Фолькер Вайдерманн

Остенде. 1936 год: лето дружбы и печали

Volker Weidermann

Ostende. 1936, Sommer der Freundschaft

© 2014, Verlag Kiepenheuer & Witsch GmbH & Co. KG, Cologne/Germany

© Yeaseul Jun, фотография на обложке, 2024

© Кокурин С.А., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2024

Иностранка®

* * *

Здесь, у моря, лето, на солнце блестят разноцветные пляжные кабинки. В лоджии третьего этажа белого дома на широком бульваре в Остенде сидит Стефан Цвейг. Его взгляд устремлен к морю. Он всегда мечтал об этом – писать и видеть перед собой великолепие лета, пустоту. Лотта Альтманн, его секретарь и уже два года как любовница, живет этажом выше. Через несколько минут она возьмет пишущую машинку и спустится к нему, и он будет диктовать ей свою легенду, снова и снова кружа вокруг одного и того же места, запинаясь и не зная, что же дальше. И так уже несколько недель кряду.

Возможно, Йозеф Рот знает. Старый друг, с ним он позже встретится в бистро, как и почти всякий вечер этим летом. Один из их компании насмешников, борцов, циников, влюбленных, атлетов, выпивох, болтунов и молчаливых наблюдателей. Один из тех, кто сидит здесь, на бульваре в Остенде, ожидая дня, когда сможет вернуться на родину. Кто день-деньской ломает голову, придумывая, что бы еще сделать, чтобы мир поскорее пришел в себя. Чтобы вновь очутиться дома, в стране, где родился, а потом – почему бы и нет – однажды вернуться сюда. На этот безмятежный пляж. Гостем. А пока в этом отдохновенном уголке мира они изгнанники. И этот вечный весельчак Герман Кестен, и проповедник Эгон Эрвин Киш, и медведь Вилли Мюнценберг, и королева шампанского Ирмгард Койн, и могучий пловец Эрнст Толлер, и стратег Артур Кёстлер, друзья и враги – рассказчики, которых забросила в этом июле сюда, на пляж, прихотливая мировая политика. Вестники гибели.

Лето 1936 года. Стефан Цвейг смотрит сквозь широкое окно на море, а мысли его, то умиленные, то робкие, то радостные, о компании беглецов, к которой он вот-вот присоединится. Еще совсем недавно его жизнь представлялась ему сплошным восхождением, им восхищались, ему завидовали. Теперь ему страшно, он чувствует себя связанным сотнями обязательств, сотнями невидимых оков. И не выпутаться, и не на что опереться. Но есть это лето, и все еще, может быть, перемелется. Здесь, на этом просторнейшем бульваре с роскошными белыми домами, огромным казино, этим дивным дворцом счастья. И атмосферой праздника, озорства, с мороженым, зонтиками, негой, ветром и пестрыми лавчонками. Много воды утекло с тех пор, как он в 1914 году впервые оказался в Остенде, где началась катастрофа, с ее предвестниками, газетчиками на набережной, которые с каждым днем вопили все голосистей, радостнее, восторженнее, потому что им улыбалась удача.

Особенно рьяно вырывали из рук газеты немецкие купальщики. Мальчишки выкрикивали заголовки: «Россия бросает вызов Австрии», «Германия готовится к мобилизации». И Цвейг – бледный, импозантный, в очках с тонкой оправой – приехал на трамвае, чтобы тоже быть поближе к новостям. Заголовки его возбуждали, он чувствовал приятное волнение и воодушевление. Конечно, он понимал, что скоро этот раж сменится великой тишиной. Но тогда ему хотелось просто насладиться этим ожиданием большого события. Ожиданием войны. Грандиозного будущего, меняющегося мира. Особенно забавно было смотреть на лица бельгийских друзей. За последние несколько дней они побледнели. Они не желали играть в эту игру и происходящее, похоже, воспринимали чрезвычайно серьезно. Стефана Цвейга это смешило. Он смеялся над тщедушными бельгийскими солдатами на набережной. Смеялся над собачонкой, тащившей на маленькой тележке пулемет. Смеялся над всей этой непомерной озабоченностью своих друзей.

Он знал, что им нечего бояться. Знал, что Бельгия сохраняет нейтралитет, знал, что Германия и Австрия никогда не вторгнутся в нейтральную страну. «Повесьте меня на этом самом фонаре, если Германия когда-нибудь вторгнется в Бельгию!»[1] – кричал он своим друзьям. Они не верили. И лица их все более и более мрачнели.

Куда вдруг канула его Бельгия? Стойкая, сильная, энергичная страна и ее напряженная, особенная жизнь. То, что он так полюбил в ней, у ее моря. И почему его навсегда пленил ее величайший поэт.

В жизни Цвейга Эмиль Верхарн – первая агапэ[2]. Еще гимназистом он нашел в нем объект безоговорочного преклонения. Стихи Верхарна потрясли Стефана Цвейга, ничего прекраснее ни до, ни после он не встречал. Сначала подражая им, потом ученически перелагая, а позднее и переводя стихотворение за стихотворением на немецкий, он отточил на них собственный стиль. Именно он сделал Эмиля Верхарна известным в Германии и Австрии, опубликовав в 1913 году в Insel-Verlag восторженную книгу о нем. В ней он писал: «И посему самое время сегодня вспомнить об Эмиле Верхарне, величайшем, а может быть, и единственном из современников, кто в поэтической форме выразил чувства и дух нашего времени, кто первым с беспримерным воодушевлением и беспримерным искусством превратил наш век в поэзию».

Собственно, за этим воодушевлением Верхарна, его жизнелюбием и доверием к миру Стефан Цвейг приехал в конце июня в Бельгию, к морю. Чтобы вдохновиться его вдохновением. И увидеть человека, написавшего то, что Стефан Цвейг перевел на немецкий. Например, его стихотворение «Восторг», которое начинается так:

Когда мы восхищаемся друг другом неустанно,

Всем пылом нашей веры и сердец,

Тогда поэт, мыслитель, мастер —

Ты века нового становишься творец[3].

Это – гимн жизни, окоем мечты. Чистый пристальный взгляд, от которого мир сам начинает сиять тем же светом, какой излучает славящее его стихотворение. И эта любовь к миру, и это восхищение дались большим трудом. Они отвоеваны в борьбе у мрачной действительности.

Люблю свой острый мозг, огонь своих очей,

Стук сердца своего и кровь своих артерий,

Люблю себя и мир, хочу природе всей

И человечеству отдаться в полной мере!

Жить: это, взяв, отдать с весельем жизнь свою!

Со мною равны те, кто миром так же пьяны!

С бессонной жадностью пред жизнью я стою,

Стремлюсь в ее самум, в ее поток багряный![4]

Два тоскующих дикаря нашли друг друга. Эмиль Верхарн и Стефан Цвейг. Как радовался молодой австриец беседам с восторженным хозяином.

Покушение на наследника австрийского престола не перечеркнуло его планов и поездок. Надежный мир, казалось, останется надежным на веки вечные. Стефан Цвейг пережил не один кризис, и этот ничем не отличался от предыдущих. Он тоже пройдет, не оставив следа. Как и все в его жизни до сих пор.

Они условились встретиться второго августа[5], но совершенно случайно увиделись раньше, в июле, когда Цвейг был проездом в Брюсселе и навестил художника Констана Монталя, у которого тогда как раз гостил Верхарн. Они обрадовались друг другу и несколько часов сердечно проговорили. Бородатому бельгийцу бросилась в глаза некоторая взвинченность Цвейга, но он с пониманием отнесся к этому. Им обоим хотелось снова поскорее увидеться, чтобы продолжить увлекательный разговор о новых стихах и драмах и, конечно, о любви и новых дамах. Извечная тема Цвейга.

Видя огонь в глазах молодого австрийца, Верхарн предложил Цвейгу прежде заглянуть в Остенде к его другу. Друг, предупредил он, не без причуд. Любит фотографироваться на крышах родного города, играя на флейте; кроме того, он художник, а еще мастер масок и карикатурист, правда, не очень преуспевает, а точнее, совсем не преуспевает. Его первая выставка состоялась в ковровой лавке знакомого. Раз в год он устраивает со своими приятелями маскарадное шествие по городу, которое называет «Балом мертвых крыс». И с каждым годом участников становится все больше. Этого человека звали Джеймс Энсор. Верхарн дал Цвейгу адрес и рекомендательное письмо.

И Цвейг отправился по этому адресу. В магазин, принадлежавший матери Энсора, неподалеку от набережной. Она продавала карнавальные маски, ракушки, картинки с матросами и сушеные морские звезды. Узкий дом с большой витриной внизу, где на прозрачных нитях висели диковинные сувениры. Цвейг вошел. Да, ее сын наверху, поднимайтесь запросто. Темный тесный коридор с красной ковровой дорожкой, злобно осклабившиеся маски на стенах. Он прошел мимо крошечной кухни, красных эмалированных кастрюль на плите, капающего крана. На втором этаже за пианино сидел человек в кепке и отрешенно, тихо что-то наигрывал. Над пианино висела огромная картина: сотни людей в несусветных масках толпились, напирали, устремлялись неведомо куда. Неестественные, ярко раскрашенные лица, с длинными носами и пустыми глазами. Бал мертвецов, карнавал смерти, коллективное безумие. Цвейг, словно завороженный, не отводил от картины взгляд. Это была не его Бельгия. Здесь поселилась и царила смерть. На круглом столе в вазе большая охапка пыльных трав. Справа на каминной полке еще одна ваза с китайской росписью, а на ней череп, скалящийся, беззубый, в дамской шляпке, усыпанной засушенными цветами.

Человек за пианино продолжал отстраненно играть, напевая себе под нос. Стефан Цвейг некоторое время стоял остолбенелый, затем повернулся и кинулся вниз по узким красным ступенькам, мимо раковин в витрине, на улицу, на солнце, на свет. Ему хотелось поскорее убраться вон, вновь стать беспечным, чего-нибудь поесть, прийти в себя.

Он бежал к своей спутнице. Ее звали Марсель, она приехала вместе с ним в Остенде. Фантастическая женщина. Не из тех, на ком женятся, боже правый, нет, скорее из тех, кто попадает в романы. Чью историю еще предстоит написать. Внезапная, неожиданная сила жизни, падение – и стремительный взлет. Вспышка всепоглощающей страсти. История Стефана Цвейга. Пережитая для того, чтобы быть описанной.

Его первая любовь, Фридерика Мария фон Винтерниц, осталась дома, в Австрии. У нее не было к нему никаких претензий, да и не могло быть, ведь она замужем. Она писала Цвейгу в Остенде, чтобы он хорошо повеселился со своей маленькой подружкой. И наслаждался летом. Чудесным летом 1914 года, о котором Стефан Цвейг всегда будет вспоминать в последующие годы при слове «лето». Две женщины, солнце, море, воздушные змеи в воздухе, курортники со всего мира, великий поэт, медленно пустеющий пляж.

* * *

Первыми Бельгию покинули немецкие гости, за ними потянулись англичане. Цвейг остался. Его тревога, однако, росла. 28 июля Австрия объявила войну Сербии, и на границе с Россией были развернуты войска. Теперь и Стефан Цвейг начал понимать, что все это чревато серьезными последствиями. 30 июля он купил билет на остендский экспресс. Последний поезд, отправлявшийся тем летом из Бельгии в Германию.

Вагоны были переполнены, люди толпились в проходах. Все говорили наперебой, витали противоречивые слухи. Каждому слуху верили, и только когда поезд, уже пересекший немецкую границу, вдруг остановился в открытом поле и мимо них прогромыхал товарный состав, затянутый брезентом, под которым угадывались силуэты пушек, Стефан Цвейг отчетливо осознал, куда катил этот поезд. Он мчался навстречу войне, которую уже невозможно было остановить.

* * *

Стефан Цвейг был словно в угаре. Аккуратно и исступленно он записывал все по горячим следам в дневник, который снова начал вести. У него пропал сон, он весь извелся: «Я совершенно разбит, кусок в горло не лезет, нервы на пределе». Ему было стыдно перед друзьями, когда наступило третье августа, а он все еще не в армии. Даже Гофмансталя призвали[6]. Но прежде всего стыдно было перед женщинами. Он чувствовал на себе их взгляды. «Молодой человек, что вы еще здесь делаете?» – как бы спрашивали они. Он и сам не знал.

Военную службу он проходил за домашним письменным столом[7], описывая для газеты свое возвращение домой, на войну, и оправдывая себя в дневнике тем, что только последние строки в газете были отчасти ложью. «Вена никогда не казалась мне такой милой, – писал он для читателей, – и я счастлив, что именно в этот час я вернулся к ней». Однако в своем дневнике записал: «31 июля, когда я приехал, вся Вена будто оцепенела. Люди часами стояли у афиш с указом о мобилизации, написанным на убогом и абсолютно непонятном языке. Под вечер некоторые ветеранские союзы пытались пробудить энтузиазм, но выглядело это очень скромно».

Маленькая ложь. Шла война. Правда была мертва.

Тем не менее Цвейг верил всему, о чем сообщали немецкие и австрийские газеты: отравленные колодцы в Германии, безоружных немцев расстреливают, ставя к стенке. И вдруг четвертого августа новость, поразившая его, как молния: Германия вторглась в Бельгию! Что это – помешательство или гениальный план? Он уже не верил, что все может образумиться. Германия и Австрия воевали против всего мира. Больше всего Стефан Цвейг желал бы уснуть на полгода, только бы не видеть гибели. Его тело сковал страх. Нет, не за бельгийских друзей, не за маленькую нейтральную страну, по которой уже маршировали немецкие армии, срезая путь до Парижа. Не за свою Бельгию, эту чудесную страну, жизнестойкую, жизнелюбивую, чувственную, смешавшую народы, которую год назад в книге о Верхарне он воспел как олицетворение истинной Европы, веками героически противостоявшей всем захватчикам. «Все, чего они хотели, – это сохранить свою ясную, веселую жизнь, свое свободное дионисийство, приволье чувств и желаний, они хотели жить, и жить с избытком. И жизнь торжествовала вместе с ними». Его Бельгия. Но не ее судьба теперь волновала его. Цвейг боялся за Германию. И за Австрию.

Он носился по улицам Вены, выуживая новости, новые слухи, новые сообщения о победах немецкой армии. Заслышав, что в военном министерстве вот-вот объявят о великой победе, он спешил туда вместе с тысячами венцев. Они роились вокруг освещенных окон, как насекомые ночью. И снова никакой победы. Еще одна ночь без сна.

Стефан Цвейг рвался на фронт. Он даже отпустил бороду, чтобы выглядеть внушительней, воинственней, страшнее. В день, когда Германия вторглась в Бельгию, он составил завещание. Снял большую сумму в банке. И отметил в дневнике: «Победы Германии блистательны!» Он был в исступлении. Он ликовал. Он писал: «Наконец-то повеяло свежим воздухом!» И как же он завидовал торжествовавшему Берлину.

* * *

Даже спустя много лет, став всемирно известным пацифистом и столь же известным писателем, пережив новые мировые потрясения, он утверждал в своих мемуарах, во «Вчерашнем мире», что, несмотря на всю его ненависть и отвращение к войне, он не хотел бы, чтобы из его памяти ушли воспоминания о тех августовских днях. В те дни все полетело в тартарары. Навсегда и безвозвратно. Но в этом было и нечто величественное. «Как никогда, тысячи и сотни тысяч людей чувствовали то, что им надлежало бы чувствовать скорее в мирное время: что они составляют единое целое»[8].

* * *

Цвейг слал восторженные письма Иде Демель, жене Рихарда Демеля, одного из самых яростных добровольцев войны среди немецких поэтов, который в первые дни войны отличился не только в боях, но за письменным столом, своими необычайно пламенными, националистическими боевыми стихами. «Даже если бы великие и вековые усилия нашего народа закончились разрушением государства, – писал Цвейг фрау Демель, – одни только эти строки оправдали бы и наши тревоги, и наши страдания».

К несчастью, другая сторона тоже ответила стихами. Девятого ноября Цвейг сделал запись в дневнике о «маленькой катастрофе в моем существовании». Его учитель, его отец, его идеал, его великий бельгийский друг Верхарн разразился строками, которые немецкие и австрийские газеты перепечатывали как страшилку. Это были первые стихи бельгийца, переведенные на немецкий язык не Стефаном Цвейгом. Цвейг, зная о намерении Верхарна писать о войне, умолял его, через их общего друга Ромена Роллана, «передавать в стихах, а значит, и потомкам только факты, чью достоверность он может подтвердить». Но Верхарн превратил самые ужасные слухи о зверствах немцев в лирические истины. Изнасилованные девственницы, отрезанные женские груди, отрубленные ступни детей в карманах немецких солдат. Такие образы пьянили поэта, воспевавшего жизнь, которым восхищался Цвейг.

Какое печальное солнце, свидетель о Фландрии,

О женщинах в огне, о городах в пепле,

О долгих ужасах и мгновенных злодействах,

Коих алчет и жаждет германский садист.

Стефан Цвейг был потрясен: кому он отдал свою любовь, пред кем благоговел? Эти строки написаны тем самым человеком, который олицетворял для него все лучшее в Европе и который учил его тому, «что лишь совершенный человек может стать великим поэтом». В отчаянии Цвейг спрашивал себя, не были ли ложью его переводы, его стихи, вся его жизнь.

Худшее в этом стихотворении о Бельгии – обвинение в варварстве. Утверждение, будто немцы ведут эту войну неблагородными, варварскими средствами. Тогда как война, считал Стефан Цвейг, – это прежде всего доблесть и готовность жертвовать собой ради достойной и полезной цели. И враг должен вести себя подобным же образом. «Для меня, будь я офицером, величайшим счастьем было бы выступить против культурного врага», – писал он, сын венского текстильщика, своему немецкому издателю Киппенбергу[9]. У Цвейга было очень романтическое представление о войне. Всадник с изысканными манерами и саблей наголо, которому противостоит цивилизованный противник, например французы.

В эти месяцы он завидовал не только победам немцев, но прежде всего их врагам. Цвейг хотел бы воевать, но не против России, не против варваров, славян, врагов цивилизации. В письме к своему немецкому издателю он также дал ясно понять, за кого ему не хотелось бы воевать: за форпосты Дунайской монархии, которые в первые месяцы войны оказались в наибольшей опасности. Приграничные с Россией районы, где люди говорили на польском, русском или идише. Безвестные, далекие и злосчастные территории Востока. Цвейг писал Киппенбергу: «Теперь вам, должно быть, ясно, почему ни один австрийский интеллектуал не пошел добровольцем на фронт, а те, кто по долгу службы обязан был это сделать, хлопотали о переводе – нас ничто не связывает с теми землями, как вы сами понимаете. Броды для меня совсем не то же, что Инстербург[10]; судьба первого оставила меня равнодушным, судьба второго взволновала, когда я узнал, что он был оставлен! Есть только одна высшая связь; язык – наш дом в высшем смысле этого слова».

* * *

Да, на Броды Стефану Цвейгу было наплевать. Он их никогда не видел. Вряд ли кто в Вене тех лет вообще знал что-нибудь об этом заштатном галицийском городке на окраине Дунайской монархии. А если и знал, то лишь как синоним убожества, место, где жили ортодоксальные восточные евреи, бедные родственники ассимилированных почтенных западных евреев Вены. Броды были далеко. В Вене никто не хотел воевать за Броды – ни интеллектуалы, ни тем более Стефан Цвейг.

В этом маленьком приграничном местечке, оказавшемся в водовороте начавшейся войны, проживало менее двадцати тысяч человек. Три четверти составляли евреи. Когда-то Броды были процветающим вольным торговым городом, куда приезжали купцы из России, Польши и Австрии, но с тех пор как в 1879 году открыли железную дорогу Одесса – Лемберг (Львов) и поезда перестали останавливаться в Бродах, город словно отрезали от мира и забыли. Вот как вспоминал о нем один молодой писатель:

«Дома царил мир. Врагами были только ближайшие соседи. Пьяницы снова мирились. А конкуренты не причиняли друг другу вреда. Они отыгрывались на клиентах и покупателях. Все давали в долг всем. Все были должны друг другу. Никто никого ни в чем не мог упрекнуть.

О политических партиях знать не знали. Никто не делал различий между национальностями, ибо все говорили на всех языках. Евреев узнавали исключительно по их костюму и заносчивости. Иногда случались маленькие погромы, но в вихре событий они быстро забывались. Убитых евреев хоронили, а ограбленные божились, что не понесли никаких убытков».

Этот писатель был честолюбивый, талантливый еврей с коротко стриженными темными волосами, оттопыренными ушами, небесно-синими глазами и скептическим взглядом. При первой же возможности он бежал из Бродов.

Он был очень прилежным гимназистом и свои слова любил подкреплять категоричным «это факт», а потому к его имени Муня[11] очень скоро прилепилось дружеское прозвище Муня-Факт. Он воспитывался матерью Марией и жил в семье деда Иехиэля Грюбеля в доме богатого портного Кальмана Баллона на улице Гольдгассе. Своего отца он не знал. Известно было только, что еще до рождения сына тот уехал по делам и не вернулся. Одни говорили, что он тронулся умом. Другие – что его довел до белой горячки и свел в могилу зеленый змий.

Настоящее имя Муни – Йозеф Рот. В 1913 году он добрался до Лемберга, столицы Галиции, где поступил в университет, но уже через шесть месяцев подался в Вену. Его манили и одновременно пугали масштаб и великолепие австрийской столицы. Одна из первых прогулок привела его к дому писателя, которым он восхищался, которого хотел поблагодарить за книги и хотя бы мельком повидать или по крайней мере увидеть, где он живет. Так 1913 году[12] Йозеф Рот очутился перед квартирой Стефана Цвейга. У него не хватило духу позвонить. Потоптавшись перед запертой дверью, он повернул восвояси, не повидав своего кумира.

* * *

Летом 1914 года Йозеф Рот проводил каникулы в Галиции, дома в Бродах и в Лемберге. Весть об убийстве австрийского престолонаследника настигла его в кафе, где он сидел с другом Сомой Моргенштерном[13], рассказывая ему о своей учебе, о Вене. Они предчувствовали, что грядет война, для них она означала войну против России. И победу над Россией. Они жаждали поражения России. Они были еще детьми, когда в 1905 году Россия проиграла войну Японии. Тогда они ликовали. И теперь не сомневались, что победа будет за ними. Правда, лично их все это затрагивало мало.

Весело болтая о надвигающейся войне, они зашли в лучший во Львове еврейский трактир «Зенгут». Рот, выросший без отца, расспрашивал об отце Сомы Моргенштерна: как сильно он его любил и хотел ли, чтобы сын изучал право? Вдруг в трактир вошел старик, завсегдатай, борода клином. Рот завороженно смотрел на него. Любопытно, каким Моргенштерн видит себя в старости. Но тот еще не задумывался об этом. Да и вообще, мужчины в его семье подолгу не заживались. Однако Рот об этом думал часто и много. Он не сомневается, что доживет до глубокой старости. Своему изумленному другу он признался: «И вот каким я себя вижу: я худой старик. На мне что-то вроде черной мантии с длинными рукавами, которые почти полностью закрывают руки. Осень, я гуляю по саду, плету коварные заговоры против врагов. Против моих врагов и против моих друзей». Эту историю он впервые поведал Соме. Но будет рассказывать ее снова и снова, всю жизнь: он старик, с длинными рукавами и злыми кознями.

Когда началась война, Моргенштерн и Рот вновь встретились, на этот раз в Вене. Венская газета Neue Freie Presse вышла с заголовком «ЛЕМБЕРГ ПО-ПРЕЖНЕМУ НАШ!». Это стало их своеобразным паролем на следующие несколько лет. «Лемберг по-прежнему наш», – говорили они при встрече друг другу даже после того, как Австрия навсегда потеряла этот город. Как и Броды, и всю великую империю. Вчерашний мир.

В это время Стефан Цвейг, окруженный друзьями, отдыхал у моря и смеялся над миром, пока вдруг не разверзлась перед ним бездна, и он в отчаянии вскочил в последний уходивший домой поезд. Неурочный отъезд, возвращение на равнину, спешное и нежданное для того, кто, подобно Гансу Касторпу[14], не читает газет, а если и читает, не воспринимает их всерьез.

И через много лет Цвейг все еще с тоской вспоминает это лето своей жизни, когда каждый считал, что он «призван ввергнуть свое крохотное “я” в эту воспламененную массу, чтобы очиститься от всякого себялюбия. Все различия сословий, языков, классов, религий были затоплены в это одно мгновение выплеснувшимся чувством братства. Незнакомые заговаривали друг с другом на улице, люди, годами избегавшие друг друга, пожимали руки, повсюду были оживленные лица. Каждый в отдельности переживал возвеличивание собственного “я”, он уже больше не был изолированным человеком, как раньше, он был растворен в массе, он был народ, и его личность – личность, которую обычно не замечали, – обрела значимость»[15].

* * *

И снова июль. Новое лето в Остенде.

Все те же фонари, на которых теперь Стефану Цвейгу хотелось повеситься. И море все то же: просторный длинный пляж, широкая набережная, затейливо изогнутое казино с большой террасой, бистро с мраморными столиками, деревянные кабинки на песке. На столиках бистро лежат газеты, но мальчишки-газетчики уже не выкрикивают грозные заголовки, над которыми могли бы потешаться австрийские туристы. На пляже оживленно, сезон только начался, знойно, кажется, вся бельгийская молодежь собралась этим летом на «королеве приморских курортов», как именуют это место в рекламных буклетах. Усыпанная кондитерскими белая набережная у Северного моря. Июль 1936 года, Остенде.

* * *

Стефан Цвейг вспоминает последнее беспечное время, вспоминает мир, который, как верилось, будет существовать всегда, мир незыблемый, вечный. Вспоминает и господина в кепке в царстве бунтующих мертвых масс, в царстве мертвых масок.

Но Остенде – это еще и память о внезапно нахлынувшей силе, энергии, о новом начале, выбросившем его, подобно катапульте, из привычного благополучия, о совершенно неожиданной возможности нового мира и доселе не испытанного чувства общности. Вот почему, несмотря на великую разруху, которая началась тогда и продолжается этим летом, Остенде навсегда связан для него с надеждой на нежданное обновление всего мира. Каким воодушевленным, юным, дерзновенным был Стефан Цвейг тогда, в 1914 году!

С того лета минуло двадцать два года. За эти годы он стал мировой литературной знаменитостью. Его имя известно за рубежом так же, как имя Томаса Манна, и вряд ли кто из немецких писателей продал в мире книг больше, чем он. Его романы, исторические биографии и «Звездные часы человечества» стали мировыми бестселлерами. Он – любимое дитя Фортуны, владелец маленького желтого замка в Зальцбурге, в лесу, на горе Капуцинов, возвышающегося над городом; он переписывается практически со всеми великими умами Европы и женат на своей любимой Фридерике фон Винтерниц. Но этим новым летом он изо всех сил пытается обрести точку опоры.

