Анджелина так сопротивлялась присутствию мужа в доме, что даже ни разу не заглянула в его мастерскую. Теперь она спустилась по лестнице, постучала, но, догадавшись, что этот звук тонет в механическом шуме, распахнула дверь. Оказывается, Уилл снял занавески. В центре комнаты покоилась на двух кóзлах старая дверь. Муж, склонившись над ней, орудовал каким‑то маленьким инструментом, производившим много шума и крохотное количество опилок. Кровать, которая при помощи прислоненных к стене подушек превратилась в подобие софы, теперь стояла в углу. В нескольких местах были сложены стопки старых дощечек. Наверху книжной полки, в центре небольшого прямоугольного динамика, красовался новенький айпод Уилла. На полках под ними помещались деревянные ящики, банки с краской и лаком, кисти и стопки журналов. Прямо перед Анджелиной находился необычного вида черный, с проступающими цветными пятнами стол, ничуть не похожий на творение мужниных рук.

Инструмент смолк. Уилл обернулся к жене.

– В чем дело? – спросил он, поднимая защитные очки на лоб.

– Ни в чем.

– Что ты тут делаешь?

– Навещаю тебя.

– Я не ожидал, что ты вернешься так скоро.

– Сейчас я прямо от Люси.

– А обычно?

Анджелина поплотнее закуталась в свитер и скрестила руки на груди, сжав в кулаки обе ладони: в одной был ремешок сумочки, в другой – ключи.

– Обычно я еду в спортзал, по делам, кататься.

Уилл сел.

– Классный стол, – заметила Анджелина, протягивая к нему руку.

– Не трогай. Краска еще не высохла.

– Это тот, который ты делаешь для Кары – и который раньше был нашим?

– Именно, – сказал Уилл, кладя на верстак изделие, над которым работал. – Анджелина, чего тебе надо?

Она сделала вдох, на выдохе отодвинула от стены стул и поставила его перед мужем. Потом села, не представляя, зачем это делает, но зная, что, как и у Люси, должна сохранять невозмутимость. Усевшись, вспомнила о купленных ею сластях. Открыла сумочку и вытащила три плитки шоколада. Две положила на верстак перед собой, а одну через опилки и стружки подтолкнула к Уиллу.

– Зачем ты даешь мне шоколадку? – спросил тот.

Анджелина почувствовала, что втягивает шею в плечи. Она знала, что борется за ту часть себя, которую давно спрятала от чужих глаз. И тут ей вспомнилась Надин. «Давай! – сказала Надин. – Будь Анджелиной!»

Анджелина подняла глаза на мужа и сорвала с одной шоколадки половину обертки. После чего откусила кусочек. Рот наполнился приторно-горьковатой вязкой массой. Она прожевала, ощущая, как шоколад бурлит в ней, снимая напряжение, проникая во внутренности. Плечи ее расслабились. Она откусила еще кусок, не отводя взгляд от наблюдающего за ней мужа. Покончив с первой плиткой, Анджелина принялась за вторую. Уилл не шелохнулся. Кожа вокруг глаз у него была дряблая. На висках появились коричневые пятна размерами гораздо больше прежних веснушек. А отраставшая бородка Анджелине определенно нравилась. Она заглянула в его карие с рыжинкой – их цвет уже истерся из памяти – глаза, заметила движение. Уилл наощупь отыскал третью шоколадку, взял ее и развернул с одного конца. Но есть не стал, а протянул Анджелине. Не теряя зрительного контакта, она стащила с себя старый черный свитер и подала его мужу.

Глава 25

Анджелина хорошенько не знала, чего ожидать после того, как она продемонстрировала Уиллу частицу себя настоящей. Может, должны были разверзнуться небеса и начать рушиться стены? А взамен катастрофы случился секс. Что ж, именно так это и выглядит в наши дни. Секс. Любовь – где‑то в другом месте. У них в крови. В костях. В коже. Возможно, в воздухе. Порой вовсе не в словах или жестах. Уилл любил ее так же, как она любила его: рассудочно и сознательно. Без иллюзий. После двадцати трех лет совместной жизни нет нужды предаваться любви. Любовь не просто существует, она – повсюду. Живет собственной жизнью. В воспоминаниях, фотографиях, открытках, музыке, книгах, на кухонном и на обеденном столе. Нередко, да, в прикосновениях и ласковом бормотании. Она над ними и под ними. Впереди, позади и между – этакий невидимый суперклей, скрепляющий их мир.

Одевшись, супруги вместе пообедали за столом с двумя подложками. Когда Уилл опять спустился в мастерскую, Анджелина открыла кладовку в коридоре и достала спрятанную за клюшками для гольфа и ящиком с рождественскими украшениями, так и не убранным ею на чердак, большую «таргетовскую» сумку, в которой хранились сласти. На кухне она поставила сумку в центр стола, словно цветы. И тотчас снова сняла. Не надо, чтобы сладкое лежало там, где оно будет все время попадаться ей на глаза. Пускай находится вне поля зрения, чтобы ей приходилось вспоминать о нем. Она же не хочет превратиться в Люси, верно? Или хочет?

Из подвала донеслись жужжание и стук молотка. И что с того, если Уилл поднимется наверх? Анджелина направилась к кухонной столешнице и вытряхнула на нее содержимое сумки. Принесла из постирочной две большие жестяные банки из-под печенья и сложила шоколадные батончики в красную, а остальное в золотую банку.

– Что ты делаешь? – осведомился Уилл, державший в руках кружку с кофе.

– Боже, как ты меня напугал!

Вот и хорошо, подумала Анджелина. Теперь она сможет подтвердить, что не прячет сладкое.

– Я не хотел, – извинился Уилл, ополаскивая кружку в раковине.

– Просто я не слышала, как ты поднялся.

Уилл обогнул кухонный остров и показал на свои ноги.

– Потому что я не обут.

Сколь бы размеренно ни дышала Анджелина, она все равно ощущала, как по рукам и ногам забегали мурашки, похожие на крошечных матросов, появившихся на палубе сразу после сигнала тревоги. «Противник обнаружен!» – кричали они друг другу. «Вздор», – ответила им Анджелина.

– Что это? – Уилл положил руку на красную жестянку.

– Складываю свои лакомства.

«Видите? – обратилась она к матросам. – Отставить панику!»

– Твои лакомства? – Уилл поставил кружку на столешницу и начал кончиками пальцев снимать с жестянки крышку. Это была банка из-под имбирных пряников. Те восхитительные пряники прислала Анджелине на день рождения Кейт.

– Для чего они? – спросил он.

– Для меня. Мне иногда хочется.

Обычные и арахисовые «Эм-энд-эмс», мятные «Джуниор», «сникерсы»… Уилл показал жене содержимое банки, словно она не знала, что там лежит.

Анджелина посмотрела мужу в лицо, и то, что она увидела, заставило ее съежиться.

– Не лопнешь? – спросил он с коротким глумливым полусмешком-полуфырком.

Уилл был зеркалом, в которое Анджелина смотрелась ежедневно, и с каждым разом ее отражение становилось всё меньше. Она гораздо больше, чем думает Уилл. Но ей больше невмоготу видеть эту особу в зеркале – отражение совсем потускнело. Необходимо новое зеркало.

– Вообще‑то не твоего ума дело, – отрезала Анджелина, отбирая у него банку и закрывая крышку.

– Откуда все это?

– Купила.

– Зачем?

– Я люблю сладкое. Мне нравится, когда оно у меня есть. Это делает меня счастливой.

Анджелина схватила золотую жестянку прежде, чем Уилл успел к ней прикоснуться, и убрала обе банки в пустой ящик под духовкой, где раньше хранились пластиковые миски и тарелки, а также серебряные детские приборы дочерей. После чего перешла на другой край кухонного острова, подальше от Уилла.

– Тебе не кажется, что сладкое – это некоторое ребячество?

– Нет, Уилл, не кажется, – ответила Анджелина, смахивая со стола на ладонь сахар. – Пожалуй, это именно то, что я люблю.

– Тебе вредно.

Анджелина стряхнула содержимое ладони в мусорное ведро и подошла к столу.

– Разве ты решаешь, что мне вредно? Думаешь, весь этот бекон, яйца и сосиски тебе полезны? И эта банка с жиром из-под жареного бекона, которой ты так дорожишь, словно на дворе по-прежнему шестидесятые. Всё изменилось, Уилл. Дома больше нет детей. Они разъехались. Ты больше не ходишь на работу.

– Так вот в чем дело! – проговорил Уилл, захлопывая дверцу шкафчика, которая плохо закрывалась.

– Откуда мне знать, в чем дело? Ты первый начал! – Анджелина схватилась за спинку стула, не позволяя себе сбежать.

Уилл, очевидно, нашел несколько сахарных крупинок, которые она не заметила, и стал демонстративно собирать их пальцем.

– Дело, надо думать, в тебе, верно? Ты наконец‑таки спустилась ко мне в мастерскую, но не для того, чтобы меня «навестить». Или поболтать о том, чем я там занимаюсь. Или посмотреть, что я смастерил. Нет. Ты явилась для того, чтобы съесть шоколадку. Не одну, не две, а целых три шоколадки! Я потерял работу, а ты приходишь в мою мастерскую жрать шоколад!

«По местам стоять!» – донесся до Анджелины крик старпома.

Уилл прав. Она ведет себя как эгоистка, но ей уже давно бы пора.

– Ты что, умрешь, если откусишь кусочек шоколадки не за обедом? Если сделаешь что‑нибудь только потому, что мне это кажется забавным? За двадцать три года я успела изучить, что тебе нравится, а что нет, что ты считаешь правильным, а что неправильным. Я влезаю в эту шкуру каждый день! – Анджелина посмотрела в окно на горы, которые будто подстрекали ее. – И отлично знаю, что с тобой не стоит быть самой собой.

– Быть самой собой? Да ты сейчас сама не своя! Ты сумасшедшая! – прошипел Уилл.

Анджелина внутренне, а может, и не только, содрогнулась. Уиллу известно, как воздействуют на нее подобные выражения. Она – не ее мать, но все равно испытывает тот застарелый, подобный огненным всполохам страх, который, как ей казалось, уже погас, однако запылал снова.

– У тебя кризис среднего возраста, – сказал Уилл.

– Кризис среднего возраста – не то же самое, что сумасшествие. Да и кто бы говорил!

– А в довершение всего моя жена теперь ест сладкое.

– Нет, Уилл. Твоя жена всегда ела сладкое. – При этих словах адреналин в ее теле испарился, оно обмякло, взгляд сделался рассеянным. – Я больше не могу об этом говорить.

Анджелина побрела в прихожую, к лестнице, сосредоточившись на совершении шагов и представляя себе кровать. Но это была не ее кровать. Наверху лестницы она взялась за деревянные перила, затем отняла руку от твердой, жесткой поверхности. Куда бы пойти? Ей необходимо место с дверью и замком. Она прошла через супружескую спальню и направилась в ванную. Но это ванная и Уилла тоже. Справа она заметила отодвинутую дверь шкафа-купе и забралась внутрь. Очутившись в темных недрах, задвинула дверь. Нажала на латунную ручку, закрываясь изнутри. А потом опустилась на ковер, свернулась клубочком и закрыла глаза.

Глава 26

Конечно, надо извиниться. Уилл взял за правило извиняться, если вспылил. Поскольку это правильно.

Но Анджелины не оказалось ни в спальне, ни в ванной. Он поочередно открыл двери в комнаты дочерей и снова закрыл их. Бывал ли он в этой части дома хоть раз с тех пор, как они отвезли Айрис в университет?

Уилл вспомнил, что слышал, как Анджелина поднялась наверх, поэтому вернулся в спальню. И тут заметил, что дверь шкафа плотно закрыта. Легонько постучал. Никакой реакции. Тогда он попытался отодвинуть дверь, но почувствовал слабое сопротивление. Уилл на секунду застыл, вовсе не уверенный, что хочет, чтобы жена ему открыла, после чего сошел вниз и прямиком направился к себе в мастерскую, где почти закончил стол для Кары. Нанес слой лака, затем поднялся в кабинет, сел в кресло и включил телевизор.

Уиллу хотелось, чтобы в привычное время Анджелина, как обычно, вышла на веранду. Он щелкнул пультом, поднялся на второй этаж и постучал в дверь шкафа. Ответа не последовало.

– Анджелина? Послушай, я сожалею о нашей ссоре. Ты не откроешь? – Недавно подстриженные ногти уже немного отросли, и Уилл принялся грызть их. – Дорогая, нам больше не стоит об этом говорить. Просто выйди, ладно? – Он терпеливо ждал. – Можем выпить по бокалу вина и посидеть на веранде. Уже поздно. Ты очень долго тут просидела.

Гробовая тишина. Уилл подтянул носки.

– Всё в порядке?

Ни единого звука во всем доме. Уилл поддернул штаны и прислонился к стене напротив дверцы.

– Ты должна дать мне знать, что жива и в себе, или я открою шкаф силой.

– Оставь меня, – проговорила Анджелина.

Услышав ее голос, звучавший откуда‑то издалека и словно исходивший из коврового ворса, Уилл опустился на пол – ноги сами подкосились, а его сердце потянулось к сердцу жены. Он никогда не ее оставит. Никогда. Ни на секунду.

Прижав колени к груди, он сидел, не в силах вымолвить ни слова.

Затем попытался встать рывком, но не преуспел: немало утекло воды с тех пор, как ему в последний раз приходилось подниматься с пола, и желание сделать это побыстрее, похоже, не ускорило процесс. Спустившись на первый этаж, Уилл налил вино в два бокала и поднялся с ними. Опять постучал в дверцу.

– Анджел, я принес тебе бокал вина. Просто открой дверь. Мы можем посидеть здесь, нам даже не обязательно разговаривать. – Он закрыл глаза в надежде, что это обострит его слух, но не уловил ни звука. Ни шороха, ни скрипа, ни вздоха. Сглотнул, ощутив легкую панику. – Я оставлю твое вино рядом с дверью. Ладно? А сам вернусь вниз. Спускайся, когда захочется.

Уилл поставил было бокал на ковер, но не сумел придать ему устойчивое положение, поэтому прислонил его к стене напротив дверцы шкафа.

* * *

Оказавшись в кабинете, он покосился на тоскливую пустую веранду, отвернулся к телевизору, рухнул в глубокое кресло-реклайнер и включил местные новости, но так тихо, что мог расслышать лишь отдельные слова.

Стемнело. Уилл проголодался. Вино он выпил, налил себе еще и опять поднялся по темной лестнице, но бокал Анджелы стоял на прежнем месте. Уилл включил свет над своей половиной кровати и зажмурился – глазам стало больно, он потер их. Когда Анджелина протянула ему шоколадку, он понял, что это важно, что она пытается рассказать ему что‑то не только о себе, но и о нем. Уилл почувствовал это и в тот момент даже знал, как отреагировать, но вместе с тем испугался, что жена сходит с ума. Он открыл глаза и, обойдя застеленную кровать, вышел в коридор, где включил свет. Да, ясное дело, повел себя как придурок. Но слишком уж болезненную реакцию выдала Анджелина. Спускаясь по лестнице, он взялся за перила.

На кухне Уилл с минуту постоял, после чего догадался разогреть замороженную пиццу и съел ее целиком, сидя в кресле и наблюдая за последним стыковым матчем «Атланта брэйвс». Они с Анджелиной планировали посмотреть его вместе. Во время рекламы Уилл устремил взгляд в темноту и вдруг сообразил, что телефон теперь почти не звонит. Прежде чем игра закончилась, он выключил телевизор и свет. Проверил, заперты ли все три наружные двери, а также та, что вела в подвал. Поднявшись, почистил зубы, сходил в туалет и забрался в постель.

Нередко ночь действовала на Анджелину словно гигантский ластик, стирая следы ссоры.

Возможно, утром всё вернется на круги своя.

* * *

Однако утром жена исчезла. Когда Уилл открыл глаза, ее в постели не было. Он встал и негромко постучал в дверцу шкафа-купе. Звук был уже не такой глухой. Уилл дернул дверь, и она поддалась. Анджелины внутри не оказалось. Он отодвинул дверцу до упора. Жены тут определенно нет. А бокал с вином по-прежнему прислонен к стене.

Уилл помочился, затем, не почистив зубы, спустился вниз и позвал Анджелину. Кофе не сварен, миски в раковине нет, на столе ни единой крошки. Дом казался зловеще пустым.

Когда Уилл выглянул за заднюю дверь, жениной машины в гараже не обнаружилось.

«Да чтоб меня!»

Он взбежал по лестнице, чтобы почистить зубы и одеться. Анджелина всегда уверяла, будто Уилл спит как убитый, но как можно было ее не услышать? Снова спустившись, он пожалел, что не догадался сварить себе кофе. Снял телефонную трубку. Мобильник Анджелины не ответил. А сообщение Уилл оставлять не стал. Позвонил еще раз. Результат тот же.

У него появилась идея. Он снова снял трубку. И снова положил. Где номер Кары? Вот он – приклеен скотчем к стене прямо перед глазами. Уилл набрал номер.

– Привет, мам, – ответила девушка.

– Это папа.

– Ой, пап, трудно запомнить, что теперь и ты можешь звонить мне из дома утром в будний день!

– Твой стол готов.

– Супер!

– Поскольку сегодня пятница, я подумал: может, вы с Квеном приедете после занятий? Провели бы здесь выходные.

– Пап, завтра я встречаюсь с Айрис на матче. Думала, ты тоже приедешь. С другом.

Проклятье!

– Я совсем забыл об этом. Дэн заедет за мной в восемь.

– Забыл?

– Просто… Пока толком не перестроился. Развлечения вылетают из головы.

– Мы могли бы приехать после Центра правовой помощи и остаться на ужин, – предложила Кара уже мягче. – Испечешь свой кукурузный хлеб?

Как‑то раз, когда дочери были еще маленькими, в воскресный день жены не оказалось дома, и Уилл, чтобы занять детей, испек кукурузный хлеб по рецепту своей матери. Для него требовался жир от бекона, к которому Анджелина отказывалась прикасаться. Уилл усадил всех трех девочек за стол, вручил каждой ее личный детский столовый нож и кусочек сливочного масла и ушел, чтобы спокойно сделать телефонный звонок. А вернувшись, увидел, как лучи послеполуденного солнца, пробиваясь сквозь стекла, пеленой рассеянного света окутывают дочек, сгрудившихся над кукурузным хлебом. Они поглощали неожиданное лакомство со всей возможной быстротой, запихивая во рты теплый, пропитанный маслом пышный мякиш. «Почему я их не сфотографировал?»

С того дня этот хлеб назывался его кукурузным хлебом. Похоже, и кухня теперь превращалась в его кухню. Не хватало, чтобы еще и дом однажды стал его домом.

– А еще пожаришь стейки? Ой, мне пора. У меня занятия.

Уилл повесил трубку, чувствуя себя намного лучше. А еще завтра матч, которого он с нетерпением ждал! И умудрился забыть. Вот пустая голова! Он написал на желтом квадратном листке: «Дэн, 8:00» – и оставил его рядом с кофейником. Потом добавил в список покупок: «4 стейка». День больше не растворялся в черном космосе, как еще несколько минут назад. Он приобретал очертания.

На лестнице было темно, но мастерскую заливал яркий свет. Снять занавески оказалось хорошей идеей. Уилл потрогал стол с краю: высох. Затем ближе к середине: ну, почти. К вечеру, надо думать, просохнет окончательно. Он оглядел помещение. А не сходить ли в продуктовый магазин? Во всяком случае, сейчас там не слишком людно.

* * *

От Анджелины не появилось никаких вестей и к исходу дня. Если Кара и Квен доберутся сюда раньше нее, выйдет конфуз. Уилл снова позвонил жене на мобильный и на сей раз оставил дружеское сообщение: он надеется скоро ее увидеть, а на ужин приедут Кара с Квеном. Затем достал ингредиенты для кукурузного хлеба – сначала из кухонного шкафчика, затем из холодильника, на мгновение задержав взгляд на пустом месте, которое образовалось рядом с обезжиренным молоком. Выложил четыре стейка на тарелку с щербатым краем (похоже, все тарелки в доме пострадали), полил их вустерским соусом и посыпал перцем. Вымыл картофель и оставил его сушиться на бумажном полотенце. Вернувшись к холодильнику, вытащил продукты, из которых предстояло приготовить салат. И немного малины. Кара съест столько, сколько он вымоет. Духовка была уже разогрета до двухсот градусов. Уилл проверил посудомоечную машину. Пустая. Он взял тряпку, висевшую где и утром, на перегородке между двумя раковинами, и протер столешницы, не задумываясь, нужно это или нет. Достал из выдвижного ящика четыре разноцветные подложки, четыре желтые щербатые тарелки, четыре салфетки и четыре комплекта столовых приборов. Взглянул на часы на плите, которые, кажется, немного потускнели. Написал записку для Анджелины и положил ее рядом с кофейником, возле памятки насчет матча. Четыре часа пополудни.

Уилл поставил картофель запекаться на нижней решетке духовки и уселся в кресло с высоким стаканом воды и газетой, которой пренебрег утром. Кара приедет через час. Анджелина, конечно, вернется. «Не глупи», – велел себе Уилл. У них и раньше случались ссоры. Часто. Однако, уходя поутру из дома взбешенным, Уилл возвращался (и ничто не могло ему помешать) готовым жить дальше. А Анджелина всегда была здесь.

В половине пятого Уилл сложил газету и бросил ее на кофейный столик. Поднялся, замесил тесто для хлеба и влил его в форму, которую поставил на верхнюю решетку духовки. Убрал пахту в холодильник, на ее всегдашнее место позади обезжиренного молока. Кара и Квен прибудут с минуты на минуту. Уилл задавался вопросом, находится ли Анджелина до сих пор в доме у той тетки. «В трейлере», – поправил он себя. И снова поправил: «В трейлере у Люси», пугаясь, что Анджелине эта Люси нравится больше, чем он. К счастью, жена скоро перестанет к ней ходить.

Еще чуть-чуть – и тесто превратится в хлеб. Уилл поднял очки на лоб, сверяясь с часами. Уже пять. Кара обещала, что они приедут к пяти, но полагаться на ее слова не следовало. Очевидно, он единственный человек в мире, который всегда и везде является вовремя. Черт побери, даже приходит раньше. Это не так и трудно. Уилл приоткрыл дверцу духовки и включил режим гриля, требовавший особого внимания – стоит отлучиться на минутку, и хлеб сгорит. Так, готово. Уилл вытащил форму прихваткой и поставил ее остывать. Выключил духовку, но картофель вынимать не стал. Вымыв листья салата, разложил их на бумажном полотенце для просушки. Затем занялся малиной.

Как не любить такую жизнь? Он – полноправный хозяин на кухне.

Уилл налил себе пива и, лавируя между обеденным столом и стульями в комнате, где никто никогда не сидел, направился к выходившему на улицу окну, чтобы как можно раньше засечь Анджелинин белый «вольво». Теперь явственно ощущался аромат кукурузного хлеба: так пахнет в доме, в котором живут и о котором заботятся. Уиллу всегда нравилось стряпать. Еще в колледже он подумывал выучиться на повара, стал заниматься. Мать обратила его внимание на ненормированный режим: работа по вечерам, в выходные – это тяжело. Уилл, решив доказать, что это ерунда, летом после второго курса устроился на ресторанную кухню. И, как выяснилось, мать была права.

На другой стороне улицы на парадное крыльцо вышла Мэри Бет. Уилл спрятался за занавеской. Почему соседка всегда появляется, когда он стоит у окна? Чего доброго, еще решит, что у него не все дома. Уиллу и в страшном сне не могло привидеться, что Анджелина к этому времени еще не вернется. А Кара с Квеном вот-вот явятся. Он включил телевизор в кабинете, бездумно пощелкал каналы и выключил его. Открыл дверь на веранду, где царила приятная прохлада, хотя солнце еще стояло над горами. Кроны деревьев казались пышными, хотя листва побурела, увяла, а кое-где и облетела.

Странно торчать одному на веранде. Одному в собственном доме. Уилл пробежался пальцами по защитной сетке. Он строил эту веранду на века. И по работе «водяного доктора» не скучал – давно готов был засесть дома. Но, как ни странно, теперь, когда он наконец прочно держит в своих руках бразды правления, ему кажется, что его верная Анджел, которой он управлял годами, ускользает между пальцами.

Уилл повернулся лицом к дому, увидел, что входная дверь открыта, шагнул внутрь, и повзрослевшая Кара, очень стильная в джинсах и сапогах, заверещала: «Папа!» Он обнял дочь, потом заговорил с Квеном – вот уж кто не запаривается насчет одежды: натянул футболку с V-образным воротом, и готово. Квен был вольнолюбив. Как и Ливи, их с Анджелой средняя дочь. Оба имели независимый вид, точно свободно болтались в пространстве, не снабженные никакими стыковочными устройствами. Квен и Кара встречались уже больше года. Парню нравились грузовики. Он нравился Анджелине.

– Прикольная борода, – похвалила Кара.

Уилл провел рукой по лицу.

– Где мама? – Кара положила свою сумочку и флисовую кофту на ступени лестницы, будто через минуту собиралась подняться к себе комнату, словно до сих пор жила тут. Квен бросил поверх ее кофты свою.

– Она у этой тетки, – сказал Уилл.

– Какой тетки?

– Ну, знаешь, своей пациентки – Люси.

– Сейчас? – Кара посмотрела на часы. – Уже почти половина шестого. Погоди, она мне говорила, что ходит туда только по вторникам и четвергам.

– Я вечно путаюсь в ее расписании. Сегодня она в офисе. В любом случае скоро должна приехать. – Тут Уилл вспомнил: вчера Анджелина предупреждала, что не сразу вернется домой. Где же она? Он заметил, что Квен направился на кухню. – Может, спустишься со мной и поможешь погрузить стол?

– Да не проблема, – ответил Квен, оборачиваясь.

– Не могу дождаться, когда его увижу! – воскликнула Кара. – Он в гараже?

– Внизу, – сказал Уилл, направляясь к лестнице и включая свет.

– Мама говорила мне, что ты устроил мастерскую.

– В комнате для гостей, – пояснил Уилл, останавливаясь и оглядываясь. Кара шла за ним по пятам, стуча сапогами по ступеням. – Из-за света.

Внизу Кара заметила:

– Я даже здесь чую запах твоего кукурузного хлеба.

– Я проголодался, – сообщил шагавший следом Квен, кладя руки ей на плечи.

Уилл открыл дверь.

– Ничего себе! Стол потрясающий, папа! И комната крутая.

– Очень крутая, мистер Брукс.

