Юкио Мисима

Игры зверей

Yukio Mishima

KEMONO NO TAWAMURE

Copyright © The Heirs of Yukio Mishima, 1961

Издание подготовлено при участии издательства «Азбука».

© С. И. Логачев, перевод, 2024

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Иностранка®

Пролог

Трудно представить, что эта фотография сделана за несколько дней до того злосчастного инцидента. На ней у всех троих счастливые, радостные лица. Лица людей, доверяющих друг другу. По-другому не скажешь. Фотографию сразу подарили настоятелю храма Тайсэндзи, и он до сих пор бережно хранит этот клочок картона.

Иппэй Кусакадо в белой в крапинку юкате[1], Юко в белом платье и Кодзи в белой рубашке поло и белых брюках стоят на причале у склада, где хранятся такелаж и снасти; они стоят под жарким летним солнцем, и на воду ложатся их тени. На фоне сияющей белизны рельефно выделяются лишь загорелые лица; снимок четкий, хотя кадр чуть размыт – немного сбился фокус. Впрочем, это неудивительно: они попросили лодочника сфотографировать их, и тот сделал снимок с борта своей мелкой посудины, а какой бы спокойной ни была вода, лодка все равно слегка покачивалась на волнах.

Дело было в западной части Идзу[2], в маленьком рыбацком порту Иро, расположенном на восточном берегу глубокого залива. На западной стороне залив, примыкая к горам, раскинул в стороны похожие на щупальца рукава, окруженные каменной твердью. В порту была своя маленькая верфь, цистерны для горючего и два-три склада, где хранились сети и рыболовные снасти. По суше сюда было не попасть, поэтому от верфи до цистерн и от цистерн до складов местным жителям приходилось добираться на лодках.

Трое отчалили из гавани на маленькой лодке, и пирс, на который они взобрались, чтобы сфотографироваться, принадлежал одному из складов.

– Вон там будет идеально! Давайте там!

Юко стояла в лодке, пристроив на плече зонтик от солнца. Она уже выбрала место для съемки и издали отдавала распоряжения.

Был август, рыболовный сезон заканчивался; многие рыбаки уже перебирались к берегам Хоккайдо и побережью Санрику для лова сайры, поэтому за последнюю неделю лодок и баркасов в порту заметно поубавилось. Небольшой залив сразу стал как-то просторнее.

Уехали не только рыбаки. И Киёси, которому дали отпуск в силах самообороны, и Кими, работавшая на фабрике музыкальных инструментов компании «Тэйкоку гакки», последовали примеру Мацукити, отправившегося ловить сайру, покинули родные места и вернулись в Хамамацу. Короткие летние романы закончились, и новая гавайская гитара с вырезанной на ней английской надписью, должно быть, сейчас лежала на коленях сидящего в казарме Киёси.

Кодзи протянул Иппэю руку, помог ему вылезти из лодки, и все трое забрались на причал, как будто нарушив своим вторжением хрупкий порядок, сложившийся на этой полоске бетона, выбеленной знойным солнцем уходящего лета, тонкий поэтический ландшафт, непривычный к человеческому присутствию.

Перед складским строением на бамбуковых стойках были небрежно развешены для просушки рыболовные сети – они удачно обрамляли пейзаж. Здесь же лежали мачта и смотанные швартовочные канаты. Вокруг царило спокойствие, навевая воспоминания о морских прогулках и отдыхе после тяжелых трудов. Тихое дыхание ласкового бриза в солнечных лучах, выкрашенная в голубой цвет большая дверь склада, густые заросли высокой травы между складами, ниточки паутины между стеблями, белые цветы дикой хризантемы, пробившиеся сквозь трещины в бетонных плитах. Рыжие от ржавчины железки, ржавая проволока, крышка от садка для рыб, лесенка…

Царила пугающая тишина; трое стояли и смотрели на поверхность моря, где отражались безмятежные облака и горы. Около причала, где вода была особенно прозрачной, отчетливо виднелась стайка мелких рыбешек, шнырявших среди бледных водорослей, а у самого берега дробились на тысячи осколков силуэты белых летних облаков.

Юко переступала по разложенным на земле сетям и вдруг остановилась, заметив похожие на кровь брызги на ослепительно сверкавшем на солнце бетоне. Кодзи тут же заявил:

– А, это красная охра. Красили что-то, вот и набрызгали.

Когда дрожащая тень от зонтика в руке Юко надвинулась на капли, они сразу почернели.

– Давайте здесь.

Кодзи, самый молодой из них, взялся руководить и поставил Иппэя и Юко перед первым складом. Юко пожаловалась, что за сетями их будет видно только по пояс.

– Вот и хорошо, – отрезал Кодзи. – Для художественности так и надо. Будем как три рыбки, попавшиеся в сети.

С этими словами он снял с плеча фотоаппарат и принялся его настраивать.

Он прав, подумала Юко. Три рыбки, угодившие в сети греха.

* * *

Иппэй, как всегда, повиновался и с неизменной улыбкой встал на свое место.

Ему исполнилось сорок. Лицо у него было худое, но с правильными чертами, со здоровой, гладкой и блестящей кожей. При ходьбе Иппэй прихрамывал на правую ногу, а медлительные и неловкие движения порой придавали ему утонченно-элегантный вид. Своей ухоженностью он целиком был обязан заботе и стараниям жены, Юко. Приглядевшись, можно было заметить, что свою вечную улыбку он носит как-то рассеянно, будто постоянно чем-то озадачен. Несмотря на неусыпный контроль жены, юката и пояс на Иппэе висели так, словно того и гляди свалятся к ногам. И не потому, что Иппэй не привык к такой одежде. Создавалось впечатление, будто тело и юката существуют как бы сами по себе, отдельно друг от друга.

Поддерживая мужа под руку, Юко повернулась к камере, к слепящему солнцу. Под его прямыми лучами ее лицо утратило подвижность и теперь походило на пустую и прозрачную поверхность зеркала.

Округлое, с красивыми чертами лицо Юко лишь немного портили тонкие губы. Любые страдания она умела скрыть легким макияжем, но при этом казалось, будто она, силясь глотнуть воздуха, изо рта извергает тихое, невидимое пламя – ну когда же кончится это мучение?! Одним словом, она не создана была молча терпеть пытку. Ее большие влажные глаза, пухлые щеки, нежные мочки ушей и даже слегка задумчивая улыбка, когда она отвечала Кодзи, – все свидетельствовало о душевных муках. Тем не менее Юко вовсе не выглядела усталой – ее невероятной стойкости и выдержке можно было позавидовать.

– Еще не готово? – поинтересовалась Юко, складывая зонтик. Она произнесла это грудным чувственным голосом, вызывавшим в воображении образ маленькой комнаты, пропитанной запахом перестоявших цветов.