Ни политика, ни религия, ни настоящее, ни окружавший его мир Цвейга не волновали. История – совсем иное дело! В мире, где жили Мария Стюарт, Мария-Антуанетта, Жозеф Фуше, он знал все исторические и политические подробности, знал механизм власти и мировой истории, которую излагал в своих книгах как историю отдельных людей, историю могущественных людей. А иногда и как историю бессильных людей, призванных в некую исключительную мировую секунду изменить ход истории. Все это не имело никакого отношения ни к нему, ни к сегодняшнему миру.

Только в последние годы он начал проецировать себя на исторические фигуры, а настоящее – на исторические события.

Два года назад он опубликовал книгу о гуманисте Эразме Роттердамском, и только что вышла монография «Кастеллио против Кальвина» с подзаголовком «Совесть против насилия». Эразм и Кастеллио – герои, в которых он описывает и себя, и свои идеалы: совесть, а не насилие, гуманизм, космополитизм, терпимость и разум. В жизни и учении Эразма Роттердамского Цвейг видит прежде всего искусство «смягчать конфликты, проявляя добрую волю и понимание». В Кастеллио, противнике Кальвина, он видит великого антиидеолога, который отвергал террор и нетерпимость и боролся с ними своим пером, пока, обессилев в долгой борьбе, не умер, так и не добившись победы. Цвейга обескураживает то, что его призывы к терпимости и взаимопониманию наталкиваются в последнее время на нетерпимость и непонимание, особенно в эмигрантских кругах.

Тем не менее это годы твердых решений и столь же твердой решимости. Стефан Цвейг по-прежнему пишет из мира и о мире, который больше не существует. Его идеал никому не нужен, он неосуществим, смешон и опасен. Его аналогии более неприложимы к настоящему, в котором врагу принадлежит вся власть. Что толку в толерантности там, где ты сам и все, ради чего ты живешь и пишешь, в любой момент может быть стерто в порошок?

«Молчите или боритесь», – написал ему Йозеф Рот. Цвейг не желал бороться. В первые годы после прихода к власти национал-социалистов в Германии он предпочел молчать. Даже после того, как на Опернплац в Берлине сожгли его книги. Молчал – чтобы продолжать спокойно работать и спокойно жить. И, пожалуй, чтобы его книги продолжали продавать в Германии, а он, как прежде, мог влиять на умы своих читателей. Какое-то время так и было. В начале нацистского правления книги Цвейга еще доступны немецким читателям.

Конец этому пришел летом 1936 года. Его немецкому издателю Антону Киппенбергу запретили публиковать его книги, однако Цвейг пока еще воздерживается переходить в какое-либо немецкоязычное эмигрантское издательство, в Querido или Allert de Lange, перебазировавшиеся в Ам-стердам. Он обратил свой взор к маленькому австрийскому издательству Герберта Райхнера, который, хотя и был евреем, успешно поставлял книги в нацистскую Германию, за что и получил от эмигрантов, в том числе и Йозефа Рота, презренное прозвище Schutzjude Гитлера[16] – еврея, готового к любому компромиссу, лишь бы продолжать вести дела с Германией. Но для Цвейга Райхнер оставался осколком Австрии, связующей нитью с его старой родиной. Сам он на родине практически не бывал. После того как в феврале 1934 года полиция провела обыск в его доме на горе Капуцинов, заподозрив в хранении оружия Республиканского шуцбунда[17], Австрия для него была потеряна. Этот обыск он счел не только надругательством над его книгами, его деятельностью, всецело посвященной ненасилию, – это было вторжение государства в его святая святых, в заповедное пространство его творчества.

Теперь дом – не более чем груз воспоминаний, музей его былой жизни. Еще когда он жил в нем, над ним уже витало что-то вроде музейной ауры. Цвейг коллекционировал антикварные вещи, особенно старинные книги, рукописи, ноты. У него были автографы Бальзака и Мопассана, Ницше, Толстого, Достоевского, Гёте, Густава Малера, Моцарта и почти всех крупнейших современных писателей. У каждого из них он выпрашивал либо рукописный фрагмент, либо рассказ и таким образом приобрел оригиналы «Возвращения из Аида» Генриха Манна, сказки «Июль» Германа Гессе, пьесы «Крик жизни» Артура Шницлера, стихов Оскара Уайльда и Уолта Уитмена, Рихарда Демеля, Поля Клоделя и Гуго фон Гофмансталя, пьес Ведекинда и Гауптмана, «Песни любви и смерти корнета Кристофа Рильке» Райнера Марии Рильке, которая начинается так:

Скакать, скакать, скакать, сквозь день, сквозь ночь, сквозь день.

Скакать, скакать, скакать.

И отвага устала, и тоска велика. Никаких уже гор, и редко – деревья. И ничто не решится привстать. У заболоченных родников, в жажде теснятся чужие хибарки. Ни башни. И всегда одна и та же картина. Пары глаз для нее слишком много[18].

Все, что было важно для Стефана Цвейга в сфере духа, в сфере литературы и музыки, хранили рукописи их творцов. Это – реликвии мира, к которому он причастен, в котором живет и о котором продолжает писать. Он страстно почитал и боготворил искусство других. Искусство, европейская культура – его религия.

Свой алтарь, письменный стол Людвига ван Бетховена, он взял с собой в Лондон, где Фридерика в начале года обустроила для него новую квартиру. Да, он сохранил бетховенский письменный стол, и страницу из «Фауста» Гёте, и его стихотворение «Фиалка» с нотами, написанными рукой Моцарта. Это жестокое, скорбное стихотворение, противопоставленное романтической «Дикой розе», заканчивается строками:

Но девушка цветка – увы! —

Не углядела средь травы,

Поник наш цветик кроткий.

Но, увядая, все твердил:

«Как счастлив я, что смерть испил

У ног, у ног,

У милых ног ее»[19].

С остальной частью собранных автографов он расстался, продав коллекционеру Мартину Бодмеру в Цюрихе.

В 1925 году Стефан Цвейг написал рассказ о слепом старике, владельце одной из редчайших в мире коллекций гравюр и рисунков, который теперь, в разоренной инфляцией Германии, ослепший и обедневший, гордо перебирает лист за листом свою коллекцию, свое сокровище, восседая перед домочадцами, подсовывающими ему каждый день новые листы. Но его несчастная семья, впав в крайнюю нужду, давно продала коллекцию, о чем старик не догадывается. Однажды из Берлина приезжает антиквар, и семья умоляет его не выдавать их. И вот слепой коллекционер показывает незнакомцу свою гордость и радость. Все листы чистые, каждый проданный экспонат семья заменяла пустышкой, вставленной в паспарту. Слепой ничего об этом не знает; его гордость, его уверенность в том, что он обладает этими богатствами, были незыблемы все эти годы. «Так лилась битых два часа эта шумная торжествующая речь. Не могу описать вам ужас, который я испытывал, рассматривая вместе с ним сотни две пустых листов бумаги или жалких репродукций, которые в памяти не подозревающего о трагедии старика сохранились в качестве подлинных с такой изумительной отчетливостью, что он безошибочно, в тончайших подробностях описывал и расхваливал каждый лист. Незримая коллекция, давно разлетевшаяся по всем направлениям, восставала во всей полноте перед духовным взором слепого, так трогательно обманутого; отчетливость его видения действовала так захватывающе, что я почти поверил в существование всех этих гравюр»[20].

Коллекция Цвейга развеяна по ветру. Он знает, что впереди у него годы скитаний и даже новая квартира в Лондоне не станет его новым домом. Он хочет быть свободным, хотя бы немного свободным в этом мире уз и оков.

* * *

Для Стефана Цвейга 1936-й – год расставаний, год исхода. Немецкое издательство больше не публикует его, немецкий рынок потерян и Австрия тоже, его коллекция, его роскошный дом – все это теперь для него лишь бремя. Нелегко расстаться с тем, что ты создавал годами. Целую жизнь. Начнется ли новая? Все старое сковывает. И больше всего – его жена Фридерика, которая в 1914 году, еще в первом браке, писала ему вдогонку в Остенде «хорошо повеселись с Марсель» и на которой он женился в 1920 году.

Теперь их брак тяготит Стефана Цвейга. Любовь давно прошла.

Два года назад в Ницце Фридерика застигла его врасплох с секретаршей Лоттой Альтманн. Ситуация неловкая для всех действующих лиц, но Фридерика готова была покрыть завесой молчания и эту сцену. Она знала своего мужа, знала его книги, его пылкие романы. Она знала, что этого следует ожидать, это неотделимо от его жизни. Поэтому и сейчас, застукав его, Фридерика Цвейг не считала Лотту Альтманн своей соперницей.

Позднее Фридерика с удовольствием рассказывала всем желающим, а заодно и всем остальным, что именно она выбрала Лотту Альтманн в секретари мужу. Усердная, тихая, серенькая, болезненная, незаметная, владеющая языками. Эти качества и бросились ей в глаза и, по мнению Фридерики, сделали Лотту идеальной машинисткой на время пребывания Стефана Цвейга в Англии.

Лотта Альтманн родилась в 1908 году в Катовице, в Верхней Силезии, изучала французский, английский и экономику во Франкфуртском университете. Летом 1933-го ее, еврейку, вычеркнули из списков студентов. Ее брату, врачу, запретили практиковать еще в мае 1933 года. Очень скоро он и вся семья стали считать случившееся с ними истинным благословением, ведь им пришлось покинуть Германию до того, как хлынула огромная волна беженцев. Брат открыл в Лондоне частную практику и имел успех; к нему приходило все больше немецких эмигрантов. Лотта Альтманн, надеясь когда-нибудь получить должность библиотекаря, посещала курсы языка, когда весной 1934 года ей предложили стать секретарем Стефана Цвейга. Для нее это было выше всякой мечты, разве могла она хотя бы помыслить, что будет работать у этого всемирно известного писателя, более того, станет ему опорой. Ей исполнилось 26 лет, когда она познакомилась с ним, робкая, без работы, без мужа, без родины. Но и он, отнюдь не чувствовавший себя уверенно ни в чужом городе, ни в английском языке, нуждался в поддержке больше, чем когда-либо. Ему было 53 года, и о нем знал весь мир. Да, он знаменит, но и застенчив, и удивительно неловок в новых обстоятельствах, среди множества людей, и никогда по-настоящему не уверен в себе. Стефан Цвейг был искателем, всегда искал полюс покоя и надежности. Всегда его восхищали люди, которые уверенно держались в этом мире. Ему же, напротив, приходилось собирать все силы, чтобы твердо стоять на ногах и не гадать постоянно с оглядкой, хорошо и достойно ли, респектабельно и правильно ли он выглядит на своем месте. Для такого человека, как он, опасность изгнания была фатальной. Ни богатство, ни слава ему не помогали. Он полностью зависел от родины, от устойчивости, которую она ему давала, и от своих друзей. К тому же его страшила старость. Его пятидесятилетие стало одним из самых мрачных дней в его жизни. Он не мог смириться со старением. И вот в его жизнь вошла эта бледная, милая, молодая, сдержанная, умная женщина, тихо обожавшая его, восхищавшаяся его сочинениями и любившая его робость. Ту самую робость, которую Фридерика, даже после четырнадцати лет их брака, едва сносила, считая ее чем-то вроде нелепой и постыдной позы. В какой-то момент, думала она, это пройдет, слава и светская жизнь выветрят эту блажь. Но лучше не становилось, наоборот, с годами он все больше сомневался в себе, все острее всматривался в себя, все сильнее колебался и боялся любой перемены ветра и всего неизвестного.

Лотта стала родной ему с самого начала. Без слов. Своей тихостью, своей детской радостью по поводу любой безделицы, участливым взглядом, каким она смотрела на него, спрашивая о том, о чем его уже много лет никто не спрашивал – о его работе, о книгах, о том, что Фридерика и его дочери давно воспринимали как нечто само собой разумеющееся. Он не обязан был посвящать ее в свои литературные планы. Собственно, все, что от нее требовалось, это перепечатывать его письма и следить за тем, чтобы всегда хватало марок, вовремя оплачивались счета и назначались встречи. Но ей хотелось знать все – причем она не вытягивала из него слово за словом, а смотрела таким взглядом, который заставлял его самого говорить об этом безустанно. То, что он писал, имело смысл. И для нее это не было рутиной, профессиональной обязанностью. В ее глазах он наконец снова увидел, зачем пишет, для чего вся эта канитель, бдения над каждой запятой, наброски нового мира. Что-то похожее однажды написал ему Рот в своей изумительной манере преувеличивать: мол, плевать, выучат ли миллионы людей в России алфавит, важно лишь то, что пишет Стефан Цвейг. Только это, только это. Да, его труд не напрасен, это не просто исполнение долга, не просто очередная законченная книга, которую критики по тем или иным литературным, политическим и моральным соображениям разнесут в клочья. Важно то, что создается другой мир. Именно об этом ему постоянно твердил в своих письмах Рот. И это же, сама того не ведая, ему говорила Лотта Альтманн. Такое понимание шло из ее сердца. И Стефан Цвейг любил ее за это тихой, сдержанной, застенчивой любовью. «Я полюбил молодую женщину», – сообщил он Роту. А когда они были в разлуке, он писал ей несколько старомодно, завуалированно: «Я хотел бы, чтобы ты немного скучала по мне». И что он беспокоится о ней, ведь она, похоже, так мало заботится о собственном счастье. Ему хотелось, чтобы она всегда знала, как сильно его волнует ее счастье и что он верен, верен ей, ибо однажды встретил настоящую дружбу. Он ничего не забыл. И никогда не забудет ее и все, чем ей обязан. Этим он отличается от других людей. Она может, она должна принять это, раз и навсегда.

Отправляясь в Шотландию за материалом для биографии Марии Стюарт, он пригласил ее с собой. Как стенографистку, которая записывала все, что он диктовал, но в первую очередь как пытливую собеседницу, как очаровательную молодую женщину, горевшую желанием знать все о жизни шотландской королевы – какой она была в действительности и какой представляется сегодня, какой ее видит Стефан Цвейг и какой увидит ее (его глазами) она.

Долгое время Фридерика Цвейг ни о чем не догадывалась. Она была слишком уверена в том, что знает своего мужа, и слишком презирала бледную Лотту. Она слишком понадеялась на то, что ее жизнь в качестве фрау Цвейг будет неизменно течь так же, как текла до сих пор. Вот почему она упустила из виду эту любовную интрижку. А вот ее муж – нет. И узнала она об этом не от него, ей пришлось выуживать все из намеков и рассказов друзей.

Со временем она вынуждена была признать, что что-то сломалось и ничего поправить уже нельзя. Удаляясь все дальше от Австрии и от желтого замка, он отдалялся и от нее.

* * *

Фридерика привязалась к дому в Зальцбурге, привыкла к его величию и великолепию, как мил он ее взору. Ей непонятен ужас мужа перед обыском в доме. По крайней мере, она не разделяет его ужаса. Она по-прежнему может там жить, и жить прекрасно. Вместе с двумя взрослыми дочерьми.

Цвейг, заслышав о своих дочерях, тут же закипает: несамостоятельные, незамужние, привередливые, самовлюбленные дуры – неудобоносимое бремя в его жизни. Это сквозит во всех его письмах. Но самое тяжкое бремя – их мать.

В последний раз, когда она была в Лондоне, они только переписывались. Он установил часы, в которые она ни под каким предлогом не должна была находиться в квартире. Он нуждался в покое и тишине. Она с этим не считалась. Он выходил из себя. Она упорствовала. Он был сама уклончивость, ненавидел конфликты, особенно такие, как этот, когда все поставлено на карту. «У тебя сердца нет», – писала она ему, уезжая из Лондона в Зальцбург после очередной перепалки.

* * *

Фридерика уже не только подозревает, что Цвейг и Лотта Альтманн в близких отношениях. Перед отъездом в мае она зашла в первый попавшийся ресторан и увидела его с Лоттой. В письме к мужу она назвала это «неловкой встречей». В переписке со Стефаном Цвейгом она всегда именует Лотту Альтманн только «А» или, в ироничных кавычках, «ваша наперсница». Друзьям же она говорит о ней не иначе как о «змее подколодной».

* * *

Стефан Цвейг ищет убежища в этом мире. Разрывая узы за узами, по возможности не причиняя никому вреда. Иллюзия. Узы только стягиваются все туже.

Новая книга тоже не радует. И надо же, именно в свободной Швейцарии зреет протест. В мае в Женеве и других швейцарских городах прошли юбилейные торжества по случаю Реформации. Кальвина почитали национальным святым. И его-то Цвейг в своей книге вывел как предтечу Гитлера. Друг, коммунист Ромен Роллан, бурно поздравляя Цвейга, писал ему из швейцарского Вильнёва: «Ваша книга вышла аккурат к четырехсотлетней годовщине Реформации. Боже упаси вас поселиться здесь в один прекрасный день. Берегитесь гнева момьеров[21]! Когда выйдет французское издание, вас разорвут в клочья. Вам никогда не простят посягательства на Кальвина».

Поздравление Роллана, воинственного, закаленного в политических баталиях борца, лауреата Нобелевской премии по литературе, отнюдь не было шутливым. Он всегда настраивал Цвейга на боевой лад, хотя, похоже, не очень верил, что его друг решительно последует за ним. Но это письмо Роллана повергло Цвейга в ужас. Разве этого он хотел? Неужели ему остается пожинать только ненависть, тем более за книгу, героем которой он сделал мягкого, склонного к компромиссам, осторожного Кастеллио? За это французы[22] собираются разорвать его в клочья? Его, призывающего к примирению, взаимному вслушиванию, пониманию? Да, вероятно, все так и будет в этом мире, в этом году, на этом континенте. Мало того, под напором своего издателя Райхнера он так спешил закончить книгу, что допустил некоторые исторические неточности, сохранившиеся в первом издании. Еще один повод для радости его врагов. Травля не прекращалась.

Стефан Цвейг оказался на жизненном перепутье. Он устал, он подавлен и раздражителен. От литературы тошнит, признавался он. Больше всего ему сейчас хотелось бы скупить весь тираж «Кальвина» и сжечь. «Единственный способ победить ненависть – одолеть ее в себе», – писал он Роллану. Он мечтал забиться в мышиную нору. И, главное, больше не читать газет. Мир, литература, политика – как было бы прекрасно ничего о них не знать. Но куда же он может удалиться? Где его мышиная нора на это лето?

Пляж в Бельгии, белые дома, солнце, широкая набережная, маленькие бистро, перед ними море. Он решил ехать в Остенде.

С Лоттой.

«Милая фройляйн Альтманн», – пишет он из Вены в Лондон 22 июня, сообщая ей, что они проведут июль в Остенде вместе, и уже со следующей недели.

«Большие чемоданы ни к чему», – добавляет он. И: «Мы будем просто жить».

* * *

Этим же летом поблизости живет другой человек, из местечка Броды, что на дальней восточной окраине империи. Он приехал на пару месяцев из Парижа в Амстердам. В конце мая он написал Стефану Цвейгу: «Важно помнить, что у каждого человека где-то есть родственник – мать, брат, кузен, но я родился в такой дыре на востоке, что уже и не упомню имен всех своих родственников. Если они еще живы, то, конечно, влачат жалкое существование. Что же мне делать? Смею считать вас своим братом, поэтому прошу позволить мне говорить с вами как с братом».

Йозеф Рот вышел в тираж. По сравнению с ним Стефан Цвейг роскошествовал. Книги Рота были запрещены в Германии сразу после прихода к власти нацистов. Но он и не желал, чтобы их там публиковали. «Там царит ад», – писал он Цвейгу. А с врагом не может быть никаких компромиссов. Кто продолжает вести дела в нацистской Германии, кто поддерживает с ней хоть какую-то связь – бестия. Решение Цвейга доверить издательству Райхнера распространение своих книг в Германии он счел предательством. В мае 1936 года, как только стало ясно, что книги Цвейга тоже больше не будут издаваться, Рот возликовал: «Поздравляю вас с тем, что вы запрещены в Германии».

* * *

Этих двух мужчин уже много лет связывает странная любовь. Цвейг на десять лет старше, владелец замка, светский лев, автор всемирно известных книг – и Рот, удачливый журналист, писавший в 1920-е годы для Frankfurter Allgemeine Zeitung, автор не слишком успешных романов-репортажей, завсегдатай гостиничных номеров, выпивоха, душа компании, великолепный рассказчик, всегда окруженный приятелями, почитателями и прихлебателями. Когда наконец Рот написал «Иова» и «Марш Радецкого», романы, которые в любом нормальном мире принесли бы ему богатство и славу, его книги запретили и сожгли, а сам он отправился в изгнание.

Несчастный, прозорливый и злой, он ищет спасения в прошлом. В старой Австрии и ее монархии. В ее империи, которая его, еврея, безотцовщину, выросшего вдали от великой, блистательной столицы, приняла, возвысила и открыла перед ним весь мир. Государство-универсум, объединившее множество разных народов, не делая между ними различия, в котором можно было странствовать без паспорта и вообще без всяких документов. Чем старше он становится и чем мрачнее вокруг него мир, тем светлее представляется его воображению другой мир, который он потерял и куда все сильнее жаждет вернуться.

«Лемберг по-прежнему наш!» Теперь, через много лет после его утраты и распада империи, Лемберг, казалось, принадлежал ему, как никогда прежде.

* * *

Весной 1936 года Рот начал писать книгу о своей родине. Она должна была называться «Земляника». «В моем родном городе жило около десяти тысяч человек. Три тысячи из них были сумасшедшие, не представляющие угрозы для общества. Тихое безумие окутывало их, как золотое облако. Они занимались делами и добывали деньги, женились и зачинали детей, читали газеты и книги. Они заботились о земном. Они изъяснялись на всех языках, какие были в ходу у смешанного населения нашего края».

Он так и не закончит эту книгу. Его положение в последние месяцы стало аховым. Авансы, которые он получил за несколько романов, давно истрачены; издатели-мигранты, постоянно находившиеся на грани банкротства, денег ему больше не ссужали, требуя завершенную книгу. Один роман, «Исповедь убийцы», близился к концу; второй, «Неправильный вес», написан до половины, и он спешит, спешит. Чтобы скорее закончить его, он вставляет фрагменты из «земляничного» романа. Он осознает, что это никуда не годится. И Цвейг, безмерно восхищавшийся им, тоже предупреждал его в своих письмах: не следует «набивать» романы. Именно это и испортило его последний роман[23]. Но что он мог сделать? Денег-то не было.

* * *

Стефан Цвейг из своего далека взывал к разуму Рота, призывал его экономить, меньше пить, не останавливаться в самых дорогих отелях. В конце марта он советовал ему: «Наберись наконец мужества и признай, что, как ни велик твой писательский дар, ты в сущности – маленький бедный еврей, почти такой же бедный, как семь миллионов других, и надобно жить, как живут на земле девять десятых человечества, в своем маленьком и тесном мирке». Это письмо едва не положило конец их дружбе. Йозеф Рот был глубоко оскорблен. Цвейг попал не в бровь, а в глаз, он раскрыл перед ним пропасть, которая незримо зияла между ассимилированным, богатым от рождения западным евреем и бедным восточным евреем с задворок монархии. Это была самозащита. Цвейг понимал, что не может помочь Роту, что сколько бы денег он ему ни давал, тот лишь все глубже будет погружаться в омут, поэтому и пил все больше и больше, постепенно теряя благоразумие, а вместе с ним и свое мастерство. «Кому-кому, а мне не нужно рассказывать, что такое бедный маленький еврей, – ответил Рот. – Я таковой с 1894 года и горжусь этим. Ортодоксальный восточный еврей из вотчины Радзивиллов. Так что оставьте! Я бедный и маленький уже тридцать лет. Да, я бедный».

Рот бранился, бесился и умолял Цвейга приехать. «Я вот-вот околею!» – кричал он. И девятого апреля: «Дорогой друг, если вы хотите приехать, поторопитесь, пока еще то, что от меня осталось, способно радоваться». Положение было критическое, и Рот усиленно драматизировал его в письмах другу. Цвейг уклонялся как мог. В Амстердам, мол, летает только немецкая Lufthansa, а он не желает ею летать. В то же время он признавался своему американскому издателю Бену Хюбшу, что его пугает встреча с Ротом. Сколько лет уже он твердит ему, чтобы он перестал транжирить и пропивать свой литературный талант. Ничто не помогает и не поможет. «Разве что посадить его в тюрьму на два-три месяца за какой-нибудь мелкий проступок, другого способа заставить его не пить, пожалуй, нет». И присовокупил слова, которые станут фатальными для Рота: «…Из-за этого вздорного образа жизни в конечном счете пострадают его книги».

Цвейг, конечно, прав. Американский рынок – единственный финансовый якорь спасения для немецкоязычных писателей, а издатель Хюбш всесильный.

Цвейг писал другу: «Рот, возьмите себя в руки, вы нам нужны. В этом перенаселенном мире так мало людей, так мало книг!» Но Рот видел его насквозь. Хороший психолог и внимательный читатель, он знал, что Цвейг не хочет приезжать, не хочет его видеть. И расписание самолетов он тоже знал: «Неправда, что сюда летают только немецкие самолеты. У Lufthansa лишь один рейс – в 6 утра. Но есть и голландские рейсы: в 7 утра, в 10, 12, 14.10, 15, 19.45. Но вы просто не хотите приехать, так не лучше ли прямо об этом сказать». И да, он возьмет себя в руки, пусть Цвейг об этом не беспокоится. Изо дня в день он берет себя в руки, никто столько еще не держал себя в руках, как он, день за днем. «Каждый день я пишу, чтобы затеряться в чужих судьбах. Разве вы не видите, мой собрат, мой друг и брат – ведь вы однажды назвали меня в письме братом, – что мне скоро каюк?»

Это была отчаянная воздушная схватка двух писателей. Воздушные шахматы между друзьями. Кто уступит? Спасет ли Цвейг друга? И хочет ли он этого? Тот, кто стремился освободиться от всех оков, теперь был окован, как никогда крепко. Рот и не думал освобождать его от обязанностей друга. Цвейга мучила совесть, он терзал себя, но и любил своего друга, по-прежнему восхищался его талантом, дорожил его мнением. Рот всегда был резок с ним, беспощадно резок. Цветистые, туманные, вычурные, фальшивые образы, неточные эпитеты – это не стиль Рота. Он был прямой, как лом, и в письмах, и в разговорах. Его нисколько не волновало то, что он зависит от Цвейга и что тот гораздо успешнее его. Это не имело никакого отношения к точности, красоте, качеству написанного. Но он знал, чем обязан Стефану Цвейгу как писатель. Знал и признался ему в этом. На подаренном ему экземпляре своего «Иова» в 1930 году он оставил такое посвящение: «Стефану Цвейгу, которому я обязан “Иовом” – и больше, чем “Иовом”, и больше, чем любой книгой, – я обязан дружбой. Примите же эту книгу, как низкий поклон, и помните обо мне. Йозеф Рот».