Уилл улыбнулся. В мастерской он распоряжался, как раньше у себя в рабочем кабинете.

– Папа, я и понятия не имела, что ты можешь этакое изготовить!

Простой стол-книжка, конусовидные ножки со спиральным узором – первый сделанный Уиллом стол. Для их с Анджел квартиры. Она хотела желтый стол, и Уилл выкрасил его охрой. Этот стол стоял на кухне у стены, и они ели за ним каждый день. А когда переехали в этот дом, Анджелине понадобился «настоящий» стол. Уилл ошкурил свое произведение столярного искусства и покрыл морилкой. Когда стол стал маловат для всего семейства, сначала его поставили в кабинете, а потом перемещали то туда, то сюда. Уилл иногда замечал его в разных помещениях. И вновь наткнулся на стол на чердаке в августе, когда Анджелина попросила отнести туда несколько коробок. Она всё лето убирала ненужные вещи.

– Как ты добился такой расцветки? – поинтересовалась Кара. – Как до этого додумался?

– Вспомнил твою разноцветную «вареную» футболку. Не знаю, сколько тебе было лет. Мама стирала ее каждый вечер, пока ты спала, чтобы ты могла надеть ее снова на следующий день. У меня были розовая, желтая, синяя, зеленая и красная краски. Я разлил и разбрызгал их по поверхности. Но это выглядело так, будто я делаю стол для шестилетки. Поэтому я взял черную краску и нанес сверху. Затем слегка ошкурил, чтобы сквозь черноту проступили цветные пятна. И покрыл лаком.

– Очень, очень круто, папочка! – сказала Кара, обнимая отца. – Интересно, что случилось с той футболкой.

– Наверное, она на чердаке.

– Эти штуки тоже классные, мистер Брукс.

Квен рассматривал ящички.

– Не знаю, зачем я их делаю, – ответил Уилл. – Они еще не закончены. – Ему не терпелось вернуться наверх, где было бы слышно, как подъезжает Анджелина. – Давайте поднимем стол наверх?

Кара взяла его айпод.

– Пап, у тебя теперь айпод?

– Да.

– Я много лет уговаривала тебя купить его!

– Ну, просто я решил, что хочу, чтобы здесь играла музыка. – Уилл смахнул со стола листья.

– У этой док-станции отличные динамики, мистер Брукс.

– Ты сам выбирал или мама тебе помогала? – спросила Кара.

– Стелла.

– Какая Стелла?

– Продавщица из «Бест бай». Готовы? – Уилл наклонился и подвел руки под столешницу.

– Ты знаешь, как ее зовут? – удивилась Кара, поднимавшаяся по лестнице.

Мужчины с грузом последовали за ней. На полпути Уилл услышал, как хлопнула задняя дверь. «Проклятье!»

– Кара?

– Привет, мам! – прокричала Кара уже из коридора.

– Почему ты не сообщила о своем приезде?

– Папа разве тебе не сказал?

Наконец мужчины одолели лестницу, и Уилл увидел Анджелину. У него вырвался какой‑то странный звук, похожий на мурлыканье, – такое облегчение он испытал. Пришлось закашляться, скрывая неуместность реакции. Лишь теперь он был готов признаться себе самому в том, что боялся – жена не вернется, – и это терзало его целые сутки.

Уилл хотел подойти к Анджелине, но их разделяли стол, Квен и Кара, и потому он просто стоял и смотрел на жену и дочь. Кара с некоторым удивлением глядела на него. А Анджелина – на Квена.

– Привет, Квен. Нет, папа мне не сказал. Я не думала, что твой стол уже готов. Это кукурузным хлебом пахнет?

– Я оставил тебе сообщение, – подал голос Уилл, вцепившись в столешницу. – Буквально в последнюю минуту. – Квен опустил свой край стола. – Как всё высохло, позвонил Каре. Это утром, после того как ты ушла на работу. – Он снова кашлянул и попытался поймать взгляд жены, но Анджелина избегала зрительного контакта.

– Может, останешься на выходные? – спросила она у Кары.

– Мам, у нас завтра игра с университетом Айрис. Она приедет на автобусе. Вы оба знали об этом целую вечность. Что у вас тут происходит? – Кара испытующе посмотрела сначала на мать, потом на отца. Перевела взгляд на Квена, который пожал плечами, затем снова воззрилась на Анджелину. – Мы останемся на ужин.

Анджелина покосилась в сторону кухни.

– Ладно, пойдем посмотрим, что можно откопать и подать к кукурузному хлебу.

– Я купил несколько стейков и всё для салата, – сообщил Уилл.

– Твои любимые блюда, Кара! Как мило, Уилл. – Анджелина произнесла эти слова, не глядя на мужа.

– Почему на тебе спортивные штаны? – поинтересовалась Кара.

Анджелина опустила глаза.

– Хожу после работы в спортзал.

– С ума сойти!.. Тебе же не нравятся спортзалы.

– Ну, я подумала, стоит дать им еще один шанс. Мы же не будем торчать здесь весь вечер? Я быстренько заскочу в душ, мы посидим на веранде и поедим. Вы ведь не торопитесь, да?

– Нисколько.

Анджелина исчезла наверху.

– Спортзал? – протянула Кара. – Она же ненавидит физические нагрузки!

Уилл только развел руками.

После того как стол погрузили в грузовичок Квена, Уилл разжег гриль. Квен и Кара, успевшая запихнуть в рот пригоршню влажной малины, взяли свои флисовые кофты и пиво и направились на веранду.

– Я сейчас выйду, – сказал Уилл, нарезая лук. Потом он крупно покрошил красный перец и взял еще одно пиво, для себя. Вся эта сцена с Анджелиной прошла гладко, мелькнуло у него. Он подумал, не подняться ли ему наверх, но побоялся, что подобная инициатива всё осложнит. Вероятно, сейчас необходимо соблюдать дистанцию.

Присоединившись к Каре и Квену, Уилл ощутил аромат осеннего леса и освежающую прохладу.

– Все‑таки немного странно, папа. – Именно так. Чтобы подтвердить свои подозрения, ему требовалось выслушать стороннего наблюдателя. – Ты один готовишь ужин, а мама появляется на пороге в последнюю минуту.

– Не то чтобы это плохо, – заметил Квен, обращаясь к Каре.

– Конечно, нет. Просто всю мою жизнь было наоборот.

– Всё меняется, – возразил Квен.

Уилл провел пальцем вверх-вниз по защитной сетке.

– Я устал от работы, – сообщил он. Ему хотелось, чтобы изменилось только что‑то одно.

– Ясно, мистер Брукс.

Уилл посмотрел на двадцатипятилетнего Квена, учившегося на третьем курсе юрфака, и проговорил:

– Я скажу тебе, что странно…

Квен и Кара подняли глаза.

– Что странно? – осведомилась, выходя на веранду с бокалом вина в руке, Анджелина – улыбающаяся, благоухающая после душа безупречной свежестью, без макияжа. Снова родная и близкая. Его Анджел. Уилл наклонился, чтобы поцеловать ее, прежде чем осознал, на какой риск идет, но жена сама подставила ему щеку, и он, усмотрев в этом добрый знак, обнял ее за талию. На ней была старая серая куртка, которую она подарила ему много лет назад, и это, кажется, означало, что Анджелина уже не сердится.

– Так что странно? – повторила она, вывернувшись из его объятия и устраиваясь в кресле-качалке рядом с Квеном.

– Из головы вылетело. Как душ? – спросил Уилл.

– Мам, я думала, ты ненавидишь тренировки.

– Ну, мне начинает нравиться. Может, у меня просто никогда не хватало на это времени. А если и хватало, я валилась с ног, – засмеялась Анджелина.

Кара улыбнулась.

Солнце собиралось заходить, хотя его лучи еще заливали двор. С возвращением Анджелины в мире, казалось, всё стало на свои места.

– Будь здесь Ливи и Айрис, все были бы в сборе, – заметил Уилл.

– День благодарения через месяц, верно? – спросила Кара. – Ливи приедет?

– Через пять недель, считая со вчерашнего дня, – поправила Анджелина.

Почему жена не смотрит на него?

– Пап, нам нужно решить, где завтра встречаемся.

– Когда приходит автобус Айрис?

– Мы могли бы встретиться в перерыве, – предложила Кара. – Сообщите мне эсэмэской, где ваши места. Тогда Квен поможет мне найти вас. Мам, ты уверена, что не хочешь поехать? Мы достали бы тебе билет.

– Прошло не так уж много времени с тех пор, как мы выставили из дома Айрис.

– Два месяца, – сказал Уилл.

Анджелина сделала глоток вина. Уилл допил пиво. Кресла-качалки Кары и Квена поскрипывали в такт, но Анджелина раскачивалась быстрее.

– Как дела у Люси? – поинтересовалась Кара.

– Довольно неплохо, учитывая обстоятельства. Я говорила тебе, что ее сын рисует рекламные баннеры? Он огромный – ну, и она тоже. Здоровый, я имею в виду. Джон Милтон высокий, ширококостный. С хриплым голосом. И с черными волосами.

– Ты не говорила мне, что у нее есть сын, – вставил Уилл.

– Ну, я видела его всего пару раз, – сообщила Анджелина Каре. – Он напоминает мне медведя.

– Они живут в трейлере, – сказал Уилл.

– Я не знаю никого, похожего на Люси.

– Значит, тебе нравится работать? – спросила Кара.

– Нравится. Я этого не ожидала. Но да.

Уилл уставился на горы вдали. «Как быстро все проходит», – подумалось ему. Как случилось, что он перестал заниматься тем, чему учился? И, в сущности, сам приложил руку к тому, чтобы покончить с этим. Разумеется, он не воображал, что до самой смерти будет «водяным доктором». Просто остаток жизни – это то, что раньше маячило где‑то далеко впереди.

– Уилл? – подала голос Анджелина, и он повернулся к ней. – Не пора ли ужинать?

– Конечно. Кроме стейков, больше ничего нет. Оставайся тут, если хочешь. – Уилл открыл дверь и задержался на пороге, оглянувшись на солнце, но оно уже скрылось за горизонтом, унося с собой ощущение осмысленности происходящего, которое не покидало его весь день. Впервые за долгое время ему захотелось чего‑нибудь сладкого. Но, в отличие от Анджелины, Уилл не сомневался: дурацкое желание пройдет. Он просто голоден, а ужин совсем скоро.

Кара встала.

– Мы все пойдем.

Уилл вошел в дом, задаваясь вопросом, не слишком ли долго он проторчал в дверях, ни туда ни сюда, и теперь не покажется ли Каре, что это папа ведет себя странно.

Направляясь к грилю, Уилл услышал, как она спросила, не хочет ли кто воды, просунул голову в дверь кухни и сказал: «Да». Кара улыбнулась ему, а Анджелина посмотрела в его сторону. Он мгновение подождал, надеясь на продолжение. Но тут Квен позвал Кару наверх, чтобы она помогла ему найти «Сиддхартху», Анджелина вернулась к салату, а Уилл закрыл дверь.

Уилл не вспоминал об этой книге со времен старшей школы, но как въяве видел ее синюю обложку. Он открыл гаражные ворота. А когда завернул за угол, к грилю, с горного хребта налетел порыв холодного ветра. Жалея, что куртка осталась в прихожей, Уилл повернулся лицом к дому. Сейчас, по крайней мере, всё выглядит нормально. Он жарит мясо на гриле во дворе. Анджелина на кухне. Вода, которую он делал безопасной, стоит на столе. Вот только он больше этим не занимается. Уилл кашлянул и посмотрел на упавший желтый лист. Наступил на него ногой. Надо было предложить поужинать в столовой.

Когда Уилл снова поднял глаза, стемнело как раз настолько, чтобы вид в маленьком кухонном окошке казался не только заключенным в рамку, но и подсвеченным – еще одна картинка, которую стоило бы запечатлеть.

Глава 27

Анджелина попрощалась с Квеном и Карой у входной двери и, пока Уилл их провожал, поднялась наверх, быстро забралась в постель и выключила свет. Она не шелохнулась, когда муж вошел в спальню.

Вскоре после полуночи Анджелина услышала, как за почти всегда открытыми окнами начался дождь. Его давно не было, и она, успев соскучиться по очистительным потокам воды, отгоняла сон, стараясь расслышать каждый всплеск, но мерные звуки убаюкали ее. Позже, в сумраке раннего утра, в шуме дождя послышались настойчивые завывания тепловозного гудка. Анджелина перевернулась на спину. Сон? Явь? Потом снова раздался гудок, на сей раз более протяжный, почти мольба. Она подумала: каково это – отправиться куда‑нибудь на рассвете, когда по стеклам хлещет косой дождь?

Но, даже задаваясь этим вопросом, Анджелина знала, что не сможет уйти. Уилл никогда этого не поймет. Разве только она полюбит и уйдет.

Следующим, что услышала Анджелина, был голос радиоведущего из мужнина будильника. А потом – тяжелая поступь вставшего с кровати Уилла. Она плотно сжала веки, вспоминая, как закрывала глаза позавчера вечером в шкафу-купе. Ей казалось, что, лежа на полу за запертой дверью, она сдалась. И, вероятно, некоторое время это было недалеко от истины. Но, услышав голос Уилла и ответив ему: «Оставь меня», Анджелина поняла, что вовсе не сдалась, а лишь отступила, собираясь с силами. Ранним утром она как можно тише отодвинула дверь шкафа и на цыпочках выскользнула из спальни – гораздо тише, чем теперь Уилл, собиравшийся на матч.

Когда дверь за мужем захлопнулась, Анджелина перекатилась на середину кровати. Она не могла разглядеть, что заключено в камне. Не знала, что отсекать. Не понимала, как убрать лишнее, чтобы добраться до главного.

Вчера утром Анджелина вылезла из шкафа-купе, села в машину и поехала в «Данкин донатс» по федеральной автостраде, делая вид, будто путешествует в одиночку. Возможно, притворяясь той, кем являлась на самом деле.

Не выходя из машины, она заказала через окно полдюжины горячих глазированных пончиков, пакет молока и самую большую порцию кофе. Припарковалась на стоянке и в один присест слопала три липких пончика, после чего откинулась на спинку сиденья. Во рту было сладко-маслянисто; на небе разгорался новый день. А если не думать ни о ком, кроме самой себя? Если день за днем делать только то, что хочется, и только тогда, когда хочется?

Она эгоистка. До мозга костей.

Анджелина перевернулась на другой бок и сбросила одеяло. Она любит их всех. И не в силах понять, отчего ей так хочется побыть одной.

Заныли ноги. Анджелина потянулась к икре и растерла ее. Вчера она провела в спортзале, на беговой дорожке, несколько часов. Несколько. Часов! Шаг за шагом. Она сказала себе то же, что говорила Люси.

Пришла Надин – без Фрэнсиса, который вернулся на работу. Когда они бок о бок занимались на соседних дорожках, Анджелина спросила у нее, рада ли она, что сегодня оказалась здесь одна. Надин с воодушевлением кивнула. А потом добавила, что, когда муж рядом, она тоже рада. Похоже, эта женщина принимала жизнь такой, как она есть. Хотя когда‑то и переживала из-за того, что у них нет детей. Причина, как подозревала Надин, кроется в наследственности мужа: его брат тоже не сумел обзавестись ребятишками.

Анджелина усвоила множество правил Уилла: она не регулировала яркость света после того, как муж к ней привыкал; не смотрела телевизор в постели; никогда не звала дочерей в спальню для вечерних посиделок, как бывало в ее детстве; никогда не просила Уилла о том, что могла сделать сама. Ее лицо пылало. Тело разогрелось, словно кухонная плита. Ей порой не удавалось понять, где заканчивалась она и начинался Уилл. Может, ей тоже больше не нравится смотреть телевизор в постели?!

Анджелина легла на спину и уставилась в темный потолок, который, казалось, становился все ближе. Все эти чихи, на которые обязательно нужно отвечать «Будь здоров», все эти глубокомысленные предложения, требующие ответа, зевки, жевание, хрумканье. Она заурядна, ничтожна и не в силах подняться над мелочами.

Открыв глаза, Анджелина натянула на себя одеяло. Она хотела ощутить его тепло и вес, но словно очутилась в коконе. Простыня зацепилась за ноготь большого пальца ноги и натянулась. А если бы не было ни дома, ни правил, ни рамок? Анджелина снова сбросила одеяло. Дочери способны сами о себе позаботиться. Уилл тоже. Она не увиливает от своего долга. Но, в сущности, всех домочадцев вполне можно предоставить самим себе. Получается, ей либо не хватает смелости, чтобы уйти, либо это вовсе не то, о чем она мечтает.

Глава 28

С отъездом Уилла на футбольный матч в Афины дом впервые за десять дней опустел. Анджелина сидела за обеденным столом, уставившись на буфет – больше в комнате ничего не было, – потом созерцая оловянные подставки для бокалов и шелковые цветы розовых оттенков, повторявшихся в умиротворяющем пейзаже позади них. Фарфор и хрусталь были заперты в угловой кладовке. Просторная комната. Ничья и общая. Анджелина водила пальцем по круглым отметинам на столешнице. Много лет назад на этом столе Уилл играл с девочками в пинг-понг. Анджелине в голову не приходило, что полые маленькие шарики способны нанести такой урон. Она пила кофе. Как раз сделала глоток. Отметины представляли собой не столько круги, сколько крошечные завитки, напоминавшие ей опарышей.

Сбоку находился небольшой холл с лестницей, уходившей наверх, и дверью, которая вела на улицу. В то утро, когда Анджелина разделась донага, она могла думать только о будущем. Столь непохожем на то утро. И даже воздух тогда казался ей другим – разреженным, колким.

Она стояла в этой самой комнате, перед этими самыми окнами совершенно нагая, опасаясь, что ее увидят, пытаясь набраться смелости и открыто явить себя миру. Для этого опять‑таки требовалась смелость.

Через неделю Хеллоуин. Через четыре с половиной недели вся семья соберется за этим столом на День благодарения. Анджелина вышла из столовой. На кухне налила себе новую чашку кофе, не ощутив никакой готовности исполнить указания из Уилловой записки. Выдвинула ящик, куда недавно перенесла кое‑какие канцелярские принадлежности сверху, из «телефонной кабинки», и достала неиспользованный блокнот на спирали. Сев за стол, занесла ручку над разлинованным листом, и, когда стержень коснулся бумаги, получилось слово «НО». Прописными буквами. И всё. Только Н и О. Анджелина уставилась на эти две буквы. Они никогда не возглавляют предложение, а ставятся в середине. Или в начале ответа. «Но…» «Тогда…» «Значит…» Она уже забыла, каково это – самой начинать предложение.

Весной, когда Айрис приняли в университет Миссисипи и Анджелина приступила к планированию своей новой жизни, она осознала, что в душе у нее, по-видимому, до сих пор хранится нечто, что ей когда‑то пришлось завернуть в салфетку и убрать подальше, под замок – тяжелый висячий замок с толстой металлической дужкой, который со скрипом покачивается на дверях, – вроде того, каким запирался ее школьный шкафчик. Но тогда, в старших классах, она и не подозревала, что в душе у нее что‑то есть. Просто летела по ветру, как рыжая морская пена.

Анджелина встала. На фоне проясняющегося октябрьского неба четко вырисовывались горы. Дождь прекратился, сквозь тучи пробивалось солнце. Она сняла куртку с прибитой Уиллом у задней двери вешалки. Вешалки с пятью крючками – точно он мог остановить ход времени. Точно, прибив у задней двери вешалку с пятью крючками, он решил пригвоздить их всех к этому дому.

На веранде Анджелина прижала ладонь к сетке, позволив коже вбирать в себя холодный воздух через маленькие ячейки. Сегодня утром можно было увидеть собственное дыхание. Затем она поднесла к медной сетке другую руку и в конце концов прижалась к ней лицом, вдыхая запах металла и ощущая отпечатки проволоки на щеках. Она снова была маленькой девочкой, запертой в ловушке из-за маленьких крылатых существ, которая прижимается к защитной сетке двери и смотрит на отцовскую машину.

Анджелина почувствовала, как у нее защипало глаза, и начала ходить по веранде из конца в конец, словно измеряя ее длину шагами для какой‑то надобности. Она наблюдала, как ее тень все растет и растет, а потом врезалась в нее. И еще раз. «Остановись, – приказала себе Анджелина. – Успокойся».

Она сдвинула ноги и опустила руки. Расслабила плечи и сделала выдох. «Что? – спросила она себя. – Что?»

Гогот Анджелина услышала еще до того, как поняла, откуда он доносится. Не хаотичные крики стаи, а перемежаемые паузами одиночные трубные звуки, которые всё приближались. А потом появился он. Не привычный клин, а один-единственный канадский гусь, запоздало спешивший на юг. Он принимал все более четкие очертания, становился больше и больше, и Анджелине чудилось, будто птица направляется прямо к ней. Когда гусь взмыл повыше, Анджелина вместо страха и паники ощутила подъем, а когда забрал левее, изогнулась, провожая его взглядом. Наконец гусь очутился над домом.

Анджелина развернулась и устремила взор на таинственные дымчато-голубые дали. Ее жизнь – не фильм, где дверь в нее саму открывается только на девять дней, а затем навсегда захлопывается. Она способна вырваться в мир, как и этот гусь.

«Смотри туда, где хочешь очутиться, – всплыло в ее памяти. – Руки следуют за взглядом».

И, вглядевшись пристальнее, чем прежде, Анджелина увидела волнистый край непрерывной цепи гор, черневший на фоне белого неба. Она задумалась о том, что там, в пространстве между ней и далеким хребтом. А еще ей пришло в голову, что порой то, что стоит у тебя на пути, находится не впереди, а позади тебя. Она резко обернулась.

Кухня. Стол. Кабинет. Дом.

Анджелина уставилась на ржавую дверь – дверь эта не просто находилась перед ней, а перекрывала ей путь – и взялась за потускневшую ручку, наблюдая, как запястье поворачивается вправо. Потянула на себя. Очутившись в доме, устремилась к задней двери, распахнула и, переведя маленький латунный фиксатор на доводчике, зафиксировала ее в открытом положении. И ощутила, как улетучивается спертый воздух. В воздушном потоке протянула руку через порог, за угол, чтобы поднять гаражные ворота. На кухне обеими руками, словно раздвигая портьеры, раскрыла обе дверцы кухонного шкафа. Вынула из ящика ключ и отперла буфет и кладовку с фарфором из столовой. Рывком распахнула массивную входную дверь, так что та врезалась в стену. Поднявшись наверх, снова резче, чем требовалось, открыла дверь в «телефонную кабинку». Двери в комнаты дочерей: одну, вторую, третью. До упора отодвинула дверцу шкафа-купе, после чего, ни на секунду не задержавшись, сбежала по лестнице на первый этаж, обогнула перила… И замерла перед дверью в подвал.

Дверь была массивная и прочная, с темными волнистыми узорами на мореной древесине, кружками от сучков, трещинами. Пальцы Анджелины, начав с полированной петли, прошлись вверх-вниз по гладкой поверхности, по всем выступам, а потом обратно, и скользнули к потертой латунной ручке, беззвучно умолявшей прикоснуться и к ней.

Глава 29

Когда Уилл вошел в дом через заднюю дверь с пакетом из «Бест бай», кофе из «Тихого дома» и парой жениных туфель, обнаруженных посреди гаража, Анджелина, одетая в черно-белый тренировочный костюм, мельком взглянула в его сторону и улыбнулась. Потом взяла упаковку яиц, открыла ее и начала перекладывать яйца в холодильник.

– Куда мне убрать твои туфли? – спросил он.

– Оставь прямо тут, у двери.

Уилл поставил туфли носками друг к другу под вешалкой. Затем подошел к стоявшей перед холодильником Анджелине и поцеловал ее в сухие губы. Его пакет, зажатый их телами, смялся, он не закрыл глаза, она – закрыла. Уилл вообразил, как разбивает яйца о тело жены и втирает яркий желток в ее груди.

– Сейчас вернусь, – проговорил он.

Тяжело ступая, Уилл поднялся в спальню. Ни единого вопроса о том, что в пакете и где он был! И на сей раз он не собирался ничего объяснять. Пускай сама спросит.

В спальне Уилл распаковал новый круглый будильник с двумя звонками, которые помогла установить Стелла. Отключил старые квадратные часы, на которые больше не мог полагаться. А другие когда‑нибудь у него были, а? Он включил новый будильник, и на экране, как по волшебству, возникли большие синие цифры – правильное время, а вверху день недели: «СР».

– Разве не круто, что он просто автоматически знает точное время? – спросила Стелла. – Я включаю его в сеть, и он показывает то, что есть на самом деле! Итак, как я уже говорила, вы можете установить один будильник на будние дни, а другой на выходные. – Она выжидающе посмотрела на Уилла.

– Так, в будние – на семь, – сказал он, откашлявшись.

Стелла нажала кнопку сбоку.

– Интересно, а во сколько встаете по выходным вы? – как бы невзначай поинтересовался Уилл. Стелла покосилась на него. – Мне‑то поставьте на девять.

– На девять, – повторила девушка. – Боже, хотела бы я дрыхнуть до девяти.

Перед этим Уилл трижды менял свой выбор, чтобы снова увидеть, как у Стеллы задирается рубашка, обнажая сначала кожу, а потом – ту ложбинку между ягодицами, которую ему так хотелось погладить. Пришлось даже засунуть руки в карманы. Юная Стелла с перекинутыми на грудь косами показала ему, как подключать к часам айпод. Потом Уилл кашлянул, прогоняя видение: она лежит в постели рядом с ним. Теперь, сидя на кровати, он снова закашлял: маленький круглый предмет, который Стелла недавно держала в руках, стоял на его прикроватном столике. Уилл встал, подтянул штаны и бросил неуклюжий старый будильник в коричневый бумажный пакет, предназначенный для вещей, которые можно сдать в благотворительный магазин, и вернул его в недра шкафа-купе. Затем спустился до самого низа, обогнув перила, как Рик, и не обращая внимания на звуки, доносившиеся из кухни.

В мастерской Уилл снял с полки семь ящичков и выстроил их в ряд, как дни недели, один за другим, на краю верстака. Его посетила надежда, что, увидев их стоящими в одном ряду, а не на двух полках, он поймет, зачем, черт возьми, смастерил семь совершенно одинаковых изделий. Он оседлал стул, точно лошадь. Или Стеллу.

И снова закашлял.

Лучи послеполуденного солнца упали на ящичек номер пять. Уилл обнял спинку стула руками и положил на нее подбородок.

Одинаковые, абсолютно одинаковые. До чего же он скучный! Правда, вспомнил Уилл (как он умудрился забыть?), в одном из ящичков лежит Стеллина розовая резинка для волос. Что ж, может, не такой и скучный. Он надавил на спинку стула. Стелла.