Кодзи протянул руку, передал фотоаппарат старому Тэйдзиро, стоявшему в лодке, объяснил, как устанавливать выдержку. Загорелый дочерна Тэйдзиро в одних трусах до колен и с головой, обмотанной полотенцем, уткнулся в видоискатель с таким видом, будто высматривал рыбу в прозрачном стеклянном аквариуме.

Кодзи проворно подскочил к стоявшей перед складом паре, пристроился рядом с Юко и, как будто так и надо, приобнял ее за гладкое плечо. Она столь же естественным жестом взяла правую руку мужа, застывшего слева от нее, и положила себе на другое плечо.

– Какой яркий свет, прямо ослепляет, – проговорил Кодзи. – Еще чуть-чуть.

– Ну да, еще чуть-чуть, – проворковала Юко, стараясь не засмеяться и удержать выражение лица, приготовленное для фотоснимка. А потом добавила, едва приоткрывая тонкие губы: – Было бы здорово так же и могилы устроить – три рядом…

Двое мужчин не ответили – видимо, не расслышали, что она сказала.

Внизу, у причала, Тэйдзиро все еще тщательно готовился к съемке. Стараясь не раскачивать лодку, старый рыбак крепко упирался ногами в ее дно; мышцы на его плечах бугрились и блестели в лучах солнца.

Несмотря на тишину, плеск воды гармонично вплетался в воздух, и трое на причале не слышали щелчков затвора.

* * *

Иро – типичная рыбацкая деревушка, но на востоке, ближе к горам, простираются возделанные поля. Если пройти мимо почты, ряды домов вскоре кончатся и дорога через рисовые поля приведет к деревенскому святилищу. А если повернуть направо, поднимешься прямиком к новому кладбищу на горном склоне.

У подножия горы струится ручеек, а за ним начинается лабиринт могил, достигающий середины склона. Чем ниже по склону, тем лучше надгробия – и камни больше, и обустроены захоронения красивее. Здесь дорога превращается в узкую, посыпанную галькой тропинку, которая, петляя между могилами, тянется вверх. Каменная стена перед рядами могил начала осыпаться, в щелях между обвалившимися камнями прочно укоренились летние травы. На горячем булыжнике, расправив сухие крылья, музейным экспонатом застыла стрекоза. В воздухе пахнет чем-то похожим на лекарства. Вместо бамбуковых и каменных ваз в этих краях используют наполовину зарытые в землю пивные банки; вода в них помутнела, во многих торчат засохшие ветки бадьяна.

Человек, который поднимется сюда до заката, не испугавшись туч комаров, будет вознагражден замечательным видом на Иро.

За зелеными рисовыми полями виден храм Тайсэндзи. Дальше, на южном склоне горы, мерцают в лучах заходящего солнца остатки стекол заброшенных теплиц, принадлежавших семье Кусакадо. Чуть в стороне виднеется черепичная крыша их опустевшего дома.

На западе мимо маяка ползет по заливу черный силуэт небольшого грузового судна. Видимо, оно следует из Осаки, везет железную руду из шахт Тои и сделает остановку в порту Иро. Его мачта бесшумно проплывает мимо крыш домов; в рассеянном вечернем свечении она ярче, чем луч маяка, и отсюда, с высоты, видна лишь эта узкая полоска.

Из домов отчетливо слышны звуки работающего телевизора. Из громкоговорителя рыболовецкого кооператива по горному склону разносится голос: «Членам команды „Кокура-мару“! Всем собраться завтра после завтрака. Готовимся к отплытию».

О приближении ночи можно судить по лучу маяка, который с каждой минутой сияет все ярче. В сумерках надписи на надгробиях почти не разобрать. Захоронение семьи Кусакадо, затерявшееся в углу кладбища среди других могил, отыскать нелегко. Вопреки протестам большинства жителей деревни настоятель храма Тайсэндзи на вверенные ему деньги соорудил такие надгробия, о каких его попросили. В маленьком углублении на склоне горы тесно прижались друг к другу три небольших новых камня. Справа похоронен Иппэй. Слева – Кодзи. И в центре между ними – надгробие Юко. Даже в сумерках оно выглядит нарядно – на камне киноварью написано ее посмертное буддийское имя. Под этим камнем, в отличие от двух других, прах пока не лежит.

Краска еще свежая, и, когда спускаются сумерки, на фоне множества белых могил выделяется только эта надпись, напоминающая о яркой помаде на тонких губах Юко.

Глава первая

Кодзи размышлял о солнечном свете, яркие лучи которого заливали проход к душевым кабинам, каскадом падали на подоконник, растекаясь по нему, как по листу глянцевой белой бумаги. Он с почтением и любовью относился к льющемуся через окно свету, хотя сам не знал, чем вызвано это чувство. Свет – божественное благоволение, нечто по-настоящему чистое, девственное, как расчлененное белое тело убитого младенца.

Лето только начиналось. Облокотившись на парапет верхней палубы, Кодзи удивлялся, что благодатные лучи утреннего солнца, в которых купалось его тело, в это же мгновение где-то далеко-далеко сливаются со слабым светом его разрозненных возвышенных воспоминаний. Трудно поверить, что и те и другие лучи состоят из одного вещества.

Способен ли взгляд, проследовав за этими всепроникающими лучами, дотянуться до их чистейших кончиков, подобно тому как рука, что тянется к большому сияющему знамени, в конце концов касается кончиками пальцев его прохладной бахромы? И если способен, являются ли эти чистые кончики конечной точкой солнечных лучей? Или же на самом деле они – далекий источник неиссякаемого солнечного света у нас перед глазами?

Кодзи стоял на борту «Рюгу-мару № 20», следовавшего вдоль западного берега из Нумадзу до Идзу. На верхней палубе спинками друг к другу стояли скамейки, пассажиров было мало, брезентовый тент, защищавший от солнца, хлопал на ветру. На берегу высились причудливой формы скалы, похожие на черные средневековые замки, высоко в небе беспорядочно сновали яркие кучевые облака.

Волосы Кодзи еще не отросли настолько, чтобы их потревожил настойчивый ветер. Его облик – лицо с правильными и твердыми чертами, подобное лицу средневекового самурая, и хрящеватый нос – свидетельствовал о том, что он умеет без труда контролировать эмоции, и в то же время указывал на скрытную натуру. Когда Кодзи пребывал в хорошем расположении духа, он думал, что его лицо похоже на искусно сделанную резную деревянную маску.

Дымившаяся сигарета не доставляла особого удовольствия. Ветер сразу уносил аромат дыма и вкус табака. Но Кодзи не выпускал сигарету изо рта и продолжал глубоко затягиваться, пока окончательно не перестал что-либо чувствовать, а в затылке не появилась странная горькая ломота. Он сам не знал, сколько сигарет выкурил с тех пор, как в девять тридцать утра судно вышло из Нумадзу.