В 1931 году в Антибе они писали вместе, а вечерами читали друг другу написанное за день, что-то исправляя, что-то добавляя. Рот читал Цвейгу из того, что станет «Маршем Радецкого», и Цвейг, счастливый, воодушевленный, слушая и перебивая чтеца, тоже рассказывал свои истории, вспоминал собственную, прежнюю Австрию. Образы своего детства.

Позднее, отправив готовую книгу другу, Рот приписал в письме: «Я забыл вам сказать, что несколько сцен в моей книге написаны вами, вы их узнаете, и, хотя я не удовлетворен романом, я очень, очень благодарен вам».

С тех пор Стефан Цвейг стал для него незаменимым литературным советчиком. В январе 1933 года Рот писал Цвейгу: «Не могу начать ничего нового, пока не поговорю с вами. Мне необходимы ваша доброта и ваш ум».

* * *

В Остенде несколько недель спустя Рот с Цвейгом вместе просматривают вторую половину «Исповеди убийцы». Он читает вслух, Цвейг критикует, размышляет, переиначивает, высказывает свои соображения, идеи, замечания, вычеркивает слова-паразиты, повторы, указывает на ложные связи. Рот слушает внимательно и сосредоточенно, он открыт для предложений.

Весной этого года Рот впервые пришел в полный восторг от книги своего друга. То, как Цвейг разделался с реформатором Кальвином, очень порадовало его, еврея, почитавшего католицизм. Он зачитывался этой книгой три ночи, писал Рот. «При всем вашем знании реального мира в ваших прежних книгах все же присутствовал некий моральный балласт – определенная склонность к иллюзиям или, скорее, к смутным надеждам. Отбросив это, вы возвысились. Чистота, ясность, прозрачность, то, что я так люблю в мысли и форме. Никакой метафорической мишуры». И далее: «Можете представить себе, как я этому радуюсь, при всем своем почти кальвинистском пуризме». Так он хвалил и превозносил, но и сдерживал себя, проверяя, позволит ли ему дружеская и литературная совесть писать в таком духе своему покровителю. Однако, проверяя, он не мог себя ни в чем упрекнуть. Он был совершенно бескорыстен, все просто великолепно. И, счастливый, прибавил, словно величайшую похвалу: «У меня такое чувство, будто вы нашли дорогу домой и, полагаю, отчасти ко мне».

Находя дорогу домой, писатель находит и дорогу к дому другого. Йозеф Рот был большой тактик, Йозеф Рот был в отчаянии, он хотел любой ценой видеть друга. Хотел говорить с ним, писать с ним, пить с ним, хотел оставаться беззаботным рядом с тем, кто оплачивал каждый счет и разрешал все затруднения своим солнечным разумом. Так что, по-видимому, он немного преувеличил в своем письме. Но именно это он и имел в виду, говоря о возвращении домой. Это было одновременно и желание, и реальность.

Рот чувствовал близость смерти. Его комната, говорил он, похожа на гроб. «Подумайте, ведь мы никогда не знаем, когда видим друг друга в последний раз. И письма не заменят нам мгновений, когда мы встречаемся, здороваемся и особенно когда прощаемся».

В конце концов Цвейг уступил. Именно из-за Рота он выбрал Остенде своим убежищем тем летом. Друг мог быстро приехать поездом из Амстердама, это совсем недалеко. То обстоятельство, что в Бельгии действовал сухой закон, о чем Цвейг радостно сообщал ему в письме, конечно, не особенно привлекало Рота, но тот, зная о воспитательных устремлениях своего друга, нашел бы способ обойти их. И то, что Цвейг выбрал морской курорт, тоже было не совсем по вкусу Роту. Он любил приговаривать, что не ходок к морю, ведь и рыба не ходит в кафе. Рота не прельщали ни жаркое солнце, ни пляж, ни веселая атмосфера отпуска. Цвейг успокаивал: Остенде – настоящий город, в нем кафе больше, чем в Брюсселе, а бистро не счесть.

* * *

Но еврею с австрийским паспортом, да еще и без возможности подкупить трудно путешествовать в это время даже на короткие расстояния, даже между Нидерландами и Бельгией. Рот уже две недели ждет в Амстердаме бельгийскую визу.

А тревога еще больше возрастает. Ко всему прочему Рот только что расстался со своей подругой жизни, с которой прожил семь лет, – с Андреа Мангой Белл, уроженкой Камеруна, выросшей в Гамбурге и вышедшей замуж за камерунского принца. От первого брака у нее были взрослые сын и дочь, после рождения дочери принц их оставил, а сам вернулся в Африку. Поговаривали, что он баснословно богат, но ни брошенной жене, ни детям от него ничего не перепадало. Андреа Манга Белл, бывшая актриса, свою мечту о королевской жизни в Африке воплощала только на сцене, затем она работала художником-оформителем, пока не встретила Йозефа Рота. Став его секретарем, перепечатывая его рукописи, она стала и его содержанкой, ибо собственных денег у нее не было. Но Рот больше не хочет, да и не может заботиться о ней и детях. В марте он уезжает в Амстердам – к жизни более дешевой и свободной от семейных уз.

В июне он пишет своей подруге, предлагая ей переехать к нему в Амстердам или, позднее, в Брюссель. Только без детей. Пора им самим о себе позаботиться, либо пусть их содержит отец или кто там еще у них есть. Но уж точно не он, Йозеф Рот. В противном случае им лучше распрощаться. Долго он не получает ответа. А 28 июня приходит телеграмма от Тюке Манги Белл, дочери Андреа: «Пожалуйста, срочно приезжайте!» Больше ничего. Рот в крайнем волнении, он опасается наихудшего. У него нет денег, чтобы ехать в Париж, вот уже какой день он ждет в отеле «Эдем» бельгийскую визу, в панике звонит своей французской переводчице Бланш Жидон в Париж, но и она ничего не знает. Разве это не обнадеживает? Ведь если бы Манга Белл умерла, она бы знала. Рот в отчаянии. Два дня он ждет новостей от Тюке или Бланш Жидон. Наконец приходит еще одна телеграмма от Тюке Манги Белл. У матери случился нервный срыв, когда она узнала о намерении Рота с ней расстаться.

Поначалу Рот испытал облегчение. Да, он действительно боялся, что она могла свести счеты с жизнью. А нервный срыв – это очень похоже на уловку, притворную болезнь, чтобы заставить его вернуться. Чтобы он одумался и вернулся в семью. Но с него хватит. «Фрау Манга Белл упорно отказывается жить по законам моей жизни», – напишет он Бланш Жидон через несколько дней в свое оправдание. Его терзает совесть. Эта двойная мука, потому что судьба его первой большой любви, судьба Фридль, его жены, словно тень, легла на его жизнь. Она тоже не смогла «жить по законам его жизни», даже тогда, в Берлине, переезжая из гостиницы в гостиницу, всюду следуя за мужем. В собственной квартире в Берлине-Шёнеберге они прожили всего несколько месяцев в начале их брака в 1922/23 году. Скоро Роту это надоело, такая жизнь казалась тесной и фальшивой, и они переехали в гостиницу, потом другую, третью… Фридль была молодая, стройная, современная, бледная и прелестная девушка. На фотографиях она выглядит одновременно застенчивой и самоуверенной. Но их брак сломал ее[24]. Рот всю жизнь винил в этом себя. Однако еще когда они встретились, она выглядела хрупкой, тревожной, робкой. Рот говорил тогда кузине Пауле Грюбель, что Фридль «боится людей». Летом 1922 года он писал ей из Вены: «Она целый день ходит взад и вперед у кромки Дуная, воображая, что это море, и живет жизнью ползучего растения. – И добавлял: – Никогда не думал, что так привяжусь к этой маленькой девочке. Я люблю робость ее признаний, ее чуткость, в которой переплетены страх и любовь, люблю ее сердце, которое всегда боится того, что любит».

Он рано понял, что с ней происходит, хотя в письмах уверял в обратном: «Она – нормальная, это я сумасшедший. Она не воспринимает все так остро и близко к сердцу, как я, она менее зависит от настроения и скорее прямолинейна и рассудительна». На самом деле Рот опасался за ее рассудок еще в 1925 году. Через четыре года он написал роман, сделавший его известным, – роман о правоверном еврее Мендле Зингере, которого Бог испытывает сверх всякой меры, а его дочь Мирьям теряет рассудок. В «Иове» Йозеф Рот описал судьбу своей жены. «Это правда, что свою боль нельзя разделить, ее можно только удвоить, – писал он в одном из писем в марте 1929 года. – Но в этом удвоении кроется глубочайшее утешение. Мои страдания из личной сферы переходят в публичную, и поэтому их легче переносить». Летом того же года Фридль пережила очередной срыв, от которого уже не смогла оправиться. В декабре 1929 года Рот сообщил своему другу Рене Шикеле: «Признаюсь вам, я в большой беде. Вчера сбежал в Мюнхен. С августа моя жена тяжело болеет, у нее психоз, истерия, навязчивые мысли о самоубийстве, жизнь едва теплится в ней – а я опустошен, меня преследуют мрачные красные демоны, не могу ни думать, ни пошевелить пальцем, я бессилен, парализован, беспомощен и не вижу просвета». Сначала за больной Фридль смотрели ее родители, но весной следующего года, в день, когда во Frankfurter Allgemeine Zeitung вышла последняя глава «Иова», ее перевели в санаторий Rekawinkel под Веной. Позднее ее госпитализировали в психиатрическую лечебницу Steinhoff, также недалеко от Вены.

В том, что произошло с Фридль, Рот винил всю жизнь себя. И, конечно, он приходит в ужас, когда узнает о нервном срыве Манги Белл. Вместе с тем он как никогда ясно сознает, что к ней не вернется. Он и раньше часто, всегда после ссоры, испытывал страх перед ней. Людвиг Маркузе позднее вспоминал, как однажды Рот, идя на примирение со своей подругой после затянувшейся ссоры, умолял его пойти с ним.

По его словам, она была совершенно непредсказуема и, кроме того, всегда носила в сумочке маленький браунинг. Он отнюдь не был уверен, что она не воспользуется им.

Но страх перед тем, что Манга Белл, возможно, еще и душевнобольная, едва ли не сильнее. «Меня теперь может доконать малейшее душевное потрясение, – сообщает он Бланш Жидон. – А я не хочу умирать».

* * *

Узнав о нервном срыве Манги Белл, на следующий же день Йозеф Рот обращается за помощью в бельгийский ПЕН-клуб, и ему наконец удается получить визу. Однако Рот колеблется, стоит ли ехать в Остенде. Он знает, что там находится не только Стефан Цвейг с Лоттой Альтманн, но и Эгон Эрвин Киш и Герман Кестен, закадычные друзья с лучших времен.

Не очень подходящая компания для Рота этим мрачным летом. «Встреча с Кестеном и Кишем в Остенде, а она ведь неизбежна, была бы для меня слишком тягостна, – пишет он Цвейгу. – Я больше не могу выносить шутников».

Но Цвейг буквально его обхаживал, расхваливая достоинства Остенде, цены в отелях и в бистро, а по поводу окончания любовного романа Рота, который тот ему описал, бодро присоветовал: «И не корите себя из-за Ма. Бе. Это счастье, когда все вдруг разрешается само собой, а не затягивается туже и туже».

Стефан Цвейг прекрасно знает, о чем говорит. Два месяца назад, в самый разгар их с Фридерикой семейной драмы, Йозеф Рот осторожно поддержал в споре Фридерику, которую очень любил и которая называла его ласково Роти. Вскоре она покинула Лондон. Рот писал Цвейгу: «Хорошо, что ваша жена уехала. Надеюсь, вы не сочтете за бестактность, если я скажу вам, что это я посоветовал ей уехать. Не забывайте, дорогой друг, что она исключительно хороший человек и заслуживает уважения, и она в том возрасте, когда любая женщина боится быть брошенной. Это возраст паники. – И добавил: – Дорогой друг, это время, когда нужно любить, и любить не переставая. Мы все так запутались».

Цвейг не ответил ему. Ответил только сейчас, косвенно, поздравив с быстрым завершением любовной интрижки. Рота это не утешило.

* * *

В лекции «Вера и прогресс», которую Рот прочитал 12 июня при полном аншлаге в книжном магазине Аллерта де Ланге, его издателя в Амстердаме, он обрушился на суеверия, заявив под бурные аплодисменты, что человечество и человечность спасут современные технологии, – эту лекцию он закончил призывом: «Давайте поставим разум на службу тому, для чего он нам был дан: а именно на службу любви».

И вот теперь он мчит через границу, прочь от нервных срывов и любви, которая прошла. Виза получена. Вперед к побережью, к бистро, к другу. Лето любви. Июль в Остенде.

* * *

Конечная станция. Конфузясь, он сходит с поезда. Цвейг ждет на платформе, он уже обо всем позаботился: о носильщике, гостинице, транспорте. Встреча двух друзей здесь, у моря, поначалу скованная, натянутая, неловкая, настороженная с обеих сторон. Долгое время они только переписывались, Рот не скупился ни на упреки старому другу, ни на любовные излияния, частью преувеличенные, частью и правдивые. Цвейг скрытничал, уклонялся от встречи, робел, осторожничал, заботился о своем душевном покое. В их письмах установился воинственно-любовный баланс между дружбой, завистью, восхищением, зависимостью, любовью, умничаньем и ревностью. Там, в Амстердаме, отчаяние Рота, оставшегося в одиночестве и выпрашивающего бельгийскую визу, достигло новой глубины.

Теперь они жмут друг другу руки. «Герр Цвейг». «Герр Рот! Наконец-то. Добро пожаловать к морю!» А дальше все как обычно. Уже через мгновение Рот вздохнул с облегчением. Перед ним был человек, друг, который все для него устроит, с его-то связью с солнцем и здравым смыслом, с его налаженной, надежной жизнью. С какой радостью он вверит ему себя этим летом. Каким уверенным снова становится его шаг. И как счастлив Цвейг, сознавая, что здесь и сейчас он может осчастливить своего друга. Он наслаждается своим превосходством. Он вновь ощущает себя на волне жизни, наблюдая за тем, как его друг ковыляет рядом с ним по узким улочкам. Они созданы друг для друга. Два падающих человека, на короткое время обретшие опору друг в друге.

* * *

Она счастлива, сверх меры счастлива оттого, что ей удалось сбежать. Счастлива, что вырвалась из нацистской Германии. Ирмгард Койн не еврейка. Тем не менее ее книги запрещены в Германии. Женщины, которых она изобразила в «Девушке из искусственного шелка» и «Гильги – одна из нас», были слишком современными и слишком поглощены собой. Ее стиль был непозволительно современный, столичный. Асфальтовая писательница[25] в худшем и, следовательно, лучшем смысле этого слова.

Она – уверенная в себе, красивая молодая женщина, боа на шее, большой рот, большие глаза. Она дерзнула бросить вызов тем, кто посмел запретить ее книги. Она подала иск против нацистской власти, да еще попросила финансовой помощи для судебного процесса по делу «Койн против Министерства пропаганды». Она требовала, во-первых, обосновать, почему ее книги изъяли из продажи, во-вторых, выплатить компенсацию за конфискованные экземпляры, и более того: «Причиненный мне ущерб отнюдь не сводится к моим авторским долям в конфискованных тиражах, он вытекает из того очевидного факта, что мой ежемесячный доход до конфискации составлял несколько тысяч марок, а в результате конфискации не превышает и ста марок». Свой иск она отправила заказным письмом в земельный суд Берлина. Председатель суда передал письмо в гестапо. Оттуда последовал запрос в Имперскую палату культуры[26], действительно ли сочинения Ирмгард Койн включены в список вредной и нежелательной литературы. Ответ пришел через восемь дней и был однозначен: да. И вот в руках Койн письмо из гестапо: «Книги были представлены на рассмотрение президентом Имперской палаты культуры согласно § 1 распоряжения Имперской палаты культуры о вредной и нежелательной литературе, а затем описаны и конфискованы мной. Посему у вас нет права требовать компенсации». Ирмгард Койн подавала иски о возмещении ущерба и в другие земельные суды, но нигде до разбирательства дело не дошло.

Конечно, она и сама не ожидала, что дело дойдет до суда. Но просто смириться с несправедливостью она не могла. Какого черта? Как могло это новое правительство вот так запросто конфисковать ее книги? У Ирмгард Койн сохранилась детская манера задавать вопросы. Почему такое творится? Где мои книги? Разве это справедливо? Разве по закону? А если не по закону, то как мы можем это изменить, и изменить немедленно? Она смотрит на мир, в том числе и на новый мир, прекрасным, незамутненным взглядом. Но долго взгляд таким быть не может. Особенно когда реальность становится все мрачнее, коричневее и опаснее.

В начале мая она садится в поезд. Главное – выбраться из страны коричневой чумы, несправедливости и запрещенных книг. Она хочет поехать к морю. По ее мнению, это расширит горизонт. Она решила отправиться в Остенде, куда ездила на каникулы с родителями. И вот она в пути. «Позади меня страна, передо мной весь мир». Четвертого мая она уже на месте. Видит набережную, пляж, бистро, казино, весь этот свободный, бесцеремонный мир, который сразу ее околдовывает.

Недавно она подписала контракт с издательством Аллерта де Ланге. Он достался ей благодаря редактору Вальтеру Ландауэру. По прибытии в Остенде она получила 300 гульденов в качестве аванса за новую книгу и три орхидеи (каждая в отдельной упаковке) – в качестве приветствия от Ландауэра в ее гостиничном номере. Мир эмигрантов ждал ее.

* * *

На один день она отправляется в Брюссель. Ей сказали, что она сможет встретиться там с Германом Кестеном. Она уже прочитала один из его романов – «Шарлатан». Они встречаются в фойе большого отеля. И он – первый, кто в это бельгийское лето попадает под ее чары. Издали она представляется ему барышней, с которой он охотно потанцевал бы. Но в следующее мгновение все меняется. Теперь Герман Кестен жаждет лишь говорить с ней, слушать ее и смотреть, как она говорит: «Только мы сели за стол с чашкой кофе и бокалом вина, и она тут же заговорила о Германии, сверкая глазами и язвительно кривя красные губы. Она рассказывала об экзотической новой Германии осторожным полушепотом, вкрапливая необычайно смелые обороты и образы. Ее белая шелковая блузка и белокурые волосы взмывали, словно на диком ветру, ее глаза и руки, казалось, тоже участвовали в разговоре, и им вторили ее ум и сердце. Она была наивна и блистательна, смешна и отчаянна, простодушна и пламенна, и уже не юная барышня, с которой хочется танцевать, а пророчица-обличитель, суровый проповедник, политик, который видит, как затягивает тиной целую цивилизацию. Все ее существо говорило, смеялось, ерничало и скорбело».

Они говорят долго. Кестен жадно впитывает в себя ее энергию, смех и гнев, как человек, умирающий от жажды. Ему 36 лет, он покинул Германию сразу после захвата власти нацистами и считается чем-то вроде некоронованного короля эмигрантского сообщества. Больше всего он нуждается в компании своих друзей-поэтов. Стефан Цвейг позже назовет его «отцом-покровителем всех рассеянных по миру».

После войны Кестен опубликует одну из самых нежных книг о мире эмигрантов. Она называется «Мои друзья, поэты». Он пишет только в кафе и пока пишет, разговаривает, и разговаривает, пока пишет. Разговор ему нужен для того, чтобы вообще писать.

Его домом давно стали вечерние тусовки в Ницце, Санари-сюр-Мер, Париже, Амстердаме и здесь, в Остенде. Он имеет влияние: раньше был редактором в издательстве Густава Кипенхойера, а теперь, вместе с Ландауэром, возглавляет немецкое отделение в издательстве Аллерта де Ланге. Он – важная персона на небольшом рынке немецких книг в изгнании. Каким-то образом умудряется быть вездесущим, и Рот, пожалуй, прав, когда называет его шутником. Кестен неизменно старается быть веселым, среди эмигрантов у него самые глубокие морщины от смеха, но от изоляции в изгнании он страдает не меньше, чем все остальные.

Из Остенде он пишет своему другу Францу Шёнбернеру: «Работа собачья, учитывая отпущенные нам скудные сроки и смехотворные перспективы. Первое и последнее утешение – то, что мы, писатели, посмеиваясь над собой, находим в этой работе радость».

Радость нелегко удержать. И это придает особую важность его последней встрече с дамой из Германии, которая читала одну из его книг, восхищается им и гордится знакомством с ним. Она находит его ужасно умным, милым и остроумным. Но стоило ему заговорить, о чем он сейчас пишет – о Филиппе II, короле Испании, о шестнадцатом веке, – и она помрачнела. Боже правый! Почему все они пишут о прошлом? Сразу по приезде ее издатель прислал ей целую кипу свежих эмигрантских книг: «Империя» Альфреда Ноймана, «Сто дней» Йозефа Рота, «Трехгрошовая опера» Бертольта Брехта. Когда же и писать о настоящем, если не теперь? А поскольку их книги и так запрещены в Германии, то, конечно, нет нужды наряжать в исторические одежды современность, которая должна быть срочно, сегодня же описана.

Но им не хватает непосредственного видения, прямого соприкосновения с сегодняшней Германией. До них доходят только слухи и пропаганда. Все, что им здесь известно, – это пародия, ностальгия или кошмар. Едва ли это можно превратить в настоящую литературу.

Именно поэтому во время их разговора в Брюсселе Герман Кестен и хочет узнать: что творится сегодня в Германии? Все ли так плохо? Как настроены здравомыс-лящие люди? Есть ли надежда, хоть какой-то признак того, что это когда-нибудь закончится? Да, ее рассказы живые, оригинальные и яркие. Но то, о чем она рассказывает, в сущности, ужасно и не оставляет никакой надежды на благополучный исход. Она рассказывает «о Германии, в которой бакалейщики и фельдфебельские вдовы воплощали в жизнь философские идеи Ницше. О Германии с унылыми, грубыми песнями и грозными речами по радио, нескончаемым искусственным экстазом парадов, партийных съездов, громких здравиц и праздников. О Германии поголовно одурманенных обывателей. Одурманенных, потому что им таковыми быть полагалось, одурманенных, потому что отсутствие разума превозносили как добродетель, одурманенных, потому что не смели они не подчиняться и не бояться, одурманенных, потому что им дали власть». Нет, надежду из этой страны она не принесла. Но принесла задор, своенравие, а главное, вдохновение в эмигрантский мир – то, что его обитатели, принужденные жить в нем последние три года, давно растеряли. Ирмгард Койн похожа на маленькую девочку, которая не может поверить, что ей разрешили присоединиться к этому тайному союзу. «Я здесь единственная арийка!» – пишет она в письме домой. Она мечтала об этом в Германии. И вот теперь она здесь.

* * *

Правда, поначалу здесь одиноко, эмигрантов пока мало, холодно, туманно, ветрено. Наперекор погоде она часто сидит за столиком бистро на набережной, в белой косынке и ярком пальто. Перед ней горка креветок, заварочный чайник, газета, чистые листы. Она полностью погружена в себя и пишет. Она пишет роман о Германии, за который получила аванс. Он будет называться «После полуночи». Она пишет: «Я стою на улице; ночь – вот мое жилище. Я пьяна? Или сошла с ума? Шум и голоса вокруг соскользнули с меня, как плащ; мне холодно. Огни умирают. Я одна»[27].

Ирмгард Койн оставила не только мужа, но и любовника. Мужа она давно разлюбила, он совершенно не разделял ее терзаний по поводу нового времени. Любовник, Арнольд Штраус, еврей, врач, эмигрировал в Америку сразу после прихода к власти Гитлера. Она, пожалуй, немного любит его, но и ненавидит за то, что он предпочел необременительную жизнь и так скоро обосновался в Америке, за то, что чувствует себя там как дома и знать не знает ни о каких рисках, испытаниях, бедах. Она пишет ему много и часто, не преувеличивая своей тоски по нему, но и не преуменьшая своей потребности в деньгах, презентах и прочих предметах, необходимых в жизни женщины. Штраус тоже женат, живет с женой в Америке и больше всего на свете любит Ирмгард Койн. Он готов сегодня же бросить эту американскую жизнь и развестись, чтобы хоть завтра жениться на Ирмгард Койн. Но она об этом и думать не хочет, ведь она только что обрела великую свободу.

«Я люблю тебя, но выйти замуж за тебя – это последнее, что приходит мне в голову, – отвечает она ему в начале июня из Остенде в Монтгомери, Западная Вирджиния, где он живет и работает. – Я скорее предпочту быть замученной в немецком концлагере, чем прозябать рядом с тобой в благодарности и смирении».

Яснее ясного. Но его любви это ничуть не угашает, наоборот, он продолжает обожать свою любимую и посылать деньги. Ирмгард Койн в восторге, она выставляет ему новые счета и пишет новую книгу.

* * *

Больше месяца она живет в Hôtel de la Couronne в центре Остенде, недалеко от вокзала, с видом на парусную гавань. Сейчас июнь, и лето вступает в свои права. Прибывают первые курортники, оживает набережная, появляются зонтики, мужчины в плавках, а на пляже расставляют кабинки для переодевания.

Ирмгард Койн отправляется на несколько дней в гости к Кишам[28]. От Остенде до Бредена рукой подать. Трамваем, который курсирует вдоль побережья, до большой песчаной дюны – всего двадцать минут езды. Супруги Киш живут в отеле уже несколько недель. Ирмгард Койн нравится их общество, а им нравится ее. А заодно и эта новая жизнь, бурно ворвавшаяся в их маленькое эмигрантское сообщество этой весной из Германии!

Она показывает первые тридцать страниц своей новой книги Эгону Эрвину Кишу. И Киш в восторге, в таком восторге, что немедленно исчезает в своем номере наверху, оставив Ирмгард Койн с его женой Гизелой. Он возвращается только через полчаса. Он написал три письма. Одно – Ландауэру, которого поздравил с обретением блистательного автора, второе – своему американскому издателю, порекомендовав ему фантастическую немецкую писательницу и ее новую книгу, третье – друзьям в Париж, которых попросил пригласить Ирмгард Койн с лекцией о современной ситуации в Германии. Койн импонирует не только его восторженность, но и его революционный пыл, боевой коммунистический дух, оптимизм, неустрашимость, уверенность в грядущей победе. «Ты и представить себе не можешь таких людей, – пишет она Арнольду Штраусу в Америку. – И их отчаянной работы во имя новой демократической Германии». Как славно!

Киш рассказывает о своей героической одиссее, случившейся два года назад, в октябре 1934-го, когда он плыл в составе делегации в Австралию на антивоенный конгресс. Австралийское правительство не разрешило ему сойти на берег. В нем усмотрели угрозу безопасности Австралии. Тогда сорок его соратников, уже сошедшие с корабля, наняли моторную лодку, обогнули огромный пароход с Кишем на палубе – и он прыгнул почти с шестиметровой высоты в утлую лодчонку, на которой водрузили антивоенный флаг. Киш сломал ногу, зато ему, в конце концов, позволили выйти на берег, толпа ликовала, и вся мировая пресса трубила об этом происшествии. А в Австралии, как свидетельствует история, движение против войны и фашизма, бывшее до этого группкой маргиналов, превратилось в массовое[29]. И Эгон Эрвин Киш на несколько недель стал его героем.