Уилл покосился на пустое место, где раньше стоял стол для Кары. Над ним, в кабинете, раздались шаги Анджелины. В приметы и прочую мистику он не верил, и все же чудилось, будто ящички пытаются сообщить ему что‑то важное. Раз за разом делать одно и то же – с чего бы? Уилл уставился на ящички, думая о пустом пространстве внутри шести и розовом кружке, лежащем на дне седьмого.

Одно он знал наверняка.

Ему больше не хочется мастерить ящички.

Глава 30

Усаживаясь в машину и направляясь к Люси в предпоследний раз, Анджелина думала о Джоне Милтоне. И с той поры, как он преградил ей путь и она решилась соприкоснуться с его мощным телом, это происходило не впервые. Конечно, ей не следовало предаваться подобного рода мыслям. Он слишком молод. По сравнению с ней. И, что куда важнее, после обручения с Уиллом Анджелина думала подобным образом только о нем. И никаких интрижек она не искала, а только свободы и пустоты. Ладно, дело не в пустоте.

Возле магазина «Севен-элевен» с его знаменитым мусорным баком Анджелина начала высматривать красный грузовик Джона Милтона. А подъехав к трейлерам, обнаружила, что один из них исчез. Как странно, что она никогда не спрашивала Люси, кто живет в двух других. И никогда не видела никого поблизости. Вообще‑то не странно. Все посещавшие ее соображения немедленно улетучивались, едва она доходила от машины до трейлера Люси.

Вблизи выяснилось, что исчез не просто трейлер, а трейлер Люси, и Анджелине показалось, что сердце вот-вот выпрыгнет из ее груди. Ерунда какая‑то. Люси не уехала бы, не предупредив Службу патронажного ухода. Анджелина резко затормозила, одним движением схватила сумочку и большую сумку, вылезла наружу, щелкнув брелоком, заперла машину. И застыла на месте. Она не только припарковалась на гигантском прямоугольном лоскуте обесцвеченной земли, где раньше находился трейлер номер один, но теперь сама стояла на нем. Словно ожидая наткнуться на невидимую преграду, она провела рукой по воздуху…

Подойдя к двери трейлера номер два, Анджелина ступила на бетонную плиту и постучала, пытаясь решить, о ком ей справляться: о Люси, о «женщине из соседнего трейлера» или… и услыхала голос Люси:

– Открыто.

Анджелина толкнула дверь и вошла. Люси – лицо ее багровело – лежала на футоне. Анджелину до краев наполнило то же чувство, которое она испытала, когда одна из ее дочерей наконец‑то, спустя час после дозволенного срока, переступила порог дома. Она шагнула в середину комнаты, озираясь по сторонам. Никаких отличий, точная копия знакомого ей трейлера, только красивее, новее, чище. И пахнет апельсинами. Анджелина не знала, какой вопрос задать пациентке в первую очередь.

– С вами все в порядке, Люси?

– Джон Милтон уехал.

– Уехал? Погодите минутку. Он что, украл ваш трейлер?

– Это дом. Передвижной дом. И он увез его только сегодня утром. Когда я проснулась, дома уже не было. За два дня до Хеллоуина! – Люси закрыла лицо руками. – Он забрал Старушку.

– Он и вашу собаку прихватил?

– Теперь я совсем одна.

– О боже, – проговорила Анджелина, опускаясь на привычное место – здесь это был красивый деревянный стул. Люси посмотрела на нее сквозь пальцы. – Люси, а как вы попали в этот трейлер? – Голубые глазки блеснули гневом. – То есть в дом. Передвижной дом.

– Теперь у меня в сердце дыра, – жалобно простонала Люси.

– Он заявлялся без предупреждения. Оставлял открытой дверь туалета. Ел вашу еду. А теперь украл ваш трейлер. То есть дом. И вашу собаку. – Интересно, кого из них двоих она пыталась убедить и в чем?

Люси расплакалась и пошевелила ногой, точно собиралась встать, но вместо этого перевернулась на живот и уткнулась лицом в футон.

Выкладывая документы на настоящий обеденный стол, Анджелина посмотрела в окно на оставшийся третий трейлер.

– Мне жаль, – заметила она. – Жаль, что Джон Милтон уехал. Вы знаете, куда он подался? – Люси зарыдала еще громче. – Почему бы вам не сесть? Я могу приготовить чай.

Посреди стола, точно украшение, стояла коробка с бумажными салфетками, по виду точно такая, как та, которую Анджелина недавно подарила Люси. Анджелина вытащила пару салфеток и положила их рядом с несчастной толстухой.

Трейлер был очень уютный, в этом пространстве имелось все, в чем действительно нуждается человек. И ничего лишнего…

Люси высморкалась, вытерла руки салфеткой и начала предпринимать усилия к тому, чтобы сесть.

– Ничего, если я воспользуюсь кухней?

Люси кивнула.

В раковине не было ни грязных кастрюль, ни тарелок. В первом же открытом Анджелиной шкафчике обнаружились чистящие средства. Во втором – сверкающие кастрюльки и сковородки. Она налила в кастрюлю воды и поставила на конфорку. В третьем шкафчике стояла синяя кружка, подаренная ею Люси. Анджелина взяла ее и показала своей пациентке.

– Люси, чей это дом?

Люси опустила ноги на пол, оттолкнулась от матраса и села.

– Мой.

– Хорошо, а другой был чей?

– Джона Милтона.

– Джона Милтона? – спросила Анджелина, садясь. Ну конечно! – Люси, почему вы сказали мне, что это ваш передвижной дом?

– По-моему, я этого не говорила.

– А почему же вы допустили, чтобы я так считала? Зачем мы там убирались? Люси, а белка!

– Как по-вашему, что сделал Джон Милтон?

– Переехал в другой штат?

– Купил немного земли. Где‑то рядом. Но меня с собой не заберет.

– Значит, ничего плохого он не делает. Вероятно, это из-за работы, да?

Люси повернулась к ней.

– Думаете, из-за работы? – Она потрогала крошечную царапину на локте.

– Люси, перестаньте себя трогать.

– Терпеть не могу всякие неровности, вроде царапин. Люблю, когда все гладко.

– Вот почему вы не разрешали мне заходить в спальню, да? Я бы сразу поняла, что это трейлер Джона Милтона!

– Поэтому мне нравится акварель. Не выношу шероховатую поверхность масла. Знаете, какая она бывает густая?

Что дальше? Люси расстегнет молнию и сбросит с себя жирную оболочку? Анджелина встала и вернулась на кухню.

– Вы тоже будете чай? – спросила Люси, ковыляя к столу.

Кроме вопросительной интонации в ее голосе прозвучала надежда. Вероятно, они обе при необходимости перебрасывали надежду друг другу, и сейчас пришла ее очередь.

Анджелина повернулась к шкафчику и достала желтую кружку.

– Где чай, который я вам принесла?

– В шкафчике справа от вас. Над плитой. Я положила его в один из тех ваших пакетиков с застежкой, и поддельный сахар тоже.

Анджелина открыла шкафчик и обнаружила там медово-ванильный ромашковый чай и пакетики со стевией. Заваривая напиток, она услышала, как Люси ходит по комнате.

– Сегодня с молоком или без?

– Пожалуй, с молоком. – Люси втиснулась в свое кресло в углу за столом. Откинула голову назад и вздохнула.

Анджелина достала из чистого холодильника молоко и налила немного в обе кружки. Поставила чай на стол, села и обхватила кружку руками.

– Не знаю, почему я вам не сказала, – начала Люси. – Вы решили, что это мой дом. А потом… Не знаю. Когда я там познакомилась с вами, то ощутила какую‑то защищенность.

И множество вещей встало на свои места.

Люси выглянула в окно. Губы ее задрожали.

– Я чувствовала себя в безопасности, когда с каждой стороны от меня было по дому. Совсем как в своей кровати. Эти дома – словно обнимающие меня гигантские руки. А теперь мне чудится, будто одну руку отрубили.

Анджелина похлопала Люси по запястью, сделала глоток чая, и он растекся по ее телу, наполняя его теплом. Возвращая кружку на стол, она немного расплескала напиток. Потянулась за бумажной салфеткой и промокнула лужицу. Затем расстелила салфетку перед собой на столе и отделила один слой от другого так, что вместо одной получились две очень тонкие салфетки. Разорвала одну из этих салфеток пополам. Затем взяла одну половинку и повторила операцию. А потом вдруг воскликнула:

– О боже!

– Что?

– Моя мама обычно так делала – по всем углам дома. Я не вспоминала об этом с тех пор, как она умерла. Если она не готовила, не смотрела телевизор и не убиралась, то рвала салфетки на клочки. Именно таким образом: каждую половинку разрывала пополам и так далее. Так вот почему я тоже так делаю… В получавшейся маленькой кучке всегда было шестьдесят четыре клочка. Когда‑то я пересчитывала клочки в каждой кучке, на которую натыкалась. – Анджелина уронила голову на руки, опершись локтями о стол.

– Текилы на два пальца, – сказала Люси. – Мамино лекарство от всего на свете. Неважно, живот болит или грипп одолел. Бутылка на кухне, в шкафчике над холодильником.

Анджелина встала, словно великанша Люси подняла ее на ноги, ухватив за пояс. Она нашла бутылку и достала два чистых бокала с мультяшными наклейками из того же шкафчика, откуда взяла кружки. Поставила бокалы и бутылку перед Люси.

Люси налила в стакан Анджелины, затем отмерила: ровно два пальца. Налив себе столько же, она откинула голову назад, словно собираясь поглотить текилу одним глотком, но выпила совсем немного. Анджелине почудилось, будто она видит, как прозрачная жидкость скользит по горлу Люси и попадает в Генриетту.

– Ах! – воскликнула Люси и рассмеялась. – Он уехал, а мне хорошо. – Она подняла свой бокал.

Анджелина тоже подняла свой бокал и, сделав глоток, прижала язык к нёбу.

– Мне и впрямь хорошо, – повторила Люси, уставившись в бокал с наклейкой. Затем добавила: – А Сом в силу «двух пальцев» не верил.

– Сом?

Люси снова запрокинула голову, после чего жидкости в бокале осталось только на палец.

– Отец Джона Милтона. Вот откуда взялось второе имя – Милтон, но никто к нему так не обращался. Даже собственная мать называла его Сомом. Она была та еще штучка. Запах Веры ощущался повсюду. Я и сейчас не выношу аромат фиалок. Она умерла в своей благоухающей фиалками постели.

– А мне запах фиалок нравится, – ответила Анджелина, сделав еще один глоток жидкости, которая была чуть тяжелее воды.

Люси закусила большой палец.

– Я ненавидела их дом – такой он был огромный. Тогда‑то и поняла, что мне требуется небольшое пространство. Как под моим столом, когда я впервые взяла в руки кисть.

– Моя мама умерла в ванне, – сказала Анджелина.

– Просто ушла под воду?

Анджелина рассмеялась. А ведь она давненько не смеялась над матерью.

– Воды там не было.

– Не было?

– Мама очень много лет не выходила из дома. Видимо, ванна была единственным местом, где она чувствовала себя в безопасности.

– Ужас, – вставила Люси.

– Каждый раз, когда я приходила домой, она произносила подряд эти четыре предложения: «Где ты была? Там небезопасно. Ни к чему не прикасайся. Вымой руки». – Анджелина и сейчас видела разбросанные по всему дому материны салфетки. Возвращаясь домой из школы, первым делом она выбрасывала их в мусорное ведро. А уж потом мыла руки.

Анджелина заставила себя проглотить еще немного жидкости, имевшей древесный привкус. Свет за окном менялся: был всего лишь двенадцатый час, но чудилось, что дело к вечеру.

Люси сделала очередной глоток.

– Это Сом настоял, чтобы я дала мальчику его имя. А я из-за того сна не отступилась от Джона. Вы согласны, что Джон Милтон Крафт звучит как поэзия, как имя художника?

Люси смотрела на что‑то вне поля зрения Анджелины. Взгляд ее казался сосредоточенным и несфокусированным одновременно, будто то, что она рассматривала, было слишком большим. Анджелина удивилась, откуда Люси известно про поэзию. А потом спросила себя: перестанет ли она когда‑нибудь относиться к людям свысока? Хотелось бы, чтобы сочувственной была первая, а не третья мысль, пришедшая ей в голову. После чего возник следующий вопрос: перестанет ли она когда‑нибудь относиться свысока к себе?

– Люси, как вы стали такой, как есть?

– В смысле?

– Лично я всегда недотягиваю.

– До кого?

– До той, кем я хочу быть.

– Но вы – это вы, какая есть. Вот я себя люблю. А вы себя любите?

Анджелина перевела взгляд с Люси на бокал с мультяшной наклейкой, повернутой в ее сторону. Над пропастью, готовый вот-вот рухнуть в каньон, навеки завис Вайл Э. Койот, и только в этот момент на его физиономии появилось понимание.

– Люси, помните, когда я пришла в первый раз, вы сказали, что думали, будто я стану справляться о ваших мечтах? – Люси наклонила голову набок. – Почему вы спросили меня об этом?

Люси сделала еще глоток «Джона Уэйна», и бокал опустел.

– Вы выглядели так, словно в вас есть нечто потаенное. – Анджелина ждала продолжения. – Я решила, что вы, возможно, захотите узнать, есть ли оно во мне.

– А есть? – спросила Анджелина.

– А в вас? – парировала Люси.

Там они и сидели – лицом к лицу, вертя в руках пустые бокалы с наклейками, не прерывая зрительного контакта и улыбаясь.

– Еще на два пальца? – спросила Люси.

– Мне на один, – ответила Анджелина.

– В общем, – заметила Люси, наливая текилу, – я говорила вам, что меня привлекли именно рисунки Сома, однако он занимался производством домов на колесах. Наличных у него было мало, зато передвижных домов хоть отбавляй. Мы с Джоном Милтоном получили один при разводе и еще два – когда ему исполнился двадцать один год.

– Третий тоже ваш?

Люси кивнула.

– Кто там живет?

– Он пустует.

– Пустует?

– Это идеальный дом. Нетронутый. В нем никто никогда не жил. Я хотела было отдать его Джону Милтону, но он выбрал тот, который занимал всегда, в котором мы жили вместе, пока он рос. Иногда я захожу в пустой дом и просто сижу там.

Анджелина на секунду закрыла глаза, представляя, каково это: иметь собственный дом, где можно посидеть в одиночестве, – какой там покой и уют. Но в действительности она не знает, каково это на самом деле. Она не знает всей правды о пустоте, правды об одиночестве. Грудь у нее стеснило, и она посмотрела в окно на белый трейлер, который теперь не казался ей унылым. Когда Анджелина снова взглянула на Люси, та ковыряла в зубах.

– Знаете, если бы меня выбросило на необитаемый остров, – сказала Люси, – я, пожалуй, смогла бы продержаться неделю только на том, что вытащила из зубов.

Анджелина рассмеялась.

– Люси, какая гадость! Но я понимаю, о чем вы. – Она положила руки на стол. – Так вы готовы к встрече с хирургом-ортопедом в четверг? Через полтора месяца необходимо проверить тазобедренный сустав.

– Меня отвезет Джон Милтон. Он уйдет с работы.

– Еще у вас возьмут кровь на анализ. А потом, во вторник, состоится мой завершающий визит.

Люси кивнула, глядя в окно.

– Я буду скучать по вам, Люси. Как‑нибудь навещу вас, если окажусь поблизости.

– А может, сподобитесь приехать ко мне специально?

Анджелина улыбнулась.

– Хорошо.

– Когда Джон Милтон был ребенком, он делал для меня маленькие афишки. Они у меня где‑то хранятся. В коробке. Или в выдвижном ящике. Знаете, когда я в первый раз подарила ему маленькую пачку мелков, он сразу же снял с них обертки. Не хотел, чтобы что‑нибудь закрывало эти цветные палочки. И делал это всякий раз, когда я дарила ему новую пачку. Говорил, что хочет чувствовать мелок рукой. Он до сих пор так делает.

– Вы сбросили вес?

– Я выдавила целую дольку лимона, который вы мне принесли, на брокколи, и мне, как ни странно, понравилось. Хотя Джон Милтон не стал бы такое есть.

– Люси, при чем тут Джон Милтон! Речь о вас.

– После того, как он родился, я почти вернулась к своему весу, поправилась всего на три фунта. Каждый год, когда я ходила в клинику сдавать мазок с шейки матки, выясняла, что прибавила три фунта. Мне представлялось, что ничего ужасного в этом нет.

– Сущие пустяки, – согласилась Анджелина.

– Умножьте три фунта на тридцать лет.

Анджелина секунду сидела неподвижно, пораженная тем, что годы могут сделать с человеком.

С парой.

Затем она вытащила из большой сумки весы и поставила их на пол. Люси не взвешивалась с того самого первого дня, когда они оформляли бумаги. В следующий раз, во время завершающего визита, ее снова надо будет взвесить.

– Одежда и впрямь кажется свободнее, – заметила Люси, вставая на металлический квадрат в свитере и тапочках. – Наверное, просто нужно ее постирать.

Анджелина посмотрела на цифры и откинулась на спинку стула.

– Люси!

– Что?

– Вы похудели на семнадцать фунтов!

– На семнадцать фунтов? – Люси села. – За четыре недели?

– Ну да, похоже. Дайте-ка я найду карточку. – Анджелина наклонилась, порылась в сумке, отделила свернутую папку и вытащила ее. – Так… Да! На семнадцать.

– Сколько я вешу сейчас?

– Сто девяносто девять фунтов.

Люси шлепнула ладонью по столу.

– Господи Иисусе! Я уже много лет не весила меньше двухсот. – Ее глаза широко распахнулись. Она стала выглядеть намного моложе.

– Теперь весите.

– Анджелина, только подумайте, чего мы добились!

Анджелина сомневалась, что Люси когда‑либо называла ее по имени. Она подняла свой бокал и провозгласила:

– Люси, за то, чего добились вы.

В следующий раз она обязательно справится у Люси о ее мечтах.

Глава 31

В ночь на Хеллоуин Уилл и Анджелина заняли свои обычные места на веранде, но она чувствовала себя не так, как обычно, – колючей и дерганой, словно внутри нее раскалывался лед.

Уилл надел светлые брюки, мокасины на босу ногу и темно-синий кашемировый джемпер с V-образным вырезом поверх футболки, макушку с редеющими волосами прикрыл бейсболкой и, если не считать бороды, выглядел точно так, как много лет назад.

Анджелина глотнула вина и произнесла:

– Я заметила, ты купил новый будильник.

Уилл улыбнулся.

– Зачем? – спросила она.

Уилл перестал улыбаться.

– Я имею в виду, зачем он тебе теперь? – Но Анджелина имела в виду другое.

– Ты годами потешалась над моим старым будильником, – сказал Уилл, заглядывая в кухню. – А в «Бест бай» у меня появилась знакомая, которая помогает мне с покупками.

«Вот и хорошо», – подумала Анджелина. Она не хотела, чтобы муж грустил, и с облегчением услышала о какой‑то вполне благосклонной к нему женщине. С ее плеч свалился тяжкий груз. Она выпрямилась и сделала самый глубокий выдох с тех пор, как Уилл ушел на пенсию. А потом начала качаться, устремив взор на горы, на новое пространство, образовавшееся с опадением листвы, – почти дорогу, уходившую далеко-далеко, насколько хватало глаз.

– Мне нравится твоя борода, – заметила Анджелина. – В самом деле нравится.

Уилл снова улыбнулся.

– Ливи звонила сегодня утром, пока ты была на тренировке.

– Как она?

– Не желает приезжать на День благодарения. Хочет остаться и попутешествовать. Я сказал, что ей пора домой, как мы и планировали, и даже заказали для нее обратный билет… Но пообещал обсудить ее прихоть с тобой.

– А почему это ей пора домой?

– Но ведь День благодарения!

– Она же во Франции.

– Она там довольно давно.

Анджелина раскачивалась всем телом взад-вперед. Качалка набирала скорость.

– А я думаю – и говорила тебе от этом, – что ей нет никакого смысла мотаться домой на День благодарения, к чему проделывать долгий путь, когда до окончательного возвращения остался всего месяц? – Анджелина встала, и качалка отклонилась назад, стукнувшись о стену дома. – Ей двадцать лет, Уилл. Ты не хуже меня знаешь: как только у нее появятся работа и семья, ей придется проводить День благодарения у себя дома.

– На День благодарения мы всегда были вместе. Ее сестры‑то приедут.

– Но так будет не вечно. Смирись с переменами. Девочки вышли в мир, у них своя жизнь. Если они выйдут замуж, у них появятся и другие старшие родственники.

– Франция – не то же самое, что семья мужа.

– Уилл!

– Анджелина!

– Тебе не кажется, что ты ведешь себя как эгоист?

В дверь позвонили. Анджелина не шелохнулась. Она чувствовала на себе укоризненный взгляд Уилла. Он встал, пнул ногой дверь веранды, потом распахнул ее. Анджелина слышала, как муж шумно протопал в переднюю часть дома, открыл входную дверь – запустил колесо традиции, оставаться частью которой она больше не желала.

Глава 32

Той ночью Анджелина проснулась в четыре часа от судороги, которая свела чересчур длинный палец ноги, не желавший стоять вровень с собратьями и весь день упиравшийся в носок ботинка. Она пошевелила пальцами ног, посгибала их и повернулась лицом к новому будильнику Уилла с ярко-синими цифрами: 4:03. В этот глухой ночной час Анджелина вдруг заскучала по старому будильнику «под дерево». Надо встать и сходить в туалет. Иначе заснуть снова точно не получится.

* * *

Уилл проснулся в четыре часа утра, и Стелла растаяла. Он быстро зажмурился, но ее уже не было. Исчезли и приоткрытые губы, и язык, облизывавший красный леденец, и ложбинка между ягодицами, к которой он уже тянулся. Уилл сел и спустил ноги на пол. Через минуту он направился в туалет. Мелькнула чья‑то тень. Он вздрогнул и прижал руку к груди.

– Ты до смерти меня напугала!

Мимо, не касаясь его, проскользнула Анджелина, возвращавшаяся в кровать.

Глава 33

На прошлой неделе Анджелина, уступив Уиллу, не стала выбрасывать три перезрелых банана: муж заявил, что хочет испечь банановый хлеб. Но через несколько дней появились плодовые мушки. Подгнившие фрукты отправились в уличный мусорный бак. Однако мушек становилось все больше. Пришлось вызывать дезинсектора.

Рик, как обычно, решительно вторгся в дом и направился прямиком на кухню, начав поливать плинтусы еще до того, как его нога ступила в помещение. Анджелина встала позади высокой спортивной фигуры, наблюдая, как та плавно движется по кругу. Рик задержался, чтобы обрызгать большое мусорное ведро под раковиной, а потом – измельчитель, по его словам – излюбленное убежище плодовой мушки.

– Вы что‑нибудь заметили в шкафчиках? – спросил дезинсектор.

Анджелина помотала головой.

Рик поднял глаза. Анджелина, подметив, куда направлен взгляд дезинсектора, увидела стайку плодовых мушек, сидевших на краю шкафчика, – ни дать ни взять маленькие черные ангелы, смотрящие с небес.

– О-о! – протянула она.

Рик открыл шкафчик и отступил, чтобы заглянуть на верхнюю полку, возвышавшуюся над его головой на добрых два фута.

– О боже, – пробормотала Анджелина и зажала рот рукой.

Рик поставил канистру на пол.

Там, на верхней полке, лежали остатки красной сетки, наподобие тех сетчатых сумок, которые продают летом на обочинах дорог. И тут Анджелина вспомнила, что в начале июня купила сетку с репчатым луком и убрала ее на верхнюю полку, потому что ящик с луком был полон.

Теперь же по стенке шкафчика, переливаясь через край полки, медленно стекала смолоподобная жижа, напоминавшая загустевший вустерский соус, вот только это был совсем не соус. А над ним вились рои плодовых мушек.

Рик придвинул к шкафчику табурет.

– Принесите мне газету, – распорядился он. – У вас есть прочный мусорный пакет наподобие мешка для листьев?

Супруги открывали этот шкафчик раз по сто на дню – ну хорошо, теперь, с отъездом Айрис, по двадцать. И как они могли не заметить? Просто невероятно, однако факт. Если бы эту гадость обнаружил Уилл, Анджелина бы ему ни за что не поверила.

– Миссис Брукс?

Анджелина очнулась и взялась за дело, испытывая огромное облегчение оттого, что не наткнулась на это чудовищное месиво в одиночестве. Ей не терпелось поведать эту историю Люси.

Глава 34

Уилл отдал жене подарочный сертификат на массаж, который его бывшая секретарша прислала ему по случаю выхода на пенсию (надпись на открытке гласила: «Для вашей новой жизни»). Анджелина записалась на второе ноября, решив, что это хорошее начало месяца, и вот теперь открывала дверь в маленькое строеньице.

– Добро пожаловать, – сказала очень худая и очень молодая беременная женщина.

– Я Анджелина.

– Я Сайл. Всё готово.

Анджелина последовала за Сайл по короткому коридору мимо закрытой двери и туалета в темную комнату, где играла тихая музыка, сопровождаемая звуком журчащего ручья или реки. Посредине стояла кровать, один уголок одеяла был отогнут.

– Вы раньше делали массаж?

– Первый раз.

– Что ж, раздевайтесь. Снимите все, что считаете нужным. – На Сайл были фиолетовая и черная майка, а поверх них – облегающий черный топ для йоги с длинными рукавами, сползавший с плеч.

– Я оставлю трусы?

– Как вам будет удобно.

– А вы как предлагаете?

– Любая одежда – барьер для расслабления. Вместо «да» она говорит «нет». Пальцы не должны встречать препятствий. Сначала вы ляжете на живот, поместив лицо в специальное отверстие. Герхардт придет к вам через пять минут.

– Погодите-ка! Герхардт?

– Массажист.

– Я думала, что массажистка вы.

Сайл улыбнулась.

– Я администратор. – И закрыла за собой дверь.

Анджелина определенно была против барьеров. Опасаясь, что ее застанут посреди процесса раздевания, она торопливо сорвала с себя штаны, свитер и футболку. Затем расстегнула бюстгальтер, засунула его в сумочку, стянула с себя трусы и отправила их туда же. Когда она звонила, чтобы записаться на сеанс, по телефону ответила Сайл. И Анджелина предположила… Она забралась под светло-зеленое одеяло, чистое, прохладное, благоухавшее эвкалиптом, откинула его, точно сняв старую кожу, и накрылась снова. А поместив лицо в специальное отверстие, Анджелина почувствовала, как с ее плеч свалился груз многолетних забот о других.