Кодзи не переносил качку, волнение сверкающего на солнце моря. Для его непривычного взора обширная картина окружающего мира была лишь расплывчатой чередой разрозненных, ослепительно сияющих объектов. Кодзи вновь обратился мыслями к зрелищу проникавшего через окно света.

Рассеченный свет. Нет более жестокого и трагического зрелища, чем чудесный, удивительный солнечный свет, расчлененный крестом черной решетки.

Кодзи любил солнечный свет, но когда, затертый в плотной толпе, быстро шагал вместе с людской массой, ему было не до света и он ничего не замечал. Впереди была баня, перед которой выстраивалась очередь. Каждые три минуты изнутри доносился унылый гудок, сопровождавшийся громким шумом воды. Плеск тяжелых мутных струй, эхом отражавшийся в ушах, рисовал в воображении живую картину вытекающего из бани грязного, цвета мертвой листвы, потока.

На полу перед входом в просторную раздевалку зеленой краской были нарисованы цифры от одного до двенадцати. Двадцать четыре человека выстраивались по номерам в две шеренги и ждали своей очереди. Три минуты, гудок. Шум воды. Несколько секунд тишины, затем новый звук – кто-то поскальзывается и падает на мокром полу, взрыв смеха, который тут же стихает. Три минуты, гудок… Люди в очереди дружно раздевались и, сложив одежду на полки, проходили вперед, становились в два ряда по номерам, выведенным желтой краской перед входом в баню.

Кодзи заметил, что его босые ступни помещаются точно в круге нарисованного порядкового номера. Те, кто стоял здесь тремя минутами раньше, уже погрузились в ванну. Клубы пара из бани обволакивали обнаженное тело Кодзи. Он видел мышцы под грудиной, скудно покрытые растительностью, плоский живот, а под ним – свой поникший срам в пучке густых и темных спутанных волос. Вялый, поникший, он напоминал дохлую крысу, запутавшуюся в мусоре застойного ручья. Кодзи думал: «Я собрал в себе стыд и бесчестие этого мира, подобно тому как линза фокусирует в одной точке солнечные лучи, и приобрел этот грязный пучок».

Перед ним маячила чья-то безобразная задница. Голая спина и задница. Уродливые, прыщавые спины и задницы заслонили ему мир. И эта дверь не открывалась. Дверь, откуда разило вонючим немытым мясом, не открывалась.

Три минуты, гудок. Шум воды. Спины и задницы зашевелились в облаке водяного пара, двигаясь как единое целое, и прыгнули в огромную ванну, длинную и узкую. Погрузившись по горло в теплую, дурно пахнущую мутную воду, люди уставились на песочные часы на столе надзирателя. Тоненькая струйка песчинок, отмерявшая три минуты, то исчезала, то вновь появлялась в клубах пара. Ванна, помывка, опять ванна и на выход… Около таблички с надписью «Баня» тускло светилась красная лампочка.

Кодзи хорошо запомнил эти часы. Вместе с запахом вязкой воды, облепившей его тело, он вспоминал водопад из сухих песчинок, струившихся в банном пару. Его завораживало странное спокойствие, с которым песчинки сыпались через тонкое стеклянное горлышко, подтачивая себя изнутри. Двадцать четыре коротко остриженные головы в грязной воде. Суровые взгляды. Суровые влажные глаза, похожие на звериные. Вот как оно было. Среди незначительных мелочей, которыми человек окружен в тюрьме, было нечто, обладавшее загадочной чистотой и святостью. В том числе и эти песочные часы.

Песок кончился. Надзиратель нажал на кнопку, и снова раздался гудок. Все такой же тоскливый и безрадостный. Заключенные все вместе выбрались из ванны и встали на решетчатый настил. В этом гудке никакой святостью и не пахло.

* * *

Дважды прозвучал ревун.

Кодзи прошел к рулевой рубке и сквозь стеклянную дверь увидел молодого парня в коротких резиновых сапогах и джинсах. Потянув за белую ручку, закрепленную на свисавшем с потолка шнурке, парень дал еще один гудок, а другой рукой крутанул начищенный до блеска штурвал. Судно описало дугу и направилось в порт Укусу.

Серый город вытянулся узкой полосой. На круглой вершине горы выделялись красным пятном тории[3]. В порту грузивший руду кран протянул стрелу к ослепительно сверкавшему морю.

Кодзи говорил себе: «Я раскаялся. Теперь я другой человек». Эта мысль, как заклинание, звучала у него в голове снова и снова, в одном и том же ритме: «Я раскаялся…»

Свежестью ощущений от видов побережья западного Идзу Кодзи тоже был обязан своему покаянию: новизна и яркость открывшегося пейзажа, облака и изумрудная зелень гор казались ему слишком оторванными от реальности. Легко подумать, что так и должно быть в глазах раскаявшегося человека.

Такое чувство, подобно бактерии, однажды поселилось в нем в зарешеченной тюремной камере. Оно мгновенно размножилось, разрослось до состояния, когда плоть Кодзи насквозь пропиталась угрызениями совести, и не только пот, но даже моча стали воплощением раскаяния. Кодзи считал, что покаянием пахло даже от его молодого тела. Это был холодный, мрачный, хотя в чем-то ясный и светлый запах, но при этом полностью физический. Запах соломенной подстилки для животного, называемый покаянием.

Корабль миновал Укусу, и постепенно почва на берегу приобрела желтоватый оттенок; то тут, то там зеленели сосны. Смена пейзажа говорила о том, что судно приближается к мысу Коганэдзаки. Кодзи спустился по трапу и вышел на корму. Кучка людей собралась вокруг одного из членов судовой команды, который не то в шутку, не то всерьез задумал ловить рыбу.

Он прикрепил крючок с искусственной мушкой к леске, привязал к ней пеньковый шпагат и забросил далеко за борт. Крючок с мушкой сверкнул в воздухе и погрузился в воду. Через некоторое время на крючок кто-то попался. Матрос вытянул на поверхность крупную, напоминавшую ставриду рыбину, которая с металлическим звоном билась твердым брюхом о неподатливую воду, действуя на нервы.

Как только рыбу вытащили на палубу и она оказалась в руках матроса, у Кодзи пропал к ней интерес.

Он переключил внимание на море. По левой скуле судна показались голые, отвесные красно-бурые скалы Коганэдзаки. Лучи солнца каскадом падали на них с небес, отчего их словно покрыл сплошной и гладкий лист золотой фольги, на котором четко проступала любая, даже самая мелкая, неровность. Море у подножия скал было особенного лазурного цвета. Острые, причудливой формы скалы высились над морем, а волны, накатывая на них, превращались в узор из белых пенных нитей, струившихся с каждого утеса и из каждой впадины.