Есть и менее героические факты. Полтора года он пишет книгу об этой одиссее и никак не допишет. В прошлом году даже поселился здесь на все лето, желая закончить книгу, но до сих пор чахнет над ней. Называться она будет «Приземление в Австралии», и он несколько измученно улыбается, сообщая об этом. Но улыбается. Эгон Эрвин Киш любит над собой посмеяться. Он смолит одну сигарету за другой, рядом с ним вечно толчется кто-то из коммунистов, и вместе они вынашивают планы. Ирмгард Койн им увлечена. Она называет его Эгонеком, так зовут его только друзья.

Она проводит несколько чудесных дней с ним и его женой, загорает в дюнах с Гизелой, плавает, занимается гимнастикой и пишет в Монтгомери: «Я совсем одичала, стала похожа на негритянку в желтом парике».

В один прекрасный день Эгонек предлагает ей поехать с ними в Остенде. В Café Flore. «Хочу тебя кое с кем познакомить».

* * *

Они едут в трамвае. По набережной снуют курортники, дети в ярких шапочках, солнце, легкая жизнь. Они сидят в Café Flore в тени под навесом, глядя на пляж, заказывают аперитив, когда появляются двое. Один – в светлом костюме, жилете с галстуком, с аккуратно подстриженными усами, густой шевелюрой, темными быстрыми глазами; сама уверенность, галантность, прямая спина, этакий элегантный крот в воскресном сюртуке. Следом за ним – невысокий сутуловатый господин в темном пиджаке, узких офицерских брюках, с заметно выпирающим брюшком, галстуком-бабочкой в полоску, хохолком на лбу, нависающими над верхней губой светлыми усищами и слегка раскачивающейся походкой. Печальный тюлень, потерявшийся на суше. Эгон Эрвин Киш и Гизела встречают дружным смехом господина в светлом костюме и представляют его Ирмгард Койн: Стефан Цвейг. Не без робости она протягивает ему руку. В это время Киш подбегает к покачивающемуся тюленю и хлопает что есть силы по спине. «Как? Без короны? Без горностая? Что случилось, старый габсбургский еврей?» – приветствует он, светясь от радости. «Очень смешно, старый большевистский еврей», – раздается в ответ рокочущий смех. Киш, с сигаретой в уголке рта и эйфорией в глазах, начинает общий разговор, прерывая явно затянувшийся обмен любезностями между Цвейгом и Койн, чтобы ускорить сближение и этих двоих. Они дружелюбно пожимают друг другу руки, и Ирмгард Койн видит белые, нежные руки, выступающие из черных рукавов, видит светлые, с бахромой усы, пепел на жилете. «Моя кожа сразу же сказала “да”», – напишет она позднее. Она смотрит на него, в его голубые глаза, замечает плохие зубы, которые он старается скрыть под усами, и его печаль. «Тогда, в Остенде, когда я впервые увидела Йозефа Рота, у меня возникло ощущение, будто передо мной человек, который просто умрет от печали в ближайшие часы. Его круглые голубые глаза были почти безжизненны от отчаяния, а голос звучал так, словно придушенный горем. Потом это впечатление развеялось, поскольку Рот был тогда не только печальным, но и непревзойденным и блистательным мизантропом».

Эти двое в тот вечер затерялись посреди их небольшой компании. Не церемонясь, Рот усаживает ее рядом с собой. Он недоверчив. Она не еврейка, он ее не знает, не прочитал ни одной ее книги. Почему она здесь? Из отвращения к стране, народу, власти, – говорит она. Вот как. А почему только сейчас эмигрировала? Она рассказывает о муже, о матери, о еврейском любовнике в Америке. Рот не спешит верить. Не потому, что считает ее осведомителем. Просто он не может согласиться с ее решением приехать именно теперь. Эмиграция не допускает колебаний, двусмысленности и промедления. Конечно, она произвела на него впечатление. Ведь, не будучи еврейкой, она по своей воле все бросила. И боролась с немецкими властями. Всем сердцем их ненавидя. Чем дольше она говорит, тем более спокойно и жадно он слушает. О Германии, о тамошней жизни, о Берлине. Он не был там три с половиной года. Он хочет знать все.

А ей по душе его любопытство, его внимание к подробностям и широкий взгляд, его расспросы и быстрые, язвительные, всегда неожиданные, точные суждения. Она читала его «Иова», «Марш Радецкого», была очень высокого мнения о них и поражена тем, что в беседе он такой же великолепный, если не лучше, рассказчик, как в своих книгах. Никто не знает, какие из его историй вымышлены, какие реальны. Ему просто нравится рассказывать, особенно вот этой загорелой Ирмгард Койн, которую привел с собой старый Киш. Позже она признается, что ни до, ни после не встречала человека, столь сексуально притягательного, как Йозеф Рот. Каким он был вечером того дня в Café Flore. Она пошла бы за ним куда угодно, не медля ни секунды. Только бы слушать и говорить. Быть с ним. И пить.

Это еще одна общая черта, которая их мгновенно сблизила. Они тотчас же поняли, что оба – опытные выпивохи, художники застолья и виртуозы по части обоснования, почему для того, чтобы жить и творить, необходимо пить. «Откроешь газету, и таким идиотизмом покажется тебе то, что ты вообще еще пишешь», – сообщает Ирмгард Койн Арнольду Штраусу, давая понять, что выпивка – это дело принципа. «Если хочешь писать, нужно подавить саму мысль, само знание о грядущем потопе, войне и т. д. Иначе ничего не напишешь. Вот почему нужен алкоголь. Важно только пить правильно и с умом. Профессия художника непоправимо, неотвратимо зависит от расположения духа».

Наконец-то есть тот, кто тебя понимает. Думает Рот. Думает Койн. Есть тот, с кем можно пить вволю, кто знает, что это единственный способ не погибнуть, что воздержание, быть может, и продлевает жизнь в отдаленной перспективе, но здесь и сейчас делает ее совершенно невозможной. К тому же тут, в Остенде, за Ротом неотступно следует его совесть – Стефан Цвейг, который всеми силами стремится отучить его пить. Когда они встречаются в бистро, Рот пьет молоко. Демонстрируя изрядное послушание, он избегает упреков, но и посмеивается над Цвейгом. Цвейг для него как мать. Он убежден, что алкоголь убьет Рота, уничтожит его талант, сколько бы Рот ни убеждал себя, что именно выпивка вдохновляет его творчество. «Я не могу смирять себя в литературе, не потворствуя плоти», – написал он как-то Цвейгу. У Рота поздняя стадия алкоголизма. Его ноги и ступни опухли настолько, что он с трудом втискивает их в обувь. Уже много лет его тошнит каждое утро, и длится это порой часами. Он почти не ест. Походы в ресторан считает эксцентричной тратой денег, которая может взбрести в голову только богачу вроде Стефана Цвейга. Тем не менее Цвейг изо дня в день уговаривает его поесть. Этим летом в Остенде ему это удается все чаще.

* * *

Эгон Эрвин Киш всегда окружен коммунистами, боевыми соратниками. Словно полководцы, они обсуждают политическую ситуацию, разрабатывают новую тактику борьбы с европейским фашизмом, планируют съезды, комитеты, обращения. Вилли Мюнценберг – харизматический вождь их кружка. В годы Веймарской республики он был царем коммунистической прессы в Германии, основал целую империю ежедневных газет, еженедельников и иллюстрированных журналов с миллионными тиражами. Ему принадлежали издания, выходившие по всему свету, девятнадцать ежедневных газет в одной только Японии, а также российская кинокомпания[30]. Вилли Мюнценберг олицетворяет коммунистическую общественность. Теперь, после запрета всех немецких и многих других его изданий в разных странах, он – могущественный глава Западного бюро пропаганды Коминтерна. Он не интеллектуал, ничего подобного. Он медведь, крепко сбитый невысокий шкаф. В молодости был сапожником. Потомственный пролетарий, выходец из рабочей семьи[31], говорит на тюрингском диалекте. Он не отстаивает линию партии и не плетет интриги. Он прагматик, пропагандист. Когда он появляется, все замолкают, молчат эрцгерцоги, банкиры и министры-социалисты. В комнату входит так, будто проламывает стену. Его сотрудники с опаской смотрят ему в лицо, пытаясь угадать, в каком он сегодня духе. Рядом с харизматическим вождем всегда «три мушкетера». Секретарь Ганс Шульц, шофер Эмиль и телохранитель Юпп. Без этих троих его никто никогда не встречал.

Вилли Мюнценберг заряжен идеями на весь день. Ганс Шульц записывает их, отдает распоряжения, составляет обращения, и так до глубокой ночи. Шульц – высокий, хромой, незаметный, застенчивый. Мюнценберг диктует поручения, а Шульц должен их выполнить. Артур Кёстлер однажды описал, как это происходит: «Напишите Фейхтвангеру. Скажите ему, что статью получили и так далее. Скажите, что нам нужна от него брошюра; мы переправим контрабандой в Германию десять тысяч экземпляров, о спасении нашего культурного наследия и так далее, остальное предоставьте ему, приветы и поцелуи. Затем, Ганс, купите книгу по метеорологии, изучите максимумы и минимумы и так далее, узнайте, какая сила ветра над Рейном, сколько малоформатных листовок мы можем пристроить на воздушном шаре, в какой местности в Германии могут приземлиться воздушные шары и так далее. Потом, Ганс, свяжитесь с несколькими производителями воздушных шаров, скажите, что это на экспорт в Венесуэлу, и попросите посчитать стоимость десяти тысяч шаров. Потом, Ганс…» И Ганс вертится. Нет такого поручения, которого бы он не выполнил. Об этом также заботится «кошачья лапа» Вилли, а именно Отто Кац, он же Андре Симон, как называет он себя здесь, в изгнании. Правая рука Мюнценберга, посол невидимого Вилли, его лицо в мире, но прежде всего его голос. Он говорит на нескольких языках, тогда как Мюнценберг – только на тюрингском; он – прекрасный журналист, чего не скажешь о Мюнценберге. Когда нужно собрать пожертвования среди богатых симпатизантов Мюнценберга, разбросанных по всему миру, Отто Кац – незаменимый человек. Он проводит в жизнь пропагандистскую максиму Мюнценберга: тот, кто жертвует деньги на какое-либо дело, чувствует себя причастным к нему и внутренне связанным. Чем больше денег дает, тем теснее связь. Таким образом, связи Мюнценберга простираются далеко вглубь либеральной буржуазии.

Кац идеально подходит для связей с миром, необходимых его боссу и движению. Обаятельный, умный, веселый, с кротким лицом, но с лукавинкой, остроумнейший собеседник. Когда он курит, закрывает левый глаз. Со временем эта причуда входит в привычку, и вскоре он закрывает глаз просто, чтобы подумать, даже не закуривая. Еврей из Праги, он когда-то был директором берлинского Театра Эрвина Пискатора на Ноллендорфплац, залез в долги и разорился, от отчаяния хотел покончить с собой, но встретил Мюнценберга, который пристроил его в одну из своих газет. «Я выловил его из Ландвер-канала»[32], – обычно отвечает Вилли Мюнценберг на вопрос о том, как он познакомился с Кацем.

В этот круг входит и журналист Артур Кёстлер, родившийся в Будапеште в 1905 году. На деньги, полученные от Мюнценберга, он поселился в Бредене близ Остенде, чтобы писать продолжение «Бравого солдата Швейка»[33]. И он пишет, и спорит, и наблюдает за Мюнценбергом и его приближенными. Он замечает в них мелочную ревность, догадывается, что Отто Кац доносит в Москву на своего шефа. Мюнценберга терпеть не могут партийные идеологи, немцы Ульбрихт и Пик, ультраортодоксы, верные партийной линии[34]. Все они стремятся убрать его из Коминтерна. Руководство в Москве относится к его независимости с большим подозрением. Мюнценберг предвидит свой близкий крах, он также догадывается, что Кац за ним шпионит, но он ему нужен. Однако и не скрывает от своего помощника, сколь сильно его презирает.

Артур Кёстлер позже опишет все это в своих мемуарах. Для партии он тоже слишком независим и, возможно, слишком еврей. Рано став сионистом, он, как истый неофит, отправился в 1920-е годы на Святую землю, но в Хайфе ему пришлось зарабатывать на жизнь торговлей лимонадом, и, разочарованный, он вернулся в Берлин. Он стал репортером ульштейнской[35] газеты Berliner Zeitung am Mittag, много путешествовал – по Советскому Союзу и Ближнему Востоку, пролетел на дирижабле над Антарктидой. Первый крупный книжный успех пришел к нему в 1934 году с первым томом «Энциклопедии сексуальных знаний». Однако теперь, в изгнании, он по-прежнему зависит от благосостояния партии и ее денег.

* * *

Присоединившись к группе Киша, Рот делает вид, будто не замечает за столом коммунистов. Даже когда они смеются над монархистами, он словно их не слышит. Его уши и глаза предназначены только для Киша, который ему безумно нравится. Нравятся его юмор, его прямодушие, его честность. Мало кому Йозеф Рот позволил бы иронизировать по поводу своей тоски по кайзеру. Но ирония Киша ему приятна. Да, этим летом он совсем не настроен шутить, однако шутки Киша нельзя не любить. «Ну, Зепп[36], – он на самом деле называет Йозефа Рота Зеппом. Он единственный, кому это позволено, – что делает ваш кайзер в Стиноккерзееле[37]? Надевает ли он свою корону к завтраку?» – спрашивает он об изгнанном наследнике престола. И Рот отвечает дружелюбно, достойно и спокойно: «Да, корону-невидимку».

* * *

13 июля газеты сообщают об убийстве в Испании Хосе Кальво Сотело, лидера монархической оппозиции, о первом мятеже офицеров. 17 июля вспыхивает путч во главе с фашистским генералом Франсиско Франко против демократически избранного правительства Народного фронта Испании. С этого момента гостиничный номер Киша превращается в наводненный коммунистами информационно-боевой штаб. Всем ясно, что гражданская война в Испании станет полигоном для будущих войн в Европе, битвой между идеологиями, между европейскими державами. Как отреагирует нацистская Германия? И Италия Муссолини? И Советский Союз? Что предпримет только что избранное правительство Народного фронта во Франции?

И самое главное: как побудить нефашистские европейские страны поддержать испанское правительство? Артур Кёстлер – первый, кто твердо решил ехать в Испанию. Немедля. Мюнценберг против. «Что вам там нужно? В окопах? Какой нам от этого прок?» Пришлось сказать и еще кое-что. Партию больше не интересует книга о Швейке. На ней можно поставить точку. Кёстлера это не волнует. Он рвется в Испанию. У него сохранилось удостоверение корреспондента венгерской газеты «Пестер Ллойд», по которому он может попасть в страну. Глаза Мюнценберга вдруг загораются. Ведь Венгрия почти фашистская. Это же великолепно. Просто замечательно. У него есть идея получше, чем окопы. «Отправляйтесь-ка в штаб-квартиру Франко, осмотритесь там», – говорит он любезно. Цель: подтвердить вмешательство Германии и Италии на стороне Франко. И Кёстлер собирается в дорогу.

Йозефа Рота все это мало интересует. Ему чужда эта наэлектризованная готовность к борьбе. Но и его Австрия в эти недели оказалась в худшем, чем когда-либо, положении. 11 июля его родина подписала соглашение с нацистской Германией. Или это все же хорошая новость? Может быть, это хитрый ход режима Шушнига[38], чтобы надежней оградить себя от растущего влияния новой Германии? Нет, Йозеф Рот не питает иллюзий. Это еще один шаг к аннексии Австрии нацистской Германией, еще один шаг к катастрофе. Соглашение предусматривает амнистию заключенных – членов НСДАП, запрещенной в Австрии, снятие запрета на некоторые немецкие газеты; кроме того, Шушниг обязался ввести в правительство двух национал-социалистов, одного – в качестве министра, другого – в качестве госсекретаря. Этим соглашением австрийский канцлер надеется продлить суверенитет Австрии. На самом же деле он еще шире открыл дверь немцам. Он не первый и не последний политик, который верит, что Адольфа Гитлера можно умиротворить уступками. Это проявление слабости. И никто не осознает это так ясно и с такой тревогой, как два австрийца на бельгийском пляже. А из этих двоих особенно тот, что в узких офицерских брюках.

* * *

К ней он переехал уже через несколько дней после их первой встречи в Café Flore. Они живут в Hôtel de la Couronne с видом на парусные яхты и вокзал. Никто в это не верит. Такая молодая, загорелая, веселая женщина – и пьяница Рот? Возможно ли такое? И к чему это приведет? «Она пытается отучить его пить, а он пытается привить ей эту привычку. Думаю, побеждает он», – говорит Киш. Стефан Цвейг скептичен, но поначалу радуется, видя, как новая жизнь вливается в его старого друга, встряхивает его и помогает пережить разрыв с Мангой Белл. Тем не менее он остается его беспокойным братом и замечает, что Рот, сидя с Койн, все больше налегает на шнапс. Сухой закон, который действует в Бельгии, не помеха таким опытным выпивохам, как Койн и Рот.

Вот что пишет Койн: «К сожалению, напитки в Бельгии – сплошь дерьмо. Неудивительно, что в стране, где алкоголь запрещен, легко отравиться. Спрашивается, а что же пить? Пиво здесь – дрянь. Вино можно пить, но только очень дорогое. От сладких аперитивов начинает тошнить уже после четвертого бокала, к тому же от них болит голова. Естественно, есть кабаки, где я могу купить шнапс. Он безумно дорогой и редко хорош. Писателю нужно зарабатывать по крайней мере столько, чтобы в день выпивать одну-две бутылки приличного сухого шампанского, особенно когда до сдачи романа остается восемь-девять недель. Это единственный способ в такое дерьмовое время не заболеть и быть в форме».

Когда Ирмгард Койн отправляет это письмо возлюбленному в Америку, она уже месяц живет с Йозефом Ротом, ворчуном из ворчунов, ругателем из ругателей и непревзойденным среди изгнанников мизантропом. Это были очень веселые недели, как они хохотали, до слез. Больше всего их забавляет Стефан Цвейг, его добродушие, наивность, непоколебимая вера в лучшее, что есть в людях, его человеколюбие. «Это не может быть правдой», – упрямо твердит Рот, хотя, как никто другой, он знает, что это правда.

Цвейг ведет его к лучшему портному, шить новые брюки. Рот настаивает на узком офицерском крое, а портной наотрез отказывается, но Рот все равно доволен результатом. На следующий день, сидя с Ирмгард Койн и Германом Кестеном в бистро на рыночной площади, за столиком, похожим на пивную бочку, он заказывает три рюмки ликера и одну за другой опрокидывает на свой пиджак под бурные аплодисменты подруги, вспоминал позже Герман Кестен. «Что ты делаешь?» – спрашивает Кестен. «Я штрафую Стефана Цвейга, – отвечает Рот. – Вот они, миллионеры! Ведут тебя к портному шить брюки, а что к ним нужен пиджак, забывают!» Через три дня Стефан Цвейг действительно заказал для него пиджак. «Он гений, – говорит Цвейг Кестену. – Такой же гений, как Верлен, как Вийон!» А Рот чрезвычайно горд и новым костюмом, и тем, что он не унизился перед Цвейгом.

Над Кестеном они тоже потешаются. Над его скверными книгами. Его выдающимся животом и тем, как он прячет его под столиком в бистро, думая, что никто не замечает. За глаза Рот называет его «бриллиантовым Германом», потому что раньше Кестен с сестрой промышляли алмазами. По крайней мере, в этом уверяет Рот, хотя, кроме него, об алмазах никто не слышал. Единственное не связанное с литературой дело, к которому был причастен Кестен, – мелочная лавка его матери.

Два года назад Кестен написал рассказ об Остенде и опубликовал его в эмигрантском литературном журнале Die Sammlung, издаваемом Клаусом Манном[39]. Это рассказ о беде, разразившейся посреди бельгийской летней идиллии: «Когда на краю неба, мерцая зеленоватым светом, взошла первая звезда и на горизонте задымила труба шедшего из Англии парохода, купальщик и ювелир обнаружили в песке мертвую женщину. Тело уже разлагалось, но платье, поврежденное песком, было новым и красивым. Покойница была стройна и великолепно сложена, только лицо внушало ужас, отливая зелено-синим, цветами океана. Но широко открытый рот, забитый сыпучим, ярко сверкавшим песком, казался задушенным криком, заключенным в камне».

Герман Кестен рассказывает об убийстве этой женщины, учительницы Адриенны, дочери набожного портного из Остенде, с ужасающими подробностями. «Ее смерть, похоже, была страшной, материалом для газет, но жизнь ее была еще хуже». Он повествует о ее большой и несчастливой любви, о ее изнасиловании в дюнах Бредена, о том, как ее, беззащитную, погребли в песке, как в скором времени осудили и убили двух невинных людей, как мальчик Поль мог этому помешать, но хранил молчание. О том, как потом признали виновными и повесили настоящего преступника и двух его сообщников. Кестен описывает огни на рыбацких барках, выходящих на рассвете во тьму, в открытое море, описывает танцевальный бар «Мексика», буйное веселье, разноцветные лампионы в июле, крики чаек и мальчика, желающего только одного – молчать и созерцать. Рассказ заканчивается так:

«Остается только сообщить, что мальчик Поль, чья странная причуда стоила жизни двум честным, порядочным обывателям, что этот мальчик Поль, которому сейчас 15 лет, уже слагает прелестные стихи, предвещающие очень милый поэтический талант.

Аппетит у мальчика хороший. Сон мирный. Школьные оценки в целом удовлетворительны. Теплыми летними ночами, особенно в полнолуние, влюбленные пары любят возлечь у подножия дюны, где была найдена прекрасная Адриенна, задушенная, с полным песка ртом, отверстым, словно изваянный крик».

Пляж Остенде, дюны Бредена, поэты, молчащие об убийстве, любовники на песке и задушенный крик. Кестен воздвиг на берегу моря нерукотворный памятник ужасу эмигрантского городка. И поэты возвращаются сюда каждое лето.

* * *

Наконец прибывают и Толлеры из Лондона, прямиком на корабле из Дувра. Где бы они ни выплывали, они – звезды в ореоле красоты и славы. Социалист и его богиня, так их называют. Актриса Кристиана Граутофф ослепительно хороша и возмутительно молода. Еще несколько дней назад она играла на лондонской сцене Рахиль в пьесе Эрнста Толлера «Мира не будет», переведенной У. Х. Оденом. Отзывы ее радовали, и ей нравилась эта артистическая жизнь в столице. Эрнст Толлер известен всей Европе как драматург и поборник революции. Он был самым знаменитым драматургом Веймарской республики, ставшим народным трибуном Баварской советской республики, ее революционным вождем, за что заплатил пятью годами тюрьмы. Но тюрьма не угасила в нем ни поэтического вдохновения, ни боевого революционного духа. 19 июня в Лондоне он, избранный председателем открывшегося пленума Международной ассоциации писателей в защиту культуры, заявил: «Нет, никто не смеет бежать от борьбы, особенно теперь, когда фашизм возвел учение о тоталитарном государстве в закон. Диктатор требует от писателя быть послушным рупором господствующей идеологии. У этого требования диктаторов есть и хорошая сторона: оно побуждает нас переосмыслить наше отношение к духовным ценностям, ибо мы так часто ими манкировали, что перестали их ценить». За его политическими интерпретациями стоял личный опыт, поэтому он мог сказать: «Только тот, кто утратил свободу, может научиться любить ее по-настоящему». Свое выступление он завершил признанием, в котором подытожил уроки и задачи своей жизни: «Мы в политике не ради политики. Мы участвуем в политической жизни, но не считаем, что это главное в нашей борьбе за освобождение будущего человечества от унылого конфликта интересов, называемого ныне “политикой”. Мы знаем пределы того, чего можем достичь. Мы – пахари, а станем ли жнецами, неизвестно. Но мы поняли, что “судьба” – это увертка. Мы творим судьбу! Мы хотим быть справедливыми и смелыми, мы хотим быть людьми».

Многие эмигранты, уставшие от борьбы, обретают второе дыхание благодаря Эрнсту Толлеру. Их воодушевляют его ясный ум, горящий взор, стойкость, постоянная обращенность к боевому духу и надежде эмигрантов. Его ободряющие речи убедительны потому, что прежде всего он говорит их самому себе. У Эрнста Толлера тяжелая форма депрессии, он разочаровался и вконец изверился. Об этом позднее расскажет Кристиана, его возлюбленная, а с прошлого года жена. Расскажет о том, как, отправляясь в дорогу, она неизменно клала в чемодан, сверху, веревку. Чтобы выход всегда был у него под рукой.

Внешне жизнь этой пары среди эмигрантов просто блестяща. Весной они путешествуют по Лазурному берегу в спортивном автомобиле, переезжая с места на место, нигде долго не задерживаясь. У Эрнста Толлера часто бывают периоды, когда он не может написать ни строчки, вообще ничего, когда он мучается перед чистым листом и спасается от пустоты в машине. «Потом мы мчали куда-то по побережью. В Монте-Карло, где я выиграла в казино пятьсот франков и думала, что сорвала банк. Кого мы видели в Ницце? Не помню. Э. Т. несся наперегонки со своим несчастьем, и я вместе с ним».

* * *

Эрнст Толлер познакомился с Кристианой летом 1932 года, ей тогда было четырнадцать лет. Ее уже называли звездой и вундеркиндом, она играла в театре с Фрицем Кортнером, снималась в кино с Хенни Портеном, блистала в легендарной постановке Макса Рейнхардта «Сон в летнюю ночь» и в том же сезоне – в «Эмиле и сыщиках» Кестнера. Театральный критик Альфред Керр писал о ней: «Дитя, понимаешь ли ты, что говоришь?» Но, возможно, она уже многое понимала. Во всяком случае, она частенько навещала почти сорокалетнего драматурга Эрнста Толлера, делившего квартиру со своим другом Фрицем Ландсхоффом, издателем Kiepenheuer. Как-то Толлер, несколько смущаясь, спросил его, не останется ли он пополудни дома, ибо ждал гостью. Тот успокоил его, что нет, он будет в издательстве. И когда Ландсхофф спускался по лестнице, он встретил «очень юную, белокурую, очаровательную девушку», которая показалась ему знакомой. Вечером Толлер признался ему, что его гостья – Кристиана Граутофф. Она об этом времени вспоминала так: «У нас с Э. Т. были необычные отношения. Абсолютно платонические. Во-первых, я была несовершеннолетней, а во-вторых, Э. Т. боялся девственниц. Мы бесконечно говорили о его жизни и моей жизни, о его мыслях и моих мыслях. Я купалась в его стихах, словно в пруду, затянутом ряской, где на поверхности плавали кувшинки, которые я от случая к случаю срывала».