В дверь постучали.

– Готовы?

У массажиста был низкий голос и нечто вроде акцента.

– Я Герхардт, – представился он, входя в комнату. – Давай устроим вас чуть поудобнее.

Одним движением Герхардт приподнял ноги Анджелины и подложил под них подушку. Затем спустил одеяло ей на бедра и встал у нее над головой. Положил широкие ладони на плечи. Растопырил пальцы и замер.

Анджелина слышала его вдохи и выдохи. И сама тоже вдыхала и выдыхала.

Обеими руками, намазанными маслом (как ей показалось, с ароматом можжевельника), Герхардт медленно прошелся от ее плеч вниз по спине, пока не добрался до бедер, снова сделал вдох, а на выдохе остановился на тазовых костях и прижал к ним ладони с такой силой, словно пытался выдавить бедра из тела.

Впервые в жизни Анджелина ощутила, как ее разделяют на части, создавая пространство между ними: чувство это было столь неожиданное и желанное, что она чуть не расплакалась. И подумала о Люси и ее тазобедренных суставах, наконец‑то уяснив, почему пришлось делать операцию.

Герхардт вернулся к ее плечам и начал все заново. Когда ладони массажиста коснулись ее бедер в третий раз, кончики его пальцев оказались под одеялом.

На первый День благодарения после переселения из квартирки в дом (Каре сравнялось четыре месяца) Анджелина и Уилл пригласили в гости его мать (она приехала из самого Чикаго), Кейт, которая привела с собой кого‑то, но кого именно, Анджелина припомнить не могла, пару соседей с маленькими детьми и босса Уилла, Гарри, с семьей. Супруги установили карточные столы (настоящего обеденного у них еще не было) и сервировали их разными комплектами фарфора и серебра, так что каждый стол стал как бы отдельным маленьким островком. Анджелина всё приготовила, расставила цветы, отполировала серебро. Вечером, когда гости разошлись, она вспомнила, что нужно замочить белые льняные салфетки в раковине постирочной комнаты с небольшим количеством отбеливателя, как учила ее мать.

Герхардт впивался в область под правой плечевой костью. Он кружил, подбираясь к пузырю боли все ближе и ближе, пока не насел на него, там и оставшись, но действовал будто заодно с пузырем, а не против него. После этого добрался до центра поясницы, спустившись низко, как только мог, а потом еще ниже, и под конец возвратился наверх и снова стал кружить вокруг пузыря.

Наутро после того Дня благодарения Анджелина, спустившись с лестницы в холл, почувствовала босыми ногами воду и мгновенно догадалась: вчера она не закрыла кран в постирочной! Вода просочилась под дверь, а также, по-видимому, под стену, поскольку та не была капитальной. Им пришлось на месяц съехать, пока заново покрывали лаком только что отделанные полы и перекрашивали свеженькие стены. Страховка домовладельцев покрыла ущерб, за вычетом франшизы в две тысячи долларов. Поэтому в тот год супруги не поехали в отпуск. Анджелина, с Карой на руках и мокрыми ногами, всхлипывала и утирала слезы, ругая себя на чем свет стоит.

Герхардт натянул одеяло до самой ее шеи. Потом встал сбоку и, отогнув ткань, обнажил одну половину туловища от плеча до ступни. Его пальцы начали с бедра, поднялись к плечу, после чего опять спустились к бедру и ноге, пробуждая те части тела Анджелины, которые, вероятно, никогда еще не просыпались. А затем скользнули вниз по ноге и тщательно проработали ступню, распрямив длинный палец, чтобы он занял столько места, сколько ему требуется. Потом двинулись вверх по икре к бедру, убирая один зажим за другим, и под конец еще раз прошлись от плеча к ноге и обратно. Потом массажист накрыл эту половину тела одеялом и перешел на другую.

Через несколько лет после того потопа, позабыв о разрушительной мощи воды, Анджелина стояла на заднем дворе, наблюдая за дождем: он начался с отдельных капель, которые становились все чаще, а в этот момент ливень уже вовсю хлестал по крыше. Анджелина давно подозревала, что водосточный желоб засорился, – и вот дождалась. Теперь в том месте, где вода смыла краску, красовалась трехфутовая полоса облезлой древесины. Гонт на стене был покрыт ржавыми пятнами и потеками.

Герхардт поднял одеяло и заслонил им свое лицо.

– Я должен попросить вас переместиться пониже и повернуться на спину.

После того как Анджелина выполнила просьбу, Герхардт полностью накрыл ее, а затем снова встал рядом с ее головой и закатал одеяло до середины груди, хотя Анджелине хотелось, чтобы он спустил его до самой талии. Начав с плеча, он проработал ключицу, после чего перешел к другому плечу, неизменно выдерживая баланс. Две большие ладони массажиста обхватили голову Анджелины, и его пальцы, абсолютно не замечая волос, прошлись от макушки к основанию шеи, где таилось напряжение.

Большинство знакомых рабочих Анджелины вечно что‑то насвистывали. Но не Мэкси. Этот был поклонником рок-группы «Дэйв Мэтьюз» и напевал их мелодии. Анджелина всегда узнавала их – благодаря дочерям. Когда он появился из-за угла дома, она сказала: «Муравьи на марше». Мэкси подмигнул ей: «Желоб у вас в полном порядке». По его словам, дело было и не в протечке: засорилась трубка кондиционера, конденсат вытекал из лотка и бежал по стене дома. Мэкси, впрочем, настаивал, что всё работает правильно. «Так и должно быть», – уверял он.

Пальцы Герхардта замерли.

Анджелина тоже замерла.

И именно в этот момент неподвижности она увидела себя сидящей у Люси, на ржавом баке из-под краски: ее новое «я» высвободилось из старого; она пальцами ног пробовала воду.

Герхардт положил руки ей на плечи, наклонился к ее уху и шепотом произнес:

– Таз и бедра у вас были зажаты. Обычно я успеваю сделать больше. Но мне пришлось выбирать. Вы ощутите гораздо большую свободу в движениях. Намасте.

И он закрыл за собой дверь.

Анджелина сделала невероятно долгий выдох – совершенно естественно, точно привыкла к таким выдохам. Он исходил из самых глубин ее тела, так что она чувствовала борьбу тела и духа: у каждого из них своя особая задача, и каждый изо всех сил тянет за собой другого. Сегодня ее тело было свернуто трубкой, а Герхардт силой раскрыл его и распрямлял, распрямлял, распрямлял до тех пор, пока Анджелина не только перестала сворачиваться, а, напротив, была готова раскрываться всё дальше и дальше.

Глава 35

Уилл и не помнил, что в «Сиддхартхе» столько текста посвящено воде: она течет и течет, и никуда не исчезает, во всякое время она такая же и вместе с тем новая. Он задавался вопросом, читал ли вообще когда‑нибудь эту книгу, обнаруженную им на нижней полке в кабинете, и гадал: Квен ее забыл или ребята ее вообще не нашли.

Покосившись на веранду, Уилл вспомнил, что сегодня Анджелина в последний раз посещает Люси, и задумался, не обернется ли это драмой. И может ли эта самая Люси каким‑то образом добиться новых посещений?

Придя на кухню, он добавил в кофеварку кофе и воду, но потом просто уставился на пустую стеклянную емкость. В столовой понаблюдал в окно, как, заводя ногу за спину, делает растяжку Мэри Бет. Потом, припустив трусцой по тротуару, она помахала ему рукой. Он что, извращенец, подглядывающий за соседями?! Шарахнувшись от окна, Уилл врезался в стул.

Наверняка в «Бест бай» есть что‑нибудь ему чрезвычайно нужное. Но по дороге, в машине, Уилл ничего не смог придумать. Хотя ему действительно кое-что необходимо. И у Стеллы это кое-что имеется. Нечто большее, чем жизнь. А именно – небольшая доза энергии. Это всё, что ему требуется. Уилл взглянул на часы. Почти полдень. Неудивительно, что он проголодался. Может, пригласить Стеллу на ланч?

Добравшись до магазина, он поспешил к стеклянным дверям, мимоходом кивнув субъекту в желтом жилете, точно они приятельствовали. Дорогу он знал и направился прямиком в Стеллин отдел.

Но девушки там не оказалось.

Сердце Уилла ухнуло в коричневые мокасины. Почему он не учел этот вариант? Может, Стелла в туалете, ушла на ранний ланч или именно сегодня работает в другом отделе, в другую смену? Уилл зашагал по торговому залу, заглядывая в каждый боковой проход. «Надо обратиться к тому, кто знает», – подумал он и направился в сервисный отдел, где объяснил, что продавщица с косами, Стелла, обслуживала его несколько раз. Она знает, чего ему недостает. Где она?

Паренек с перезрелыми прыщами на физиономии едва заглянул в стоящий перед ним компьютер.

– Сегодня у нее выходной, – сообщил он. – Хотите, найду кого‑нибудь, кто вам поможет?

Уилл развернулся и направился к выходу, пулей пролетев мимо субъекта в желтом жилете, который пожелал ему хорошего дня. И с такой силой дернул дверь своей «тойоты фораннер», что та ударила его по бедру. «Возьми себя в руки!» – велел он себе. И тут же рванул со стоянки на шоссе, не имея ни малейшей охоты притормаживать, чтобы поесть.

В машине Уилл включил Босса [13] и попытался успокоиться. Сам не помня как, он очутился в лесном заповеднике в пятнадцати минутах езды до дома. Как раз в тот момент, когда лес остался позади, заиграла «Земля обетованная», Уилл прибавил громкости и впервые за двадцать лет увеличил скорость просто так. «Я пересек границу округа Уэйнсборо, включил радио и просто убиваю время. Очень скоро, крошка, я всё возьму в свои руки». Тихо звучит, надо еще!.. Уилл продолжал мчаться вперед. Он барабанил по рулевому колесу и подпевал: «Я верю в землю обетованную».

Никуда не сворачивая с Аппалачского шоссе, он гнал через штат на восток привычным, наезженным командировочным путем – много лет назад проделывал его еженедельно. Именно этот маршрут, с добавлением еще нескольких других, Гарри и хотел снова поручить Уиллу, чтобы тот расширил охват и стал связующим звеном компании с соседними штатами. Нет уж, фигушки.

На окраине Блэрсвилла живот свело от голода. Уилл обогнул здание суда и уже собирался припарковаться перед забегаловкой, когда место, к которому он сворачивал, пересекла пожилая пара, державшаяся за руки. Уилл нажал на тормоз и с улыбкой махнул им рукой, поторапливая. Они чуть ускорили шаги, и старушка положила голову на плечо своему седому мужу.

В кафе Уилл заказал сэндвич с жареным сомом, кусок ревеневого пирога и сладкий чай на вынос – совсем как в старые добрые времена на пути к верховьям реки; правда, пять лет назад все официантки знали его по имени. Если он заезжал на обратном пути, то садился за столик, который обслуживала Джин-Энн, и она приносила его заказ «Завтрак в горах» из двух яиц с двумя оладьями на десерт, раньше, чем черный кофе: в те дни, когда он не завтракал дома, это было такое пиршество! Уилл засовывал чаевые прямо в кармашек фартука симпатичной официантки, и его пальцы, пожалуй, задерживались там на мгновение дольше, чем нужно. Сегодня, не узнав ни одну из девушек, он взглянул на часы: без четверти два – неудивительно, что народу совсем немного.

Снова сев в машину, Уилл откинулся на спинку сиденья и расположился поудобнее. Коробку с ланчем поставил на пассажирское сиденье. Он знал, куда направляется, и целеустремленно мчал вперед. Отсюда надо выехать на Гэйнсвиллское шоссе, а еще через пятнадцать минут – на сто восьмидесятую трассу. Нашел в проигрывателе «Землю обетованную» и включил ее снова, погромче, задаваясь вопросом, как Босс умудрился стать Боссом.

Обычные люди парковались у Центра для посетителей, но Уилл съехал на широкую гравийную обочину, где шоссе пересекала тропа, и других машин, как всегда, не было. Альпинистские ботинки Уилла до сих пор лежали в машине – он их так и не вытащил. Черт возьми, так ведь им и место в багажнике. Там же хранился зеленый автохолодильник с гарантией от протекания. Уилл переставил его в салон, чтобы не забыть унести в дом по возвращении. Оставив чай и прихватив бутылку воды, завалявшуюся на полу машины, а также ланч, он направился прямиком в редеющий лес. Хорошо бы ежедневно делать упражнения, а не только совершать утренние прогулки. Приятно снова оказаться на воле. Дышать полной грудью.

По пути Уилл обращал внимание на заросшие участки и парящих ястребов. Осень – отличное время для пешей прогулки в предгорьях, хотя лучшую пору он уже пропустил, и теперь листья шуршали у него под подошвами. Он высматривал на тропе следы, но не обнаружил ни единого свидетельства того, что здесь побывали другие люди. Прохладный воздух был свеж и бодрящ. Тропа вела то вверх, то вниз. Через десять минут Уилл снял куртку. Птицы, белки, даже мыши – на этой тропе ему всегда встречалось больше диких животных, чем где‑либо еще. Теперь он умирал с голоду, но не хотел перекусывать, пока не доберется до места. Еще пятнадцать минут – и Уилл достиг ущелья Чаттахучи со знакомым синим указателем, который безо всякой на то нужды сообщил ему, где начинается река. Еще двести футов – и он очутился на месте, у тоненького ручейка, который потом превратится в реку и протянется более чем на пятьсот миль, до самого Мексиканского залива. У скромного истока великой Чаттахучи. А у него с собой и пробирки нет. От удовольствия Уилл рассмеялся.

В роднике кружились опавшие листья, но воду это, видимо, не заботило. Огибая их, она беспечно сбегала по камням. Сойдя с тропы и помочившись за деревом, Уилл положил куртку на камень, сел на нее и собрался наконец‑то поесть. Он вспотел, и спина у него ныла, но самочувствие было великолепное. Пешие экспедиции составляли обычную часть его командировок, и он скучал по ним. Особенно нравились Уиллу кольцевые тропы, где не надо возвращаться по своим следам, что предстояло ему и сегодня. Сэндвич с сомом оказался вкуснее, чем он помнил, оба ломтя домашнего хлеба были отлично пропитаны соусом тартар.

Сидя над родником, Уилл радовался, что больше не несет ответственности за воду. День за днем он держался только потому, что обещал себе уйти на пенсию, как только позволят приличия. Ему хотелось не расширять деятельность, а сокращать ее. Он попал не в тупик, а в колею. В наезженную колею, которая вела к дому.

Его рвение долгие годы обусловливалось необходимостью поступать правильно. Уилл из кожи вон лез. До тех пор пока они с Анджелиной не отвезли Айрис в колледж. И тогда, после стольких лет, он сделал выбор в пользу самого себя.

Уилл зажмурился и распрямил спину. Потом открыл глаза. Родник по-прежнему журчал рядом. Деревья овевал легкий ветерок, раскачивая ветви. На камень взобралась белка. Уилл наблюдал за ней, а она – за ним. До чего же белки безмозглые. Если бы они просто сидели дома и лопали орешки или, по крайней мере, оставались на своей половине леса, а не выскакивали на дорогу перед машинами, их не размазывало бы по асфальту. И они не падали бы с потолка в раковины.

Уилл не жалел о годах, отнятых у него работой. Он ими гордился. Но пришла пора получить заслуженные дивиденды. Обрести право заниматься тем, на что прежде не хватало времени и сил, и чем‑то совершенно новым. Вставать, когда заблагорассудится, проводить время с Анджелиной, помогать по дому, стать дедушкой. Всегда поступать по своему разумению. Вызывать людей на дом. Уилл предвкушал маленькие радости: ежевечерний просмотр избранных телепрограмм, чтение газет, дневной сон. Брюзжание. Возможность указывать, кому позволено приходить в его дом, а кому нет. Он с нетерпением ждал, когда превратится в старика. Это было его неотъемлемое право.

Но Анджелина, кажется, стремилась к чему‑то иному. А ведь раньше они оба хотели одного и того же. Уилл подобрал палку и нарисовал на земле лицо и волосы до плеч, как у нее.

Всё, чего он желает, – это сидеть дома и проводить время с Анджелиной, которую отлично знает, которая прежде смотрела на него совсем как Стелла. Он так близок к цели. Ему ничего не стоит добиться успеха. Уилл был в этом совершенно уверен.

Глава 36

Настало время отправляться с последним визитом к Люси, но Анджелине казалось, будто, собираясь, она бродит по колено в воде. Сначала куда‑то подевались ключи от машины и пришлось их искать, потом она застревала на всех светофорах, а в аптеке ждала новые препараты для Люси. И еще ее не оставляло ощущение, что с тех пор, как она впервые постучала в алюминиевую дверь трейлера, минули не четыре недели, а годы.

Свернув с дороги и преодолев поребрик, Анджелина как‑то внезапно поняла, что с отбытием третьего трейлера Люси и в самом деле стала уязвимой. Между ней и улицей не было никакой преграды. Анджелина огляделась по сторонам, ощущая, что и ей необходима защита, только от самой себя, бог весть чем переполненной. И это что‑то грозило выплеснуться через край.

Стылое дремотное утро – ни птиц, ни ветра. Анджелина поплотнее запахнула пальто, обхватила себя руками и сделала несколько шагов к трейлеру. Постучала по привычке. Обернулась к «Севен-элевен». Ни одной машины.

Ей и раньше приходилось ждать у входа на бетонной плите, но Люси всегда кричала, что идет отпирать. Анджелина постучала снова. Молчание. Приложила ухо к двери. Провела по ней пальцами вниз, подражая дождевым каплям. Распрямилась и постучала дольше и громче, до боли в костяшках пальцев. Сошла с бетонной плиты и осмотрела трейлер из конца в конец, слыша в холодной тишине свое дыхание. Может, Люси сейчас в соседнем трейлере, устрашающе похожем на исчезнувший и этот? Выискивая признаки присутствия пациентки (подруги), Анджелина подошла к трейлеру номер три. Ей недоставало роста, чтобы заглянуть в окошко. Да и тонкие занавески все равно были задернуты.

Сегодня ведь вторник? Анджелина проверила свой мобильник. Вторник, десять утра.

Дверь в трейлер с номером «3» сверкала. Ни вмятины, ни пятнышка. Постучав, Анджелина задалась мимолетным вопросом: кто ее моет? Люси? Потом она позвала пациентку по имени. Ничего. Вернувшись к трейлеру номер два, Анджелина оглянулась на «Севен-элевен», где теперь был припаркован черный грузовик. Может, Люси отправилась туда, чтобы удивить ее? Ладно, она постучит еще разок, а потом пойдет в супермаркет. Вообще‑то, наверное, стоит съездить туда на машине, чтобы привезти Люси обратно.

Немного побарабанив по двери, Анджелина несколько раз окликнула Люси, а потом повернулась к своей машине. Какая жалость, что у Люси нет телефона! Сидевшие на ближайшем дереве три вороны закаркали. На дорогу рядом с каким‑то кровавым месивом приземлился гриф.

С воплем «Люси!» Анджелина бросилась к двери, вцепилась в ручку и принялась сначала вертеть ее, а потом дергать туда-сюда. Ах так? А ей ничего не стоит вломиться в трейлер. В передвижной дом. Да. Она повернулась боком и обрушила весь свой вес на дверное полотно. Безрезультатно. Хорошо. Она отшатнулась. Если бы не бетонная плита! Но она все равно вышибет дверь. А вдруг Люси все‑таки в «Севен-элевен» или поехала навестить Джона Милтона? Тогда Анджелина купит ей новую дверь. Лучше прежней. Она отступила на шаг и ударила туда, где виднелась скважина, пяткой правой ноги, молясь о том, чтобы ей пришлось покупать Люси новую дверь. Кажется, есть прогресс. Анджелина лягнула дверь снова, оставив в полотне вмятину размером с свой каблук. Да, пожалуй, это сработает. После третьего удара дверь распахнулась.

– Люси!

Пациентка Анджелины сидела в своем кресле с закрытыми глазами, привалившись головой к стене и положив руки на деревянный стол.

Анджелина бросилась к Люси, вцепилась в ее холодную жесткую руку и попыталась нащупать пульс, хотя уже знала, что это не имеет смысла. Затем села. Зловония еще не ощущалось, и пахло чуть хуже, чем в доме престарелых. Анджелина потянулась через стол и накрыла кисти покойницы ладонями, изо всех сил стараясь освоиться с происшедшей трансформацией вселенной, сделать его, этот мир без Люси, осмысленным, реальным. Получалось плохо.

Позвонив по 911 и выключив радиатор, Анджелина придвинулась как можно ближе к Люси, стараясь не перемещать при этом стол, чтобы та была защищена. На Люси были надеты футболка и спортивные штаны, перед смертью она ела банан и пила принесенный Анджелиной чай из подаренной Анджелиной синей кружки. Внезапная остановка сердца, предположила Анджелина. Часа четыре или пять назад – сегодня ранним утром.

Ее злило, что Люси осталась одна. Почему Джон Милтон не потрудился зайти и заночевать? Может, именно это и убило Люси. Не мог подождать немного? Анджелина топнула ногой.

Послышался вой скорой помощи. Зачем включать сирену? Анджелина ведь сообщила диспетчеру, что Люси скончалась и она, дипломированная патронажная сестра, понимает в этом.

Ей, конечно, следовало позвонить Джону Милтону, но отходить от Люси она не собиралась. Сирена теперь завывала совсем рядом. Анджелина уже видела парамедиков и автомобиль. Но не шелохнулась.

Первым, запрыгнув внутрь трейлера с бетонной плиты, ворвался молодой парень с сумкой. Ярко-рыжие волосы и россыпь веснушек.

– Это передвижной дом, – сказала ему Анджелина, – а не трейлер.

На пороге появились еще мужчина и женщина. Парень обернулся к ним и поднял руку. Анджелина поняла, что он знает: здесь уже делать нечего.

– Это вы звонили? – спросил рыжеволосый парень.

Анджелина кивнула.

– Вы ее патронажная сестра?

Анджелина посмотрела на Люси. Встала, положила руку Люси на макушку, произнесла:

– Я ее друг. – И отошла.

* * *

Несколько минут спустя в дверном проеме возникла высокая запыхавшаяся женщина с ярко-красными губами.

– О нет! – воскликнула она. – Люси?!

Анджелина, стоявшая на кухне, кивнула. Парамедики в этот момент отодвигали стол и подтаскивали носилки. Незнакомка нервно потерла ладонью о ладонь, присела на корточки и стиснула тело Люси в объятиях. Покачалась на носках туда-сюда.

– Я годами этого боялась. – Слезы текли по ее щекам. – Но думала… – Парамедики придвинулись со своими носилками. Незнакомка разжала руки и поднялась. – Вы, должно быть, Анджелина. Я Грэйси. – И она обняла Анджелину. – Вы были так добры к ней. Она начала выходить из дому и ходить пешком. Даже до меня дошла повидаться. Я решила, что, может… – Грэйси покосилась на парамедиков, которые пытались поднять Люси с кресла. – Услышала приближающийся вой сирены, потом увидела, как скорая останавливается… О боже, мне пора возвращаться в магазин. Я велела покупателям выйти, но они ждут, а дверь не заперта. – Грэйси открыла ящик слева от раковины, достала клочок бумаги и карандаш. – Вот мой телефон. – Она облокотилась на столешницу и быстро нацарапала номер. – Если я смогу помочь… Ну, знаете, с организацией… Полагаю, вы уже позвонили Джону Милтону?

Анджелина кивнула. Парамедиков она заверила в том же.

– Люси подарила ему большое сердце, – произнесла напоследок Грэйси. – Для него это огромный удар.

И вихрь, который чуть раньше доставил Грэйси в трейлер, вынес ее за дверь.

Парамедики уложили Люси на носилки и теперь расправляли простыню, чтобы накрыть ее. Анджелина, боясь упасть, прислонилась к кухонной столешнице.

* * *

После того как Люси унесли, Анджелина подперла входную дверь стулом. Вернула стол и стулья на их места. Подобрала банановую кожуру, в которой еще остался кусочек банана, и выбросила ее в мусорное ведро. Набрав в раковину теплой воды, добавила туда немного зеленой жидкости для мытья посуды «Палмолив» и сходила за кружкой Люси – вообще‑то Анджелина купила ее, чтобы поддержать больницу, и только потом решила подарить пациентке. Она подставила ладонь и вылила прямо в нее остатки холодного чая. Люси добавила в чай молоко. Анджелина уставилась на вытекающую кремовую жидкость. Потом выплеснула ее в мыльную воду, а последнюю пару капель зажала в кулаке. Погрузила кружку в воду, отпустила ее, посмотрела, как та всплывает.

Чистой салфеткой Анджелина протерла донышко кружки с надписью: «Кружка с цветами. Автор – Мэдисон (14 лет). Больница Северной Джорджии». Вымыла изогнутую ручку с сидящей наверху бабочкой больше чем в натуральную величину. Потом темно-синюю, в желтый горошек, внешнюю поверхность кружки, выпуклый розовый цветок, похожий на маргаритку. Дюйм за дюймом оттерла край и кремовый налет внутри. Ополоснула кружку водой и вытерла свежим полотенцем. Прикоснулась к серединке цветка, на миг задержав палец, после чего вернула кружку на место, в шкафчик.

Ни в одном из этих трех передвижных домов Анджелина не заходила дальше ванной комнаты. Люси держала двери закрытыми. Теперь Анджелина вышла из кухни в коридор. Еще не переступив порог спальни, она увидела акварели, развешанные на стенах, на дверцах закрытых полок и шкафа-купе. Много зеленого и фиолетового. Вспышки белого. Однако краски казались блеклыми, точно впитались в бумагу. Анджелине хотелось последовать за ними.

Встав перед кроватью, она огляделась. На всех рисунках был изображен маленький домик. На тех трех, что висели сбоку от кровати, – избушка с двускатной крышей, двумя окнами, дверью и черным креслом-качалкой рядом, но окружающее пространство на каждом из них было разного цвета: светло-лиловое, светло-желтое, светло-коричневое. На трех рисунках над изголовьем кровати крыши у домов были плоские, на них изображался маленький мальчик в красной рубашке, с птичкой на руке, все дома были темно-синие, птички же разные: красная, синяя и желтая. Судя по всему, это были серии из трех акварелей каждая. Над рисунками с птичками висели шкафчики, которые тянулись вдоль стены и спускались с каждой стороны кровати, превращаясь в ночные столики. Они образовывали нишу – руки великана, обнимавшие Люси.