Кодзи смотрел на чаек. Удивительные птицы! «Я раскаялся. Я…» – снова подумал он. «Рюгу-мару № 20» оставил позади Коганэдзаки, взял курс на следующий порт, Иро, и направился к нему, не уходя далеко от берега.

Слева показался маяк у входа в гавань Иро.

От маяка вдоль длинного узкого залива тянулись порт и ряды домов, возвышались поросшие лесом горы. Они накладывались друг на друга, сливаясь в неестественно застывшую плоскую картину. Однако по мере продвижения судна по заливу расстояние между объектами быстро увеличивалось: ледодробилка отдалялась от заводика по производству льда, смотровая башня – от крыш домов. Слившийся в одно целое пейзаж будто разбавляли горячей водой, и он обретал перспективу. Даже ослепительная поверхность залива, казалось, развернулась вширь, и бледное отражение бетонного пирса больше не выглядело полоской застывшего белого воска.

* * *

Чуть поодаль от группы встречающих, у стены склада, стояла одинокая фигура с зонтиком небесно-лазурного цвета над головой. Кодзи с трудом мог совместить в сознании представший перед ним сейчас яркий очаровательный образ под маленьким голубым зонтиком с той картиной, которую он так долго с жадностью рисовал в воображении. Не было никаких оснований полагать, что он изголодался именно по голубому цвету. Но раз так, значит это цвет раскаяния.

* * *

Кодзи прекрасно понимал, какое значение имеет цвет зонтика, с которым Юко пришла его встречать.

В тот летний день два года назад у нее был такой же зонтик. Ссора в больничном сквере. Жесткий, бессердечный разговор. Потом ужин, во время которого почти ничего не было сказано. Затем неожиданная победа Кодзи. Покорность Юко. И в девять вечера произошел инцидент. Но сколько бы Кодзи ни возвращался к тому дню, когда Юко прогуливалась с ним в полдень под голубым зонтиком, не было никаких признаков, что вечером все закончится кровопролитием.

* * *

Голубой зонтик на пирсе – не знак жажды утолить желание. Это цвет раскаяния. Здесь нет никаких сомнений. Что касается зова плоти, Кодзи вполне удовлетворил его прошлой ночью в Нумадзу благодаря деньгам, которые Юко передала начальнику тюрьмы. С ее молчаливого согласия Кодзи потратил их именно так. Поздно вечером Кодзи показалось мало одной, и он вызвал подкрепление. Девушки поняли, чего он хочет, и испугались. После робких, трусливых ласк он проснулся в гостинице между двумя девушками. В беспощадном свете утреннего солнца, проникавшего сквозь шторы, развел руки в стороны, чтобы коснуться того, что так долго и явственно жило в его сознании. Однако это не потревожило сон его подружек.

Сокрытая внутри жалкая плоть, цветок мирта, облегчающий похмелье, энтропия души, на время обретшей форму, нечто очень далекое и никак не связанное с воспоминаниями и представлениями заключенных.

* * *

Когда Кодзи сошел на берег, Юко увидела перед собой молодого человека – более бесшабашного, чем прежде. Он немного похудел, но нисколько не утратил прежней энергичности. На нем был летний пиджак и рубашка с расстегнутым воротом, и он весело помахал рукой. В другой руке он держал небольшую сумку.

– А ты не изменился, – сказала Юко вместо приветствия, сдвигая зонтик вбок. В тени зонта ее бессменная темная помада отливала виноградным блеском.

– Прежде чем идти в дом, я хотел бы немного поговорить, – произнес Кодзи слегка охрипшим голосом.

– Да, было бы неплохо, но в деревне нет ни одного кафе.

Неторопливо описав круг корзинкой, которую держала в руке, Юко обвела взглядом окрестности. На берег сошли всего два или три человека и быстро покинули пирс в сопровождении встречавших. «Рюгу-мару № 20», не теряя времени, развернулся и направился к выходу из бухты; за ним тянулся волнистый кильватерный след и поднялась легкая волна.

– Это в другую сторону, но, может, пройдем вдоль берега подальше? Там есть полянка и тенистые деревья. Можно будет спокойно поговорить.

Пока они шли, Юко не оставляла тревога: не ошиблась ли она, взяв на себя ответственность за брошенного всеми парня. Хотя, принимая такое решение, она не испытывала беспокойства. То, что она ощущала теперь, было, очевидно, неким предчувствием.

Начальник тюрьмы упрекнул Юко в легкомыслии и сказал, что никогда не слышал, чтобы члены семьи жертвы становились поручителями преступника. Похоже, он принял решение Юко за сентиментальность.

– Я считаю, что должна так поступить. В конце концов, он совершил это ради меня, – сказала она.

Начальник тюрьмы пристально смотрел на стоявшую перед ним нарядно одетую женщину. «Какое непомерное самомнение, – думал он. – Порой у женщин возникает желание глубоко вникнуть в обстоятельства преступления. Такое случается нередко. А эта дама хочет стать драматическим и эстетическим олицетворением совершенного преступления». Самомнение, готовое затянуть в свои глубины мир, можно в каком-то смысле назвать зачатием духа; мужчинам в этом процессе места нет. Скептичный взгляд начальника тюрьмы выдавал его мысли: «Эта женщина хочет зачать всё. Она пытается вместить в свое теплое чрево и преступление, и долгое покаяние, и трагедию, и большие города, где скапливаются мужчины, и даже истоки всех человеческих поступков. Всё…»

* * *

Они молча шли вдоль берега. На спокойной глади залива покачивалась тонкая радужная пленка машинного масла. В самой глубине бухты скопился мусор: какие-то деревяшки, гэта[4], электрические лампочки, консервные банки, щербатая миска, кукурузные початки, один резиновый сапог, пустая бутылка из-под виски, а посреди этой мешанины дрейфовала корка от небольшого арбуза, чья бледно-оранжевая мякоть переливалась на солнце.

У памятника дельфину Юко указала на поросшую травой впадину на склоне холма:

– Время обеда. Есть сэндвичи. Давай перекусим и поговорим.

Кодзи взглянул на нее с подозрением. Имя готово было сорваться у него с языка, но произнести его не получалось. Юко смотрела на нерешительный рот Кодзи, и ей казалось, что она видит перед собой другого человека, не такого, как раньше. Он стал кротким, смиренным, он отрекся от самого себя. Настолько, что это выглядело неприятным и противоестественным.

– А-а, ты о нем… – Юко угадала, что хотел сказать Кодзи, и пояснила бодро: – Он сегодня дома, пообедает один. Так лучше, чем если бы вы сразу встретились. Конечно, он очень тебя ждет. Он тоже стал тихий, спокойный. Прямо как Будда.

Кодзи смущенно кивнул.