* * *

В 1933 году ей предложили сняться в нацистском пропагандистском фильме «Ганс Вестмар». Она отказалась и отправилась в изгнание вместе с Эрнстом Толлером. В мае 1935 года, когда ей исполнилось восемнадцать, они поженились в Лондоне.

Всюду, где она с ним, писатели шалеют от ее молодости и красоты. Рассказывают, будто в Ницце Арнольд Цвейг даже забирался к ней ночью в окно. «Должно быть, трудно было бедняге залезть, а потом вылезти, ведь он так толст и совершенно слеп», – говорила позднее Кристиана Граутофф. Похоже, ее не прельщали вечерние эмигрантские посиделки: «Много спорили, иногда поэты читали друг другу свои стихи или пьесы. А я все свои мнения связала в красивые джемперы из ангоры для Э. T. Мне бы нашлось что сказать, и в первую очередь о том, что они очень старые и скучные, что вечно толкуют об одном и том же и никогда не докажут свою правоту. Но они часто оказывались правы, и тогда я вязала чуть быстрее и ошибалась в стежках».

Зато быть на пляже, с Гизелой Киш и Ирмгард Койн, для нее истинное счастье. Все трое – заядлые пловчихи. В погожие дни с ними плавает Эрнст Толлер, гордый атлет, и он заплывает далеко, каждый раз все дальше и дальше, так что Кристиана начинает опасаться за его жизнь.

А он не спускает глаз с нее, он невероятно ревнив. Кроме того, его пугают ее хрупкость, беспечность, доверчивость к людям. Он запретил ей общаться, например, с Эрикой Манн[40]. Она развратна, объясняет он. Напротив, с Клаусом Манном ей общаться позволено – они даже дружат. Но брата и сестры Маннов этим летом все равно нет в Остенде; несколько дней назад они катили по дорогам Испании в спортивном автомобиле со своими друзьями Аннемари Шварценбах[41] и Фрицем Ландсхоффом, загорали на Майорке, на том самом пляже, где этим летом упадут бомбы. Впрочем, Манны могут появиться на любом пляже, где встречается больше трех эмигрантов, но и исчезают они так же быстро, как появляются.

Однако вторая персона, от которой Толлер недвусмысленно хотел отгородить жену, здесь, в Остенде. Впрочем, с этой стороны ревнивый драматург опасности пока не ожидает. Кристиана потом вспоминала: «Мне разрешили видаться с Йозефом Ротом, хотя он был садист. Но, поскольку у него уже была своя жертва, божественно красивая женщина, Э. Т. считал, что мне ничто не угрожает. Он защищал меня и научил видеть людей за их фасадами».

Йозеф Рот – садист? Эгон Эрвин Киш как-то этим летом со смехом сказал: «Зепп всегда ожидает от женщин покорности». Но в случае с Ирмгард Койн Рот просчитался: «Мы едем сквозь мрак, звезды плывут в вышине, едут вместе с нами. Голова моя покоится на коленях Франца. Я должна казаться слабее, чем на самом деле, для того чтобы он мог чувствовать себя сильным и любить меня»[42]. Она написала это в Остенде, в своем романе «После полуночи». Она молодая, сильная женщина и лукавая. Однако эти слова из ее романа могли сказать о себе практически все женщины из их непрерывно растущей летней бельгийской компании. Казаться слабее, чем ты есть на самом деле, чтобы мужчина мог чувствовать себя сильным, – это относится и к тихой Лотте Альтманн, и к Гизеле Киш, и к мудрой вязальщице Кристиане Граутофф. И даже к жене Вилли Мюнценберга, Бабетте, происходившей из семьи крупных буржуа в Потсдаме, красивой, холодной патрицианке, говорившей на «хохдойч»[43], смотревшей на своего тюрингского медведя с тонкой иронией в глазах, но никогда не смевшей возразить ни на одно из его бурных, громких утверждений и требований.

* * *

И опять все они в Café Flore, компания перекати-поле, которые этим летом снова пытаются почувствовать себя отдыхающими. Вновь пытаются казаться беззаботными. В конце концов, что это, как не большое, длинное путешествие в отпуске, затянувшемся на годы? Отпуск вдали от дома, с попутчиками-друзьями в Париже, Ницце, Санари-сюр-Мер, Амстердаме, Марселе, Остенде. А в один прекрасный день они вернутся. Но когда же? Чем насущней этот вопрос, тем реже его задают. И с каждым днем этого отпуска возвращение становится все менее правдоподобным. Все это знают. И помалкивают. В повестке дня – оптимизм. Веревка лежит в чемодане, но о ней ни слова.

Сегодня, как и всегда, они стараются не говорить сразу о политике, не обсуждать сразу плохие новости. Это, однако, не помогает. Оказывается, неполитических тем просто не существует.

Эгон Эрвин Киш пробует забыться в спорте, символом которого в те дни был Макс Шмелинг.[44] Киш знает его и восхищается им давно. Они были соседями в Шармютцельзее под Берлином, Киш присутствовал на многих его поединках, а не так давно издалека следил за тем, как Шмелинг отказался подчиниться требованию нацистов расстаться со своей чешской женой[45] и менеджером-евреем Джо Джейкобсом. И, конечно же, Киш прочитал все, что сообщала пресса о поединке в Нью-Йорке 19 июня, и уже плешь проел всем застольникам своими громкими панегириками. О том, как Шмелинг разделал под орех «коричневого бомбардировщика» Джо Луиса. И главное – как он поразил Америку еще до начала боя, смело, хладнокровно намекнув на слабое место соперника: «I have seen something»[46]. Эта шмелинговская недосказанность приводит Киша в восторг. «Ха! “Я кое-что увидел”. Будто я его консультировал! – кричит Киш. – Скромность, уверенность и загадочность, все в одном предложении! Макс – один из нас». И в сотый раз объясняет всем за столом, что именно увидел Макс: после атаки Джо Луис немного опускает левую руку, и эта маленькая брешь дает шанс для решающей контратаки. После двенадцати раундов несокрушимый Джо Луис нокаутирован, и Киш охотно демонстрирует разящий удар, какой, по его мнению, должен был быть. «А теперь он рекламирует в Америке криминальные Олимпийские игры», – парирует Керстен, пока Киш витает в небесах. Это мигом возвращает их к главной новости последних дней, к подготовке Олимпийских игр в Берлине. Весь мир съедется в столицу Германии. Режим уже несколько недель прихорашивается, избавляется от уродливых одежд ксенофобии и юдофобии, чтобы предстать миру цивилизованным государством, приверженным интернациональной дружбе. Все таблички «Евреям вход запрещен» убраны. «Слышали? – спрашивает Толлер. – Der Stürmer[47] уже месяц подвергается цензуре. Вычищают антисемитские пассажи». «Превосходно! Значит, теперь они продают чистую бумагу!» – ерничает Рот и горько улыбается.

По правде говоря, за этим скрывается их главная тревога: этим летом в Берлине мир будет одурачен. Геббельс убедит мир в сугубо мирных намерениях нацистского режима. Усыпит мировое сообщество и укрепит его веру в безобидную Германию. Англия уже объявила о намерении сократить свои военно-морские силы. Лига Наций отменила санкции, наложенные на Италию после абиссинского конфликта[48]. Италия Муссолини торжествует. И Германия вместе с ней.

Мир желает быть убаюканным, чтобы жить в мире. И маленькая группа в Остенде ненавидит свое бессилие, ненавидит до отчаяния.

Они предпочитают не говорить о новости, пришедшей в начале месяца из Женевы[49]. Во время Генеральной ассамблеи Лиги Наций чешский журналист, еврей Стефан Люкс покончил с собой. На пленарном заседании, на глазах у всех. В знак протеста против бездействия Лиги и всего мира перед лицом преступлений, совершаемых в Германии. На миг мир содрогнулся от ужаса, потом наступило легкое отвращение к фанатизму, сменившееся пожатием плечами, и дальше все своим чередом. Разоружение, переговоры и подготовка к Олимпиаде в Берлине. Кошмар продолжается. Самоубийство как предупреждение на этот мир не действует. Нет, никто не хочет говорить о Стефане Люксе этим летом.

С Эткаром Андре ситуация несколько иная. Коммунисты, особенно Киш, внимательно следили за репортажами из зала суда над ним. Андре коммунист, родился в Аахене в 1894 году, после скоропостижной смерти отца воспитывался в сиротском приюте в Бельгии. В Веймарской республике входил в ближайшее окружение Эрнста Тельмана, был одним из любимых вождей рабочих Гамбурга. После поджога Рейхстага его, как и Киша, арестовали. Но, в отличие от Киша, Андре до сих пор оставался в тюрьме. Обвинение: госизмена и покушение на убийство члена СА[50] в Гамбурге. Доказательства абсурдны и скудны. В преддверии Олимпийских игр в стране уже много иностранных журналистов, они освещают судебный процесс и пишут подробные репортажи. В Остенде никто не верит, что его осудят. И вдруг – смертный приговор. Все потрясены.

Этот момент, когда они узнают о приговоре, – один из тех, когда умолкают всякий цинизм и всякое соперничество. Так было после смерти Стефана Люкса. В такие моменты эмигранты осознают полное свое бессилие и всемогущество врагов. Бледная ненависть, страх и надежда на скорое возмездие – вот чувства скитальцев в такие дни. Все они читали последнее слово Эткара Андре в суде. Страсть, гордость, уверенность в себе человека, который не сомневается в своей невиновности. «Ваша честь – не моя честь, ибо нас разделяет мировоззрение, разделяет классовое неравенство, разделяет глубокая пропасть. Если вы готовы исполнить немыслимое и отправить на плаху невиновного, я готов пройти этот тяжкий путь. Я не прошу пощады! Я жил как боец и умру как боец, и последними моими словами будут: “Да здравствует коммунизм!”»

Что тут скажешь? Никто уже не сомневается, что приговор будет исполнен[51]. И в глубине души никто не сомневается, что все кончится скверно. Однако уныние ни в коем случае нельзя показывать. Здесь, у моря, пораженчество равнозначно преступлению.

Вот почему они предпочитают сплетничать. Чем ближе ночь, тем упоительней они злословят и насмехаются. Например, над Клаусом Манном. Хорошо хотя бы (редкий случай), что его здесь нет. Поводом для бесконечных шуток, особенно колких со стороны Кестена, стало сообщение о выходе его нового романа «Мефистофель», опубликованное в Pariser Tageszeitung[52] на первой полосе номера от 20 июня. Все эмигрантское сообщество было в курсе, что Манн написал роман, в котором изобразил в слегка завуалированной форме своего бывшего зятя Густава Грюндгенса[53] как современного оппортуниста. Несколько смущало то, что книгу анонсировали под рубрикой roman à clef (роман с ключом), и имя Грюндгенса услужливо приложили в качестве ключа[54]. За анонсом, однако, последовала телеграмма с категорическим возражением, отправленная в редакцию Клаусом Манном по настоянию его друга и издателя Фрица Ландсхоффа. «Мой роман – это не roman à clef. Герой романа – вымышленный персонаж, не имеющий ничего общего с конкретными людьми. Клаус Манн». Это только подлило масла в огонь, вызвав шквал издевок и насмешек. Сначала откровенно свести счеты в романе, потом громогласно об этом заявить перед публикацией, а теперь беспомощно отрицать – такую гремучую смесь наивности и дерзости искушенные поэты, собравшиеся за столом в Café Flore, простить не могли. Конечно, все они любят этого нетерпеливого, впечатлительного, красивого сына Томаса Манна. Но слишком уж быстро он строчит свои книги, слишком быстро впадает в раж. Буйная голова, драчун, а главное, пафос его книг и в первую очередь «Мефистофеля», который печатается с продолжением в парижской эмигрантской газете, – это как раз то, за что здесь с большим удовольствием перемывают косточки. И только Стефан Цвейг советует не в меру язвительному Кестену просто лично высказать это своему другу Манну.

Кестен этого не сделает. И Цвейг знает почему. Ведь главная причина, по которой Кестен так глумится сейчас над своим другом, выставляя его недотепой, заключается в том, что Клаус Манн написал, собственно, его книгу. Идею, сюжет, персонажей – все это именно Кестен предложил Клаусу Манну в качестве материала для книги еще полгода назад. И тот написал ее с бешеной скоростью, слишком поспешно, считает Кестен, естественно, порицая, но и завидуя. Он никак не может поверить, что Манн так быстро перенес историю на бумагу. И что теперь из-за его бесшабашности, нечуткости, благонамеренной наивности успех всего замысла под большим вопросом.

15 ноября 1935 года Кестен писал Клаусу Манну из Амстердама: «Ландсхофф говорил мне, что вы ищете материал для своего нового романа, а поскольку и я подумываю о новом романе, то, размышляя о том и о сем, придумал нечто для себя, но, как теперь мне кажется, это все же больше подойдет вам, чем мне. Одним словом, почему бы вам не написать роман о карьеристе-гомосексуалисте в Третьем рейхе. Я имею в виду директора имперского театра Грюндгенса, которого вы, как сказывают, уже воплотили в художественном образе (назовем его Директор). На мой взгляд, это должна быть не высокая политическая сатира, а – почти – аполитичный роман, по образцу вечного «Милого друга» Мопассана, благодаря которому ваш дядя обрел восхитительную «Страну кисельных берегов»[55]. Так что никакого Гитлера, Геринга и Геббельса в качестве прототипов, никакого агитпропа, коммунистических «диверсантов», выкрутасов в духе Мюнценберга, но все же и не без убийства, например берлинского актера, имя которого сейчас не припомню. Все это в ироничном зеркале большой, глубоко скрытой, но натурально ощутимой страсти. <…> Итак, это история о том, как в столице становятся директорами.

Думаю, с таким материалом вы прекрасно справились бы, а описание реалий Третьего рейха открыло бы большие возможности. Я говорил об этом с Ландсхоффом, и он со мной согласен».

Теперь, после того как Цвейг воззвал к его совести, Герман Кестен рассказывает всей компании, откуда у Клауса Манна материал для этой книги и сама идея. И когда она появилась.

Это, в свою очередь, побуждает Йозефа Рота рассказать собравшимся друзьям историю о том, как он, поддавшись уговорам Кестена, написал рецензию на его первый роман для Frankfurter Zeitung. Рот прочитал роман и счел его не особенно удачным, а главное, непонятным. Он набросал текст и дал прочитать его Кестену. Последние два предложения гласили: «Я не понимаю этого романа. Возможно, Кестен – великий шутник». Кестен вычеркнул предпоследнее предложение, а в последнем убрал слово «возможно». Так гораздо лучше, сказал он Роту. И тот согласился опубликовать рецензию в кестеновской версии.

«Не будь этого текста, где бы ты оказался сегодня, Герман?» – обращается Рот к сотрапезникам и улыбается. И все улыбаются в ответ. Они знают, что вряд ли найдется писатель, у которого были такие хорошие контакты с рецензентами Веймарской республики и вряд ли кто-то так часто прибегал к их услугам, как Кестен. Они знают также, что Йозеф Рот на самом деле практически не читает то, что рецензирует. Ему не нужно читать книги, чтобы рассказывать о них истории и вкрапливать в них уместные, на его взгляд, суждения. Так он предпочитает писать и о собственных книгах. А под хорошее настроение может даже учинить им разнос.

В эти дни он читает взахлеб «О дивный новый мир» Олдоса Хаксли. Не для того, чтобы написать об этой книге, просто она совпала с его умонастроением. Она была опубликована четыре года назад на английском и уже вышла на немецком языке под названием Welt – wohin? («Куда идет мир?»). И теперь Рот изводит своих застольников, регулярно выкрикивая цитаты из книги о мире будущего, где слежка – норма, где в фабриках-эмбрионариях выращивают нового человека. «Пилкингтону удалось в Момбасе получить особи, половозрелые к четырем годам и вполне выросшие к шести с половиной. Триумф науки!»[56] Рот горько ухмыляется. И повторяет цитату снова и снова.

«Зепп, успокойся! Мы уже в курсе». Киш пытается угомонить его. «Твой Хаксли – реакционер и дилетант! Чаплин – вот гений нашего времени!» И Киш предается воспоминаниям. Он рассказывает о том, как гостил у Чаплина, как тот показывал ему в личном просмотровом зале фильмы, которые Киш еще не видел, как в полумраке кинозала, положив руку на колено Киша, Чаплин искал на его лице следы одобрения и восторга. «Он был не уверен в себе. И в то же время горд», – восклицает Киш. И переходит к новому шедевру Чаплина, фильму «Новые времена», который большинство из их компании уже посмотрели в Париже. Кроме, разумеется, Рота. Как только Киш заговорил о фильме, Рот тут же скорчил гримасу. Кино! Сатана! Дьявол! «Новые времена! Не смеши меня!» – криво усмехается он. Но Киш не поддается на провокацию, он рассказывает о ленточном конвейере и разыгрывает пантомиму, изображая, как Чарли (так он его называет) то попадает между шестеренками машины, то ныряет в купальном костюме в речушку, которая оказывается ему по колено. Это шедевр Киша. Компания во Flore едва не валится на пол от смеха. И даже уголки рта Рота подергиваются.

Да, Рот ненавидит кинематограф, хотя не раз просил Цвейга посодействовать ему через американского агента в получении прав на экранизацию его книг. Ему нужны деньги, а никто не платит больше и быстрее, чем Голливуд. Они уже сняли фильм по Иову[57]. Рот его не смотрел, но Цвейг уверяет его и всю компанию, что киноверсия идет на ура. Правда, историю превратили в американскую мелодраму. «Но ты все равно посмотри, Рот! Конечно, ничего не узнать! Тем не менее это чудесно!» – «Не смотрел и смотреть не собираюсь», – буркнул Рот.

Вечер набирает обороты. Одна бутылка ликера Verveine du Velay сменяет другую, вместе с буйством растет и раздражение. Чувствуется, что малейшая фальшивая нотка взорвет застолье. Киш продолжает лекцию о «Новых временах». Конечно, герой не Чарли, герой – само наше время, эксплуатация рабочих, тотальный контроль, бесчеловечный американский капитализм. Разговор заходит о всеобщей забастовке во Франции и Бельгии. Здесь, на морском побережье, почти ничего не замечаешь, но страна парализована. Сотни тысяч человек не выходят на работу уже несколько недель, во Франции – с начала июня. «Они добьются своего!» – восклицает Киш. Право на отпуск, сорокачасовую рабочую неделю, бо́льшую зарплату. Действительно, похоже на то, что объединенные профсоюзы вот-вот поставят на колени государство и концерны. «Оплачиваемый отпуск! Что, по-вашему, будет здесь летом? – кричит Кестен. – Уже сейчас едва можно протиснуться в толпе отдыхающих». Рот, Цвейг и женщины хохочут. Киш находит это не столь забавным и просит Кестена не быть таким циничным. Для него и его брюха место всегда найдется.

Теперь уязвлен Кестен. Кому какое дело до его брюха, он не против бельгийцев и французов, пусть приезжают сюда хоть все, только без Томаса Манна. Этот потешный остракизм объединяет всех. В начале сентября Манн выступил на Европейской конференции по амнистии в Брюсселе. Речь великолепная, спору нет. Ясная и убедительная. Призыв к властям Германии открыть тюремные врата и освободить всех политических заключенных. И тогда мир увидит, добавил он, что в Германии царит не произвол, а дух. «Он совершенно ополоумел! Какой еще там дух?» – спрашивает Толлер. Они не могут простить Томасу Манну, что он так долго выбирал между поддержкой изгнанников и нежеланием портить отношения с режимом в Германии, чтобы не потерять немецкий рынок. Тогда как здесь все уже давно его потеряли. И последний, с кем это случилось, Стефан Цвейг, единственный не присоединившийся к насмешкам. А Йозеф Рот делится слухом, что в одном из репортажей с конференции Томаса Манна назвали евреем и он тут же публично отрекся. Какой трус! По мнению Рота, автор «Волшебной горы», озабоченный только тем, чтобы блюсти баланс и нейтралитет, носит не свое имя: «Mann – какое недоразумение. Я всегда знал, что он Es»[58].

Закрытие 14 июня Pariser Tageblatt, самой влиятельной эмигрантской немецкоязычной газеты, – еще один повод для возмущения. Все меньше остается у них возможностей публиковаться на родном языке. Долгое время тлел конфликт между издателем, владельцем газеты Владимиром Поляковым, и редакцией, прежде всего главным редактором Георгом Бернхардом, который в Веймарской республике был главным редактором Vossische Zeitung[59]. В конце концов Бернхард и редакция обвинили издателя в тайном сотрудничестве с национал-социалистами, дружно покинули газету и основали новую – Pariser Tageszeitung. И в Остенде, и в Париже все эмигранты понимают, что обвинение абсурдно. Для разбирательства создана комиссия. Никто не сомневается, что она ничего не найдет. А газеты, выходившей тиражом 14 000 экземпляров, больше нет. Новая, в которой теперь публикуются главы из «Мефистофеля» и речь Томаса Манна, вынуждена пока обходиться без спонсора. И читателей у нее заметно меньше.

Но так ли уж дурны все новости? Чем плоха, например, новость о том, что издатель Готфрид Берманн-Фишер оставил старое S. Fischer Verlag на попечение Петера Зуркампа в Германии и основал новое издательство в Вене? 15 июля он объявил «почтенным книготорговцам об учреждении нового издательского предприятия». В придачу со всеми авторами старого Fischer Verlag, включая Альфреда Дёблина, Альфреда Керра, Якоба Вассермана, Карла Цукмайера и, конечно, Томаса Манна, ставшими в Германии «невозможными». Полку издательств в изгнании прибыло! Еще больше станет немецкоязычной литературы на крошечном рынке немецких книг за рубежом. Нет, этой новости здесь, в Остенде, никто особо не радуется.

Настроение подавленное, желчное. Ненадолго к их кругу присоединяется кинорежиссер Геза фон Чиффра. Он курсирует между Берлином, Парижем и Брюсселем, туда и сюда. В атмосфере, отравленной недоверием, он отнюдь не тот, кто может поднять настроение в тоскующей компании. Но он симпатичен Кишу, и благодаря Кишу он здесь. Чиффра, как почти и все остальные, тоже работает с историческим материалом, он задумал снять фильм об императоре Максимилиане[60]. Киш заверяет, что сам Чиффра – племянник личного врача этого императора. И рассказывает об авантюрном плане императора Франца Иосифа, убедившего своего брата, эрцгерцога Максимилиана, короноваться в Мексике и отказаться от всех прав эрцгерцога Австрии. Рот слушает Киша с интересом, но и с нарастающим недоверием. Наконец он не выдерживает: «Что за чушь ты несешь, Эгонек! Франц Иосиф никогда бы не замыслил такое против собственного брата!» – «Да, против брата, возможно, не замыслил бы, – соглашается Киш, – но он-то знает, что Максимилиан на самом деле внук Наполеона, сын которого имел любовную связь с эрцгерцогиней Софией, женой эрцгерцога Франца Карла»[61]. Рот остолбеневает, в ужасе смотрит на своего друга и кричит: «Тьфу! Трижды тьфу!» – потом вскакивает и, не прощаясь, бежит прочь. Ирмгард Койн спешит за ним. Остальные тоже постепенно приходят в себя, оживают и на ватных ногах растворяются в ночи.

* * *

Ирмгард Койн любит Йозефа Рота и, как никто другой, понимает его. Она знает, что сблизило их этим летом одиночество. И она любит его одиночество и тоску, и его желание, чтобы она всегда, целиком и полностью была с ним. Ночью, лежа рядом, он иногда погружает руки глубоко-глубоко в ее волосы, словно боясь, что она вдруг исчезнет в темноте. А утром, медленно высвободив свои волосы из его узких белых рук, она часами держит его голову, пока его рвет. Она прочитала все его книги. Он не прочел ни одной ее. Но он заставляет ее писать, неустанно. Арнольду Штраусу она сообщает, что каждый день она и Рот устраивают «настоящую писательскую олимпиаду». Она трудится истово, но всякий раз, когда вечером они подсчитывают страницы, у него их оказывается больше, чем у нее. И когда она устает и ей не хочется ни вставать, ни идти в бистро и писать, он не дает ей отлынивать. Она не женщина, а солдат-писатель, у которого миссия в этом мире. И ни минуты отдыха, никаких перерывов. Писательство – священный долг. Перерыв для него – грех. Это закон его жизни. И Ирмгард Койн готова жить по этому закону, хотя бы какое-то время.

Ей импонирует его дар подтрунивать над собой, над своей неуклюжестью и отнюдь не воинственным видом, над своей негероической жизнью. Но вскоре она понимает, что это ни в коем случае не означает, будто она может тоже подтрунивать и распространяться об этом. Он невероятно раним и мнителен, и даже Ирмгард Койн не может предугадать, что его заденет. «Он был настолько уязвим, что и при мне носил маску», – скажет она позже биографу Рота Дэвиду Бронсену[62].

Вот каким она его видела: в личных делах и в мелочах он такой же, как в политике и в важных делах. Его ум ясный и острый, и он все провидит: и свою гибель, и гибель своего мира, и, конечно, он понимает, что его монархизм – химера, детская вера, сладкая ложь, которую он говорит себе изо дня в день, чтобы вынести жизнь, вынести свою ясность и знание. Собственно, к этому и призван писатель – видеть иной мир, желать иного мира и описывать иной мир, а не тот, что есть и будет.

Ирмгард Койн знала о нем все: «В своих книгах Рот охотно погружался в мир старой австрийской монархии, мир, который, как ему отчаянно хотелось верить, был – по крайней мере некогда – родиной его мыслей и чувств. Но он знал, что всегда был и будет безродным. Во всем, что входило в его жизнь – в людях, вещах, идеях, – он обнаруживал самый потаенный изъян и чувствовал холод, способный заморозить любое живое, теплое дыхание. Поэтому его манили чуждые миры, которые, мнилось ему, останутся для него непостижимыми, хранящими тепло. Но то, чего достигало его беспокойное творческое воображение, снова и снова разрушал его злосчастный ум. Он благословил бы даже дьявола и назвал бы его Богом, если б тот помог ему обрести веру в него. Временами он видел себя в каком-то пустом призрачном пространстве, на пограничье рационального и мистического, оторванным от реальности, тщетно пытающимся достичь недостижимого и сознающим его недостижимость. Он мучился и хотел во что бы то ни стало освободиться от себя, стать тем, кем он не был».