Кровать с белыми простынями в крошечных фиолетовых и зеленых цветочках и таким же одеялом была смята. Анджелина скинула туфли и забралась в нее, вдыхая запах Люси и ощущая ее тепло. В великанских руках она и впрямь почувствовала себя в безопасности. Не так много и нужно – всего лишь чтобы тебя укрыли и обняли. В акварельном мире Люси не было одиноких домиков. Каждый из них принадлежал двум другим.

* * *

Анджелина отправилась в «Севен-элевен» за проволокой, молотком и гвоздями. Грэйси не позволила ей заплатить. Став на бетонную плиту под линялым бесцветным небом, Анджелина забила в косяк гвоздь и обмотала его и дверную ручку проволокой. Позднее Джон Милтон сделает всё как надо. А сейчас (то есть уже давным-давно) пора разобраться с Джоном Милтоном. Анджелина села в машину, нашла в медицинской карте Люси его номер и позвонила, не тратя времени на обдумывание того, что нужно сказать.

– Да, – раздался в трубке его голос.

– Джон Милтон?

– Я самый.

– Это Анджелина. Патронажная сестра вашей матери.

Он засмеялся.

– Я знаю, кто вы.

Анджелина улыбнулась, и сердце ее вдруг забилось, как тряпка на ветру.

– Мне нужно вам кое-что передать. От вашей матери. Где вы?

– Сейчас? Я могу просто заскочить к ней после работы.

– Я должна передать вам это немедленно.

– Я примерно в тридцати футах над землей, у съезда на федеральную автостраду.

– Уже еду.

* * *

Подъехав к федеральной автомагистрали, Анджелина увидела у обочины рекламный щит, несколько грузовиков и группу работников, без дела торчавших вокруг него. Она завернула на стоянку «Данкин донатс», которая оказалась совсем близко, и ее снова охватила печаль, которую она испытала, когда побывала здесь после ночи, проведенной в шкафу.

Сын Люси стоял, прислонившись к кузову своего грузовика, рядом с наклейкой, которую Анджелина раньше не замечала. «Хотя бы у себя в грузовике я пока еще могу курить». Лицо Джона Милтона светилось тем же странным светом, что у Надин и Фрэнсиса, и ей захотелось разгадать его тайну. Казалось, он отдавал столпившимся вокруг него людям какие‑то распоряжения, но это было не так. Просто у него властная натура. Анджелина взяла сумочку и выбралась из машины.

Джон Милтон пошел к ней. Не как медведь, а как мужчина – неторопливой уверенной поступью, словно находился в своих владениях, которые должен защищать. Возможно, дело было в обуви. Анджелина больше не считала, что Джон Милтон очень похож на Люси. Его черные волосы и борода выглядели точно так, как в день их знакомства четыре недели назад: они упрямо торчали во все стороны. А одет он был более прилично: джинсы, рубашка навыпуск и дутый жилет. Джон Милтон улыбнулся Анджелине, и сердце ее сжалось.

Он еще ничего не знает, ей предстоит ему сообщить, а мать есть мать, и он ее сын. Родной сын Люси. Грудь Анджелины стеснило нечто вроде бесслезного рыдания, грозившего вырваться наружу. Словно только теперь, внезапно постигнув громадность его утраты, она смогла ощутить собственную.

– Что же такое неотложное решила сообщить мне мама?

Он казался еще крупнее и выше, чем в тот раз, когда преградил Анджелине путь у ее машины.

– Боюсь, у меня плохие новости. Не хотите сесть в мою машину?

Улыбка Джона Милтона погасла. Его лицо стало сосредоточенным.

– Говорите прямо тут, – велел он.

– Сегодня утром Люси не стало, Джон. Когда я приехала к ней, она уже скончалась.

Джон Милтон потянулся к заднему карману, словно Анджелина только что сообщила ему, будто у него пропал бумажник, и он проверяет, правда ли это. Затем взял Анджелину за плечо, одновременно опираясь на нее и удерживая на расстоянии. Она обняла его одной рукой, ощущая под грубыми темными волосами, покрывавшими кожу, его крепкие мышцы.

– Я оставалась с ней до приезда скорой. Вы знали, что ее спальня увешана акварелями?

– Не надо было мне ее бросать, – пробормотал Джон Милтон, и вид у него был такой, словно он вот-вот рассыплется в прах.

– Рано или поздно дети должны уходить, – возразила Анджелина, одновременно соглашаясь с тем, что Джону Милтону не следовало оставлять Люси. – Вы сделали то, что полагалось. Люси это понимала. – Впрочем, уверенности в том, что Люси понимала, у нее не было.

– Возможно, я сумел бы ей помочь, – возразил Джон Милтон.

– Парамедики считают, что все произошло мгновенно. Сердце. – Он приложил другую руку к своему сердцу. – Люси так и осталась сидеть за столом. Она ничего не успела предпринять.

Джон Милтон повернулся к Анджелине, снял руку с ее плеча, наклонился и обхватил ее своими великанскими ручищами прежде, чем она успела раскрыть ему объятья. Он будто поглотил ее, и это оказалось так приятно. Анджелина расслабилась и вдохнула запах пота и сосны.

– Всё будет хорошо, – одновременно произнесли оба.

Глава 37

Через полчаса после того как Анджелина, заехав в пустой гараж, вошла в дом и вылила в горячую ванну полбутылочки лавандового масла, она услышала, как муж громко зовет ее по имени, словно опасаясь, что ее тут нет.

Дверь ванной распахнулась.

– Анджелина? – Уилл вошел и теперь наконец увидел жену. – Вот ты где!

– Я приехала сегодня утром к Люси и нашла ее мертвой.

– О господи, мне так жаль! Сердечный приступ?

– В общем, да. Внезапная остановка сердца. По крайней мере, так считают парамедики.

– Что‑нибудь нужно?..

– Я скоро спущусь.

– Не торопись, – ответил Уилл.

Услышав щелчок закрывшейся двери, она включила горячую воду и вылила в ванну остаток бутылочки.

Хотя Анджелина отмокала куда дольше обычного, клонящееся к горизонту солнце еще окрашивало небо своими ярко-оранжевыми лучами, когда она вышла из ванной и начала спускаться по лестнице. В кухне ее ждал Уилл, на столе стояли два бокала и бутылка вина. Сейчас они выйдут на веранду. Только желания посидеть там с Уиллом Анджелина не испытывала никакого, о чем всей душой сожалела.

– Выходи, – сказал Уилл, вскакивая и подавая жене куртку. – Я принесу вино.

На веранде Анджелина устроилась в своем кресле-качалке. Над горизонтом к этому времени осталось всего несколько оранжевых отблесков. Цвет покидал этот день, точно у него была какая‑то другая жизнь, в которую он мог сбежать. Анджелина почувствовала, как что‑то давит на нее. Она встала и сняла куртку.

– Теплее, чем я думал, – заметил Уилл. – Теплее, чем было. – Он поставил ее бокал с вином на стол и опустился в свое кресло-качалку.

Анджелина заставила себя спросить:

– Как провел день?

– Ездил к истоку.

– К истоку?

– Я принял правильное решение.

Анджелина взяла бокал, снова села и сделала глоток.

– В смысле?

– Я радовался, что побывал там не по работе, – кашлянув, объяснил Уилл. – Нам надо как‑нибудь съездить туда на пикник.

Со вздохом Анджелина посмотрела на благостного мужчину, который качался в кресле рядом с ней, отлично понимая, что больше не может быть той, кем он желает ее видеть.

– Было тяжело? – спросил Уилл.

– Могло быть и хуже, – возразила Анджелина, надеясь уловить хоть один солнечный лучик. – Люси умерла всего несколько часов назад. Мне пришлось вышибать дверь ногой.

– Ты вышибла дверь?

– Это передвижной дом. Она алюминиевая.

– И всё же!

– А еще мне пришлось сообщать ее сыну.

– Он в порядке?

Анджелина кивнула и отхлебнула немного вина, не ощутив его вкуса.

– Ты ведь знаешь, я видела, как умирают люди. И покойников тоже видела. Хотя, думаю, никогда к этому не привыкну. – Она осушила свой бокал. – Как тихо!

Уилл встал и потянулся.

Солнце закатилось, и Анджелина отчаянно скучала по нему.

Уилл взял ее бокал.

– Налью тебе еще.

– У нас найдется текила?

– Текила? Навряд ли. Есть скотч.

Она помотала головой.

– Тогда вина.

Дверь за мужем закрылась, и Анджелина посмотрела в темноту, спустившуюся на землю. На следующей неделе ей назначат нового пациента, но готова ли она продолжать работать?

Уилл вернулся и протянул ей полный бокал.

– Что у нас на ужин?

– Понятия не имею, – ответила Анджелина. – Мне не до еды. И я устала готовить.

Уилл откашлялся и подошел к защитной сетке, глядя в сторону гор.

На веранде свет требовался нечасто, и сегодня вечером его не включали. Горы за темным силуэтом Уилла вздымались на фоне пористого из-за сетки сумрачного неба плотной темной массой.

– Я устала делать то, до чего мне нет дела, – продолжала Анджелина. – Жизнь слишком коротка.

– Согласен. – Уилл обернулся к ней. – В этом мы сходимся.

– Если ты не должен ходить на работу, я не должна готовить ужин.

Уилл подошел и сел рядом с ней.

– Мы сами заварили эту кашу.

Анджелина не сумела удержаться от улыбки. Мужнина рука лежала на подлокотнике кресла-качалки. Она накрыла ее своей ладонью, ощущая жесткие волоски и кости, выпуклости и углубления, холодную и гладкую поверхность напульсника, который он носил.

Уилл сжал ее пальцы и встал.

– Пойду посмотрю, какую еду смогу для нас откопать.

Глава 38

Серые облака неслись по небу, поочередно закрывая солнце, делая мир то светлее, то темнее. Над общим городским кладбищем ветер кружил опавшие листья и гирлянды сосновых иголок. Анджелина потуже обмотала вокруг шеи шерстяной шарф и застегнула верхнюю пуговицу куртки, защищаясь от стылого воздуха, которым обычно наслаждалась. Голые ветви деревьев раскачивались на ветру. Сейчас, в одиннадцать утра, было гораздо холоднее, чем в восемь.

Впереди под навесом стоял Джон Милтон. Справа от него – немолодая женщина в солнечных очках на лбу (Анджелина задумалась, не его ли это подруга). Слева – мужчина, засунувший руки в карманы слишком тесных костюмных брюк. Возможно, это был босс Джона Милтона, с которым она разговаривала на днях у съезда с федеральной трассы, только подстриженный и выбритый. Рядом с ним ссутулилась какая‑то полная женщина. Перед Анджелиной стояла Грэйси, ее черные с рыжиной волосы ниспадали на спинку красного пальто. С нею был высокий долговязый парень в джинсовой куртке, который вполне мог оказаться ее сыном. К собравшимся приближался под руку с женщиной еще один мужчина, одетый в темно-синий блейзер.

Анджелина взяла Уилла под руку. Они женаты уже двадцать три года. Хорошие дни сменялись плохими и наоборот. И теперь, в час размышлений о том, как коротка жизнь, Анджелина тихо радовалась, что она не одна и рядом с ней стоит именно Уилл. Что они вместе.

В пять минут двенадцатого мужчина в темном костюме кивнул Джону Милтону, который вышел вперед. Его волосы выглядели так, словно он пытался пригладить их, намочив, но пряди все равно торчали в разные стороны, то ли по собственному почину, то ли по вине ветра. На нем были темные брюки, белая рубашка, красный галстук. Ни куртки, ни пальто. Он опустил руки по швам.

– Я хотел бы поблагодарить всех вас за то, что пришли. – Джон Милтон сделал шаг назад и положил левую ладонь на крышку гроба. – В день, когда не стало Люси, я срубил дерево там, где живу. И построил для нее этот маленький домик, пахнущий сосной. Сегодня утром я водрузил на него крышу.

Когда Джон Милтон поднял и вновь опустил ладонь на крышку гроба, Уилл стиснул руку жены.

– Что? – прошептала она.

Уилл мотнул головой.

– Запах сосны я помню с детства, – продолжал Джон Милтон. Потом, помолчав, добавил уже спокойнее, изумленным тоном: – Ее спальня была увешана акварелями.

Анджелина удивилась, что он не знал этого.

Джон Милтон отвернулся и положил на гроб обе ладони. Через минуту он снова повернулся лицом к собравшимся.

– Я прикрепил к нижней стороне ее новой крыши три из тех акварелей. Они составляли единое целое и принадлежали Люси. – Он посмотрел в лицо каждому из присутствующих. И сделал паузу, когда встретился взглядом с Анджелиной. – Моя мама все делала ради меня. Она любила меня. А я любил ее. – Он отвернулся и обхватил гроб руками.

Это движение было настолько естественным, что Анджелина удивилась, почему прежде никто и никогда так не поступал. Прижавшись к Уиллу, она затаила дыхание.

Джон Милтон поцеловал крышку деревянного ящика и отступил назад. Мужчина в костюме кивнул человеку в длинном пальто, и тот при помощи рукояти опустил гроб в вырытую для него яму.

Анджелина ни за что не сможет взять другого пациента. Она не проявила достаточной твердости в вопросе похудения Люси. Ей следовало настоять. Выбивать те чертовы карамельки из рук Люси. Ей необходимо снова увидеть те акварели.

Они с Уиллом ждали момента, когда смогут выразить соболезнования Джону Милтону. Красногубая Грэйси повернулась к ним и снова поблагодарила Анджелину за всё, что та сделала. Высокий парень стоял рядом с ней и помалкивал.

– Анджелина, – представил Уилл, – это Клайд из кофейни.

Клайд кивнул.

– Вы мать Клайда? – спросил Уилл. – Та, которая любит Джексона Брауна?

Грэйси чуть улыбнулась и сказала Анджелине:

– Мы образовали небольшой круг. Я знаю вас, вы – Уилла, Уилл – Клайда, а Клайд – меня.

– Анджел, – заметил Уилл, – вам с Грэйси надо как‑нибудь поболтать о Джексоне Брауне.

Грэйси похлопала ее по руке.

– Непременно.

– Значит, – спросила Анджелина, – у вас «Севен-элевен» и маленькая кофейня?

– Угу, – ответила Грэйси. – Этот жуткий круглосуточный магазин и еще один, на федеральной автостраде, обеспечивают существование скромного заведения моей мечты.

Анджелине захотелось немедленно сбежать от этой светской болтовни, грозившей поглотить ее без остатка.

– Приятно познакомиться, Клайд, – сказала она. – Нам нужно подойти к Джону Милтону. Он совсем один.

Грэйси взглянула на сына Люси и пожала Анджелине руку.

– Поговорим позже. Рада знакомству, Уилл.

Анджелина приблизилась к Джону Милтону, тот наклонился и обнял ее, совсем как на днях, когда она сообщила ему горестную новость. Будто взял ее в плен. Она точно так ловила заползших в дом гусениц. Удостоверившись, что незваная гостья шевелится в ее пальцах, Анджелина позволяла ей медленно проползти по ладони, а затем выпускала на улице в безопасном месте. Пленившие ее объятия Джона Милтона не вызывали клаустрофобии и не затрудняли дыхание. Она ощущала сосновый аромат.

Джон Милтон поднял голову, затем опустил правую руку, но левой продолжал обнимать ее.

Анджелина посмотрела в его голубые глаза и спросила:

– Вы сделали ей гроб?

Он кивнул.

– И положили туда акварели?

– Да.

– Замечательно.

Джон Милтон протянул кому‑то руку, и Анджелина, обернувшись, увидела стоявшего рядом Уилла.

– Я Уилл. Муж Анджелины.

– Спасибо, что пришли, – ответил Джон Милтон. – Люси без конца говорила об Анджелине.

– Я буду рада помочь вам с ее вещами, – сказала Анджелина.

– Грэйси тоже предложила помощь, – сообщил Джон Милтон.

– Соболезную вашей утрате, – произнес Уилл, отходя.

Глава 39

Уилл огляделся и обнаружил, что они с женой одновременно находятся наверху, что случалось редко, если только они не спали. Когда он вышел из ванной, Анджелина накидывала на себя шелковистый плед, который держала в изножье кровати.

– Почему бы тебе просто не надеть свитер? – спросил Уилл.

– Я неважно себя чувствую, – ответила Анджелина. – Мне жутко холодно.

Она откинула одеяло и забралась под него прямо с накинутым на плечи пледом.

– Ты, наверное, продрогла, пока мы были на кладбище.

Анджелина повернулась на бок и натянула одеяло до ушей.

– Принести тебе что‑нибудь?

– Ты не опустишь шторы?

Уиллу никак не удавалось закрыть окно, которое так долго держали открытым.

– Оставь его в покое, – попросила Анджелина.

– Но тебе же холодно?

Она не ответила. Уилл так и не сумел закрыть окно. Поочередно потянув за белые цепочки, он опустил три затемняющие шторы, которыми супруги никогда не пользовались. Каждый слой темноты, казалось, увеличивал расстояние между ним и Анджелиной. Уилл взглянул на продолговатый холмик – под одеялом жена как будто разом потолстела.

Спускаясь на первый этаж, он с тревогой думал об Анджелине. Похоже, она на грани нервного срыва. У нее что‑то было с сыном Люси. Возможно, интимного свойства, но это вряд ли. И почему, во имя всех святых, он не понимал, зачем мастерит эти свои ящички, пока не увидел гроб с лежащей в нем мертвой Люси, изготовленный Джоном Милтоном? Тем самым Джоном Милтоном, который слишком бесцеремонно обнимал его жену.

Периодически Уилл вставал с кресла перед телевизором и поднимался в спальню проверить, как там жена. Иногда просто приоткрывал дверь, чтобы удостовериться, там ли она. Иногда на минуту задерживался и в темноте прислушивался к ее дыханию. Иногда менял воду в ее опустевшем стакане. Щупал ей лоб, как она девочкам, когда те были маленькими, но не понимал, есть у нее жар или нет.

Озабоченность, охватившая Уилла, представлялась ему слишком личной, и оповещать о ней дочерей он не стал. Напротив, он обязан оберегать их от подобных вещей. В мире много горя, однако Уилл всегда думал, что оно никогда не коснется их семьи. Но так, наверное, думают все, пока не случается что‑то плохое.

Уилл полагался на Анджелину и теперь спрашивал себя, не было ли это ошибкой.

Затем его тревога нашла иное выражение, и Уилл перестал проверять, как там жена.

– У меня тоже есть сердце, – сообщил он пустому коридору.

Когда сын Люси обнял Анджелину, она словно исчезла. Только что была – и пропала. Потом снова вернулась, только изменившаяся. Больная.

Подступили и сгустились сумерки, веранда была покинута и забыта. Вниз по лестнице хлынула темнота и заполнила дом. Уилл бродил по пустым комнатам. В столовой ему было невыносимо смотреть из окна на мир машин и мусорных баков. Он взял подставку для бокала с потускневшим серебряным ободком. Быстро и бесшумно перенес ее в буфет, где она хранилась до того.

Он решил навсегда обосноваться дома. А она? Неужели настала ее очередь уйти в мир за его стенами? Уилл и вообразить такого не мог. У них три дочери. Их дом – родное гнездо. Куда приезжают на День благодарения, а потом на Рождество.

Он спал на диване в гостиной. Утром заметил, что Анджелина побывала на кухне. На столешнице стоял апельсиновый сок. Уилл взял графин – наполовину полный, теплый. Она просто взяла и оставила его тут, не убрав в холодильник. Уилл на цыпочках поднялся по лестнице и приоткрыл дверь. Анджелина вернулась в темную спальню, в разворошенную постель. Уилл тихонько прикрыл дверь. Дело далеко не только в Люси.

Вернувшись на кухню, он сварил кофе. Случайно, промахнувшись, разбил чашку о край стола. Выбросил осколки в мусорное ведро и взял другую чашку. Держа дрожащими руками стеклянный кофейник, проследил взглядом за черной жидкостью, лившейся в кружку из нержавеющей стали.

Анджелина едва упомянула о сыне Люси, а он уже тут как тут. Лапает его жену.

Даже не спросив позволения.

На полпути в подвал Уилл остановился. Он не в силах смотреть на эти свои ящички. Отправился было на веранду. Но и туда ему тоже не хотелось. Поэтому он – как идиот, сказала бы Анджелина, – остался пить кофе в коридоре.

В течение следующих нескольких дней супруги существовали раздельно: Уилл бродил по дому днем, Анджелина, по-видимому, ночью, оставляя на столешнице в качестве подсказок соленые крекеры или сок. Пятница, суббота и воскресенье канули в вечность. Уилл не заходил ни в спальню за чистой одеждой, ни в ванную за зубной щеткой. Телефон не звонил. Ни разу. Даже номером не ошибались. Зачем им вообще телефон?

Сунув руки в карманы, Уилл стоял у парадной двери. Потом у задней. Он не осмеливался выйти из дома. Боялся. Чего? Что по его возвращении жены здесь уже не будет? Он ненавидел себя. И задавался вопросом, грипп ли у Анджелины, депрессия ли, принимает ли она лекарства. Он боялся войти в их спальню, сесть на их кровать, положить ладонь ей на ногу. Боялся спросить, не надо ли ей чего. Боялся подтолкнуть ее – из страха перед тем, какое направление примут ее мысли…

В понедельник утром Уилл сидел за кухонным столом с чашкой кофе и без подложки, в одежде, которую носил с пятницы. Теперь, ощутив безраздельное могущество страха, он впервые в жизни понял мать Анджелины, знавшую, что единственное место, где есть шанс обрести защиту, – это дом. Посмотрев на заднюю дверь и окна, Уилл встал. Выключил на кухне свет и опустил штору на маленьком окошечке в двери. Дважды проверил замок. Одну за другой закрыл ставни – никогда не видел их в таком положении. В столовой, попытавшись задернуть шторы, с удивлением обнаружил, что они не поддаются. Поборол желание забаррикадировать парадную дверь буфетом, а прислонился к ней, затем сполз на пол и лег, обхватив голову руками и подтянув колени к груди – так безопаснее.

Пробудившись, Уилл обнаружил, что солнце сияет уже не настолько воинственно. И все‑таки задернул шторы в кабинете, про которые забыл накануне. Помочился, выпил три стакана воды и почувствовал, что хорошо было бы заткнуть за пояс охотничий нож. С воображаемым ножом – для храбрости – и тяжелой, затуманенной головой поднялся по лестнице, тихо повернул ручку и вошел в супружескую спальню, где стоял неприятный запах, будто Анджелину стошнило. Когда глаза привыкли к темноте, Уилл подошел к кровати, где по-прежнему лежала жена, неподвижная, завернувшаяся в сбитые простыни. Следов рвоты не видно. Уилл пощупал ее лоб: липкий. Кажется, температуры нет. При его прикосновении Анджелина не шелохнулась: спит, нет – непонятно. Уилл вышел из комнаты.

На нижней ступени лестницы он почувствовал, что теряет сознание, и ухватился за перила. Пощупал себе лоб – раскаленный, как печь, – однако добрался до входной двери и снова опустился на пол, чтобы возобновить бдение у порога, сдаваясь на милость грядущей ночи и дурману сна.

Хлопнула дверца машины, и распахнувшиеся глаза Уилла ослепил яркий утренний свет. Уилл насторожился, по телу побежали мурашки. Он был весь в поту. Звонок в дверь. «Иисус, Мария и Иосиф!» Уилл схватился за сердце. Сел, спиной ощущая чье‑то присутствие. В дверь снова позвонили, и он с трудом поднялся на ноги. Пригладил пальцами волосы и посмотрел в глазок.

Проклятье! Дезинсектор. Уилл привалился к двери плечом. Но когда звонок раздался в третий раз, отпер замок и рывком распахнул дверь.

Рик сделал шаг вперед, перенес через порог канистру и вручил Уиллу пачку газет.

– Эй, приятель, я уж подумал было, что дома никого нет.

Уилл бросил газеты на пол и всем телом надвинулся на Рика.

– Ну и видок у вас, дружище, – заметил Рик.

– Вы не войдете.

Бицепсы дезинсектора играли под тканью рукавов. Подняв бровь, он уставился на Уилла.

– Сегодня вторник.

– Очень может быть, – ответил Уилл, заправляя рубашку в штаны, приосаниваясь и чувствуя себя сильнее.

– У меня график!

– Да хоть булла Папы Римского, – заявил Уилл, делая шаг вперед, – сегодня вам тут делать нечего.

– Не понимаю.

– Все просто. Это мой дом, черт побери. И вы сюда не войдете.

С этими словами Уилл вытолкнул Рика за порог и захлопнул дверь. Потом запер ее и отправился в ванную. Помочился, протер водой лицо и прополоскал горло. Он забыл, когда последний раз чистил зубы.

Затем Уилл поднялся наверх, не стараясь ступать потише. Он знал, что жена не спит – в любом случае ее разбудил бы звонок в дверь. Распахнув дверь спальни, оставил ее открытой; прошел в темноте в ванную и включил душ. Затем подошел к ванне, пустил воду и добавил немного розмаринового масла, сделавшего прозрачную воду красной. Скинул с себя всё и, оставив одежду валяться на полу, хотя стоило бы бросить ее в корзину для белья, встал под душ. Горячая вода смыла с его тела остатки пота и слабости. Он запрокинул голову и выдохнул.

Несколько минут спустя – ванна всё наполнялась – Уилл вышел из душа и вытерся полотенцем, начав с головы и уделив внимание каждой части тела вплоть до пальцев ног. Его манера вытираться бесила Анджелину. Анджелина!

Уилл проверил температуру воды в ванне, выключил горячую воду и еще на минуту оставил холодную. Выпрямился, обернул вокруг пояса полотенце и двинулся в спальню, сопротивляясь побуждению одним движением сорвать с Анджелины одеяло, будто они на Диком Западе и он пришел заявить права на свою женщину.

Уилл присел на край кровати. Плед, в который Анджелина завернулась в четверг, валялся на его стороне постели, а сама Анджелина – на краю своей, повернувшись спиной, на правом боку. Он пересел ближе и пальцами убрал с ее лица пряди волос. Эта женщина – любовь всей его жизни. Но ей нужен пустой дом, а ему – дом, в котором есть она. Не по принуждению, а по велению сердца. Но приказать ее сердцу он не в силах.