Они добрались до поляны, на которую указывала Юко. И хотя вид на залив отсюда открывался замечательный и солнечный свет, пробивавшийся сквозь листву, услаждал душу, вокруг было не так тихо, как представлялось издали. Внизу, у берега залива, люди выволакивали на берег рыбацкие баркасы. Там же стояли хижины корабельных плотников, что трудились сейчас над отделкой судов: вверх по холмам поднимался стук их молотков, и жужжали, как пчелы, механические пилы.

Юко достала из корзины большую салфетку, расстелила на опутанной вьюнком траве, разложила сэндвичи, поставила термос с чаем. Ее гибкие пальцы двигались спокойно и естественно, хотя выглядели уже не так, как в прошлом, – потемнели от загара, по краям ногтей появились заусеницы.

Глядя на эти плавные, свободные движения, Кодзи никак не мог решить для себя загадку: что же кроется за добросердечием Юко? Оно явно происходило не из опасения обидеть бывшего уголовника. При этом Юко совсем не испытывала благоговейного страха перед преступлением, как того обычно требует общество. Она была бесконечно уязвима и беззащитна, однако встретила Кодзи без присущей женщинам эмоциональности. В ее поведении не проскальзывало ни намека на близость, сопровождающую соучастие в преступлении, ни излишней фамильярности, свойственной женщине, находящейся в любовной связи с мужчиной. В ней ничего не изменилось – ее отношение к Кодзи оставалось таким же, как до инцидента.

В это мгновение Кодзи понял, что ему не следовало приезжать сюда. Но жалеть об этом было поздно.

И Кодзи, и Юко четко понимали, что скрывается за их молчанием. Так же четко, как выглядит в аквариуме снующая туда-сюда стайка рыб. Юко хотела выразить сочувствие Кодзи, который столько натерпелся в тюрьме, но какие слова подобрать, чтобы они не прозвучали неискренне? Кодзи, в свою очередь, хотелось принести извинения за резкие перемены в жизни Юко, случившиеся по его вине, и в то же время понять, в каком положении он оказался. Но как все это выразить?

Ему казалось, что он страдает от непонятной, неизлечимой болезни, съедающей его изнутри. Ее симптом – время, проведенное в мерзкой и отвратительной тюрьме, – жил в душе и сейчас. Кодзи кожей ощущал эту болезнь, она приросла к нему. Для Юко недуг был невидим. И однако, она не могла не учуять запаха нездоровья.

Кодзи понимал, что ему не остается ничего другого, кроме как весело и непринужденно начать рассказывать о пережитом в тюрьме, – так больной с удовольствием описывает свою болезнь.

– В тюрьме не держат зеркал, – начал он. – Конечно, там нет необходимости в таких вещах. Но когда приближается день выхода на свободу, вдруг начинаешь думать: как ты выглядишь? Каким покажешься людям на воле? Иными словами, заключенный на пороге освобождения хочет получить не только пропуск на выход, но и вернуть свое лицо. А зеркал нет. Приходится прислонять к оконному стеклу снаружи совок для мусора, чтобы увидеть свое отражение. Если в камере на окне стоит совок, сразу ясно, что ее обитатель скоро выйдет на свободу.

На середине рассказа Юко не выдержала, сделала вид, что хочет подправить макияж, и достала из пояса кимоно пудреницу. Глянула в зеркальце и поднесла его к лицу Кодзи:

– Посмотри! Ты ничуть не изменился. Никакой тени на лице.

Кодзи нервно вздрогнул. Не столько из-за того, что Юко сунула ему зеркало чуть не под самый нос, сколько из-за ее слов. «Ты ничуть не изменился». Это пугало.

Зеркальце припорошила пудра. Кодзи сложил губы трубочкой и дунул. Не успел он разглядеть кончик своего носа, который вдруг оказался близко-близко, как в ноздри ударил запах поднявшейся в воздух пудры. Он почувствовал пьянящую резь в носу и закрыл глаза.

Перед ним вдруг развернулся мир, в который он так долго всеми силами стремился. Мир пудры. Реальность, точно соответствующая его давним фантазиям, источала подлинный аромат. В тюремной камере у него была привилегия – предаваться мечтам. Ему казалось, что на свободе он лишился этой возможности, но вдруг она, впервые после освобождения, вновь обрела смысл. Мир пудры был закутан в шелка, его тонкий аромат то появлялся, то исчезал и всегда приносил приторный послеполуденный вкус. Временами этот мир уплывал куда-то вдаль и так же внезапно возникал перед глазами. Улетучиваясь в одно мгновение, он оставлял на пальцах след, похожий на пыльцу с крыла бабочки.

– Ну как? Совсем не изменился, правда?

Юко протянула голую белую руку, всю в пятнах солнечного света, пробивавшегося сквозь листву, и выхватила у Кодзи пудреницу.

* * *

Гудение пил оборвалось. Видимо, пришло время обеденного перерыва. Стало очень тихо, лишь серебристо-зеленая муха назойливо жужжала над цветками вьюна. Скорее всего, она вылупилась из личинки, которая поселилась в протухшей рыбе, выброшенной на берег, отъелась, разжирела и теперь выделывала в воздухе невероятные пируэты. В ней редким образом сочетались сияние серебра и дух помойки, холодный металлический блеск и теплое гниение. Так и к энтомологии недолго пристраститься, подумал Кодзи, хотя в юности он даже не смотрел на насекомых.

– Извини, что ни разу тебя не навестила. Я в открытках писала почему. Это так и есть, поверь. Я не могу оставить дом даже на одну ночь. Из-за его состояния. Сам поймешь, когда его увидишь. Он совсем не может без меня.

– Ты довольна, наверное, – небрежно бросил Кодзи.

Реакция Юко была поразительной. Ее безупречно красивое лицо покраснело, тонкие губы задрожали, и с них сорвался поток слов, сбивчивых, как беспорядочные удары по клавишам пианино:

– Ты это хотел сказать? Именно эти слова? В первую очередь, как только выйдешь на свободу? О, это ужасно! Ужасно такое говорить. Так ты все рушишь. После этого теряешь веру вообще во все. Обещай, что больше не будешь так говорить. Обещаешь?

Кодзи опустился на траву, наблюдая, как гнев, охвативший эту красивую женщину, сотрясает ее тело изнутри. Юко недоставало смелости посмотреть на него. Кодзи впился в нее взглядом. Подобно тому как вода медленно просачивается вглубь песчаной почвы, до него постепенно доходила суть сказанных им слов.

Дело в том, что они еще не привыкли друг к другу. При общении человека и животного порой, пусть на время, возникает больше близости, чем между Кодзи и Юко. Два человека с опаской обнюхивали друг друга, как звери при первой встрече. Они играли друг с другом, словно дрались, и дрались, словно играли. При этом страх охватил именно Кодзи, а Юко, несмотря на гнев, оставалась неустрашимой.

Как бы подтверждая это, Юко сменила тему и заговорила о том, как чуть больше года назад закрыла свой магазин в Токио, перебралась в Иро и обустроила «Оранжерею Кусакадо».