Легче всего это сделать, когда пишешь. «Зайка, у меня есть отличное изобретение», – возвещает он своей подруге за столом. Коротко улыбается и тут же с головой уходит в свое изобретение. Он пишет о том, что их окружает и о чем они говорят. Но что Ирмгард Койн с трудом узнает после того, как он запишет: «Его воображение мгновенно все превращало в нечто иное». И у него всегда наготове дельные идеи, не только литературные, а и вполне практические. Когда Ирмгард Койн сетует на то, что ее муж, верноподданный нацист в Германии, не соглашается на развод и она не знает, как его переубедить, Рот предлагает отправить ему открытку с извещением о том, что здесь, в Бельгии, она спит с евреями и неграми. И все разрешится само собой. Роту нравятся удачные придумки, и он считает, что лучшими из них обязан шнапсу. «Если хочешь, я покажу тебе в любой из моих книг хорошие пассажи, появившиеся благодаря хорошему кальвадосу», – сказал он однажды Соме Моргенштерну. К сожалению, тогда у него не было при себе книг.

Любимое его занятие – сочинять байки для подруги. «У тебя такие красивые длинные ресницы», – говорит она ему однажды. И Рот отвечает ей: да, да, а все потому, что давным-давно он перенес глазную инфекцию, из-за которой на короткое время ослеп и лишился всех ресниц. Ему пришлось тогда бесконечно колесить с толпой слепцов, часто падая и натыкаясь на стены. Не совсем понятно, почему в итоге его ресницы стали густыми и длинными, но история занятная.

Стефану Цвейгу греет сердце одно весеннее воспоминание, и он рассказывает Роту, как несколько лет назад познакомился с очаровательной женой издателя. «До чего же к лицу фрау Кипенхойер майское утро», – воскликнул в умилении Цвейг. На что Рот заметил: «Вы еще не видели ее сентябрьским вечером». В свою очередь пораженный Цвейг ответил: «Сразу видно, что вы настоящий поэт».

Йозеф Рот особенно обворожителен, когда Ирмгард Койн от него ничего не ожидает. Без всякого умысла она говорит ему, что соскучилась по немецкому черному хлебу. Тут Рот видит вдалеке извозчика, который кормит лошадь черным хлебом. И он пускается следом за этой парой, чтобы через полчаса явиться перед своей возлюбленной, сияя от счастья, с буханкой черного хлеба.

* * *

Когда они пишут, а пишут они всегда, Койн и Рот сидят за отдельными столиками. Она у окна, он – в глубине бистро. Он не выносит солнца. Его глаза, его опухшие ноги и кожа, его костюм – ничто в нем не создано для летнего солнца. Они сидят на расстоянии окрика друг от друга. Каждый настороженно посматривает на другого, гадая, кто быстрее продвигается. И кто больше пьет.

Их общий писательский день начинается с чтения гороскопа в Paris Soir и заканчивается в пять вечера с приходом Стефана Цвейга. Тот проходит мимо ее столика, коротко приветствует и направляется в темный угол бистро к своему другу.

В самом начале их знакомства Ирмгард Койн держит дистанцию и пишет в Америку: «Стефан Цвейг – прекрасный человек, гладкий, как бархат, источает доброту и человеколюбие. Я не могу подступиться ни к нему, ни к его книгам». Эти двое – совершенные чужаки. Но есть нечто: ревность к этому человеку, взявшемуся играть роль верной, заботливой жены в хаотичной жизни Йозефа Рота. А еще стыд. Она не хочет, чтобы ее любимый писатель зависел от этого человека. Она не хочет, чтобы Цвейг чувствовал свое превосходство над Ротом. Она не хочет, чтобы ее гениальный Рот был на содержании у Цвейга. Постепенно все это перерастает в нечто близкое к вражде, и вот уже она смотрит на лучшего друга Рота недобрыми глазами: «Он кажется декоративным. Именно таким, каким кинозритель представляет себе знаменитого писателя. Светский, элегантный, холеный, с меланхолической поволокой во взгляде. Он с любовной сердечностью рассказывает о Вене и рисует милые пастельные картины своей жизни, которая уже тихо и неумолимо увядает».

Если Рот и подтрунивает над Цвейгом, то исключительно в порядке самозащиты, чтобы не утратить уважения к себе, особенно в этом новом костюме, оплаченном его большим другом. Каждый день он носит его на собственном теле, этот подарок, этот символ неполноценности в мире денег. Йозеф Рот об этом пишет в своих книгах. О лоске, о необходимости денег и о том, как проста жизнь в мире, где деньги никогда не кончаются, а идиоты на улице раскланиваются с именитым сказителем.

О том же и книга, которую он только что окончил, вторую половину которой он переписывает в темном углу бельгийского бистро. Это «Исповедь убийцы». История Семена Семеновича Голубчика, выросшего в нищете, без отца, где-то в лесах на родине Йозефа Рота. Настоящий его родитель – богатый, далекий, пылкий князь Кропоткин, который знать не знает об этом сыне, плоде давно угасшей страсти. Голубчик всю жизнь борется за признание, он становится безжалостным осведомителем русской охранки, влюбляется в прелестницу Лютецию, едет за ней в Париж, сорит деньгами и уже не может обходиться без шика, без новых нарядов: «Нужны были наряды для меня и Лютеции, равно как и услужливость портного, снимавшего с меня бережными пальцами мерки в гостинице, словно я был каким-то хрупким божеством, так что моих плеч и ног едва можно было коснуться сантиметром. Именно потому, что я был всего лишь Голубчиком, мне требовалось все то, что было бы обременительно для Кропоткина. Мне были необходимы по-собачьи преданный взгляд портье, согбенные спины официантов и прочей прислуги, иначе бы я не увидел их безупречно выбритые затылки. И деньги, мне нужны были деньги…»[63]

Вторую половину «Исповеди» Рот исправляет вместе со Стефаном Цвейгом. Он читает другу вслух и передает ему страницы корректуры. Работа с Цвейгом вызвала целый вал правок, и Рот вынужден сообщить своему издателю Вальтеру Ландауэру, что «начиная со страницы 65 многое изменено», самые важные изменения в последних двух тетрадках, финал полностью переписан. Он не уточняет, кому обязан этими изменениями, но между прочим упоминает, что Стефан Цвейг тоже в Остенде и хотел бы повидать его, Ландауэра. Рот хоть и вскользь, но с расчетом намекнул на эту возможную встречу, зная, как важен Цвейг, с его бестселлерами и связями, для Ландауэра и для испытывающего затруднения издательства Аллерта де Ланге. И Ландауэр немедленно отвечает: «Было бы хорошо, если бы мы переговорили с господином Стефаном Цвейгом в ближайшую среду».

* * *

Вряд ли у Стефана Цвейга найдется время для Вальтера Ландауэра в среду. Здесь, у моря, этим летом у него вообще ни на что нет времени. То есть абсолютно. Ему почти не пишут, а это значит: нет плохих новостей, нет писем с мольбами о материальной помощи и никаких нападок из-за «Кастеллио», из-за брошенной жены, из-за брошенного дома на горе Капуцинов, из-за чрезмерной политической сдержанности, из-за чрезмерной агрессивности. Все, что ему нужно здесь, на старом летнем курорте его жизни, – это покой, и покой не ради себя, а ради работы.

Как он писал Лотте? «Мы будем просто жить». Но в том же письме присовокупил, кто должен составить ему компанию в этой «просто жизни» на побережье: «Вы и печатная машинка». Да, пожалуй, немного бессердечно было тогда, в конце июня, писать своей пока еще тайной возлюбленной, что он даст ей телеграмму, чтобы «вы и печатная машинка могли через день-два приехать».

Третьего июля, отправляя Лотте в Лондон последние дорожные наставления, он повторил в пункте 4, что ей нужно взять с собой: «Конечно, печатную машинку». Прежде всего Цвейг хотел работать. Вот почему за ним последовала не только его секретарь и любовница Лотта Альтманн, – пообещал приехать и его друг и редактор Эмиль Фукс. Несколько дней назад он прибыл из Зальцбурга для того, чтобы помочь Цвейгу собрать второй том новелл, который осенью должен выйти в новом издательстве Райхнера.

Фукс – давний редактор Цвейга, за долгие годы между ними установилась тесная и плодотворная дружба, кроме того, у них есть одна общая страсть – шахматы. Поэтому все называют редактора Шахматным Лисом[64]. И если Цвейг не сидит вечером с Ротом, значит, он коротает часы с Фуксом перед шахматной доской, куря сигару, в полном молчании.

Так что у Цвейга здесь чуть ли не целый писательский отдел. И работает он лучше, чем в былые годы. Пока Фукс готовит том новелл, Цвейг пишет две миниатюры из цикла «Звездные часы человечества»: одна – о завоевании Византии, вторая – о путешествии Ленина в 1917 году из Германии в Россию в пломбированном вагоне.

С обеими он справляется легко, он заранее собрал материал, а византийская новелла пускает новый росток большой новеллы, которую он теперь пишет, очень рассчитывая на помощь Йозефа Рота. «Я работаю над этой новеллой, – написал он Роту за два месяца до отъезда в Остенде. – В действительности это легенда, еврейская легенда, которую я возвожу и расширяю на очень узком историческом фундаменте. Думаю, должно получиться недурно, хотя не в моих правилах об этом говорить. Я не совсем уверен в стиле. Мне нужен ваш взгляд». Но стиль – не единственное, в чем Цвейг сейчас не уверен. Есть еще религиозная, или, точнее, ритуальная сторона. В конце июня он признается Роту: «Для меня было бы счастьем, если бы вы согласились быть моей литературной совестью в этой легенде. Мы могли бы по вечерам, как в старые добрые времена, исследовать и учиться друг у друга». Новелла, которую пишет Цвейг, будет опубликована под названием «Погребенный светильник». Это легенда о семисвечнике, который странствует из Иерусалима в Вавилон и снова возвращается, а затем в качестве трофея Тита оказывается в Риме, где его похищают вандалы и отправляют в Карфаген, наконец, захваченный Велизарием, он попадает в Византию. И вот Юстиниан возвращает его в Иерусалим, но уже в христианский храм, после чего светильник исчезает навсегда. Это история о вечных еврейских скитаниях, которую Стефан Цвейг хочет дописать в Остенде. Это история меноры, семиствольного подсвечника, как история изгнания и бездомности евреев и их неугасающей надежды на то, что однажды вечные скитания закончатся. Он говорил Роту, что может писать теперь только то, «что резонирует со временем и укрепляет надежду». Но на самом деле эта история безысходна и печальна. В очередной раз светильник теряется. Цвейг преломляет эту историю через судьбу еврея Вениамина Марнефеша, который, будучи еще ребенком, видел похищение меноры и молча, в отчаянии наблюдал за тем, как рабы вандалов переносили на корабль награбленные сокровища Рима. Он попытался вырвать семисвечник у раба, но упал, а выпавший из рук вандала светильник раздробил ему плечо. Менора кажется навсегда потерянной: «Забурлила над килем белая пена, и коричневое тело заколыхалось на волнах, как будто оно жило и дышало. Распустив паруса, галеон уходил с рейда в открытое, бесконечное море»[65].

Вениамин Марнефеш будет уже глубоким стариком, когда его судьба и судьба меноры совершат свой круг. Примерно в конце первой трети книги в день разрушения Храма, девятого ава, евреи Рима собираются на кладбище, чтобы прочитать Кинот, скорбные песни, помолиться, оплакать и вспомнить день, когда евреи всего мира стали бездомными. Уже на закате евреи узнают, что светильник снова выкраден, на сей раз Велизарием, и плывет вместе с другими трофеями в Византию. Только один человек тихо улыбается этому горькому известию: Вениамин, по-читаемый общиной избранником[66], прозревает, что скорбная весть может таить в себе и зерно хорошей вести.

Над этим отрывком Стефан Цвейг безуспешно бьется. Возможно, ему не хватает воображения, личных воспоминаний, опыта, сочувствия или исторического материала.

* * *

Цвейг ведет Рота в итальянский ресторан Almondo на улице Лангестраат, едва ли не единственное место, где ему уже несколько раз удавалось уговорить своего друга поесть. Хозяин ресторана Йозеф Альмондо всегда сам их обслуживает, он гордится такими гостями. Поев, они даже пьют шнапс Verveine для лучшего усвоения пищи и, как подмечает Альмондо, к вящей радости Йозефа Рота.

После обеда Цвейг уговаривает Рота посидеть с ним и Лоттой на террасе бистро, на свежем воздухе, на ветру, на солнышке. У Лотты с собой фотоаппарат, она смеется и просит их придвинуться друг к другу, для фото. Вообще-то Роту достаточно и того, что он позволяет солнцу светить на себя, но ему не хочется защищаться в такой чудесный день. Поэтому он воинственно, но и скептически, приподняв насмешливо правую бровь, смотрит в объектив Лотты. Он не тщеславен, его не волнует, что хохолок на лбу реденький и всклокоченный, а галстук-бабочка в разноцветную полоску слегка пожеван. Зато новый черный пиджак сидит идеально. Но куда девать руки? Несколько неуверенно он кладет руку с желтыми от никотина пальцами, еще сжимающими почти выкуренную сигарету, рядом с наполовину полным бокалом белого вина, а Цвейг перебирается поближе к другу. Его стул чуть на возвышении, и это делает его на полголовы выше Рота; он вальяжно улыбается. В твидовом костюме и жилете с галстуком, слишком теплыми для этого летнего дня, Цвейг не обращает внимания на камеру, он смотрит на Рота. Лотта ловит взгляд Цвейга в объектив: да, он смотрит на друга покровительственно, но это взгляд отца или старшего брата, мягкий, любящий, немного озабоченный. Он добродушно улыбается, а фотографирующей Лотте кажется, что он вот-вот обнимет своего друга, тогда как Рот выглядит так, будто именно этого отеческого жеста он боится.

* * *

Лотта фотографирует их. Рот снова расслабляется, они обсуждают сделанное за день, более горячо и подробно, чем когда бы то ни было – так, как ни с кем другим они не могли бы обсуждать. И Цвейг признается Роту в своем фиаско: он не может понять легенду и особенно этот отрывок. Такое возможно лишь с близким человеком, с братом, с тем, чью каждую строчку ты прочел и знаешь его старые книги и новые планы. «Как ужасна судьба народа, обреченного на бесконечное ожидание, на вечное “когда-нибудь” и “может быть”. Его удел – молча доверять Писанию и никогда не постигать знака, не осязать символа, не получать знамения!» – пишет Цвейг в своей легенде. А как же девятое ава, день величайшего траура? Каким он был, Рот?

Вечером каждый идет своей дорогой. Рот – в Hôtel de la Couronne, к Ирмгард Койн; Цвейг дал ему денег, чтобы он мог оплатить номер на несколько недель вперед. А Цвейг возвращается в свою скромную квартирку у моря, на широкой набережной Альберта I, в Maison Floréal, красивом угловом доме с башенками. Он живет на третьем этаже, Лотта – на четвертом, лифта нет. Это, конечно, варварство, предупреждал он Лотту загодя, но другого выхода не было. Ему просто необходима лоджия – рабочий кабинет с видом на море и бесконечность. Какая открылась мальчику Вениамину, когда он видел, как увозили менору, и пытался ее спасти: «Словно зачарованный, он смотрел на море, которое увидел впервые. Перед ним, вплоть до резкой черты, где водная гладь касалась неба, синело бесконечное выпуклое зеркало, сияло пространство, показавшееся ему более огромным, чем впервые увиденный им купол ночи с россыпью звезд на небосводе».

Поэтому Цвейг может смотреть на Северное море каждый день, каждый вечер. Огни казино освещают его комнату, отчего море перед ним еще темнее.

* * *

На следующий день рано утром приходит письмо от Рота – в конверте записка, в ней всего несколько строк. Любовное излияние, написанное ночью: «Дорогой любезный друг, в манере девочек-подростков и гимназистов хочу сказать вам, как же вы были добры ко мне сегодня, с отелем и всем остальным, и вот я говорю вам это так, как сказал бы в восемнадцать лет, когда я не решился постучать к вам, в вашу квартиру в Вене. Я благодарю вас за эту частичку моей юности и за возможность наслаждаться не только бегло изреченным, но и написанным. Ваш Дж. Р.».

Возможно, прошлым вечером Рот наконец-то рассказал своему другу историю о несостоявшемся визите восторженного ученика к Цвейгу. О том, как он стоял перед дверью в жилете, галстуке и высоком белом воротничке. Стефан Цвейг узнал о молодом коллеге лишь тринадцать лет спустя, когда Альфред Байерле, замечательный мастер художественного чтения, подарил ему книгу Рота «Дороги еврейских скитаний» – истории о евреях Восточной Европы, бедных и в большинстве своем узнаваемых с первого взгляда, которые приезжают на Запад и там становятся «проблемой», именуемой «гостями с Востока», изрядно смущающими их ассимилированных родственников, западных евреев.

Истории о мире, откуда был родом и сам Йозеф Рот, о положении евреев в Советском Союзе, об эмиграции в Америку: «Многие уезжают, повинуясь инстинкту, сами толком не зная зачем. Их влечет смутный зов чужбины или же внятный зов устроившегося родственника; желание посмотреть мир, вырваться из тесноты родного угла, стремление действовать, пробовать свои силы. Многие возвращаются. Многие навсегда остаются скитальцами. У восточноевропейских евреев нет родины, но родные могилы – на каждом кладбище. Многие богатеют. Приобретают влияние. Творчески осваивают чужую культуру. Многие теряют себя и свой мир. Оседают в гетто, выбраться из которого смогут только их дети. Большинство дают Западу по меньшей мере столько же, сколько берет Запад у них. Иные дают Западу больше, чем он дает взамен. Как бы то ни было, право жить на Западе имеет каждый, кто принес себя в жертву, приехав сюда»[67].

Цвейга, западного еврея, эта книга настолько тронула, что он отправил Йозефу Роту письмо, в котором хвалил книгу и благодарил за то, что он написал ее.

Это было началом их дружбы, не в последнюю очередь еще и потому, что Йозеф Рот не ограничился благодарностью за письмо человеку, которым давно восхищался, но немедленно стал возражать ему: «Вы говорите, что евреи не верят в жизнь после смерти – я не согласен с вами. Но это спор, требующий много времени и места».

* * *

В конверте, полученном этим утром, Стефан Цвейг находит не только записку, но и полностью исписанный лист, без заголовка. То самое «написанное», что признательный Рот присовокупил к своей благодарности ему за дружбу. Начинался текст так: «В день девятого ава евреи собрались на кладбище, как велел обычай. Некоторые читали Кинот, плачи. Каждое слово в них было горьким и жгучим, как слеза». Далее Рот пишет о надгробиях, надписях на них, о высеченной меноре, «свидетельствовавшей о том, что под этой плитой покоится прах еврея, который когда-то жил, чувствовал, думал, постигал, видел и шел по миру с мудрым сердцем, заботливыми руками, ясным умом, светлым взором, уверенной поступью. Он сам был светочем в Израиле, поэтому могилу его украшает светильник». Он также описывает легкую печаль, которая охватывает молящихся по мере того, как день девятого ава медленно клонится к закату. Заканчивался текст словами: «Они уже закрывали книги, уже подумывали уходить. Вдруг донесся тихий, унылый скрип древних кладбищенских ворот. Кто бы это мог прийти или уйти? Но ворота были заперты!»

Стефан Цвейг читает и перечитывает этот текст, и его переполняет благодарность. Как раз то, чего ему так не хватало, недостающее звено – день великого траура на еврейском кладбище в Риме между опрокинутыми надгробиями перед тем, как откроются ворота и пришелец сообщит о новом похищении меноры. Рот написал это для него, и Стефан Цвейг вставляет текст в свою легенду, слегка изменив интонацию, мелодию, превратив в собственный. «В самый печальный день года, в день разрушения Храма, девятого ава, в этот приснопамятный день, который сделал их отцов бездомными и рассыпал, словно соль, по всем странам света, евреи Рима, собравшиеся за городом, по обычаю…»[68] Он пишет о могильной плите с изображением меноры, означавшим, «что здесь вечным сном спит мудрец, который и сам был светочем в Израиле». И наконец: «День великого горя, девятое ава, медленно клонился к вечеру, и приближался час последней молитвы, когда заскрипели ржавые ворота…»

В каком-то смысле эта книга станет их общей, историей о вечном бегстве и вере в то, что есть место, которое хранит тайну, где евреи всего света могли бы жить в мире. С согласия Вениамина изготавливают копию меноры, именно копию потом выкрадут, и она навеки исчезнет, но для подлинной меноры он задумал нечто особенное: «Пусть Господь, только Он, и никто другой, решает судьбу светильника. Все, до чего я додумался, это – закопать светильник, чтобы воистину сберечь его. Но кто скажет, как долго он пролежит в земле? Может быть, Бог навеки оставит его во тьме и обречет наш народ на вечное рассеяние и блуждание. А может быть – я надеюсь на это всей душой, – Богу будет угодно, чтобы народ наш вернулся на родину». И далее Цвейг добавляет (и, возможно, этим возвращает свой долг другу Роту и его вере в жизнь после смерти): «Не заботься о том, что будет, предоставь это Богу и времени. Пусть он считается пропавшим, наш светоч! Значит, мы, кому известна тайна, мы прожили жизнь не зря! Ибо в отличие от земной плоти золото не исчезает в лоне земли, как не исчезнет имя наше во тьме времен. Пребудет одно, пребудет и другое. Давай же верить, что он восстанет из могилы и когда-нибудь вновь воссияет нашему народу, вернувшемуся на родину. Ибо, только сохранив веру, мы сохраним себя в этом мире».

Эта мольба своим появлением обязана Роту. Мольба, рожденная верой и надеждой на окончание бегства, в том числе их бегства – Цвейга, Рота, всего их маленького сообщества здесь, у моря. Что будет, когда лето закончится? Оно медленно клонится к закату.

В тексте, присланном Цвейгу, Рот писал: «Было уже позднее лето, очень старое, очень уставшее лето, накануне осени. Само лето напоминало старого еврея и, казалось, тоже хотело отдохнуть на кладбище. Оно было кротким, благодушным и излучало золотую мудрость».

* * *

Через пару дней вся компания снова вместе. Все загорелые, смуглые, кроме Рота, заклятого врага солнца. Они снова сидят в Café Flore, перед ними море и пляжные кабинки. Кристиана Толлер демонстративно вяжет, Гизела Киш смеется по любому поводу и без повода, Лотта Альтманн молчит, и только по ее тихому кашлю все замечают, что она еще здесь, Шахматный Лис смотрит на море, Стефан Цвейг сидит между Лоттой и Лисом, дымит и слушает Эгона Эрвина Киша, тот рассказывает об Испании, борьбе коммунистов, о последних сводках с фронта, Артур Кёстлер говорит о намеченной командировке, которая приведет его в штаб-квартиру Франко. Эрнст Толлер ведет по нему перекрестный огонь, впрочем, без фанатизма, но тем паче громко, задорно и решительно. Кестена и Гизелу Киш забавляет ретивая перепалка мужчин, вязание Кристианы, молчание Стефана Цвейга. Ирмгард Койн вывела Йозефа Рота из темного угла на свет, пьет с ним, и всякий раз, когда он отпускает по поводу компании что-нибудь язвительное, она, кажется, на мгновение колеблется. Ей хотелось бы быть и на стороне фанатичных коммунистов, и безобидных, ни во что не вмешивающихся насмешников. Но она с ним, и его неверие – ее неверие, хотя она знает, что его религия, его монархизм – тоже всего лишь бегство, дверь, которая для нее отнюдь не открыта. Этим вечером в Café Flore те же смех, споры и недосказанность. Но сдержанней, чем в начале лета. Надежда несколько подтаяла. Несмотря на Испанию. Из-за Испании. Несмотря на немецко-австрийское соглашение[69] или благодаря ему. И несмотря на предолимпийское затишье в Германии и Берлине. Еще одно лето проходит – и решительно никакого перелома, никаких признаков того, что господство фашистов в Европе подходит к концу. Во всяком случае, не этим летом и не в этом году, а для многих и не в оставшиеся им сроки жизни.

* * *

«Я черный, как негр», – пишет Эгон Эрвин Киш матери в Прагу незадолго до отъезда, вскоре он вернется вместе с Гизелой в Версаль, а следующим летом отправится в Испанию, на войну. Тем временем Артур Кёстлер уже в Испании. Эрнст Толлер, к ужасу Кристианы, согласился на лекционный тур по США. Она в свою очередь согласилась на годичный театральный ангажемент в Лондоне – уникальный шанс для молодой немецкой актрисы в изгнании. «Пожалуйста, останься дома!» – умоляет она его. «Дома? Это где?» – переспрашивает Эрнст Толлер. И вот в октябре она стоит на палубе парохода SS Normandie, соленые брызги бьют ей в лицо, она надеется, что ветер занесет ее обратно в Англию, в Лондон, как планировалось, а не в Нью-Йорк. Но ветер дует недостаточно сильно.

Герман Кестен борется со своим «Филиппом II» и топчется на месте. Аванс от издателя израсходован, он хочет остаться в Амстердаме, поближе к издательству – так вдвое дешевле писать и жить, но тут выходит новый указ о беженцах в Голландии, обязывающий их иметь соответствующее удостоверение. Поэтому в октябре он снова едет в Париж, подать заявление на получение этого удостоверения, но денег на обратную дорогу практически не осталось. Из поезда он пишет другу: «На каждой станции садятся юноши, следующие в гарнизон, на каждой станции одна и та же картина: плачущая мать, грустный отец, хихикающая сестра; они машут вослед, будто это прелюдия войны, на которую отправляются сыновья».

Стефан Цвейг и Лотта Альтманн тоже покидают летний курорт. Цвейг счастлив как никогда. Преисполненный вдохновения, он пишет Фридерике (с которой в последние месяцы только ссорился) о своем блаженстве здесь, в Бельгии; о своей работе, которая летит как на крыльях; о покое, отсутствии споров и дурных отзывов. «Мне даже удалось расшевелить Рота, он теперь ест каждый день – хотя никто не может заставить его прогуляться, не говоря уже о том, чтобы искупаться. Я какое-то время тоже за ним присматривал, но предвижу, что его будущее – как и всех писателей – довольно мрачное: продажи книг падают, а трудности будут нарастать». Только что он великолепно поплавал в море и надеется, что завтра рано утром сделает еще один, последний заплыв.

Но напоследок он еще поднимается от моря по глухому переулку в город. Узкий домик все там же. И витрина та же: ракушки на ниточках, ухмыляющиеся маски, морские звезды, пепельницы. Но это уже не магазин. Джеймс Энсор, знаменитость и король Остенде, теперь баронет, после смерти матери весь дом стал его мастерской. Стефан Цвейг колеблется, зайти ли, подняться ли снова к черепу с дамской шляпкой, к человеку за пианино, к тысяче злобных масок над ним. И не заходит. Он поворачивает назад, к морю. Последнее купание.

* * *

Прощание с Ротом для Цвейга тяжелое и легкое одновременно. Теперь он свободен. Его кошмар, самая дорогая ноша на его плечах, его нечистая совесть, его литературная совесть, его неподкупный, трудный друг остается здесь, тогда как он сам отправляется в новый мир. Да, он поддержал его, оставил денег, привел в порядок его контракты, а заодно, более или менее, и его жизнь. А теперь есть Койн, и Рот с ней счастлив, она о нем заботится, всегда рядом и не отступит, хотя и не остановит его разрушения и саморазрушения, а пожалуй, даже и подстегнет своей неистовой жаждой жить, писать, пить. И своей любовью к нему, к его ненависти, тоске, готовности низко пасть, если мир нельзя спасти. Цвейг покидает Рота вместе со своей любовью.