Выдвинув ящик прикроватного столика жены, Уилл стал искать ножницы, зная, что они тут. Потом поднялся и откинул одеяло с ее ног. Зажал низ пижамных штанов между лезвиями ножниц – пришлось дважды поправить тонкую желтую материю, прежде чем она поддалась. Начал резать, и каждое движение ножниц причиняло ему такую боль, точно он резал собственные пальцы. Не прерываясь, Уилл постепенно отодвигал одеяло, прислушиваясь к дыханию жены. Он действовал медленно: именно так, по его представлению, надо снимать с израненного животного колючую проволоку. Штаны оказались разрезанными до талии, и, приложив еще немного усилий, Уилл расправился с поясной резинкой. Вытер пот со лба и занялся рукавом, после чего наклонился над женой и разрезал посередине спинку пижамной рубашки. Спинка распахнулась, обнажив сбоку левую грудь Анджелины. Уилл вздохнул и положил ножницы на стол. Встал над женой, недоумевая, почему она до сих пор не шелохнулась, стащил с нее левый рукав и помедлил, пораженный красотой ее тела, которое любил столько лет и которым так часто овладевал. Коснулся мягкой, чуть обвисшей кожи руки. Потом решительно повернул Анджелину на спину. Ее глаза оказались открыты. Это так ошеломило Уилла, что он замер. Затем стянул второй рукав и вторую штанину пижамы. Не в силах удержаться, он потянулся к жене и положил ладони ей на живот. Анджелина закрыла глаза. Он на минуту задержал руки на ее теле, чувствуя, как бурлит и пульсирует под ними кровь. А когда убрал ладони, жена снова открыла глаза и посмотрела на него. Уилл наклонился и уткнулся лицом в то место ее живота, где только что лежали его руки. Вдохнул несвежий запах ее кожи и приоткрыл рот – так изголодался по ней, что не представлял, как сдержать желание. Но устоял, взял Анджелину на руки, и она, впервые за все это время шевельнувшись, привалилась головой к его плечу. Когда Уилл, выходя из спальни, завернул за угол, полотенце упало с его бедер. Он продолжал путь – обнаженный пятидесятитрехлетний мужчина, несущий свою обнаженную сорокадевятилетнюю жену. До настоящего момента подобная картина ни разу не возникала в его голове, но всё же так получилось – и было делом его рук.

У ванны Уилл слегка присел, нащупал бортик, после чего наклонился и опустил Анджелину в душистую красную воду. Ему хотелось лечь на нее сверху. Но он опустился на колени, намочил полотенце и отжал его. Отвел назад ее волосы и обтер мокрым полотенцем ее лоб, глаза, нос, щеки. И рот. Взял мыло, намочил его и намылил ей шею, грудь, живот. Уронил мыло в покрытую пузырьками красную воду, ощупью начал искать его и, не в силах сдержать тихий стон, закусил губу. «Всё это ради нее, черт возьми».

Он нашел мыло и стал намыливать ей ноги. Просунул свои пальцы между пальцами ее ног, затем на секунду обхватил весь носок, нащупал тот палец, что был длиннее остальных, и сжал ее ступню так сильно, как только осмелился. Ополоснул тело жены от мыла, опустил полотенце на дно ванны и встал перед Анджелиной, чувствуя себя так уверенно и спокойно, как, оказывается, уже давным-давно себя не чувствовал. Затем вышел из ванной и притворил за собой дверь, которую ему так хотелось оставить открытой.

Глава 40

Человек, срезавший с нее пижаму, был тот самый мужчина, в которого Анджелина влюбилась четверть века назад. Она понимала, что это избавление – его подарок ей. И улыбалась: он все еще способен перевернуть ее душу. Приподнявшись в ванне и создав волну, она вытащила затычку. Потом включила воду и сунула под струю голову.

Прежде чем спуститься вниз, Анджелина намазала губы клубничным блеском, который, по словам Айрис, эффективен против сухости кожи, и подняла шторы в спальне. На полу возле кровати кучкой лежали остатки желтой пижамы, которую Уилл подарил ей на день рождения.

Он уже сварил кофе. Анджелина налила себе чашку, но совершенно пустой желудок скрутило от темной горечи. Пришлось поставить чашку в раковину и налить стакан воды. По пути на веранду, где сидел Уилл (ей не надо было выглядывать в окно, чтобы точно знать это), она захватила свою куртку. Супруги очень давно не выходили по утрам, и Анджелина поразилась тому, как влажен и бел воздух, какой плотной стеной стоит туман. Она сунула руку в молочную пелену, пошевелила пальцами, потом села в кресло-качалку и поставила стакан на столик, стоявший тут всю жизнь.

– Ну вот, – проговорила она.

– Угу, – ответил Уилл.

Раздражение последних дней улетучилось. Она больше не чувствовала необходимости быть начеку и полной грудью вдыхала прохладный воздух.

– Ты знаешь, я люблю тебя.

– Знаю, – подтвердил Уилл, покачиваясь взад-вперед на кресле. – Но порой не ощущаю этого.

Его голова была откинута на спинку. Анджелина встала и прикоснулась к защитной сетке, и ей показалось, что она дотронулась до самих гор.

– Не знаю, почему я не говорила тебе, как рассчитывала на пустой дом, на то, что у меня появится возможность побыть одной.

– А я давно задумал бросить работу. Хотел сидеть дома и проводить больше времени с тобой. Не знаю, почему я не говорил тебе этого.

За сеткой чирикали птицы, садившиеся на деревья и снова взлетавшие, и указующий перст солнечного луча пронизывал стоявший на столе стакан с водой.

Глава 41

Через девять дней после похорон Люси Анджелина поехала туда, где стоял ее передвижной дом, в надежде застать Джона Милтона, но обнаружила лишь холодную, стылую землю. Последние шесть недель будто вычеркнули из календаря. Она преодолела поребрик и остановилась посреди пустого участка. Заглушила двигатель, откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. И хотя Анджелина так и не вышла из машины в этот пасмурный день, не соприкоснулась с пустотой окрестностей, она уловила некую энергию, легкое возбуждение, которое доказывало, что да, что‑то всё‑таки произошло.

* * *

Не успела Анджелина войти в «Севен-элевен», как Грэйси сообщила:

– Он купил участок рядом со старым шоссе номер семь. У меня есть координаты.

– Вы знали, что я вернусь?

– Для этого никакие сверхспособности не требуются.

Анджелина улыбнулась.

– Джон Милтон провел здесь все минувшие выходные – чинил дверь и просто слонялся без дела, – продолжала Грэйси. – Я заметила его машину на шоссе и подошла, чтобы помочь ему упаковать для приюта одежду Люси. Я еще прибралась, а Джон Милтон сказал, что это действо не заставило меня сиять так, как сияла Люси. Той двери здорово от вас досталось. Ему пришлось менять петли.

– Она оказалась крепче, чем я думала.

– Мы все такие, разве нет, подруга?

* * *

Анджелина съехала с шоссе на недавно проложенную грунтовку. Трейлеры обнаружились по левую сторону дороги. А на пригорке позади них стоял Джон Милтон, будто наблюдавший за тем, как она подъезжает. Поэтому Анджелина ехала медленно и припарковалась за его красным грузовиком. Когда она вышла из машины, Джон Милтон увлеченно копал землю. А Старушка с лаем носилась вокруг.

Сначала Анджелина подошла к трейлерам, поставленным треугольником, словно фургоны переселенцев вокруг костра в конце дня. Встала перед трейлером Люси с его новенькой фиолетовой дверью и замерла, ощущая великанские объятия двух других трейлеров и бесконечный простор далекого неба. Солнце согревало ее. Дул легкий ветерок. Она гордилась Джоном Милтоном и радовалась за Люси. Всё именно так, как должно быть.

Анджелина взобралась на пригорок.

Слева от тропы лежали груда старых досок и четыре старых телефонных столба. Джон Милтон уже выкопал три ямы и теперь трудился над четвертой. Вернее, он бросил работу и наблюдал за Анджелиной.

– Люси бы понравилось, – сказала она.

– Оставайся Люси в том трейлере, его бы сейчас здесь не было.

– В передвижном доме, – поправила его Анджелина.

– Люси называла его передвижным домом, только когда бывала расстроена или вспоминала Сома. А в остальное время – просто трейлером.

Анджелина посмотрела вниз, на свою машину, потом на передвижные дома и снова на Джона Милтона.

– Мне пришлось уехать, – пояснил он. – Недостаточно было иметь собственный трейлер. Люси вечно торчала в нем.

– У вас отличный участок, – заметила Анджелина.

Джон Милтон оперся о лопату и улыбнулся.

– И поезд, который его пересекает, тоже неплох. Линия проходит по лесу в юго-восточном углу. – Он махнул рукой. Анджелина посмотрела в ту сторону.

Джон Милтон вынул еще один ком земли и отшвырнул лопату. Взял мешок и высыпал из него в старую ржавую красную тачку сухую смесь. Добавил воды из ведра и перемешал.

– Цемент? – спросила Анджелина.

Он кивнул, взялся за тачку и покатил ее к ямам. Анджелина посмотрела ему вслед. Джон Милтон выгрузил немного цемента в первую яму, взял телефонный столб, воткнул его в цементную массу и замер, поддерживая столб и глядя на нее.

– Помощь нужна? – спросила она.

– Неужто вам так кажется?

– Я просто пыталась быть любезной.

– Почему бы вам не попытаться быть собой?

Анджелина отвернулась, чувствуя, как вспыхнуло у нее лицо.

– Тут хорошее место для строительства, – проговорила она. – У вас будет потрясающий вид.

– Небо устраивает шоу каждый день. – Джон Милтон поднял глаза. – Дождь надвигается. В ноябре трудно что‑то достроить.

Смотреть на небо Анджелина не стала – ее взгляд был прикован к Джону Милтону.

Он перевел на нее глаза.

– Держу пари, вы чувствуете себя облаком. В смысле – ощущаете то же самое, что почувствовало бы облако, если бы я мог обхватить его руками. – Анджелина старалась сохранить зрительный контакт, но это было уже чересчур. Она потупилась. – Когда я впервые услышал вас по телефону – вы звонили насчет Люси, – то подумал, что невозможно представить себе тело, обладающее таким безнадежным голосом. Ваш голос ассоциировался у меня с желтым цветом – с оставшимся без матери птенчиком. – Грудь у нее стеснило. – Каждый раз, когда я вижу вас, – продолжал Джон Милтон, – вы кажетесь мне всё более легкой: однажды возьмете да и улетите. И желтой. В вас до сих пор есть что‑то желтое.

– Я трусиха [14].

– Это другой желтый. Мягкий исходный оттенок желтого. Бледный, нерешительный.

– Что думаете делать с трейлерами?

Джон Милтон отпустил столб и сделал несколько шагов.

– Может, сооружу посередине очаг. Куплю складной стул.

Анджелина повернулась к нему лицом.

– Вы знали про акварели?

Джон Милтон начал возиться со вторым столбом.

– Я не бывал в спальне Люси с тех пор, как перенес туда ее мебель.

– Можно мне взглянуть на них еще раз?

– Дверь не заперта.

Анджелина стала спускаться с пригорка.

– Знаете… – проговорил Джон Милтон ей вслед. Она остановилась, но не обернулась. – Если бы вы были йо-йо на веревочке, я бы тотчас притянул вас обратно.

Анджелина, по инерции набирая скорость, продолжала спускаться, но, хотя расстояние между ними увеличивалось, ее не отпускало ощущение, что она летит к Джону Милтону. Анджелина подняла взгляд. Ветер крепчал, деревья шумели, по небу, наталкиваясь друг на друга, неслись потемневшие облака.

Глава 42

Анджелина распахнула новую фиолетовую дверь трейлера Люси и не потрудилась закрыть ее за собой. Прошла в спальню, но не акварели, ради которых всё вроде и затевалось, а пустое пространство над кроватью, где раньше висели три рисунка, ныне покоившиеся в земле, привлекло ее внимание. Анджелина представила, как Люси проводит пальцами по низкой деревянной крыше своего последнего жилища, вдыхает сосновый аромат и улыбается маленькому мальчику в красной рубашке с картинки.

Она сбросила туфли и легла поверх цветастого одеяла, вдыхая едва уловимый запах Люси. Ей было уютно и спокойно. И ничто не мешало подумать о том, не стоит ли ей уйти из собственного дома и от Уилла. Еще три месяца назад подобная идея не привиделась бы Анджелине и в страшном сне, а три недели назад она не рискнула бы задать этот вопрос даже самой себе.

И, несмотря на недавний продолжительный сон, на вновь обретенную (или подаренную?) свободу от рамок и условностей брака, Анджелина почувствовала, что вновь проваливается в дремоту.

* * *

Кто‑то коснулся ее губ настойчивым поцелуем, и она, не вздрогнув и не испугавшись, открыла глаза. Пальцем, будто рисуя, дотронулась до мягких жадных губ, затем до собственного рта. Но смотреть снизу вверх на другого мужчину, не Уилла, чего она на самом деле и желала, – это было слишком. Слишком. Анджелина отвернулась, спрыгнула с кровати, нашарив туфли, выскользнула из трейлера и замерла в восторге под струями проливного дождя.

Глава 43

Этим утром, решил Уилл, ему необходимо послушать пение ветра. Так называемые китайские колокольчики, вручную настроенные на соль мажор, были доставлены еще неделю назад в длинной прямоугольной картонной коробке. О «музыке ветра» Уилл мечтал целую вечность. Он развернул три трубки из нержавеющего алюминиевого сплава, подвешенные к круглой основе. Ему потребовался всего час, чтобы пристроить эту штуку к стене дома между грилем и верандой, на которой он сейчас и стоял. Уилл выполнил свою часть работы и теперь ждал. Он знал, что ценность имеет и само ожидание, даже если оно связано с чем‑то столь непредсказуемым, как ветер. Потом ему подумалось, что ветер, пожалуй, похож на кастрюлю, которая ни за что не закипит, пока на нее смотришь.

Уйдя в дом, Уилл принялся расхаживать взад-вперед по прихожей. После похорон Люси он не мог принудить себя зайти в мастерскую, увидеть свои ящички. И всеми силами избегал этого.

А теперь собирался избежать кой-чего еще. Поэтому сел в машину и поехал в «Тихий дом». Там Уилл впервые застал Грэйси с ее большими красными губами и странного цвета волосами. После похорон она, учитывая все эти перекрестные связи, казалась ему давней знакомой. Конечно, это не Стелла, зато сейчас она здесь, рядом. На заднем плане играла песня «Не бери в голову». Уилл угостил Грэйси латте и задал столько вопросов, сколько сумел придумать. Выяснилось, что муж ее погиб в автокатастрофе вскоре после их свадьбы – Грэйси забеременела, сообщила ему радостную весть, и вот он умер; что Клайд сейчас живет дома и ищет работу; что в пустующем трейлере Люси царит идеальный порядок. Когда Уилл, под звучавшую над головой песню Джексона Брауна «И река открывается для праведных», слова которой неизменно вызывали у него улыбку, открыл дверь кафе, намереваясь уйти, объявился Клайд. Он как раз вылезал из своей видавшей виды машины.

– Привет, Клайд, сегодня я впервые попробовал латте! – сообщил парню Уилл.

Клайд лишь улыбнулся в ответ и продолжил свой путь. Уилл поступил так же.

По возвращении домой, подъезжая к гаражу, Уилл поймал себя на том, что притормаживает – похоже, он готов включить заднюю передачу и укатить куда‑то в закат. Неужели он ничему не научился? Уилл припарковался, выскочил из автомобиля, вставил ключ в замок задней двери дома и, захлопнув ее за собой, устремился в подвал. Взялся за медную ручку и повернул ее.

Глава 44

Во время своего второго визита Анджелина, выйдя из автомобиля, мельком покосилась на трейлеры и на сооружение, над которым трудился Джон Милтон, после чего уже не сводила глаз с него самого: вот он пристегивает молоток к рабочему поясу, вот делает шаг вниз по лестнице, вот опирается на ступеньку… И смотрит на нее. Анджелина плотнее закуталась в свое черное пальто.

– Анджелина, Анджелина! – крикнул Джон Милтон.

– И вам привет, – ответила она, останавливаясь примерно в трех шагах от него.

– Там разноцветный шарф. Для вас.

Анджелина кивнула на деревянное сооружение.

– Странный у вас дом.

– Вы полагаете, я строю дом?

– Просто мне подумалось… – Анджелина оглянулась на трейлеры и вздохнула. – Наверное, я решила, что вы хотите иметь настоящий дом. Не знаю почему. Нелепость какая‑то.

– Это рекламный щит.

Она отступила на несколько шагов и села на землю лицом к сооружению, которое, в ее оправдание, вполне могло бы оказаться стеной дома, если этот дом планировали приподнять над землей. Теперь она видела, что оно, конечно, больше похоже на билборд. В нижней части рамы щита имелся деревянный выступ, опиравшийся на четыре столба – их‑то Джон Милтон и устанавливал, когда Анджелина приезжала в прошлый раз. Пространство внутри рамы заполняли шесть досок. С середины правого столба начиналось нечто вроде лестницы.

– Для реклам, нарисованных мной от руки, – пояснил он.

– Но их никто не увидит!

– Я увижу.

Анджелина глазела на билборд так, словно он мог исчезнуть прежде, чем она успеет все это осмыслить.

Джон Милтон подошел, сел рядом с ней, а потом растянулся на холодной земле.

– Люблю полежать возле щита. Мне нравится бывать в гостях у травы, у всех этих мириадов травинок. – Он выдернул один стебелек и сунул его в рот. – Ярко-зеленые! И сосна – чувствуете в воздухе сосновый аромат? Я всегда жалел, что воздух бесцветный.

Анджелина тоже легла на спину, коснувшись его руки и не понимая, нарочно ли она это.

– Воздух пахнет точно так, как в те времена, когда Люси постоянно ходила убираться. Я не помню офисов – только запах сосны. Мусорные баки были переполнены бумагой, не подлежавшей переработке. Люси вытаскивала листки без следов кофе и очень аккуратно складывала в стопочку. Помню, она еще стучала краем стопки по столу: тук-тук. В офисах Люси убираться не любила. Говорила, что строгие черно-белые интерьеры выпивают у нее все силы. А потому, когда решила, что запаслась бумагой на целую вечность, переключилась на дома. Их я уже помню.

– Я скучаю по Люси, – проговорила Анджелина.

– Я давно подыскивал себе участок, с тех самых пор, как ощутил гладкость первых виниловых реклам, сделанных на компьютере. Конечно, здорово видеть готовый плакат, который привозят в гигантских размеров ящике, но увязывать то, что я «нарисовал» на экране, с этой гладкостью тяжело. Мозг перенапрягается. Я знал, что мне понадобится широкое открытое пространство, где будет достаточно места для постройки задуманного, чтобы я по-прежнему мог чувствовать движение своей руки и видеть, как возникает нечто реальное.

– Как вы взялись за рекламные баннеры?

– Это долгая история. Люси всегда хотела слушать ее с начала до конца.

– Я тоже хочу.

– Я учился в школе, и в марте выпускного года в витрине магазина появилось объявление. На нем было написано красным фломастером: «Требуется художник по рекламе. Обращаться в „Рекламное агентство Северной Джорджии“, Стейт-стрит». Я обратился и нарисовал для Коди (ну, тогда еще мистера Калхуна) рекламу на обороте листка с домашним заданием по алгебре. И на следующий день приступил к работе – через два часа после уроков. После окончания школы перешел на полную ставку. Нас было трое: мы с ним и Патти. – Джон Милтон повернулся к Анджелине. – В этом месте Люси всегда спрашивает: «Патти?», словно не помнит ее.

– Патти? – спросила Анджелина.

– Патти было двадцать три. И благодаря ей я узнал, что люблю женщин постарше, так же как люблю мелки, у которых давно стерся кончик и они почти распались на кусочки. Патти всегда утверждала, что называет ложку ложкой, но ко мне она обращалась «мистер Большой Бык». Мне это прозвище нравилось, потому что в нем два «Б». А еще Патти говорила, что я жесткий снаружи и мягкий внутри. Я отвечал, что по описанию это похоже на яйцо.

«И на шоколадный батончик», – подумала Анджелина.

Джон Милтон повернулся на бок, лицом к ней.

– В этом месте Люси всегда говорит: «И на шоколадный батончик».

Анджелина взяла его за руку и тоже повернулась на бок, лицом к нему.

Джон Милтон на минуту закрыл глаза.

– Когда я впервые очутился на большом складе с гигантской дощатой рамой, у меня захватило дух. Мне ужасно хотелось этим заниматься, но как обойтись без карточек и блокнотных листков из запасов Люси? Я почувствовал себя большим и маленьким одновременно. Но мистер Калхун принес подвесной проектор, похожий на тот, что был у нас в школе. Оказалось, я должен рисовать как обычно, после чего рисунок наносили на стекло и проецировали по четвертям на бумагу. Всё, что мне оставалось сделать, – это перенести на нее линии. А потом раскрасить. Четыре части склеивали друг с другом уже на щите. Мистер Питерс стал объяснять мне, насколько глубоко нужно вбивать в землю столб при сооружении конструкции щита, как опускать лестницу, как поднимать части плаката в пакете, как закрашивать старую рекламу, прежде чем наклеивать новую, а если накопилось слишком много слоев, соскребать ее. Пока он говорил, я все время качал головой. А потом заявил ему: «Я художник по рекламе и работаю в одиночку». Мистер Питерс положил руки на задний борт своего грузовика и ответил: «Джон Милтон, твое дело – рисовать баннеры. Дело Коди – продавать рекламу. Мое – строить щиты. А Патти – это клей, который скрепляет нас вместе. Нас четверо, мы – команда». – Джон Милтон положил ладонь на траву между ними. – Я родился, чтобы рисовать рекламу. Но выяснилось, что еще мне по душе вбивать в землю столбы. А больше всего мне понравилось подниматься над обычным миром – я этого не знал, пока меня впервые не заставили вскарабкаться наверх, – это оказалось похоже на первый удар «блинчика» по воде.

Анджелина как въяве видела всё это.

– Именно эту историю Люси никогда не надоедало слушать. Но кое-что я так и не смог ей рассказать.

– Расскажите мне.

– Выяснилось, что я не могу быстро рисовать. Я просто не умею торопиться. И, по мере расширения нашего бизнеса, стал отставать от графика. Я перешел от рисования на четырех листах бумаги и приклеивания баннера с помощью клеевого пистолета и валика к рисованию на панелях, которые поднимали кранами. Затем, как я уже говорил, в мастерскую прибыла огромная квадратная коробка, а в ней лежал образец виниловой рекламы, созданной на компьютере, – рекламный баннер целиком. У меня скрутило живот. Долгое время винил стоил чересчур дорого для нашей маленькой фирмы, но постепенно подешевел. Чем больше я работал на компьютере, тем чаще мне казалось, что мои баннеры распадаются на части. Однажды теплым декабрьским днем Коди сообщил мне, что это моя последняя рисованная реклама. С этих пор мне надлежит работать только на компьютере.

Джон Милтон опять перевернулся на спину.

– В тот день я наблюдал естественное разветвление единого целого надвое. Однажды, когда я еще учился в школе, Коди показал мне раздвоенный ствол дерева за кафе «Молочная королева» и произнес: «Это называется ветвление». Именно это произошло с моим ремеслом: работа пошла по стремительному прогрессивному пути, а мое сердце – по какому‑то другому. Мне нравится слово «ветвление». Вообще нравится идти одним путем, когда все остальные идут другим. До того дня у меня не было никакого жизненного плана. Того, ради чего надо работать. Я сообщил Люси, что винил наступает и заработок мой упадет. И дал ей меньше денег. Потом получил прибавку, о которой не упомянул. Выяснилось, что компьютерные баннеры у меня выходят не хуже, чем настоящие.

Анджелина села, разглядывая щит.

– Вы будто заключили лес в рамку. Будто… – Она запнулась. – Это странно. Мои глаза… Они стремятся сфокусироваться на маленьком прямоугольнике, через который я могу взглянуть на лес, но виден‑то лишь небольшой его кусочек… – Ей казалось, она пытается сложить какой‑то неимоверной сложности пазл.

Джон Милтон снова повернулся на бок, лицом к ней.

– Я хочу зарыться лицом в твои волосы.

Анджелина вздохнула, пытаясь совладать с собой. Но взглянуть на Джона Милтона так и не решилась. Перед ними пробежала белка. Анджелина запрокинула голову.

– Небо такое голубое.

– Но я никогда не пользуюсь мелком с ярлычком «небесно-голубой». Использую обычный синий. И даже это неправильно. Можно подумать, что для неба назначили один-единственный голубой мелок. А небо такое большое, и оно повсюду.

– Я бы хотела еще раз взглянуть на акварели Люси.

Джон Милтон сел, задев ее.

– Каждое утро перед рассветом, – проговорил он, устремив взгляд в бесконечную синь, – я забираюсь на рекламный щит с термосом кофе. И наблюдаю за тем, как темнота уступает место свету и ночь превращается в день. Я всегда нахожусь там, когда это происходит. Когда открывается огромная картина. В этот самый момент.

Слышать это было непереносимо. Анджелина потянулась пальцем ко рту Джона Милтона, словно пытаясь запихнуть обратно прозвучавшие слова, но на полпути передумала и просто провела по его обветренным губам. Затем встала, отряхнула пальто и начала спускаться с пригорка. Когда она оглянулась, Джон Милтон все еще лежал на земле лицом к рекламному щиту, но, пока она смотрела на него, перевернулся на живот и поймал ее взгляд.

Анджелина снова вошла в фиолетовую дверь.

Глава 45

В трейлере Люси Анджелина ощутила странную скованность, хотя ожидала, что будет комфортнее. Сунув руки в карманы пальто, она села за кухонный стол. Внезапно ей стало ужасно жарко, она сбросила пальто и застыла с безвольно повисшими руками. Поднялась и, подобрав пальто, пошла по коридору, опасаясь, что с тех пор, как она побывала здесь в прошлый раз, маленькие разноцветные листки утратили свою магию.

Очутившись в спальне Люси, Анджелина, громко стуча ботинками по линолеуму, направилась к трем вертикальным листкам, приклеенным скотчем к двери шкафа-купе. На каждом был изображен один и тот же трехэтажный дом на дереве. На верхнем рисунке желтое солнце поднималось из правого угла; на среднем оно зависло ровно посредине; на нижнем – садилось в левом углу.

Анджелине захотелось нырнуть в эти рисунки как в океаны, ведущие в другие миры, другие жизни. Она зачем‑то желала попасть туда, но зачем?

Шкаф-купе был пуст, если не считать старой обувной коробки на полу. Анджелина наклонилась и подняла крышку. Внутри лежали сотни конторских карточек. Маленькие афишки, о которых ей рассказывала Люси. Некоторые были совсем детские, иные умело проработаны. Пестрые, одноцветные, черно-белые, много красных. Головы, руки, ступни, пальцы рук и ног. Свиные хвостики и собачьи уши. Птенцы, ветви деревьев, части столов, стульев, проблески неба. Лучи восходящего солнца. Некоторые с надписями. На многих значилось: «Для мамы».