– В общем, нам здесь нужна мужская рука. Нужен помощник. Надо будет много учиться и много работать. Первая партия цветов, которую мы поставили весной, получила высокую оценку. С мая мы занялись еще и лиственными растениями. Поддержание температурного режима – занятие хлопотное, но, мне кажется, тебе эта работа понравится. У тебя сейчас такое лицо… мирное, миролюбивое.

Закончив с сэндвичами, они по берегу залива вернулись в порт. Прошли через центр деревни, пересекли префектурное шоссе и зашагали по дороге к дому Кусакадо. Встреченные по пути жители здоровались с Юко и смотрели с интересом: кого это она ведет? Несомненно, уже к закату слухи пойдут по всей деревне. Конечно, Юко была готова прикрыть Кодзи, выдав его за родственника, но местные выяснят правду быстрее, чем муравьи отыщут просыпанный сахар.

– Что ты голову повесил? Не надо, – с подчеркнутым сочувствием предупредила Юко.

– Ничего не могу с собой поделать, – проговорил Кодзи, не поднимая глаз и наблюдая за искаженной тенью, которую зонтик Юко отбрасывал на следы шин грузовиков и автобусов – отпечатки, оставленные в разгар дневной жары на шоссе.

Дорога устремлялась к востоку, поворачивала у почты налево и, плавно изгибаясь перед воротами храма Тайсэндзи, поднималась по заднему склону холма, на котором в беспорядке были разбросаны редкие дома.

Усадьба Кусакадо стояла особняком – тем, кто не поленится залезть на самый верх вознесшейся над заливом горы, этот дом предъявлял эффектную черепичную крышу и просторный двор, целиком занятый теплицами.

На вершине холма стояла фигура в белой одежде с развевающимися на ветру полами. Ворот не было – вместо них возвышалась увитая розами арка, устроенная в белом деревянном заборе, который недавно установила Юко. На заборе висела большая табличка с надписью: «Оранжерея Кусакадо». Ожидавший Юко и Кодзи человек был одет в юкату. Небрежно запахнутая, она развевалась под порывами ветра, подобно юбке. Человек стоял неестественно прямо, как загипсованный.

Из-за тяжелой сумки, с которой пришлось подниматься в гору, по лбу Кодзи струился пот и стекал на брови. Юко коснулась его бока кончиками пальцев, будто о чем-то предупреждая. Кодзи впервые за все время поднял глаза, и его охватил страх – почудилось, что сейчас он вновь предстанет перед тюремным священником.

Но перед ними был Иппэй. Кодзи увидел его впервые с того самого дня. Стоявшее высоко над холмом летнее солнце освещало Иппэя лишь частично, оставляя в густой тени половину лица, и казалось, будто он приветствует гостя широкой улыбкой.

Глава вторая

Юко прекрасно знала, каким веселым и пылким юношей Кодзи был два года назад.

Иппэй держал на Гиндзе магазин западного фарфора и в напряженные сезоны – например, конец года и Обон[5] – временно нанимал студентов университета, который окончил сам. Кодзи отвечал требованиям Иппэя к персоналу, и ему разрешили работать в магазине и дальше, не только на праздники. Так он стал желанным гостем в доме Иппэя в Сибасироганэ.

Иппэй окончил университет по специальности «немецкая литература», некоторое время читал лекции в другом частном университете, а потом получил в наследство от родителей тот самый магазин на Гиндзе. Несмотря на новое дело, он продолжал заниматься «высокой литературой», публиковал критические статьи и приобрел определенную известность. Писал он крайне мало, но имел горячих поклонников среди читателей, и его давно разошедшиеся ранние книги высоко ценились.

Иппэй переводил и комментировал Гофмансталя и Стефана Георге[6], а также написал критическую биографию Ли Хэ[7]. Его литературный стиль отличался изысканностью и утонченностью, в нем не было ни капли деловитости, свойственной торговцам. Напротив, он был преисполнен холодной эксцентричности, тяготел к цветистости и украшательству, которые присущи ценителям искусства.

Нередко люди такого типа из-за своей природной склонности невольно наделяют себя неведомой обычным людям привилегией презирать попытки духовного совершенствования и превращаются в удивительно пустое чувственное существо. Начав работать в магазине, Кодзи был поражен, как много времени и внимания Иппэй уделял любовным делам.

Конечно, Кодзи старался держаться подальше от всего этого, ведь к нему оно никакого отношения не имело. Как-то раз, когда он закончил работу и собирался домой, Иппэй, всем своим видом выказывая дружелюбие, остановил его и предложил пойти выпить. Едва они устроились в каком-то баре, как Иппэй сразу заговорил:

– Ты у нас волк-одиночка. Я тебе завидую. Ни родителей, ни братьев, ни сестер, ни родственников. И жены тоже нет, и детей. Не люблю людей, у которых замечательные семьи и замечательные поручители. Скажи, ведь тебе хватает денег только на жизнь, да?

– Думаю, как-нибудь протяну до окончания университета. Мой старик оставил кое-какие деньги. Но с таким капиталом далеко не уедешь.

– Ничего. Есть же еще и деньги, которые ты зарабатываешь у меня.

– Спасибо. Я вам очень признателен.

Помолчав немного, Иппэй отпил из стакана и продолжил:

– Я слышал, ты пару дней назад подрался.

– О-откуда вы знаете?

От удивления Кодзи слегка заикался.

– Один из наших продавцов услышал об этом от приятеля. История показалась ему забавной, и он решил поделиться со мной.

Кодзи смущенно почесал голову. Он был похож на провинившегося школьника.

Иппэю захотелось знать подробности. Кодзи рассказал, как вечером после закрытия магазина он с приятелем, который тоже где-то подрабатывал, зашли в Синдзюку в бар выпить виски. На выходе из бара на них кто-то напал, завязалась драка, но все быстро кончилось – они убежали. Иппэя больше волновало не столько само происшествие, сколько душевное состояние Кодзи.

– Ты разозлился? Из-за этого ввязался в драку?

– Не знаю почему. Вдруг вышел из себя, и все.

Кодзи растерялся, не зная, что ответить: ему никогда не задавали таких вопросов.

– Тебе двадцать один год, ты одинокий, беззаботный, ввязаться в ссору или драку тебе ничего не стоит. Временами, наверное, считаешь себя романтичным?

Кодзи молчал, сжав губы. Он не понимал, как расценивать эти слова – как незаслуженную похвалу или насмешку.

– Уметь драться и выпускать свой гнев – это хорошо. Весь мир в твоих руках. А что потом? Потом лишь седина волос, морщины на лице…[8] И больше ничего.

Эта непонятная цитата из древней поэзии показалась Кодзи ужасно высокопарной.

Иппэй продолжал расспросы:

– А не бывает у тебя ощущения, будто мир распадается на глазах и утекает, как песок сквозь пальцы?