Вечером, накануне его отъезда, они снова в итальянском ресторане, на набережной. Последнее доброе напутствие Цвейга, последнее обсуждение планов, литературных планов. Последняя бутылка Verveine. Цвейгу хочется верить, что он оставляет друга со сколько-нибудь надежными видами на будущее. Что он может уехать, не испытывая к нему жалости. Но в глубине души он знает, что стабильность Рота, обретенная этим летом, – не более чем иллюзия. Не сам ли он писал Бену Хюбшу, что романы Рота становятся все хуже и что он предвидит черную полосу для него, для его книг на европейском и американском рынках. Стефан Цвейг это знает и не желает знать. Он больше ничего не может сделать для Рота, разве что с ним погибнуть. Не сейчас. Он рвется к свободе. Это лето воодушевило его, как никакое другое. И он полон решимости совершить новый прорыв. Начать все сначала. Он снова верит в свои силы и намерен сохранить эту веру.

Он отправляется вместе с Лоттой в Лондон, оттуда – в Саутгемптон, откуда 8 августа отплывает в Бразилию. Один, без Лотты, без Фридерики, без Рота, без Шахматного Лиса.

* * *

С его родины, из старого дома на горе Капуцинов приходят очередные новости. Летний фестиваль, как и каждый год[70]. Снова будет Тосканини, вместе с Бруно Вальтером. Они готовят демонстрацию – антибайройтский, ненацистский немецкий театрально-музыкальный фестиваль[71]. Но Цвейг рад, что его там нет. Он ненавидел фестивальную суету и старался сбежать из своего города в это время. Несмотря на любовь к Тосканини и его обществу. В последний день на бельгийском пляже он писал приятельнице в Зальцбург: «Вы знаете, сколь отвратительна мне с некоторых пор тамошняя атмосфера. Я был совершенно разбит и не мог работать. Прибавьте к этому постоянные пикировки в семье, с близкими, осуждавшими мой так называемый пессимизм и желавшими быть связанными с родиной так же сильно, как я порывался из нее уехать. Эта горечь заслонила чудесные годы, проведенные там, они почти изгладились в моей памяти. Год назад я испытал неизъяснимое наслаждение, почувствовав, что мир Тосканини угасает. Он был и, по-видимому, останется и в этом году таким же прекрасным, как закат».

И из этого заката пришло письмо. Из дома, где по-прежнему жили Фридерика и ее дочери, те самые близкие, которые осуждают пессимизм. Тем не менее они охотно выступают в роли его послов, и во время фестиваля в их доме много гостей. В этом году среди них Клаус Манн с сестрой Эрикой. Клаус отправляет хозяину дома открытку, бесхитростную, безмятежную, краткую: «Сердечный поклон вам! Как вы должны нам завидовать! У вас чудесно, почему вы не здесь? Разве может быть приятнее в Рио или Остенде?» Днем раньше Клаус Манн записал в своем дневнике: «Среди этого шума и гама всегда тяжелые приступы тоски. Перед сном представляю себе свою смерть. Кто будет у моей постели? Никто? В голове крутится строка: “Но ангел смилуется надо мной”». И через два дня: «Дождь. Все еще спят. А мне не спится. Стошнило в ванной. Думаю о всех сборищах, на которых бывал… О потерянных лицах».

Плакать в дневнике, радоваться на открытках и пыжиться изо всех сил, чтобы вызвать зависть. Держать спину прямо. Не обнаруживать слабость. Ни перед врагами, ни перед друзьями. «У вас чудесно». И мысли о смерти. Писательница Аннета Кольб тоже в этом году в Зальцбурге. И она чувствует, что, быть может, все это видит в последний раз. «Осознание совершающегося в мире и безнадежность печалили наши души. Адское эхо войны в Испании достигало озер, лесов и концертных залов». Легкий взмах руки на прощанье: «Кто сказал, что она вернется в Зальцбург? Не становится ли жизнь с каждым годом все более зыбкой?» И заканчивает она свою книгу о Зальцбурге словами: «Прекрасная, исчезающая Австрия, еще раз прощай! С Богом, сердце Европы!»

Этот пессимизм уже многие годы глубоко и прочно сидит в душе Цвейга. Теперь, когда тени сгущаются, он ему помогает. В своем последнем письме из Остенде зальцбургской приятельнице он признается: «Именно потому что я à la longue[72] пессимист, во мне неискоренима способность наслаждаться: нужно только взять все хорошее с собой, пока еще можешь это вкушать».

* * *

На корабль в Саутгемптоне он поднимается счастливый, хотя корабельный интерьер его скорее отталкивает. «Грубая роскошь, безвкусица, – отмечает он в дневнике. – Погода удивительно тихая, веет сентябрьской прохладой». Цель его путешествия – Аргентина. В Буэнос-Айресе он должен выступить в качестве представителя Австрии на писательском конгрессе, организованном международным ПЕН-клубом. Но на самом деле Цвейг хочет попробовать себя в новой жизни, проверить, возможна ли там жизнь для него, для него и для Лотты. Последние недели они вместе учили испанский язык, и теперь, на борту корабля, он продолжает заниматься самостоятельно. Стефан Цвейг один среди сотен пассажиров. Он наслаждается одиночеством, он путешествует инкогнито, никто из пассажиров первого класса его не узнает, хотя некоторые читают его книги. Но когда однажды он спускается на нижнюю палубу, к путешествующим третьим классом евреям, в нем сразу признают «великого писателя», о чем он с гордостью пишет в дневнике: «Они счастливы оттого, что я пробрался к ним».

На корабле Цвейг начал писать новую книгу, книгу о сострадании, которое только тогда несет добро, когда это сострадание настоящее, когда сострадающий готов до конца нести страдания другого. Это история молодого офицера старой австрийской армии, который из-за своей слабости и мягкосердечия, скрывавшего в действительности лишь желание избавиться от вида несчастья, становится виновником смерти больной девушки, которую он хотел спасти, движимый человеколюбием. История заканчивается тем, что офицер почти с упоением бросается в сражения Первой мировой войны, чтобы только освободиться от себя, от своей жизни, своей вины. Книга будет называться «Нетерпение сердца»; это единственный роман Стефана Цвейга. Вопрос, возможно ли жить без чувства вины, всегда волновал его, а сейчас, в годы изгнания, больше, чем когда-либо.

Стефан Цвейг – человек, который читает людей, как книги. И поэтому их не судит, а понимает. И поэтому не желает выбирать между возможностями. Вообразите: молодой Стефан Цвейг, ему лет двадцать пять, мягкое лицо, усы и крошечные очки. Он на пароходе, который должен доставить его из Генуи в Неаполь. Он подружился с помощником стюарта[73], молодым итальянцем Джованни. Перед тем как отчалить, Джованни приносит ему письмо и просит прочитать ему вслух. Цвейг недоумевает. Почему бы самому не прочитать? Оказывается, тот неграмотный. Путешественник не может в это поверить. Ведь его мир – это мир книг, и все свои знания, мысли, свою любовь он почерпнул из книг. Он никогда раньше не задумывался об этом, а вот сейчас словно прозрел: стена отделяет его от этого Джованни. Кем бы он был без чтения, без книг? Он не может себе этого представить. Цвейг опишет все это позже в эссе «Книга как врата в мир»: «И я понял, что милость или дар мыслить широко и свободно, со множеством разветвлений, что этот великолепный, единственно верный способ видеть мир не с одной, а со многих сторон дается в удел лишь тому, кто сверх собственного опыта впитал опыт многих стран, народов и времен, собранный и хранимый книгами, и я ужаснулся тому, каким ограниченным должен казаться мир человеку, лишенному книг. Но и самой своей способностью все это продумать и так остро почувствовать, сколь убог бедный Джованни без высокой радости мировосприятия, этим неповторимым даром потрясаться чужими, случайными судьбами – не обязан ли я своей близости к книге? Ибо что делаем мы, читая, как не живем жизнью чужих людей, смотрим на мир их глазами, мыслим их мозгом? И одно это благодатное и одухотворенное мгновение наполнило меня горячей признательностью при мысли о неисчислимых мигах счастья, дарованных мне книгами. <…> Я вспоминал знаменательные решения, принятые благодаря книгам, встречи с давно умершими писателями, порою более для меня важные, чем встреча с женщиной или другом, ночи любви, проведенные с книгами, когда забываешь о сне ради высокого блаженства; и чем больше я думал, тем больше приходил к убеждению, что наш духовный мир складывается, как из миллионов монад, из отдельных впечатлений, коих наименьшую часть составляет лично увиденное и пережитое, а всем прочим – основной массой – мы обязаны книгам, прочитанному, воспринятому, изученному»[74].

Именно это вдруг озарило Цвейга у берегов Генуи на борту парохода. Без книг мир остается закрытым. Его мир. Тот мир, какой он видит и какой описал во всех своих произведениях. Который сострадает, восхищается, живет, не причиняя вреда другим. Об этом он написал небольшой рассказ, но вряд ли кто-то обратил на него внимание. Он называется «Антон», это история о человеке, который просто живет в маленьком городке. Ремесленник, умеющий делать все, что полагается уметь в жизни, помогающий тем, кому нужна помощь, берущий ровно столько денег, сколько надо для жизни. Он всегда появляется, когда в нем нуждаются, и исчезает, когда нужды нет. Рассказ заканчивается так: «Много лет я не слышал об Антоне. Но с трудом могу себе представить кого-то, о ком можно меньше тревожиться: он никогда не будет оставлен Богом и, менее всего, людьми».

Стефан Цвейг всегда открыто исповедовал и защищал свое право оставаться в стороне. Даже перед теми, кто, как он знал, за это его презирает.

Еще находясь в Остенде, он писал своему старому другу Ромену Роллану, которого любил за книги о музыке и пацифизм и который между тем стал идейным коммунистом и сталинистом: «Мой враг – догматизм любого извода, изолированная идеология, стремящаяся уничтожить всякий иной образ мышления. Фанатизму следовало бы противопоставить антифанатизм». Это он пишет фанатику Роллану и заключает: «Мой дорогой друг, я часто думаю о вас, ведь мы становимся все более одинокими. Слово уступает жестокости, и то, что мы называем свободой, непонятно нашей молодежи, но придет другая. И она поймет нас!» Всю свою надежду он вложил в это письмо к старому другу. Ответ пришел сдержанный, воинственный, однозначный: «Нет, я не один и ни в коем случае не одинок, как вы пишете. Напротив, я чувствую себя окруженным дружбой миллионов людей из всех стран и отвечаю им взаимностью». Партийный писатель посмеивается над одиноким другом, не желающим участвовать в битвах современности. «Слова Фауста становятся реальностью: Лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день за них идет на бой[75]. Если я где и одинок, так это среди своих коллег-писателей».

Да, гораздо проще примкнуть к какому-нибудь движению, идеологии, партии. Как безопасно, стоя на скале убеждений, подтрунивать над отчаявшимися и одинокими. Это очень легко, и никто так не облегчает труд идеологов, как Стефан Цвейг, который открыто заявляет о своем непонимании целой эпохи: «Может быть, это моя последняя большая поездка, кто знает?» – сообщает он в том же письме Роллану. Последняя поездка.

* * *

Это немного похоже на то, что было в 1914 году, когда он покинул Остенде на последнем поезде. Стефан Цвейг снова отправляется на войну. Правда, ненадолго и всего лишь транзитным пассажиром на корабле. Но в Европе снова война, и из всех политически ангажированных, воинственных коллег, собравшихся в Остенде, именно Стефан Цвейг первым делает остановку в Испании. 10 августа корабль подходит к испанскому порту Виго, перед входом в бухту стоит американский крейсер, сойти на берег можно, но только на свой страх и риск. Цвейг сходит на берег. Он видит «город, толпы ополченцев, одетых с иголочки, вымуштрованных почти как немцы, в синих матросках, в рубашках цвета хаки и шлемах. Тринадцатилетние мальчишки, вооруженные револьверами, живописно слоняются возле укреплений в ожидании, когда их сфотографируют, – но бросается в глаза и то, что многие жители не носят красные фашистские значки. Я вижу и фотографирую тяжелые камионы[76], набитые отправляющимися на фронт солдатами в стальных касках – они выглядят так же дико, как и наши хеймеровцы[77], и, как сказывают, во время боевых действий строго соблюдают сиесту». Фланёр из старой Европы на пороге войны. «Здесь можно бродить часами, не подозревая, что фронт в часе езды». И Цвейг бродит часами, видит сапожников за работой, видит свою «Марию Стюарт» в витрине книжного магазина в соседстве с опусами Гитлера, книгой Форда против евреев[78] и «тому подобной чепухой». Он видит потрясающе красивых людей, ослов, упряжки волов, юркие автомобили и «великолепные воплощения Гойи – старух с растрепанными, потными, пыльными волосами, грязными ногами, шествующих с царским достоинством». Цвейг околдован, изумлен, восхищен, он бродит по краю поля битвы, которое станет полигоном для грядущей великой войны, и находит все чудным и живописным. Два часа в Испании стоят целого года в Англии, восторженно записывает он в дневнике. И тут же фраза: «Как в свое время в Вене». Цвейг догадывается, что перед ним предвестники нового мира и окончательного крушения его мира, иначе он не упомянул бы о Вене былых времен, но в последний раз он не желает, чтобы это было правдой. В последний раз он хочет видеть только красоту, красивых людей, добро в мире. Испания перед бездной, счастливые люди, «кусочек волшебства».

Но снова открытое море, работа над романом, одиночество и, наконец, Бразилия.

* * *

Пожалуй, никогда еще Стефан Цвейг не был так ошеломлен, так счастлив, горд и уверен в себе. Как далеко от него старая Европа, как близка ему восторженность бразильцев. Солнце, свет, пляжи, сердечность людей. Страна его боготворит. Кажется, все, кого он встречает, читали его книги, и он не устает повторять в своем дневнике «чудно, чудно». Рио он воспринимает как счастливейшую смесь «Мадрида и Лиссабона, Нью-Йорка и Парижа». Куда бы он ни пришел, его окружает эйфория, он читает свои книги перед тысячными толпами, раздает сотни автографов каждый день, его принимают министр иностранных дел, президент, везде он получает подарки: огромную кофеварку, лучший в мире кофе, сигары. От этого человеческого тепла он, еще вчера видевший, как его работа поглощается тьмой ничтожности, мгновенно обретает новое мужество. Вихрь счастья. «Все чувствуют, что здесь готовится великое будущее». И Стефан Цвейг чувствует это вместе со всеми уже несколько дней.

И тогда он решает подняться высоко в горы[79]. Старый император Дом Педру проводил здесь лето, когда внизу, у моря, на Копакабане, было невыносимо жарко. Стефан Цвейг хочет увидеть этот другой город, Императорский дворец, ставший теперь музеем, и там же возвышающийся Стеклянный дворец. И Бразилию, и море – все это ему хочется увидеть сверху. Окинуть взглядом пейзаж, а заодно и оглянуться на старую Европу. Ибо каждый день его преследует по пятам один и тот же невысказанный вопрос: возможна ли здесь новая жизнь как продолжение старой?

Цвейг уже понимает, что не останется в большом городе, на побережье. Море людей, его обязательства перед ними, их права на него – нет, это не для него. Ни за какие коврижки. Конечно, огромное счастье, о котором можно только мечтать, – чувствовать, что тебя любят здесь, в этой стране будущего, любят так, как больше нигде. Но жить в этом танцующем мегаполисе? Исключено. Да и лето слишком жаркое, и не только для императора.

Путь наверх – тоже испытание. Идешь все время вверх, все выше и выше. И идет мелкий дождь. Внизу туман, сколько ни гляди. Природа непобедима; немыслимо вообразить, что люди когда-нибудь смогут вытеснить отсюда тропический лес. Верхний город тянется вдоль долины, зеленые горы справа и слева, посередине – бурая речушка, по краям дороги тропинки, люди прогуливаются под большими зонтами. Воздух бесподобный, ветра нет, но свежо, зелено и приятно веет прохладой. Стефан Цвейг сразу решил полюбить эту страну. Он приехал сюда с решимостью быть очарованным. Он не желает замечать темные стороны этого нового мира: диктаторский режим президента Жетулиу Варгаса, выдворение из страны еврейки-коммунистки Ольги Бенарио Престес[80], антисемитскую литературу влиятельного фашистского движения «Бразильских интегралистов», законы, ограничивающие свободу иммигрантов. Ничего этого Цвейг видеть не хочет. Он хочет любить.

Еще в декабре 1932 года он набросал со своим аргентинским переводчиком и литературным агентом Альфредо Каном план путешествия: две недели в Аргентине и затем на дирижабле в Бразилию – вот что вертелось у него в голове, когда он писал в эйфории: «Южная Америка – это маяк живой надежды для нас, культурно мы гораздо более тесно связаны с этими странами, чем с Северной Америкой, и духовная связь с ними мне кажется намного глубже, наконец, это terra incognita, иная сфера для нас».

Политические события в Европе того времени помешали его планам, но любовь к Бразилии и Южной Америке зародилась в нем задолго до того, как он ступил на этот континент.

И вот теперь он стоит под моросящим дождем в горах Бразилии. Нет, по правде говоря, здесь мало что напоминает о перевале Земмеринг на его старой родине. Но неискоренимо это желание помнить, желание открыть в новом мире свой мир, старую родину. Видит ли он сейчас маленький беленый домик, прижавшийся к горе? Маленький сад перед ним, террасу под выступающей крышей? «Мы будем просто жить». Утопия Остенде. Станет ли она реальностью здесь? Почему бы нет.

* * *

Как все изменилось для Йозефа Рота этой осенью. Едва уехал Стефан Цвейг, как на него посыпались несчастья. Сначала пришло письмо от американского издателя Бена Хюбша. Он извещал Рота о том, что более не намерен публиковать его книги. Тяжелый удар, ведь в финансовом отношении американский рынок – чуть ли не единственная надежда для потерявших родную аудиторию немецкоязычных писателей в изгнании. Лион Фейхтвангер, Эрих Мария Ремарк, Томас Манн и Стефан Цвейг – все они получали львиную долю доходов из США. И его, Рота, голландские издатели выдавали ему высокие авансы, тоже учитывая доходы от продаж лицензий в США и Англии. После письма Хюбша Йозеф Рот понял, что, пока он в изгнании, рассчитывать на приличный доход от своих книг не приходится, сколько бы он ни писал, сколько бы ни продавал идей для новых романов параллельно издательствам De Lange, Querido и De Gemeenschap.

В день отъезда Цвейга в Бразилию Рот отправляет ему письмо: «Я очень хотел написать вам что-то радостное, но, увы, пишу о грустном. Хюбш просто расторг со мной договор». Цвейг давно ожидал этого, он сам сообщил издателю о снижении качества книг Рота. Однако теперь он понял, что это означает лично для него: его ответственность, его финансовая ответственность за друга возросла. И похоже, что она слишком велика для него одного.

Панике Рота нет предела. Цвейг оставил ему достаточно денег, так что несколько недель он мог бы жить беззаботно. Кроме того, он не только закончил очередной роман, «Неправильный вес», но и начал новый, «Сказку 1002-й ночи». Правда, Querido и De Lange его отвергли, но зато De Gemeenschap готово заплатить солидный гонорар три тысячи гульденов, половину из которых Рот уже получил в качестве аванса. Но этот аванс тут же крадет у него в Амстердаме, куда он приехал вместе с Койн на переговоры с издателем, молодой голландец Андрис ван Америнген, который подвизался секретарем у Рота. Весь аванс пропал, вместе с деньгами Цвейга. В это же время за нарушение паспортного режима задерживают Ирмгард Койн, ей угрожают депортацией в Германию, а Рот, без гроша в кармане, больше не может оставаться в Голландии. Но благодаря случаю, а точнее, дружелюбному чиновнику Койн получает пятидневную визу в Бельгию и транзитную визу во Францию, и вдвоем они наконец отправляются в Вену через Брюссель и Париж. Австрия теперь единственная страна, в которой Койн разрешено находиться без визы. Они останавливаются в отеле Bristol, где у Рота по-прежнему настолько прочная репутация, что им не нужно сразу оплачивать счета. У обоих нет денег. Аллерт де Ланге по политическим соображениям и из страха перед гитлеровской Германией отказывается публиковать новый роман Койн «После полуночи». Они шлют во все концы письма, моля о помощи, и только старый, верный, очарованный Арнольд Штраус не скупится и посылает им из Америки деньги. На них-то они какое-то время и живут.

Подобно тому, как Стефан Цвейг, как бы повторяя опыт 1914 года, едет на войну и прибывает в новую Вену, и Рота ждет аналогичное путешествие: «Лемберг по-прежнему наш». Город давно уже не австрийский. Но родственники Рота все еще живут там, и Рот, которого пригласили с лекционным туром весной 1937 года в Польшу, в декабре 1936-го отправляется на свою старую родину. К пейзажам, к людям, по которым истосковался. В Остенде он купил большой мешок, с ним желал отправиться в странствия, как его еврейские предки, говорил он опешившей Ирмгард Койн. Позже Койн вспоминала, что он почитал кротких восточных евреев своей родины едва ли не святыми, чьей простоты и человечности не было у западных европейцев. Он считал себя обязанным снова их навестить, вернуться в Галицию. «Я не был там целую вечность. Я должен увидеть ее снова», – говорил он подруге.

Они живут в гостинице. Рот не пожелал квартировать у родственников. «У евреев такие маленькие рюмки», – объясняет он.

* * *

Этой зимой 1936/37 года Рот снова возрождается. Только здесь, на родине, говорит Ирмгард Койн, ему не нужно постоянно играть кого-то, кем он не был. «Только там, у своих истоков, он не был расколот на тысячи фрагментов. Он гордился знакомством с самыми бедными евреями, вроде тех, к которым однажды привел меня, жившими в подвале, где свечи горели даже днем. Он сидел с ними за столом и говорил на идише, и нельзя было не почувствовать его любовь к людям и не полюбить его самого». Только в Броды он не хочет. «Воспоминания, – догадывается Койн, – равно хорошие и плохие слишком взволновали бы его».

С кузиной Паулой Грюбель он ходит на еврейское кладбище, бродит вдоль рядов могил и читает вслух имена умерших. «Здесь покоится много хороших людей», – говорит он Пауле.

В «Землянике», этом недописанном романе о родине, Йозеф Рот пишет: «Я шел по улице, которая вела к кладбищу. На самом деле я хотел идти в противоположном направлении – на вокзал. Но, должно быть, перепутал направления. А возможно, я подумал тогда, что вокзал откроется лишь утром, между тем кладбище остается открытым всю ночь. В мертвецкой горел свет. Там вместе с мертвецами спал старый Пантелеймон. Я знал его, он тоже знал меня. Потому что в нашем городе принято гулять на кладбище. В других городах есть сады или парки. А у нас кладбище. Дети играют среди могил. Старики сидят на могильных камнях и нюхают землю, которая состоит из наших предков и очень богата».

Йозеф Рот чувствует, что все это видит в последний раз. Он «тощий, как скелет», пишет Койн, весит не больше, чем десятилетний мальчик, только живот круглый. У него всего три зуба во рту, больное сердце, больная печень, и каждое утро его тошнит часами, и каждый раз Койн думает, что он умирает. Он злится на нее, ревнует, ни на миг не выпускает из виду и бредит. Проснувшись среди ночи, он ворчит: «Где фрау Койн?», а она отвечает, что фрау внизу, в ресторане, и чтобы он немедленно ложился спать. Он засыпает и наутро ничего не помнит. Арнольд Штраус, которому она описывает симптомы Рота, считает, что его печень продержится год-два, не больше.

* * *

Весной 1937 года по приглашению Фридерики Цвейг они вдвоем приезжают на несколько недель в Зальцбург и останавливаются в отеле Stein у подножия горы Капуцинов. Стефана Цвейга они видят лишь мельком. Он бледен, как призрак, и холоден. В этот день заключена сделка по продаже его дома. Он окончательно расстается с Австрией и прежней жизнью. На следующий день адвокаты в Вене договариваются о выплате алиментов и об условиях развода. Йозеф Рот жестоко уязвлен холодностью Цвейга. Куда делся его старый друг? Он не понимает, почему в эти дни Цвейг избегает с ним встреч. Не понимает и того, что Цвейг не в силах разрешить проблемы Рота. Рот обижен: «С говнюками вы общаетесь гораздо охотней, чем со мной», – пишет он из Зальцбурга в Зальцбург. Его старый спаситель не отвечает. В письме к Лотте Цвейг жалуется на «омерзительно пьяного Рота». А уже в декабре напишет Фридерике: «Какой прекрасный человек гибнет».

Да, Стефан Цвейг больше не может помочь, а пожалуй, и не хочет. Рот давно подозревает его в этом, кипит от возмущения и, однако, не теряет надежды на счастливый конец, на повторение их чудесного лета.

Еще раз июль 1936 года. Еще раз море. Еще раз Остенде.

* * *

И Рот не медлит. «Я хочу в Остенде. Там все будет напоминать мне о вас», – сообщает он 10 июля, отправляясь в путь. Вот и Hôtel de la Couronne, и парусники, и вокзал. «Остенде без тебя. Те же бистро, и все другое. Очень близкое и очень чужое. И то и другое в одночасье ужасно». Он шлет письма, полные тоски и любви. Он все еще надеется, что Цвейг приедет. Он просит денег. Цвейг присылает. Он пишет обо всех умерших этим летом друзьях, о ком написал некрологи в эмигрантских журналах. Но ему, Цвейгу, он не напишет некролог, нет, на этот счет не нужно питать иллюзий. «Вы близки мне не только духовно, но и телесно. Пуповина дружбы существует. А значит, нет между мною и вами расстояния, которое необходимо для некролога».

Его собственная смерть заставляет себя ждать. «К сожалению, конец откладывается. Умирать приходится дольше, чем жить», – пишет он, ставя точку в письме. Но после того как Рот вывел «Обнимаю вас», кудесник пасты и пиццы внизу страницы приписывает: «Салют! Альмондо, Остенде». И Рот добавляет еще строчку, что Флореаль, владелец дома с лоджией, где жил Цвейг, каждый день спрашивает о нем. И уже в полной эйфории: «Я только что встретил Альмондо во “Флинте”, где я пишу вам. Он подарил мне бутылку Verveine!!!»

Потом письма становятся все мрачнее и безысходнее. Стефан Цвейг не приедет. Однажды Рот видит, как двое полицейских уводят подозреваемого. Сначала он просто описывает эту сцену – с сочувствием и любопытством, затем его осеняет мысль, что он мог бы поговорить с этими полицейскими, дать им понять, что возникла путаница и они задержали не того. А тот, которого они ищут, это он. Тем самым он «предотвратит непоправимую катастрофу», пишет с надеждой Рот, но, пока выводит эти слова, он понимает, что «все это литература», и упускает шанс.