Анджелина почувствовала, как сжалось ее сердце. Затем отпустило. И ей стало легче дышать, словно окружающее ее пространство стало гораздо больше. Она снова закрыла коробку крышкой и поднялась на ноги. Бросила пальто на кровать и сняла ботинки. Встала перед окном, устремила взгляд на пустой трейлер, опять представила, каково это – жить одной, как Люси, и поежилась. Интересно, подумалось ей, были бы мы иными, общаясь с другими людьми?..

Она ела сласти Люси. Сидела на стульях Люси. Спала в ее постели.

Кровать Люси… Анджелина подошла, села на край и стала переводить взгляд с рисунков на двери шкафа на окно, обрамляющее пустой трейлер. Затем поднялась, забилась в пространство между ними – угол, где сходились две стены, – так чтобы не видеть ни трейлера, ни рисунков, повернулась спиной к стене и вжималась в угол, пока тело не приняло форму прямого угла; после этого опустилась на пол, скрестила ноги и застыла, подняв руки с обращенным вверх раскрытыми ладонями, хотя эта поза никогда в жизни ей не удавалась.

Потрясла головой, волосы замелькали перед глазами. Снова попыталась замереть, почувствовать ось, проходящую сквозь тело, – как линию, идущую по стене позади нее. Потом, кажется, уловила ее и посмотрела вниз, ощущая приятную, легкую пустоту в руках – невесомость ничем не наполненных ладоней.

* * *

Он появился на пороге, а потом уселся перед ней. Попытался скрестить ноги, как Анджелина, но успеха не достиг и в конце концов развел их по сторонам от нее, так близко, что их бедра соприкоснулись. Затем обратил ладони к небу.

Анджелина не знала, сколько они просидели вот так, неподвижно. Джон Милтон не шелохнулся. Она произнесла:

– Знаешь, что мне больше всего в тебе нравится?

– Всё?

– В тебе нет никакого деления на внутреннее и внешнее. У тебя отсутствует фильтр. Ты такой, какой есть.

– Какой есть? – переспросил Джон Милтон.

– Ты выглядишь приземленным.

– А вот и нет. Я всегда витал в облаках. И именно там хочу оставаться.

Теперь Анджелина заглянула ему в глаза, что‑то высматривая.

– Ты кажешься не таким, как прежде, – заметила она.

– Все меняется, – ответил он, косясь в окно. – Так уж устроен мир. Но, может, это ты стала другой.

Анджелина развела руки в стороны.

– Это Люси сделала тебя тем, какой ты есть.

– И я ее любил. Но нам не надо было жить вдвоем. Мне давным-давно следовало уехать. – Джон Милтон чуть подался назад и оперся на руки. – Мне хорошо, когда я знаю, что рядом никого нет. Мне нравится думать, что это место принадлежит мне, что я живу тут один и ни с кем не связан.

– Но я здесь, – возразила Анджелина.

– Временно.

Она сидела, забившись в угол, он отклонялся назад, в противоположном от нее направлении, – и все же они устремлялись друг к другу.

Джон Милтон поднял руку, на секунду задержал ее в воздухе, потом выпрямился и коснулся правой руки Анджелины.

– Восток, – произнес он. Потом коснулся ее левой руки. – Запад. – Дотронулся до ее макушки. – Север. – Наконец, он прикоснулся к ней там, где она больше всего желала: – Юг. – И позволил своим пальцам задержаться и скользнуть глубже. Анджелина закрыла глаза.

– Патти с моей работы, – продолжал мужчина, – родом из Калифорнии, и ее мать была наполовину индианка винту. Эта присказка про восток и запад в ходу у коренных американцев. Они не называют части тела «левыми» и «правыми». Используют только названия четырех сторон света. По словам Патти, «я» нельзя потерять. – Он рыгнул. – Когда Патти хочет заняться со мной сексом, она вечно заводит свою шарманку про восток и запад. – Анджелина стукнулась головой о стену. – Конечно, я хочу заняться с тобой сексом, – добавил Джон Милтон. – Дело хорошее. Но я решил, что тебе понравится эта история.

Она ответила:

– Я никогда не заблужусь.

– Если верить Патти.

Анджелина приняла прежнюю позу – выпрямила спину, подняла ладони и застыла.

– Я знаком с твоим мужем, – заметил Джон Милтон. – Почему ты здесь?

– Мне нужно что‑то другое.

– Ты не любишь мужа?

– В этом‑то и проблема. Люблю.

– Значит, ты его любишь, но?..

– Жизнь слишком коротка, а у меня она оказалась слишком долгой.

Джон Милтон стал на колени и неожиданно мягким ртом провел по ее потрескавшимся губам. Потом отстранился. В других местах он ее уже не трогал. Затем опять наклонился и на сей раз языком очертил круг вокруг ее рта. И вновь качнулся назад. Положил ставшие чужими руки себе на бедра.

– Я не нарушала правил с четырнадцати лет, – сказала Анджелина, ощущая на губах клубничный привкус.

– Как ты узнáешь, что там, снаружи, если останешься внутри?

– Но я не знаю, как выбраться наружу, – возразила она.

Тогда он подался вперед и, вытащив ее из безопасного угла, заключил в свои небезопасные объятия. Потом стал целовать в шею – от уха до уха. А когда посмотрел ей в глаза, она притянула его голову к себе.

* * *

После они лежали на полу обнаженные и водили пальцами по горам и долинам тел друг друга.

– Мне чудится, будто эти акварели хотят нам что‑то сообщить, – произнесла Анджелина. – Как во сне.

– Я рад, что Люси показала их тебе.

Анджелина помотала головой.

– Она не показывала.

– Но на днях ты говорила, что хочешь взглянуть на них еще раз.

– Я видела их… после.

– У меня есть всё, что мне нужно, – проговорил Джон Милтон.

– Мне нужно место без правил. – Анджелина оттолкнулась ногой от стены. – Место, где я могу передвигаться, ничего не задевая. – Она повернулась и провела пальцем по его лицу. Джон Милтон закрыл глаза. – Знаю, я эгоистка.

Он снова открыл глаза.

– Такова натура «я».

Анджелина села.

– Мне необходимо выглянуть за пределы моего маленького мирка и увидеть большой мир.

Джон Милтон перевернул ее кисть и поместил свой палец между ее большим и указательным пальцами. Анджелина закрыла глаза. Его палец заскользил по ее коже, с нажимом и в то же время легко, а достигнув противоположного края ладони, сорвался. И она открыла глаза.

Глава 46

«Проклятье, проклятье, проклятье», – говорил себе Уилл, устремив взгляд на ряды ящичков на двух верхних полках. Он поочередно клал правую руку на ящик, брал его за верх и бока и переставлял на верстак. Его левая рука висела вдоль тела, словно ее отключили.

Хотя он изготовил семь ящичков и больше не хотел их делать, теперь их стало девять. Девять маленьких домиков.

Разумеется, когда Уилл в последний раз заходил в «Бест бай», Стеллы там не оказалось. Он положил ее резинку для волос в ящичек и высосал из нее жизнь.

Его левой руке хотелось схватить молоток и разнести каждый ящичек вдребезги.

Его правая сторона желала побыть с ящичками, познакомиться с ними поближе, притереться к ним.

Ящички…

Он плюхнулся в кресло с такой силой, что оно откатилось назад.

Вот кто он есть.

Уилл встал.

Вот каким образом он удерживал членов своей семьи: он был ящиком.

Обеспечивал семью деньгами; а теперь будет обеспечивать ее душой. Станет ее средоточием. В конце концов, он, очевидно, единственный, кто желает здесь жить. Значит, он и будет здесь жить. Он будет на месте, когда остальные захотят вернуться домой. А потом отпустит их всех восвояси. Ему нет необходимости мастерить домики. Он сам будет домом.

Уилл подумал, выбрал нужный ящичек, снял крышку и перевернул его вверх дном над мусорным ведром. Туда упала серебристо-розовая резинка для волос. Он несильно ударил себя кулаком в грудь. Душа. Он освоится с окружающей его пустотой. Потому что этот дом – то, чего он, Уилл Брукс, хочет – для себя и для других.

Снимая крышки с каждого ящичка, он чувствовал, как звенья цепи расшатываются, размыкаются, обретают крылья и исчезают вдали.

Глава 47

Анджелина завернула на станцию техобслуживания на седьмом шоссе и припарковалась с краю, откуда можно было сразу выехать обратно на дорогу. Она здорово налажала. Разве можно теперь возвращаться домой? Живо представилось, что скажет Кейт. «Вечно ты так». А Анджелина ответит слишком высоким, натужным голосом: «Но теперь всё иначе», ощущая дрожь в животе. А Кейт возразит: «Дома‑то всё по-старому».

Анджелина прижалась лбом к рулю. Стала равномерно дышать: вдох, выдох… Потом подняла голову.

Что бы сказала Люси?

«Вы отправляетесь в путь, как женщина во сне. Вам повезло».

А потом обхватила бы себя руками. Анджелина немедленно заключила себя в объятия.

Она ощущала себя иной, более сильной. Будто выбор у нее теперь стал шире. Но как она после этого припаркуется в их гараже и войдет через заднюю дверь?

Подъехал красный «фольксваген жук». Из машины выскочила девица в коротком желтом платье и шмыгнула в здание, а минуту спустя вышла за руку с механиком. Они завернули за угол и исчезли на заднем дворе. Затем мелькнула желтая вспышка, и на землю упал комбинезон.

Анджелина завела машину. Неужели теперь она повсюду будет видеть людей, занимающихся сексом?

При выезде на шоссе под шинами заскрипел гравий, и Анджелина инстинктивно убрала ногу с педали газа. Проехав пару миль, она включила радио и сказала себе: «Это всего лишь секс», представляя, как механик говорит: «Небольшая разминка. Вместо перекура. А потом возвращаешься в мастерскую и чинишь очередной карбюратор».

Глава 48

Покачиваясь в кресле на веранде, Анджелина цеплялась за свой бокал с вином, словно он единственный удерживал ее на земле. Она заставляла себя пить медленно-медленно. Время от времени кто‑нибудь из супругов комментировал красоту пейзажа или звуки «музыки ветра», висевшей слева.

– Приближается наш первый настоящий День благодарения, – заметил Уилл. – Первый, когда все девочки разъехались, а значит, это будет настоящее возвращение домой.

– Я все еще считаю, что не стоило настаивать на приезде Ливи, – возразила Анджелина, ощущая влажность своих волос. – Она уже слишком взрослая для этого.

– Вообще‑то я вчера позвонил ей и сказал, что решение за ней.

– Правда?

Уилл кивнул.

Анджелина перестала качаться и воззрилась на мужа.

– Но до Дня благодарения всего неделя!

– Еще не поздно переменить планы. Ливи сказала, что подумает.

Звякнула «музыка ветра», издав три ноты. Нет, еще не поздно. Анджелина откинулась на спинку кресла. В руке у нее покачивался бокал с вином. Она расслабила плечи. Конец дня на веранде с Уиллом, а вдали виднеются прекрасные горы… В темноте она улыбнулась сама себе, впервые за долгое время чувствуя себя дома и осознавая, что в данный момент находится здесь скорее по собственному выбору, чем по чьему‑то настоянию. И Анджелина снова принялась качаться, радуясь, что ей не нужно сидеть неподвижно.

– Однако я думаю, она приедет, – добавил Уилл. – Ведь у нее уже есть билет. И обратный тоже.

Холодало, поднялся ветер, все чаще звенели колокольчики, заколыхались деревья. Стемнело раньше обычного.

– Кажется, будет гроза, – заметила Анджелина.

– Удивительно, что она еще не началась: на нас надвигается громадная туча.

Анджелина на минуту закрыла глаза, чтобы ощутить, как ее пронизывает ветер, и увидела огромные бушующие океаны, маленькие клочки суши и соединяющие их мосты – растягивающиеся и сокращающиеся. И подумала, что в браке, вероятно, тоже должны быть предусмотрены подвижные стыки, чтобы он мог время от времени растягиваться в одних местах и сжиматься в других, не нанося ущерба всему сооружению.

– Пойду налью себе еще вина, – сказала она. – И прихвачу чипсы.

– Чипсы? Сейчас, прямо перед ужином?

Анджелина улыбнулась и, встав, послушала скрип кресла-качалки, продолжавшего раскачиваться уже без нее. Таков ее муж – никаких чипсов перед ужином, и она безумно его любит. Проходя мимо Уилла, Анджелина коснулась его плеча.

– Тебе что‑нибудь надо?

– Нет, спасибо.

– Я скоро.

Глава 49

Позднее, когда Уилл похрапывал рядом с ней, а через распахнутые окна тянуло холодом ноябрьской ночи (супругов всегда объединяла потребность в свежем воздухе независимо от температуры), Анджелина поразилась, до чего же ей нравится звяканье колокольчиков. Уилл много лет просил ее купить «музыку ветра», но у нее так и не дошли руки.

Когда она перевернулась на спину, сверкнула молния. Через несколько секунд грянул гром. И на землю обрушился сильный ливень. Анджелина взглянула на часы и удивилась, что утро совсем близко: почти шесть часов. Дождь немного стих. Снова сверкнуло и загрохотало. Зазвенели колокольчики. Полило вновь. Стихии бушевали по очереди. Анджелина видела темные деревья, гнущиеся на ветру. Слышала вибрирующие раскаты грома. Дальше – вспышка молнии и звон колокольчиков. Ливень, на миг заглушив все остальные звуки, обратился водопадом. Бабахнул гром, точно раскалывая что‑то на части, может быть – дом. И Анджелина представила себе трещину, начинающуюся от входной двери и пролегающую прямо по центру кровати. После этого издали донеслись низкие тепловозные гудки: сначала короткий, потом длинный, в конце – три гудка подряд. Казалось, поезд кружит вокруг дома, чтобы дать ей побольше времени. «Поднимайся! – призывал его гудок сквозь бурю. – Скорей!»

Глава 50

– С перевернутыми панелями и в неправильном порядке, – заметила Анджелина, – это похоже на гигантский «магический квадрат».

Они снова лежали на спине, бок о бок, под бело-голубым небом. Стоял чудесный ноябрьский день, дул теплый ветер. Оба были босы. Она закинула руки за голову и уставилась на рекламный щит, будто в телевизор.

– В первой жизни, – объяснил Джон Милтон, – эти панели были сине-красной рекламой отелей «Хауэрд Джонсонс». Я буду скучать по ним, когда нарисую поверх новую рекламу.

– Люси поведала мне, как в твой первый школьный день подарила тебе цветные мелки и конторские карточки для записей. Сказала, что ты всегда носил их с собой.

Джон Милтон приподнял бедра, залез в задний карман и достал коробку с восемью цветными мелками и пачку карточек, в которой, вероятно, было восемь штук. Вытащил из коробки обломок черного мелка без обертки и поднес к носу, как сигару. Потом передал Анджелине, и та тоже понюхала его.

– Ну да, – сказала она, – пахнет как мелок.

– Но разве не странно, что разные цвета пахнут одинаково? А ведь это волнующий запах: начинается в одном месте, заканчивается в другом и исчезает, пока не вдохнешь его снова. – Что он и сделал. – В промежутке между началом и концом запах сгущается: аромат свечей переходит в благоухание соленого океана с оттенками перца и меда. Я узнáю этот запах где угодно.

– Дай понюхать еще раз. – Анджелина закрыла глаза, и тотчас повеяло дизельной гарью, стремительной болтанкой дорожных странствий.

– Карточки и мелки требовались для того, чтобы я мог рисовать, где бы ни очутился, – говорил Джон Милтон. – Это внушало мне ощущение защищенности. Но я рисовал на чем угодно – на стенах, на бетоне, на бумаге, на картоне. Только не в раскрасках. Смотри, олень!

Оказалось, это целое семейство. Два взрослых животных и несколько малышей. Анджелина услышала вдали шум машины.

– На этой дороге автомобилей немного, – заметила она.

– Проедет один-два за день, и всё. – Джон Милтон вытянул руки над головой, затем развел в стороны и одну положил ей на грудь. А после снова сунул руки себе под голову. – Люси была точно магнит. Обычно я разбрасывался, но один ее взгляд немедленно заставлял меня собираться. Она показала мне много такого, о чем я и не подозревал.

– Как мы без нее будем? – спросила Анджелина.

– Она очень хотела переехать сюда ко мне. Но я ответил ей: нет. Заявил, что должен проявить самостоятельность. Люси все плакала и плакала. Мне бы догадаться, что она отыщет способ добиться желаемого. – Джон Милтон сел и уставился на свой рекламный щит. – Ты даже не представляешь, до чего эти доски огромные. Даже совсем маленькие, как та, – очень большие. Вид обманчив. Отсюда этого не скажешь. – Он рыгнул и посмотрел на Анджелину, все еще лежавшую на земле. – Мне нравится смотреть на твой рот.

Облака теперь неслись куда быстрее. Небо по-прежнему голубело, но ветер стал порывистым. Погода снова менялась.

– Расскажи, что ты делаешь, когда залезаешь утром на какой‑нибудь щит, – попросила Анджелина.

– У меня там много дел.

– Подумать только! – Она закрыла глаза.

– По утрам мой любимый билборд – сдвоенный рядом со старой ковроткацкой фабрикой. Добираюсь я туда, само собой, еще затемно. Поэтому включаю шахтерский фонарь и снимаю с грузовика лестницу, которая всегда скрежещет, как бы я ни ловчился. Плечом я обычно задеваю красный страховочный ремень, висящий на верхней перекладине, и он начинает раскачиваться и вращаться. Захватив термос с кофе, я переношу лестницу и прислоняю ее к стальному столбу, который ведет к щиту. Поднимаюсь по шести ступенькам своей лестницы, после чего перебираюсь на лестницу на столбе.

– Зачем вся эта возня с двумя лестницами, почему не залезть наверх по приставной?

– Это не так‑то просто.

Ветер разметал Анджелинины волосы по лицу, и она отбросила их назад.

– Я забираюсь наверх, и наступает момент, когда я совершаю прорыв – просовываю голову в пространство между двумя рекламными щитами. – Джон Милтон повернулся к Анджелине. – «Прорыв» – еще одно мое любимое слово. «Ветвление» и «прорыв».

Она улыбнулась. Высоко в небе парили птицы.

– Потом я заползаю на мостик.

Как медведь на скальный выступ.

– Два щита расположены под углом друг к другу: с одного конца они почти соприкасаются, на другом расходятся далеко в стороны. Будто типи [15], который устал стоять и прилег на бочок, чтобы немного отдохнуть.

– Мне никогда не приходила в голову такая аналогия.

– То же говорила и Люси. Но мне совершенно очевидно: это горизонтальный типи. Я провел ночь в одном таком несколько недель назад.

– Ты ночевал там, наверху?

– Не наверху, на земле. Это было необычно. Мы устанавливали первый цифровой билборд в Северной Джорджии. Переоборудование заняло целую неделю – и это еще с погодой повезло. Нам пришлось снять щит, срезать стойку и объединить ее с более прочным столбом, который выдержит дополнительный вес цифровых компонентов. Дальше электрики смонтировали гигантский электронный экран и подключили его. Теперь одна часть билборда цифровая, другая осталась виниловой. С одной стороны – прошлое, с другой – будущее. Две головы, смотрящие в противоположные стороны.

Точно так же представлялось и Анджелине.

– Я с отвращением наблюдал за наступлением винила. А теперь с еще большим отвращением наблюдаю за цифрой. По крайней мере, винил – это нечто вещественное.

– А что такое «винил»?

– Это материал, из которого делают детские надувные круги и матрасы. В свернутом виде он липкий. Спрессованная масса в коробке. Одна из моих задач – следить за тем, чтобы все винилы были сложены одинаково. Поэтому я начинаю с того, что раскладываю каждый на полу. Звуки похожи на дождь.

– Какие звуки?

– Которые издает разворачиваемый винил.

– Почему так важно, как именно он сложен?

– Так мы можем точно рассчитать направление, в котором он развернется, когда мы окажемся высоко над землей. – Джон Милтон посмотрел на Анджелину. – Но теперь не надо ничего складывать, никуда забираться и ничего держать в руках. После перехода на цифровые панели единственным человеком, которому понадобится забираться наверх, будет электрик – и то лишь в случае, если возникнут проблемы. Рекламу будет менять компьютер. – Он зевнул. – Но если я чему‑то и научился у винилов, так это не обесценивать перемены, а тыкать себя в них носом.

С этими словами Джон Милтон наклонился и уткнулся лицом в Анджелину. А та начала смеяться. Потом он выпрямился и хлопнул себя ладонями по ногам.

– Здесь чудится, будто сейчас лето. Но лето хорошее. Много птиц и никаких муравьев.

– Я хочу еще.

Джон Милтон вновь наклонился. Анджелина со смехом оттолкнула его.

– Еще про ночь в типи.

Он вздохнул и опять выпрямился.

– В первый день переоборудования щита поздно вечером я вернулся на место и припарковался у того конца, где билборды расходятся. Фары моего грузовика светили прямо в треугольное пространство между двумя щитами. Я вытащил из кузова спальный мешок, подушку, автохолодильник и фонарь. Нырнул под перекладину. Было так здорово находиться на земле между двумя поверхностями – грандиозными и уютными, как великанские объятия, о которых вечно твердила Люси. Или словно в пещере. Я развернул спальник – совсем как винил, только он был не скользкий, а мягкий. Потом бросил туда, где должна была находиться голова, – под точкой схода щитов, – подушку. Поставил с одной стороны холодильник и водрузил сверху фонарь. Скинул ботинки и стащил джинсы. Включил фонарь, сел на мешок и развел руки в стороны, чтобы пощупать землю. Красную глину Джорджии. Достал из холодильника банку овощного сока, открыл ее и сделал глоток. Потом вытащил мелки и карточки и стал рисовать крошечные рекламы. – Крошечные огоньки в треугольнике сумрака. – Обычно щиты снимают только для того, чтобы изменить угол между двумя сторонами или увеличить площадь билборда. В любом случае это однодневная работа, и мы сразу же поднимаем щит обратно.

– Такое ощущение, что ты живешь в какой‑то другой стране.

Джон Милтон начал подниматься.

– Пора мне возвращаться к работе.

– Подожди. Так что же ты делаешь по утрам?

– Черт, далековато мы отклонились от темы. – Джон Милтон снова лег на спину. – Это действительно приятно, да? На земле я почти так же хорош, как в небе.

– Итак, по утрам…

– Итак, по утрам я плавно заползаю наверх, прижимаясь правым плечом к щиту. И в маленьком кружке света, падающего с моей каски, пробираюсь к месту схождения щитов. В этот час на дороге ни единой машины. Единственный звук, который раздается, – это стук моих ботинок. Я ставлю свой ящик и снимаю куртку. Сажусь между стенами, образованными двумя щитами, свесив одну ногу в пространство между ними, и снимаю ботинки и носки. Опять встаю, и ледяной металл обжигает мне ноги. Кажется, там всегда холодно, даже летом. Я выключаю фонарь и снимаю шапку. Убеждаюсь, что привык к темноте, прежде чем снять рубашку. А потом…

– Ты наверху раздеваешься?

– …А потом сбрасываю джинсы. И не мерзну, а погружаюсь в холодный воздух. Пытаюсь впитать его влажные частицы своими порами. Через минуту я выхожу на край мостика у схода щитов. В эту минуту я обычно замечаю вдали фары первой за день машины. А дальше, за ними, если я правильно рассчитал время (обычно я не ошибаюсь), появляется слабый апельсиново-рыжий отсвет восходящего солнца. Затем я распрямляю спину, потягиваюсь и как можно дальше пускаю струю мочи.

Анджелина села.

– Ты ходишь там, наверху, в туалет?

Джон Милтон рассмеялся и, засунув руки под футболку, стал чесать грудь и живот.

– Я не то себе представляла, – сказала Анджелина, отряхивая с рук, ног, спины и штанов прутики, сосновые иголки, землю и траву.

– После этого я расстилаю куртку и сажусь на нее, свесив ноги высоко над деревьями.

– Ты остаешься голым?

– Подо мной начинать струиться поток машин. Еще одно замечательное слово. Я открываю термос с серебряной крышкой и наливаю первую чашку кофе, черного, как небо, которое еще темнеет надо мной. Последний глоток кофе я приберегаю на то время, когда увижу поднявшийся над горизонтом целый кружок апельсина, – и в ту же секунду выпиваю его.

– Каждое утро?

– Почти.

– А если идет дождь?

– Значит, идет дождь.

– Зачем ты это делаешь?

– Чтобы напомнить себе, что я лишь маленький мазок на огромной картине мира. И чтобы выкинуть эту забавную мысль из головы, иначе во время работы я не смогу сосредоточиться.

– Я тоже туда хочу. На самую верхотуру.

– Ишь размечталась! – Джон Милтон сел. – Я даже Старушку туда не беру.

Анджелина начала обводить по контуру его ступню, затем лодыжку, и, когда ее палец скользнул ему под штаны и стал подниматься по задней части ноги, Джон Милтон закрыл глаза.

Глава 51

Уилл, заканчивая утреннюю прогулку, уже шел к дому, когда увидел Мэри Бет – соседка, сверкая голыми ногами, тащила к дороге большую коробку, согнувшись под ее тяжестью. Он поспешил ей на помощь.

– Позволь мне, – сказал он. Дыхание клубилось в промозглом воздухе паром.

– Спасибо, Уилл.

Мэри Бет поправила на бедрах короткое платьице. Легкий жакет в тон был явно не по сезону. Когда женщины перестали носить колготки?

– Анджелине жутко повезло, что ты всегда рядом. Моего Берта вечно нет дома. – Она потерла руки.

– Обращайся в любое время, Мэри Бет. Просто позвони мне. Я буду рад помочь. – Уилл задался вопросом, почему двадцать пять лет назад не влюбился в кого‑то вроде этой своей соседки, но, что кривить душой, ответ он знал. Он любил Анджелину именно за странность ее беспорядочной натуры. Когда этим утром Уилл отправился на прогулку, его жена поехала в спортзал. А Мэри Бет, конечно, захотела бы, чтобы муж ее сопровождал, вот только он, вероятно, не захотел бы. В причудливом мире мы живем.

Уилл перешел дорогу как раз в тот момент, когда перед его домом остановился фургон «Федекса». Уилл стоял в начале подъездной дорожки, так что Дейлу не пришлось идти до самой двери.

– Как поживаете, мистер Брукс?

– Пожалуйста, называйте меня Уиллом.