– Бывает. И тогда я начинаю злиться.

– Вот! Это одно из твоих достоинств. Что касается меня, я уже давно сдался перед этим ускользающим песком.

Кодзи было неприятно слушать сетования на жизнь и философские рассуждения. С какой стати? Только потому, что этот человек старше?

– Вы хотите сказать, что я обыкновенный, такой же, как все? – раздраженно заключил Кодзи, пытаясь таким образом поставить точку в разговоре.

Он покосился на приблизившегося к сорокалетнему порогу богача, лицо которого вырисовывалось перед ним в тусклом освещении бара. На Иппэе, которому в месяц шили по два пиджака, была итальянская рубашка из бледного шелка и строгий галстук. Во всех отношениях он напоминал элегантного персонажа из романа «Мужчина, увешанный женщинами»[9]. Он стригся в первоклассной парикмахерской, завел счет у дорогого портного, хотя имел возможность расплатиться с ним в любой момент, мог по внезапной прихоти купить комнатные тапочки английского производства, которые почти сразу ему надоедали.

У Иппэя было все. По крайней мере, так считал Кодзи. Молодость Иппэя миновала, но он пользовался молодостью других и теперь с жадностью вытягивал ее из Кодзи, как собака, высасывающая из кости мозг. И хотя этот человек уделял ему столько внимания, именно перед ним Кодзи не хотелось выказывать привычные жизнерадостность и веселость. Эти качества служили Кодзи хорошо смазанными, ухоженными коньками, на которых он скользил по жизни.

Со сверстниками и приятелями он чувствовал себя как рыба в воде. Ему нравилось ходить к друзьям в гости, где его принимали с сочувствием, зная, что он сирота, где можно было наесться до отвала, а главное – вести себя совершенно раскованно. Общество превозносит тех, кто в сложных обстоятельствах не становится подозрительным и обидчивым, как многие люди. Его глубоко трогает, когда эти необычные люди в жизни ведут себя обыкновенно. Для Кодзи даже драка служила наполовину искусственным импульсом, который должен был каким-то образом заставить других людей похвалить его, попыткой нормально вести себя в обществе. Но делиться такими секретами с Иппэем он не считал необходимым. Да и нужно ли открывать что-то человеку, у которого и без того все есть?

В тот вечер Иппэй и Кодзи выпивали у стойки. Мимо них, как тень, прошла девушка, Иппэй не обратил на нее никакого внимания, и она удалилась. Бармен попробовал было завязать с ним дружеский разговор, но Иппэй не ответил и отошел поболтать с другим посетителем. Вдоль стенки бара выстроилось в ряд множество бутылок со спиртным; клубы сигаретного дыма висели под прокоптившимся потолком, в тесном помещении витал аромат женских духов.

Подошла, пошатываясь, какая-то девушка, ухватилась руками за край барной стойки, чтобы удержать равновесие, и небрежным тоном заказала новую порцию виски с содовой для своего клиента. Она коснулась запястья Кодзи, и его удивило, какая горячая у нее рука. Девушка прижалась щекой к своему обнаженному предплечью и посмотрела на него пьяными глазами.

– Гимнастикой занимаешься? – спросил Кодзи.

– Ха! Ритмической.

Она изо всех сил цеплялась за стойку; ногти, покрытые серебряным лаком, впились в толстую декоративную панель. Несколько раз девушка пышными, белыми, крахмального цвета грудями ударилась о край стойки и пробормотала:

– Мне так хорошо.

Она мелко дрожала; в ней явно читалось саморазрушение, которому она предавалась уже давно, и злоупотребление алкоголем… Это ужасало. Она рассмеялась, глядя на Кодзи большими бессмысленными глазами. Потом вдруг выпрямилась и, словно преобразившись, уверенно пошла прочь, по пути задев его плечом. Там, где она только что стояла, у черной декоративной панели, возник вакуум, который до того занимало ее теплое, расслабленное тело. Этот вакуум вызывал у Кодзи ассоциацию с дорожной колеей, проложенной без малейшего изгиба и оставшейся навечно.

– Возьмем мою жену, – говорил Иппэй, медленно водя пальцем по узору на стакане с коктейлем. – Вот уж кто оригинал. В жизни не встречал более странной женщины.

– В магазине все говорят, что ваша жена очень красивая. Хотя я ни разу ее там не видел.

На этот комплимент Иппэй одарил юношу высокомерным и презрительным взглядом:

– В твоем возрасте лесть ни к чему тебя не приведет. Я же говорю, она странная. Она до такой степени терпима, великодушна и спокойна, что это пугает. Ни разу меня не приревновала. До сих пор. Заведешь себе жену – поймешь, о чем я. Жена, если она нормальная женщина, ревнует мужа при каждом его вздохе. Но моя не такая. Сколько раз я пробовал ее напугать, как-то вывести из себя. Бесполезно, так и не получилось. Можно выстрелить из пистолета прямо у нее перед носом, и она, скорей всего, просто деликатно отвернется. Тебе, наверное, уже рассказывали, что я пытался заставить ее ревновать, все перепробовал – правда, все.

– Может, ваша жена хорошо умеет скрывать эмоции. Может, у нее сильно чувство собственного достоинства и…

– Какая проницательность! Замечательный анализ! – сказал Иппэй и вытянул указательный палец, почти коснувшись им переносицы Кодзи. – Наверняка так оно и есть. Но она очень ловко это скрывает, просто идеально. Если думаешь, что она меня не любит, то ошибаешься. Она очень меня любит. Жены так не любят. Мрачная и механическая, убийственно серьезная, упрямая лобовая атака – всегда неизменно в таком порядке. Ее любовь можно сравнить с торжественно марширующей армией. И она постоянно следит, вижу ли я, как она марширует мимо. А потом притворяется, будто ничего особенного не происходит. Не думай, что я ее из-за этого ненавижу. Стыдно признаться, но среди любивших меня женщин нет ни одной, которую я ненавидел бы. Жены это тоже касается. Я иногда ужасно устаю. Вот и все, что я хотел сказать.

С нарочитым спокойствием человека, открывшегося персонажу, чьи достоинства он оценил весьма невысоко, Иппэй чиркнул спичкой и закурил английскую сигарету. Кодзи готов был возненавидеть его за снисходительный вид, с каким он это проделал.

Правда такова, что Кодзи влюбился в Юко тем самым вечером, еще прежде, чем увидел ее в первый раз. По всей вероятности, это тоже было частью плана Иппэя.

Кодзи завидовал Иппэю, развращенности его души. Хотя первое впечатление об этом человеке, с которым он провел вечер за неторопливой беседой, можно назвать словом «легковесный». Иппэй был всего лишь никчемным, занудным, богатеньким плейбоем средних лет, каких полно в больших городах, и просто использовал их разговор как не слишком удачное оправдание своего распутства.