Наконец, 21 сентября, протрезвев, он сообщает: «До-рогой друг, сегодня я уезжаю. Я напрасно ждал встречи с вами».

Волшебное лето в Остенде больше не влияет на его жизнь. И Рот отправляется в Париж, по-прежнему надеясь увидеться с Цвейгом. Он просит, он умоляет, он вновь и вновь стращает своей скорой смертью. Он недоумевает, почему Цвейг палец о палец не ударит, чтобы повидаться с ним. И смутно осознает: Стефан Цвейг уже не может его спасти. Ни деньгами, ни общими планами, ни общими книгами.

* * *

В феврале 1938 года Стефан Цвейг с Лоттой приезжают в Париж. Наконец они встречаются, Рот в катастрофическом состоянии. Ирмгард Койн от него ушла. В последнее время он полностью зависел от нее и панически ревновал – она не могла и шагу ступить без того, чтобы он не изводил ее своими подозрениями. Позже она вспоминала: «В Париже я вздохнула с огромным облегчением, когда оставила его и отправилась в Ниццу с французским морским офицером. Было такое чувство, будто избавилась от невыносимого бремени».

Почти два года они были самой экстравагантной парой среди эмигрантов: молодой старик и мудрая светская львица, безнадежный пьяница и веселая пьяница, два воина, противостоящие гибели – гибели мира и, очень скоро, собственной. Водоворот катастрофы все глубже затягивал Ирмгард Койн. Киш оказался прав. Рот победил, она пила все больше и скоро ни в чем не уступала ему, мастеру выпивки. При этом они не упускали возможности показать, что они прекрасная пара, заботящаяся друг о друге. Но все это давно позади. Он из последних сил цеплялся за нее, умоляя, как дитя. Никогда еще она не любила мужчину так сильно, как его, и никогда не полюбит. «Моя кожа сразу же сказала “да”». И ее душа, все, чем была Ирмгард Койн. Но в ее объятиях он исчез. Он становился все ничтожнее, бледнее, все зависимее от нее и превратился в блеклую тень. В Париже ей пришлось собрать в кулак всю волю; она давно боялась этого часа. Прощание было коротким, окончательным, беглым. Да, она бежала – она боялась, что умрет от жалости к нему. О прощании в Париже, их последней встрече она потом напишет: «Все было как всегда. Это был конец».

* * *

Но у Йозефа Рота еще остается последняя надежда. В эти месяцы он вместе с другими австрийскими легитимистами несколько раз навещал наследника австрийского престола, Отто фон Габсбурга, в его изгнании в Стиноккерзееле. Они придумали отчаянный план: предложить австрийскому канцлеру Шушнигу уйти в отставку, передав власть наследнику императора, и тем самым предотвратить надвигающийся аншлюс с нацистской Германией и спасти отечество. Отто фон Габсбург изложил этот план в письме Шушнигу, но Роту этого мало. Рот настолько верит в идеальность плана, что готов сделать все возможное, лишь бы воплотить его в жизнь. От этого теперь зависит и вся его жизнь. Цвейг, которому он сообщает о плане, старается не остудить прекрасный порыв старого друга, хотя, конечно, считает план вздорным. Позволит ли Шушниг втянуть себя в эту затею, позволит ли Гитлер сорвать его планы? Цвейг тоже любит старую Австрию и мечтает о ней. Но он достаточно проницательный и понимает, что политика – это не сказка. Естественно, он встревожен, узнав, какую роль отвел себе в этом плане Рот. Однако он не останавливает его. Он не может ни спасти его, ни образумить. Рот окончательно покинул мир разума. Что остается делать Цвейгу?

Йозеф Рот ни много ни мало решил отправиться в Австрию и лично убедить Шушнига принять план кронпринца. Это безумие. Немецкие войска уже на границе, вторжение вот-вот совершится. И остановить его собирается пьяный писатель в узких офицерских брюках, которые он теперь снова носит?

Да, таков план Йозефа Рота. И таким бравым героем он предстает перед Стефаном Цвейгом в последний раз. Первый еврейский писатель, покинувший нацистскую Германию после прихода к власти Адольфа Гитлера, и последний, кто въехал в Австрию перед тем, как там узурпировал власть все тот же Гитлер. Он приезжает поездом и просит доложить о себе канцлеру. Но Шушнигу не до Рота. Принять его изволил только шеф венской полиции Михаэль Скубл. И Роту он может сказать лишь одно: как можно скорее покиньте страну. Ваша жизнь в величайшей опасности.

11 марта Йозеф Рот возвращается в Париж. 12 марта австрийский народ ликует, встречая на площади Героев своих новых правителей. Отечества Рота и Стефана Цвейга больше не существует.

* * *

Друзья больше не увидятся. Каждый идет своей дорогой до конца. И до него уже недалеко. Йозеф Рот заверил Цвейга в том, что не будет писать о нем некролог. Он уже догадывается: это искушение ему не придется испытать, хотя он и на десять лет моложе, – его путь закончится раньше, чем путь Цвейга. Однако незадолго до смерти в книге, которую Цвейг уже не мог ни подредактировать, ни финансово поддержать, ни опубликовать, Рот все же пишет нечто о них двоих, своеобразный некролог об их дружбе. Эта последняя книга Рота – «Легенда о святом пропойце». Удивительно беззаботный человек шатается по Парижу. Бездомный, выпивоха, он живет в непролазной нужде. Его зовут Андреас, он «квартирует» под мостами и знает, что газеты удерживают тепло и согревают в холодные ночи. Он совершенно опустился. И вот однажды вечером встречает на сво-ем пути прилично одетого господина, который просит по-дружески принять от него довольно крупную сумму денег. Он называет несчастного пропойцу «братом». Тот отвечает, мол, не знал, что у него есть брат, но деньги ему, конечно, не помешают. Странная пара – богач и бедняк. Они связаны друг с другом, ибо не только нищий Андреас рад чудесному избавлению от голода, но и его богатый «брат» тоже уверяет, что он очень доволен, коль может отдать часть своих денег бедняку. И еще кое-что связывает эту братскую пару: не только бесприютный, бездомный Андреас ночует под моста-ми; оказывается, богатый господин – тоже бродяга, живущий под мостами. Так, некоторое время в этой последней книге Йозефа Рота чудо сменяет чудо. Но чудеса кончаются.

* * *

В мае 1939 года в Париже Йозеф Рот получает известие о том, что Эрнст Толлер покончил с собой в гостиничном номере в Нью-Йорке, – и теряет сознание. Фридерика Цвейг, которая была с ним, отвезла его в больницу, где он умер через несколько дней. Стефан Цвейг узнает эту новость в Лондоне, когда пишет письмо Ромену Роллану. Он потрясен и заканчивает письмо словами «Мы, изгнанники, не состаримся» и «Я любил его, как брата».

Таинственный поезд

Остенде больше не существует. Есть другой, новый город, с тем же названием. Немецкие войска вошли в Остенде 29 мая 1940 года. Они не встретили никакого сопротивления. В 1944 году авиация союзников подвергла город массированным бомбардировкам и почти полностью его разрушила. Сохранились жалкие остатки фасада вокзала. Набережная вдоль пляжа застроена белыми безликими домами, бульвар по-прежнему широкий, вымощен красным камнем. Повсюду бетонные скамейки, на которых никто не сидит. Сейчас ноябрь 2012 года, серое небо, безлюдно. Hôtel de la Couronne исчез, на его месте высится темный многоквартирный дом, именуемый «Ривьерой». Рядом – пустырь, в соседнем доме обои на стенах с серыми цветочками. Парусники в гавани. На них никто не плавает. Дальше, у моря, где раньше был Maison Floreal, теперь желтое нежилое здание 60-х годов, на третьем этаже, на уровне бывшей лоджии, аляповатая вывеска «Сдается в аренду». На улице Лангестраат, где Альмондо угощал пастой двух своих знаменитых гостей, темная пивнушка Manuscript. Приветливый официант, уже подшофе, снимает пену с пивных бокалов на бельгийский манер с помощью деревянной палочки; фоном звучит «Crazy Mama» Дж. Дж. Кейла, «That’s All Right» Элвиса Пресли, «Sing, Sing, Sing» Луи Примы и «Mystery Train» Пола Баттерфилда. Четверо мужчин сидят за барной стойкой и молчат. Вид у них такой, будто они здесь живут. Море серое и гладкое, большие зеленые молы торчат в воде, пустынный широкий пляж. Ни одной пляжной кабинки, несколько ранних рождественских елок на ветру. В одном из закоулков, поднимающихся от набережной, стоит узкий старый дом. В витрине – маски, морские звезды на невидимых нитях, ракушки. Внутри, за прилавком из темного дерева, еще маски, старые фотографии на стенах. Лестница, красная ковровая дорожка ведет мимо крошечной кухни с красными эмалированными кастрюлями на плите наверх, в комнату, в ней пианино, картина с марширующими мертвецами во всю стену. Ваза с пыльными травами, еще ваза с черепом в дамской шляпке, снимок в фотоальбоме, на нем старый художник среди руин родного города. Дом Джеймса Энсора. Один из немногих домов той эпохи, сохранившихся до наших дней.

Ну а люди?

Эгона Эрвина Киша судьба занесла в Нью-Йорк, потом в Мексику, после войны он сначала вернулся в Нью-Йорк, затем в родную Прагу, где и умер 31 марта 1948 года после второго инфаркта. Шесть лошадей тащили катафалк с его гробом по улицам города, в то время как движение было остановлено. В конце панихиды спели «Интернационал». Артур Кёстлер добрался-таки до штаб-квартиры Франко, был арестован и угодил в камеру смертников, однако, протомившись три месяца, вышел живым и уехал в Лондон. Он отрекся от коммунизма, написал эпохальную ренегатскую книгу «Слепящая тьма» и 3 марта 1983 года добровольно ушел из жизни вместе с женой Синтией. Эмиль Верхарн 27 ноября 1916 года, садясь в уже отъезжающий поезд в Руане, где он выступал с антигерманскими лекциями о войне, сорвался с подножки вагона, попал под колеса и был задавлен. Семье предлагали упокоить его в Пантеоне, она отказалась, предпочтя похоронить на военном кладбище в Адинкерке, однако, опасаясь приближающихся немецких войск, его тело вскоре выкопали и перевезли в безопасную деревушку Вюльверингем, и только в 1927 году прах его окончательно упокоился в родном городе Синт-Амандс. Фридерику Рот, после того как ее родители эмигрировали в Палестину, перевели из психиатрической клиники Steinhoff в богадельню Mauer-Oehling, оттуда в 1940 году – в клинику под Линцем и там в июне того же года в рамках национал-социалистической программы эвтаназии ее умертвили. Ирмгард Койн после вторжения немецких войск в мае 1940 года скрывалась в Голландии. Она похудела на сорок килограммов, запойно пила, иногда ее видели на улице, иногда в пабе. Она хотела вернуться в Кельн. Ее брат писал другу: «Я не представляю, что с ней будет дальше, чисто в прагматическом смысле. Все, что ею написано, слишком враждебно, чтобы это ей простили. Страшно подумать, что делает судьба с жизнью, представляющей собой такую странную смесь легкомыслия и благородного стремления». Койн удалось вернуться, и помогла ей в этом новость о ее самоубийстве, которую с триумфом преподнес нацистский литературный журнал. Она тайно жила в Германии и на долгие годы была забыта читателями. В конце 1970-х годов ее творчество заново открыл журналист Юрген Серке. Последние три года жизни ее удивили: она пережила их как маленький литературный триумф. Скончалась она 5 мая 1982 года. Жизнь Кристианы Граутофф похожа на роман, у нее было много мужей, много любовников и много друзей. Она умерла 27 августа 1974 года в своей квартире в Мехико. Умерла так тихо, что скакавшая на ее кровати внучка Кристиана этого даже не заметила. Она описала свою жизнь. На ее смертном одре нашли записку, оборванную на полуслове: «Единственная причина, по которой я написала автобиографию всей своей кровью и потом…» Вилли Мюнценберг вышел из коммунистической партии в марте 1939 года, а в мае 1940-го оказался в лагере для интернированных, каковым стал парижский Stade de Colombe, где два года назад проводился чемпионат мира по футболу. Он надеялся, что его переведут на юг Франции. И надежды оправдались, в составе колонны, в которой находились также издатели Леопольд Шварцшильд, Курт Вольф и многие другие, он отправился в Шамбаран, недалеко от Лиона. Он отбился от колонны 21 июня. 17 октября его тело с веревкой на шее нашли в лесу близ Шарма. Он был мертв еще 21 или 22 июня. Отто Кац всю жизнь отдал партии, активно участвовал в создании Коммунистической партии Чехословакии, в 1952 году его вместе с другими руководителями, в основном еврейского происхождения, обвинили и казнили[81]. По легенде его прах смешали с зимней дорожной крошкой и развеяли на улицах Праги. Эткара Андре обезглавили 4 ноября 1936 года, несмотря на протесты международного сообщества. Пять тысяч заключенных тюрьмы Fuhlsbüttel объявили забастовку, а гестапо распорядилось, чтобы погребение прошло в строжайшей тайне. Стефан и Лотта Цвейг переехали в скромный домик в Петрополисе. Здесь Стефан Цвейг написал свою «Шахматную новеллу» и закончил «Вчерашний мир». 22 февраля 1942 года он пишет Declaraçāo, прощальное письмо миру. «Всем моим друзьям привет! Пусть они увидят рассвет после долгой ночи! У меня не хватило терпения, и я ухожу первым». О Лотте ни слова. Ее прощального письма не обнаружили. Герман Кестен прожил дольше всех. Он стал американским гражданином, жил в Нью-Йорке, потом в Риме и, наконец, в Базеле. Молодые немецкие писатели не проявляли к нему интереса. Однажды Ганс Вернер Рихтер, глава «Группы 47»[82], не желавший видеть в своей группе эмигрантов, все же пригласил Кестена и поэта Ганса Заля. «Это была ошибка, – записал в дневнике бывший солдат вермахта Рихтер. – Оба не выносили критики, оба сентиментальны и нелепо тщеславны, оба ожидали [от нас] комплекса вины». Сам Кестен в обзоре немецкой литературы за 1965 год сетовал на «нетерпимость молодых немецких писателей к авторам-эмигрантам, которых они больше не считают частью немецкой литературы или помещают в своего рода гетто. Естественно, те немногие из бывших изгнанников, кто еще жив, несколько задеты этим». Кестен умер в 1996 году. Ему было девяносто шесть лет. Джеймс Энсор умер 19 ноября 1949 года в родном городе в возрасте восьмидесяти девяти лет. Он похоронен на кладбище в дюнах Остенде. Оттуда открывается чудесный вид на море.

Благодарности

Прежде всего я благодарен Марселю Райх-Раницкому, с которым мы так много говорили о Йозефе Роте и Стефане Цвейге и который умер, когда я уже дописывал эту книгу.

Я признателен также Оливеру Матушеку за его энциклопедические знания о Стефане Цвейге, племяннице Лотты Альтманн Еве Альберман за беседу в лейпцигском кафе на фоне пурпурно-золотых обоев, Райнеру Иоахиму Зигелю за сведениями о Роте, которыми он так щедро делится, и Габриэле Крайс за прекрасную книгу об Ирм-гард Койн, Герхарду фон Хофе за семинар в Гейдельберге, посвященный Роту, и за то, что он быстро спровадил меня в Марбах, чтобы я прочитал письма Йозефа Рота, хранящиеся в зеленых коробках, Мику Лютцелеру за то, что во время суровой зимы он позвал меня на свой семинар, а значит, и на семинар Дэвида Бронсена, Альберту Остермайеру и Вернеру Фульду за их книгу о богине Толлера. И, конечно, я благодарен Юлии Циммерманн, Тобиасу Рютеру, Антонии Баум, Максиму Биллеру, Хельге Мальхов, Франку Ширмахеру, Улле Брюммер, Хорсту и Ренате Вайдерманн, Маттиасу Ландверу, Ангелике, Штефану, Георгу и Анике Лоф, Олафу Петерсену, Норе Халлер, Роберту Вентрупу, Флорентине Баркхаузен, Мартине Нагель, Луизе Шрайбер, Риверту Тоде, Рольфу и Биргит Вайдерман, всем воскресным критикам, литературным обозревателям. И отдельное спасибо Маше, Францу, Иде и Фрее.

Примечания

1

Цвейг, Стефан. Воспоминания о Эмиле Верхарне // Собр. соч. В 7. Т. 7. М.: Правда, 1963. С. 299.

2

Духовная любовь (греч.).

3

Здесь и далее, если переводчик не указан, я даю подстрочник. – С. К.

4

Перевод В. Брюсова. См.: Верхарн, Эмиль. В вечерний час // Собрание стихов (1883–1915). М.: АО Универсальная библиотека, 1915. С. 119.

5

Речь шла о том, что август Цвейг проведет в Кэйу-ки-бик, глухой бельгийской деревушке, где жил Верхарн.

6

Гуго фон Гофмансталь (1874–1929), которому в 1914 году исполнилось сорок лет, был назначен в отдел военного обеспечения Министерства внутренних дел, он писал пропагандистские тексты в основном для Neue freie Presse, крупнейшей в то время газеты Вены.

7

Цвейг получил место в военном архиве, куда ему помог устроиться один из его высокопоставленных друзей.

8

Цит. по: Цвейг, Стефан. Вчерашний мир. М.: Радуга, 1991. С. 211.

9

Имеется в виду Антон Киппенберг (1874–1950), владелец издательства Insel-Verlag в Лейпциге, где вышло большинство произведений Цвейга.

10

Инстербург – город в Восточной Пруссии, ныне Черняховск в Калининградской области.

11

Производное от Моисей.

12

У автора неточность. Рот перевелся в Венский университет в 1914 году.

13

Соломон Моргенштерн (1890–1976) – журналист Frankfurter Zeitung, автор книги «Бегство и конец Йозефа Рота» (своеобразный ответ на роман Й. Рота «Бегство без конца»).

14

Главный герой романа «Волшебная гора» Томаса Манна.

15

Цвейг. Вчерашний мир. С. 211.

16

Согласно регламенту, введенному в 1756 году Фридрихом Великим, евреи, проживавшие в Пруссии, делились на две категории: Geduldete Juden («терпимые евреи») и Schutzjude («покровительствуемые евреи»).

17

Republikanischer Schutzbund (нем.) – военизированная организация Социал-демократической партии Австрии, созданная в 1923 году и действовавшая до 1936 года.

18

Цит. по: Рильке Р. М. Песнь о любви и смерти корнета Кристофа Рильке // Собр. соч. В 3 т. Т. 3. М.: Престиж Бук, 2012. С. 39.

19

Перевод Н. Вильмонта.

20

Цвейг С. Незримая коллекция // Собр. соч. В 10 т. Т. 2. М.: Терра, 1996. С. 42–43.

21

Momiers – насмешливое название возникшей в 1814 году в Женеве религиозной секты, близкой к методистам. Разновидность кальвинистского иезуитства.

22

Имеется в виду франкоговорящая, или романская, часть Швейцарии.

23

То есть «Неправильный вес» (1937).

24

Фридерика Рейхлер заболела в конце 1920-х годов, врачи диагностировали у нее шизофрению. В 1940 году она, как и многие другие пациенты психиатрических клиник, была убита нацистами.

25

Термином «асфальтовая литература» геббельсовская пропаганда обозначала произведения «городских писателей без корней», к которым причислялись Бертольт Брехт, Лион Фейхтвангер, Эрих Кестнер и др.

26

Reichsschrifttumskammer (нем.) – создана в 1933 году по инициативе Министерства народного просвещения и пропаганды Третьего рейха; ее президентом был Йозеф Геббельс.

27

Цит. по: Койн И. После полуночи / Пер. с нем. В. С. Вальдман. Л.: Художественная литература, 1938. С. 60.

28

Имеется в виду публицист и репортер Эгон Эрвин Киш и его жена Гизела.

29

Речь идет о движении, инициированным в 1933 году Коминтерном.

30

Речь идет о кинотовариществе «Межрабпом-Русь», созданном в 1923 году. В 1948 году переименовано в Киностудию имени М. Горького.

31

Вильгельм Мюнценберг (1889–1940) в детстве работал на обувной фабрике, его отец был трактирщиком.

32

Один из водных каналов Берлина.

33

В 1935 году Кёстлер, сотрудничавший тогда с Западным бюро пропаганды Коминтерна, получил задание написать роман «Бравый солдат Швейк снова идет на войну». Он написал около ста страниц, когда было принято решение отменить проект нового «Швейка» как пропагандирующий пацифизм.

34

Вильгельм Пик и Вальтер Ульбрихт после прихода к власти Гитлера находились в Москве и были просталински настроены. Первый с 1935 года возглавлял компартию Германии, второй представлял ее в Коминтерне. Мюнценберг, как известно, критиковал политику сближения СССР и Германии, в частности пакт Молотова—Риббентропа 1936 года.

35

Основателем и издателем газеты был Леопольд Ульштейн. После его смерти в 1899 году издательское дело перешло к его сыновьям, которые в 20-е и 30-е годы взялись за издание книжных серий; среди их авторов были Ремарк, Фейхтвангер, Брехт, Генрих Манн и др.

36

Зепп – производное от имени Йозеф на верхненемецком диалекте.

37

Речь идет об Отто Габсбурге, сыне последнего австрийского кайзера Карла, умершего в 1922 году.

38

Курт Шушниг был федеральным канцлером Австрии с 1934 по 1938 год. Его политика, направленная на создание второго по значимости немецкого государства, получила название «австрофашизм».

39

Старший сын Томаса Манна, писатель, критик.

40

Старшая дочь Томаса Манна, актриса, журналистка.

41

Швейцарская писательница, путешественница, фотограф. В 1933 году вместе с Эрикой и Клаусом Манн участвовала в создании антинацистского кабаре «Перечная мельница».

42

Койн И. После полуночи. С. 197.

43

Hochdeutsch (нем.) – классический литературный немецкий язык.

44

Немецкий боксер-тяжеловес, чемпион мира в 1930–1932 годах.

45

Анни Ондра, киноактриса.

46

Я кое-что увидел (англ.).

47

«Штурмовик» – нацистский иллюстрированный, еженедельник. Выходил в Нюрнберге.

48

Имеется в виду военное вторжение Италии в Эфиопию в 1934 году.

49

В письме, оставленном демократическим правительствам, он писал: «Я отдаю свою жизнь в надежде, что моя смерть напомнит руководителям Лиги Наций об их долге перед евреями, национальными меньшинствами и малыми нациями».

50

Sturmabteilung (SA) – штурмовые отряды, боевая организация нацистской партии.

51

Эткар Андре был обезглавлен 4 ноября 1936 года.

52

Немецкоязычная «Парижская ежедневная газета», издавалась немецкими эмигрантами, выходила с 1936 по 1940 год.

53

Густав Грюндгенс, немецкий актер и режиссер, в 1926–1929 годах был женат на Эрике Манн, сестре Клауса Манна.

54

Разновидность биографического романа, где за вымышленными персонажами скрыты реальные исторические личности; предполагает так называемый ключ, то есть список имен прототипов.

55

«В стране кисельных берегов» – так называется роман Генриха Манна, дяди Клауса Манна, вышедший в 1900 году. Его герой – молодой честолюбивый провинциал, приехавший в столицу для того, чтобы выбиться в люди. Но, в отличие от героев Стендаля и Бальзака, он, подобно герою «Милого друга», представляет собой тип авантюриста более мелкого и пошлого.

56

Хаксли О. Л. О дивный новый мир. М.: АСТ, 2020. С. 11.

57

Фильм вышел в 1936 году под названием «Грехи человека» (Sins of Man).

58

Немецкое слово Mann подчеркивает мужественность, это и мужчина, и муж, и воин, тогда как es (оно, это) часто даже не переводится.

59

Старейшая и крупнейшая берлинская газета либерального направления, закрытая нацистами в 1934 году.

60

Речь идет о младшем брате императора Франца Иосифа, в 1864 году ставшем императором Мексики. Авантюра закончилась тем, что через три года его свергли и расстреляли.

61

Франц Карл Иосиф Австрийский (1802–1878) – отец императора Франца Иосифа и Максимилиана Мексиканского. Намек на то, что настоящим отцом Максимилиана был Наполеон II.

62

Bronsen D. Joseph Roth. Eine Biographie. Köln: Kiepenheuer und Witsch, 1974.

63

Перевод Веры Менис.

64

Фукс (Fuchs) на немецком – лис.

65

Здесь и далее перевод Эллы Венгеровой.

66

Имя Марнефеш означает человека, которого Бог подверг суровому испытанию, а значит, и избрал своим орудием.

67

Перевод Анны Шибаровой.

68

Здесь и ниже перевод Анны Шибаровой.

69

Имеется в виду соглашение 11 июля 1936 года, которое гарантировало Австрии независимость как «второму германскому государству».

70

Зальцбургский ежегодный музыкальный фестиваль, один из наиболее известных в мире.

71

Байройтский, или Вагнеровский, оперный фестиваль в нацистской Германии был политизирован и использовался в пропагандистских целях.

72

Здесь: со стажем (франц.).

73

По сути, это чернорабочий, который убирает в каютах, драит палубу и всегда на посылках.

74

Перевод С. Фридлянд. См.: Цвейг С. Книга как врата в мир // Собр. соч.: В 10 т. Т. 10. М.: Терра, 1997. С. 287–288.

75

Перевод Н. Холодковского. Цитата из «Фауста» Гёте.

76

Грузовой фургон.

77

Heimwehr (отряды самообороны) – националистическая военизированная организация, действовавшая в Австрии с 1919 по 1938 год.

78

Имеется в виду антисемитская книга «Международное еврейство», написанная и изданная в 1922 году автомобильным магнатом Генри Фордом.

79

Речь идет о горном массиве Серра-дуз-Органс, где находится город Петрополис, бывшая летняя резиденция императора Бразилии Педру II.

80

Власти Бразилии в 1936 году выдали Ольгу нацистской Германии, где она сначала находилась в тюрьме, потом в концлагере Равенсбрюк, а в 1942 году была удушена отравляющими газами в ходе одного из медицинских экспериментов над заключенными. Ей было 34 года.

81

Имеется в виду «дело Сланского», по которому были арестованы и обвинены в «троцкистско-сионистско-титовском заговоре» 14 высокопоставленных партийных деятелей (из них 11 евреи), в том числе генеральный секретарь КПЧ Рудольф Сланский. Отто Кац был повешен.

82

Литературный кружок в Федеративной Республике Германия, возникший в 1947 году и объединивший писателей послевоенного времени.

Content

Фолькер Вайдерманн
Остенде. 1936 год: лето дружбы и печали

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Таинственный поезд

Благодарности

Примечания