Дейл протянул ему конверт и полез в карман.

– На День благодарения мы устроили для близняшек фотосессию.

Уилл сунул конверт под мышку и взял снимок. Две малышки – одна светленькая, другая темненькая, одна в джинсах, другая в платье, настолько разные, насколько это вообще возможно, – сидели на тучной грядке с гигантскими тыквами, кабачками и пугалом.

– Они так выросли! Напомните, сколько им лет?

– Только что исполнилось три.

– Хотел бы и я показать вам такие фотографии…

– Говорю вам, – сказал Дейл, ковыляя обратно к грузовику, – быть дедушкой – это круто.

Уилл помахал старику и пошел к дому. А когда закрывал за собой дверь, зазвонил телефон. Он бросился на кухню, чтобы ответить, и сердце его бешено заколотилось.

– Пап?

– Ливи! – Ее голос звучал так, будто она в соседнем доме, а не за океаном, в Париже.

– Я собираюсь на праздниках остаться тут, – сообщила девушка.

– Ты не приедешь на День благодарения? – Уилл рухнул на стул у кухонного стола.

– Ты ведь сказал, что все в порядке, верно?

– Да, разумеется.

– Ладно, я просто хотела поставить тебя в известность. Так что увидимся через месяц, на Рождество. Меня ждут друзья. Передай привет маме.

– Береги себя, – проговорил Уилл. Его дыхание замедлилось.

– Пока, пап.

– Ливи! – громко воскликнул Уилл, вставая.

– Да?

– Позвони, если сможешь. В День благодарения.

– Конечно, пап.

Вот так в одно мгновение он опять остался один.

Уилл положил трубку. И, поколебавшись всего секунду, достал из холодильника бекон, яйца и сливочное масло.

У задней двери стояли три большие пустые картонные коробки, поставленные одна на другую. Он позабыл вынести их на улицу.

Уилл закрыл холодильник и разложил ингредиенты для завтрака на кухонном столе в том порядке, в каком они ему понадобятся. Затем взял все три коробки разом за клапаны, пронес их по дому и через парадную дверь отправился к мусорным бакам. Поставил рядышком, повернулся, намереваясь тотчас устремиться обратно, но почему‑то встал и принялся разглядывать их двухэтажный дом, наполовину кирпичный, наполовину отделанный гонтом. Ему когда‑то понравилось, что кирпич не нуждается в уходе, а Анджелине – что она могла представлять деревья, из которых сделан этот гонт. Это будет первый День благодарения, когда не вся семья рассядется за праздничным столом.

Уилл очень хотел собрать всех вместе в последний раз и потому ожидал, что теперь ощутит какой‑то внутренний надлом, однако ничего подобного не почувствовал.

День благодарения всё равно наступит.

Высоко над головой прошумел самолет. Мэри Бет выехала задним ходом со своей подъездной дорожки. На обочине замерла белка, затем метнулась на дорогу прямо перед ее машиной. Уилл ждал. Белка скакнула к ним во двор.

А как быть, если Анджелины нет дома? Сейчас‑то ее, разумеется, нет. Она в спортзале. Но если ее не будет дома гораздо дольше? Если ее понесет неизвестно куда и в День благодарения?

Но День благодарения всё равно наступит.

Индейка у них всё равно будет, сказал себе Уилл, направляясь к дому. У них всегда была индейка.

На крыльце у него внезапно подкосились ноги, и ему пришлось опуститься на ступеньку. Разве не эти слова произнесла его мать той осенью, когда от них ушел отец? «Индейка у нас всё равно будет». Будто это могло решить все проблемы. И снова сделать жизнь нормальной.

Уилл протянул руку и дотронулся до шершавой кирпичной стены. Он знал, что не в его силах загнать жизнь в рамки нормы. Но знал также, что никогда не уйдет отсюда. Кирпич, который тоже никуда не денется, на ощупь был холодным и колким. Мать Уилла не смогла удержать отца, так же как он не способен удержать Анджелину.

Уилл вспомнил, как стремился обеспечить Анджелину всем, что могло ей понадобиться, но это было еще в те времена, когда ей был нужен он. Оставалось надеяться, что и теперь он ей нужен. Уилл выпрямился. В этом году он сам приготовит индейку. Он выдернул сорняк, торчавший из-под камней фундамента, и встал. Кукурузный хлеб у них тоже будет, решил Уилл. Кара и Айрис придут в восторг. Да и в доме заблагоухает. Может, он даже угостит Стеллу. Что еще? Уиллу захотелось переосмыслить праздничную трапезу. Он готов спорить, что в кулинарных передачах на этой неделе готовят всевозможные блюда для Дня благодарения.

На крыльце к стене дома был прислонен черный зонт, и, входя в парадную дверь, Уилл захватил его и опустил в подставку для зонтов. Включив в гостиной телевизор, увеличил громкость, чтобы слышно было на кухне – он ведь сейчас займется завтраком. В конце концов, в доме больше никого нет. Затем Уилл нашел кулинарный канал. Ведущая передачи ставила в центр стола вазу с осенними цветами. В этот День благодарения у них тоже будут свежие цветы, подумал Уилл. Он их купит сам.

Глава 52

В понедельник накануне Дня благодарения Анджелина неожиданно открыла глаза и проснулась в кромешной темноте. Сердце у нее колотилось. Рядом неравномерно всхрапывал Уилл. Четыре часа утра – «ровнехонько», как говорит Джон Милтон. Она встала с кровати, натянула джинсы и черную водолазку. Вытащила из шкафа-купе черные носки и ботинки и, выскользнув из спальни, закрыла за собой дверь, отсекая всплески храпа.

Внизу Анджелина в темноте включила электрический чайник, потом сходила в туалет. Приготовила термос, кружку, чайные пакетики. Через минуту запахнула на себе черное пальто и обмотала шею длинным цветастым шарфом, купленным неделю назад. Нащупала в кармане перчатки, повесила на плечо сумочку, одной рукой прижала к груди термос и недопитую кружку, а другой сняла с ключницы ключи.

Когда Анджелина завела машину, на приборной панели засветились желтые цифры 4:17 и другие огоньки, обычно ею не замечаемые, – красные, синие, зеленые. Она выключила обогрев, чтобы не привыкать к теплу, и двадцать три минуты спустя свернула к участку Джона Милтона. Замедлила ход, не желая будить его, если он еще не проснулся, потом и вовсе притормозила, выключила фары. Снова Анджелина тронулась, когда ее глаза освоились в темноте. Ехать было совсем недалеко – она припарковалась рядом с красным грузовиком, надела перчатки и, потянувшись к бардачку за фонариком, неожиданно увидела на полу море своих зонтов. Когда она вспоминала о них в последний раз? И, что удивительно, единственное, чего ей теперь хочется, – избавиться от этого хлама. Выйдя из машины, Анджелина оставила дверцу открытой, чтобы не хлопать ею, вдохнула сухой ноябрьский воздух, наслаждаясь темнотой, перспективой, звездами над головой, тем фактом, что мир здесь и сейчас еще окутан ночью и сама она пребывает в этой ночи. Слишком много лет она боялась раскрыться, боялась желтого цвета. Боялась того, что обнаружит в себе и к чему ей, возможно, придется приноравливаться.

Анджелина поднялась на пригорок, держа фонарик у самой земли; с собой из машины она прихватила завернутые в старый плед термос и кружку. У рекламного щита выключила фонарик, снова дала глазам привыкнуть, а затем затаилась, пытаясь уловить присутствие другого человека. Но ничего не почувствовала. Отступила к столбу и вгляделась в темноту. Нет, никого. Обрадовавшись, что приехала довольно рано, женщина еще раз медленно, глубоко вдохнула ночь, не выказывавшую ни малейшего намерения ей препятствовать, расстелила плед у основания первого деревянного столба и села, прислонившись к нему спиной. Плечи ее вздымались и опускались в естественном ритме, грудная клетка наполнялась воздухом и отдавала его обратно. Утро было холодное, но не морозное, и Анджелина подняла глаза к блистающим в небе этого огромного мира огням.

Вскоре послышалось хлопанье закрывшейся дверцы. Анджелина замерла, стараясь разглядеть тень мужчины, который явно шел к ней. Тень, которая постепенно надвигалась и с приближением начала светиться – впервые Анджелина заметила это после смерти Люси. Он весь сиял. Надин, Люси и Джон Милтон. Анджелина улыбнулась в темноте.

Джон Милтон остановился перед ней.

– Я же сказал «нет».

– Но имел в виду «да».

– Черт. Вот именно.

Он протянул руку, и Анджелина ухватилась за нее. Он поднял ее и прижал спиной к столбу.

Анджелина ощущала затхлое тепло его несвежего тела: никаких ухищрений, никакого притворства.

Джон Милтон обнял ее вместе со столбом, потерся шершавой щекой о ее щеки и запрокинул голову.

– Никакого секса. Наверху – никакого секса! Туда поднимаются ради другого.

Анджелина подняла руки, попутно оттолкнув его.

– Вот потому я здесь – ради чего‑то другого. – Она поняла это только сейчас.

Джон Милтон закашлял и сплюнул в сторону.

– Полезли, – сказал он и, наклонившись за лестницей, прислонил ее к передней части столба. – Дай мне свой термос.

Анджелина протянула ему термос и кружку, но кружку Джон Милтон отшвырнул в сторону. Затем бросил ее термос в свою холщовую сумку, вытащил оттуда шапку, надел ее и повесил сумку на плечо. Ухватился за лестницу обеими руками, затем опустил одну руку и отступил в сторону. Анджелина подошла вплотную к лестнице. Джон Милтон снова взялся за вторую перекладину, обхватив заодно и Анджелину. Она высоко подняла руки, ухватилась за верхнюю ступеньку и полезла.

Раздался тихий щелчок, и ступени осветились. Анджелина чувствовала, как Джон Милтон подстраховывает ее. Ее затянутые в перчатки руки с неимоверной быстротой достигли деревянного выступа, она заползла на него, прижалась спиной к щиту, затем подтянулась вправо, держась руками за выступ, который оказался шире, чем она ожидала.

А затем рядом с ней уселся Джон Милтон. Черное небо немного начало светлеть. Это было нечто необыкновенное – ощущать, как твои ноги болтаются в пустоте, в бескрайнем пространстве над землей, которая придавала бы уверенности или устанавливала пределы. Джон Милтон снял шапку и ботинки. Затем встал и перешагнул через Анджелину. Она услышала и почувствовала, как с него упали штаны, а за ними последовала рубашка. Когда Джон Милтон дошел до края выступа, тот завибрировал. Его таинственные очертания вырисовывались на фоне тьмы, струя мочи взмывала в воздух и приземлялась где‑то внизу. Затем Джон Милтон повернулся к Анджелине, и выступ снова задрожал.

– Ты когда‑нибудь делала такие рисунки? – спросил он. – Сначала закрашиваешь лист разными цветами, а затем покрываешь его черной краской. Потом берешь скрепку и процарапываешь изображение. – Как стол, который Уилл сделал для Кары. – Небо – оно вроде такого рисунка, – продолжал Джон Милтон.

Это было верно. На черном небе появились розовые, оранжевые и желтые линии. Анджелина, прижавшись спиной к щиту, осторожно поднялась и почувствовала, как его рука поддержала ее за локоть. Она сняла перчатки и сунула их в карманы пальто. Расстегнула пуговицы, Джон Милтон взял соскользнувшее с ее плеч пальто и бросил слева от нее. А потом прижал Анджелину к щиту, поставив руки по бокам от нее.

Сквозь ее тело пробежал электрический ток. Анджелина вздрогнула.

Джон Милтон протянул руку, чтобы расстегнуть ей джинсы.

– Я сама, – сказала Анджелина, вспомнив то детское – чистое – ощущение позыва. Она посмотрела поверх его рук в небо.

Джон Милтон сделал полшага назад.

Анджелина взяла его руку и прижала ладонью к щиту. Затем сама расстегнула молнию на джинсах, стащила их вместе с трусами, добравшись до ботинок, сняла их. Ее ноги обжег холодный воздух. Прислонившись к щиту, она стянула через голову водолазку, под которой не было бюстгальтера. И всем телом прижалась к ледяному билборду.

Джон Милтон протянул руку поперек ее груди, точно автоматическую перекладину, которая с щелчком захлопывается перед вами после свистка, прямо перед запуском аттракциона.

Анджелине было слышно, как участилось его дыхание.

– Наверху нельзя, помнишь? – проговорила она.

– Хорошо, – ответил Джон Милтон, опуская руку. – Хочешь пописать?

Анджелина помотала головой, снова вздрогнув при виде всего, что ее окружало.

Джон Милтон расстелил под ними их одежду и помог ей сесть. Затем опустился сам.

– Хитрость в том, – объяснил он, – что холоду надо отдаться, а не бороться с ним.

Анджелина сделала вдох и попыталась расслабиться. Потом выдохнула.

– Смотри, – сказал Джон Милтон, – солнце.

Анджелина увидела на востоке белый свет со слабыми проблесками розового. Ночь уступает место дню, и круговорот продолжается.

Джон Милтон открыл ее термос и спросил:

– Ты разве не кофе взяла?

– Чай.

Он рассмеялся, плеснул немного чая в крышечку термоса и протянул ей.

– Я хотел, чтобы ты поднялась сюда со мной. Это желание для меня самого стало неожиданностью. Приятной неожиданностью.

Анджелина обхватила теплую крышечку замерзшими пальцами. Затем до нее долетел насыщенный аромат его кофе, и она пожалела, что выбрала чай.

– Твое здоровье! – Джон Милтон протянул ей крышку своего термоса. Анджелина чокнулась с ним. – До того как ты свернула с дороги, – продолжал он, – у меня было всё, чего я желал: мое личное пространство, собственный участок земли, собственный рекламный щит. А теперь мне кажется, что я, пожалуй, хочу чего‑то еще.

Анджелина повернулась, посмотрела на него, прислонилась плечом к его плечу и заметила:

– Как странно случается: потребность возникает из ниоткуда. Словно некая пустота. И ты не будешь счастлив, пока она не заполнится.

– Мне лучше всего одному.

Внизу виднелись составленные треугольником трейлеры: дом Люси служил верхней стороной, дом Джона Милтона стоял с севера, с юга фигуру замыкал пустой трейлер. А еще Анджелина осознала, как далеко от нее земля, и отпрянула, прижавшись головой к щиту. Она подалась назад и ухватилась за выступ. Ее охватил испуг, по всему телу волной побежали мурашки.

– Может, мне переехать в пустой трейлер? – пробормотала она.

Джон Милтон посмотрел вниз, а затем куда‑то вдаль.

– В школе у девчонок были раскраски, и я наблюдал за тем, как они расцвечивают картинки, осторожно водя мелком только в одном направлении, не заходя за контуры. Я решил, что Люси, вероятно, не по карману такие книжки, но однажды увидел их в супермаркете, в тележке «Все по десять центов», а у меня в кармане красных штанов как раз завалялся десятицентовик. Я выбрал раскраску с деревенскими животными – мне никогда не доводилось бывать на ферме. И стал в очередь за Люси, будто мы не вместе. Увидев, чтó у меня в руках, она громко осведомилась, зачем мне чужие рисунки. Я взглянул на этих кур, петухов и свиней, затем поднял взгляд на подбородок Люси, на ее голубые глаза, смотревшие в мои голубые глаза. И вдруг понял: лучшие рисунки – те, что я создаю сам, те, что таятся внутри меня, а я об этом даже не подозревал. Ей не потребовалось говорить мне, чтобы я положил раскраску обратно.

Анджелина, отдавшись холоду, теперь смотрела вдаль, а не вниз. Она здесь, наверху, ради «чего‑то другого». Так что, возможно, охвативший ее озноб вызван не испугом, а волнением. Она пошевелила пальцами ног, убеждаясь, что чувствует их. Никаких контуров. Пустой лист. А если?.. Разлившийся по небу розовый свет приобрел оранжевый оттенок, окутывавшая мир тьма рассеялась.

– Рассвет наступает быстро, – заметил Джон Милтон.

Обнаженная Анджелина сидела на рекламном щите, свесив ноги. На ближайшем дереве дважды чирикнула птица, после чего издала трель. А потом раздался гудок.

– Мой собственный поезд, – объявил Джон Милтон. – Мир полон чудес.

В этот момент на востоке появилась крошечная оранжевая арочка. Земля загудела. Поезд набирал скорость. Прозвучали три длинных гудка, взывавших к Анджелине.

– Гляди, – показал Джон Милтон. – Это так круто.

Поезд очутился как раз под восходящим солнцем: за деревьями мелькали серебристые блестки. Гудки были громкими и настойчивыми.

– Еще? – Джон Милтон наклонил к ней термос.

Пока он наливал чай, Анджелина, держа крышечку, наблюдала за клубами пара, таявшими в воздухе. Пронесся и снова стих ветер, не способный оставаться на одном месте. Но тут она вспомнила:

– В четверг День благодарения. Что ты будешь делать без Люси?

– Скучать по ней. В День благодарения я буду скучать по ней.

Рассветные краски возникали и поднимались в вышину одна за другой, послойно, но постепенно заняли все небо. Гудки затихали вдали, хотя были еще слышны, и в этом затихающем свисте Анджелина уловила настойчивый призыв.

В том, что она может рассчитывать на Уилла и доверять ему, есть нечто прекрасное. Он – скала, о которую Анджелина вот-вот разобьется. Она никогда никого не любила так долго, но слишком давно не выходила за контуры.

– Со мной все будет в порядке, – сказал Джон Милтон.

– Со мной тоже, – откликнулась Анджелина.

Снова послышалось пение птиц. Оно окружало их со всех сторон. Анджелина посмотрела вверх и вдаль, затем на Джона Милтона. На его волосатые ноги. Все остальное тоже было волосатым. Когда она добралась взглядом до его глаз, оказалось, что он, в свою очередь, внимательно рассматривает ее: сначала лицо, потом грудь, живот. Анджелина тоже опустила взгляд на маленькую складку жира у себя на животе – последствие пристрастия к сладкому, затем рассеянно полюбовалась на окрестности и снова посмотрела на себя. На того неидеального человека, которым она являлась. Джон Милтон ухмыльнулся, и она ответила улыбкой, зародившейся у нее в глазах и распространившейся по всему телу, до самого кончика длинного пальца на ноге. Запрокинула голову и взглянула на горы. Она чувствовала себя живой. И на сей раз это ощущение не шокировало ее, точно ее душа успела как‑то обвыкнуться с этим.

Анджелина посмотрела строго на север и, стараясь дотянуться взглядом до самых дальних далей, стала медленно поворачивать голову на восток, вбирая в себя весь окружающий мир. Солнце уже превратилось в полный круг, день вступал в свои права. Взгляд Анджелины миновал солнце, лес на южной стороне участка и дошел до бело-желтой поверхности за спиной у Джона Милтона. Анджелина ухватилась за выступ и чуть подалась вперед, чтобы разглядеть рекламный щит.

– Цыплята?

Голос его прозвучал тише, чем когда‑либо:

– Вскоре после того дня в супермаркете я завел собственную ферму. Нарисовал рекламу с тремя цыплятами в клетке, точно такими, как эти, наверху, только меньше. Наверху написал: «Цыплята!!!», как и здесь сбоку. Правда, не могу вспомнить, раздавал ли кто цыплят даром или же я протестовал, выступая за их освобождение.

Анджелина вспомнила виденную ею недавно карточку из обувной коробки. На ней был изображен маленький мальчик в красных штанишках, сидящий на вершине голубой горы. По небу, как облако, плыла надпись: «Свободная любовь». Нет ли у этих слов иного значения, подумалось ей. И по ее коже опять побежали мурашки.

На верхушку лестницы села маленькая птичка, и Анджелина, как раз отворачивавшаяся от щита, вздрогнула. Коричневое оперение, белое подбрюшье. Лесной дрозд, подумала она. А может, эти полоски на брюшке – признак коричневого пересмешника? [16] Она заглянула в круглые желтые глаза птицы, которая в прыжке повернулась к горам.

«Мы учим их смотреть туда, где они хотят очутиться».

Отвести взгляд от птицы и устремить его на сверкающие горы – как можно дальше. «А если…»

Анджелина поставила крышечку с чаем на выступ и натянула водолазку. Потом начала вставать.

– Похоже, мы разветвляемся, – заметил Джон Милтон, все еще держа крышку с кофе.

Анджелина улыбнулась, осторожно поднялась на ноги, прижимаясь к щиту, и влезла в джинсы. Затем опять села, сунула ступни в ботинки и надела пальто. Подползла к лестнице, но помедлила, оглянулась и увидела горы, искрившиеся в свете разгоравшегося дня. Затем, ступенька за ступенькой, Анджелина спустилась, снова и снова оглядываясь на горы и задерживая то одну, то другую ногу в воздухе – всего на миг, чтобы привыкнуть к ощущению.

Благодарности

Ощущение опустевшего дома посетило меня через несколько лет после того, как я начала писать «Такую вот любовь». Тридцать один год я пестовала и воспитывала детей, пока осенью 2012‑го в колледж не уехал наш младший сын. Несколько месяцев спустя я закончила первый вариант романа.

Огромное спасибо Кэлу за его постоянную поддержку – особенно в то время, когда я не писала, – миллионом разных способов. Ради работы над этой книгой я пропустила три новогодние ночи и два юбилея. Также приношу ему благодарность за внимательную редактуру и за то, что в этот раз опустевшее гнездо превратилось в нечто гораздо более значимое, чем пустой дом. Ура, прошло тридцать семь лет, а мы всё еще радуемся жизни!

Особая благодарность нашим детям – Кэтлин, Бобби, Джеку и Сэму – за то, что они покинули дом, и за то, что возвращаются навестить нас, а также их спутникам жизни – Сэму Л., Клэр, Тейлор и Кэтрин. Поднимем бокалы и за следующее поколение тех, кто уедет из отчего дома ради великих приключений, – Мэка, Лили, Уинн, Ро, Руби и Маклина.

В моем письменном столе лежали целых два романа, однако для семинара Писательской конференции «Сиренландия» я в течение нескольких месяцев пыталась втиснуть всех их персонажей в короткий рассказ. И Рон Карлсон, ознакомившись с ним, заявил: «Ну, этот рассказ, безусловно, метит в романы». Большое спасибо Рону и «Сиренландии».

Спасибо Пэм Хьюстон за то, что снова и снова подталкивала этот роман в нужном направлении, а также PAMFA – группе замечательных писательниц со всей страны, женщин, которые стали моими подругами. Они были счастливы, когда я наконец приступила к написанию этой книги (после предыдущей, о которой мы говорить не будем). За комментарии и дружбу особое спасибо Карен Нелсон, а также Тэми Андерсон, Кей Пеннер-Хауэлл, Карен Лаборд, Лесли Дал, Хизер Малколм, Сьюзен фон Конски, Кэтрин Эллис, Пегги Сарджент, Патрише Смит и Саре Фиппс.

Еще в начале семидесятых годов я хотела поступить в колледж в Вермонте, но тогда даже не стала подавать заявление. Всё пришло позже, в свое время. Я испытала восторг, когда в конце концов добралась до магистратуры. Спасибо Вермонтскому колледжу изящных искусств и, в частности, моим научным руководителям: Дайан Лефер за безудержный энтузиазм и поддержку; Дэвиду Джоссу за внимание к деталям и основы ремесла; Конни Мэй Фаулер за искры творчества, особенно те, которые попали на Люси; Дугласу Гловеру за то, что настаивал на таких вещах, как сюжет, и высказывал суждения, вынуждавшие меня спорить. Неизменная признательность всему писательскому сообществу колледжа.

Благодарю Аманду Тёрнер за многочисленные советы и прогулки, а также Мисси Апчёрч за историю о белке. За прочтение раннего варианта книги выражаю признательность следующим людям: Робин Блэк, Кейти Ши Бутийе и особенно Джоди Палони, которая взяла и сделала настоящие часы из сластей. Также благодарю Джея Шефера за прочтение позднейшего варианта.

Неизменная признательность Рэгдейлскому фонду, организации «Писать с писателями» (Writing by Writers), а также блогу Catching Days и его читателям.

Спасибо замечательному издательству «Вайн ливз пресс» и особые благодарности Джессике Белл – за потрясающую обложку первого издания, Эми Маккрэкен – за классное внутреннее оформление; и Мелани Фейт, которая полюбила этот роман с самого начала, поняла все, что я пыталась выразить, и, возможно, является моим идеальным читателем.

Работа над «Такой вот любовью» стала путешествием в подсознательное. Сцены книги ниспосылались мне как дары – во мраке ночи, в дýше, за рулем. Выражаю признательность всему, что таится под спудом.

Примечания

1

Популярный газированный напиток. – Здесь и далее прим. пер.

2

Имеется в виду коктейль из шампанского с апельсиновым соком.

3

«Таргет» – известная американская сеть супермаркетов.

4

Популярная трехцветная карамель в виде конических зерен кукурузы, считающаяся одним из главных лакомств Хеллоуина.

5

Цитируются строчки из песни One американской рок-группы Three Dog Night, существовавшей с 1968 по 1976 год.

6

Передвижной дом – жилое строение из одной или нескольких секций стандартных размеров, которое полностью изготавливают на фабрике, а затем в уже собранном виде доставляют к месту проживания владельца. В передвижных домах (как и в трейлерах – домах-автоприцепах) в США обычно живут бедняки. Иногда понятия «передвижной дом» и «трейлер» смешивают.

7

Малыш Абнер (Li’l Abner) – герой популярных комиксов американского художника Эла Кэппа, издававшихся в 1934–1977 годах.

8

«Эрнест энд Джулио Галло» – известный производитель и экспортер калифорнийских вин.

9

Обыкновенный гракл – североамериканская птица семейства трупиаловых.

10

Одно из самых популярных кондитерских изделий в США на протяжении нескольких десятилетий: острые жевательные драже с ароматом (но без добавления) корицы.

11

Сеть супермаркетов бытовой техники и электроники.

12

Популярная кавер-версия песни «Под давлением» (Under Pressure) группы «Куин» и Дэвида Боуи, исполненная в 1989 году американским рэпером Ваниллой Айсом.

13

Прозвище Брюса Спрингстина.

14

В английском языке существует выражение yellow-belly coward (дословно «трус желтобрюхий»): трусость часто ассоциируется с желтым цветом.

15

Переносное жилище индейцев Великих равнин: конусообразный шалаш с каркасом из длинных шестов, сходящихся в вершине.

16

Коричневый пересмешник – официальный символ штата Джорджия.

Content

Синтия Ньюберри Мартин
Такая вот любовь

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Благодарности

Примечания