Но однажды, незадолго до Рождества, Кодзи с удивлением обнаружил, что впечатление, сложившееся у него об Иппэе во время той исповеди в баре, не совпадает с тем, чему он стал свидетелем сейчас. Иппэй, одетый в первоклассный костюм, легко сновал между конторой и торговым залом, принимал важных клиентов, угощал их кофе и развлекал разговорами. «Если вы хотите подарить что-то более существенное, могу предложить вам мейсенскую тарелку или севрскую вазу. Конечно, это дороговато, но я уверен, вам не составит труда как-нибудь вечерком воздержаться от выпивки». Или: «А-а! Вы про кофейный сервиз на шестьдесят персон в подарок на Новый год? Рекомендую нашу фирменную подарочную бумагу. В такой упаковке ваша покупка будет выглядеть как минимум втрое дороже».

Как может человек, написавший несколько книг, заставлять себя говорить такое? Иппэй умел ловко манипулировать провинциальными богатеями и, щеголяя своим менторским тоном, вынуждал их совершать покупки, которых они не планировали.

Кодзи совершенно не представлял всей сложности и запутанности обстоятельств, стоявших за порой детским, порой взрослым характером Иппэя. Здесь было и уязвленное самолюбие (хотя его манера разговаривать с покупателями не очень с ним вязалась), за которое он мрачно цеплялся, и, по укоренившемуся в нем странному представлению, излечить его могла только ревность жены; и ее отказ с ним в этом сотрудничать; и его многочисленные, истерические любовные связи… Не понимал Кодзи и непостижимой страсти, с которой Иппэй разрывался между угодливостью торговца и превосходством интеллектуала, того пыла, что еще больше углублял неисправимые трещины во всех сферах его жизни и душевного состояния.

Кодзи думал только о Юко. Насколько безнадежна его любовь, он понял много позже, а пока, погрузившись в фантазии, выстроил в голове очень простую схему. Прежде всего, есть несчастная, отчаявшаяся женщина. Затем – самовлюбленный, бессердечный муж. И наконец – страстный, решительный и сочувствующий молодой человек. Все, сценарий готов.

* * *

Тот летний день, начавшийся со встречи в больнице – Юко пришла туда со своим небесно-голубым зонтиком – и завершившийся в девять вечера тем самым инцидентом, случился спустя полгода после того, как Кодзи увидел ее впервые. Это произошло, когда он привез что-то из магазина Иппэю домой, в Сибасироганэ. Там они с Юко и познакомились.

Каждый раз, когда должна была состояться их очередная встреча, Кодзи с самого утра охватывало отчаяние. И чем чаще они встречались, тем сильнее становилось это чувство. Словно где-то в глубине души с гулом разливался холодный поток, и Кодзи начинал ненавидеть себя сильнее, чем в любое другое утро. Просьба о свидании всегда исходила от него, и всякий раз он вынужден был долго упрашивать, прежде чем она соглашалась. Юко брала его только в походы по магазинам, в кафе или ресторан, иногда в ночной клуб и в любое время могла быстро попрощаться и уйти.

Утром в день их предстоящей встречи K°дзи высунул голову из-под одеяла и посмотрел на тетради с университетскими лекциями, сложенные стопкой на столе в комнате, которую он снимал в частном пансионе. Страницы загибались под лучами утреннего летнего солнца. Глядя на тетради, Кодзи вспомнил о пачке бумаг, которую Юко после долгих колебаний показала ему во время их последней встречи. Это был заказанный ею отчет частного детектива – список женщин, с которыми встречался Иппэй. Отдельно была отмечена некая Матико и указан адрес, по которому Иппэй навещал ее по вечерам каждый вторник.

– Только не говори мужу. Ни в коем случае. Достаточно того, что мне все известно. Он не должен знать, что я его проверяла. Только ради этого я сейчас живу. Обещай, что сохранишь все в тайне. Я умру, если ты меня предашь.

Кодзи впервые видел, как Юко плачет. Слезы не лились ручьем, а медленно вытекали из уголков глаз и тут же затягивали их сверкающей тонкой пленкой. Кодзи показалось, что, если он прикоснется к этим слезам, проливаемым из чувства собственного достоинства, его палец оледенеет.

И его посетила греза. В ней Иппэй, увидев те самые бумаги, что показала Кодзи Юко, впал в дикий экстаз и, сгорая от вины, отрекся от всех других женщин и бросился к жене. Но нашел ее мертвой.

Эти драматические картины, стремительно сменяя друг друга, пронеслись в голове Кодзи за одно шумное мгновение. Это было похоже на вой сирены «скорой помощи», мчащейся по безлюдной улице поздно ночью. И Кодзи едва не приложил руку к тому, чтобы эта трагедия свершилась.

* * *

– Мне надо будет кое-кого навестить в больнице Т. В три часа, – сказала Юко и добавила, чтобы Кодзи ждал ее в сквере перед больницей в половине четвертого.

Больница Т., большое современное здание неподалеку от дома Иппэя в Сибасироганэ, находилась на южной стороне холма, в самом центре жилого района, расположенного в небольшой долине. К главному входу, петляя, вела широкая пологая дорога для автомобилей. Конструкция пятиэтажного здания, возведенного совсем недавно, – открытые опоры вместо первого этажа, стеклянные панели фасада, колонны, обложенные белой плиткой, голубая плитка вокруг окон – оставляла ощущение воздушности и легкости. В сквере на южном склоне был разбит газон, росли веерные пальмы, гималайские кедры, разнообразные кустарники, стояло несколько скамеек. Однако вся эта растительность не спасала от палящих лучей послеполуденного летнего солнца.

Кодзи не сводил взгляда с дверей больницы, а перекочевавшее на запад солнце освещало часть его лица. Свет впивался в кожу, словно красный краб, оставляя на щеке след. Три сорок пять, а Юко все еще не пришла.

Над больницей парили два воздушных змея. В больших чистых окнах горели люминесцентные лампы. Несколько окон закрыты глянцевыми жалюзи. Кое-где сверкали серебром медицинские инструменты. В одном окне на подоконнике виднелись чайник и красная пластмассовая игрушка. Кодзи ждал; воротник его пиджака промок от пота.

Ему вдруг пришла в голову мысль: не обманула ли Юко, сказав, что пошла в больницу навестить кого-то. Может, у нее самой какие-то проблемы? Могло ли случиться так, что разъедавшая Иппэя порча укоренилась и в Юко и теперь сжигала ее душу, как багровый закат?

* * *

В больших стеклянных дверях показался небесно-голубой зонтик. Покидая больницу, Юко раскрыла его, как делают люди, выходящие из помещения под проливной дождь. «Скрывает лицо», – мрачно подумал Кодзи.

Главный вход и скамейку разделяло метров тридцать. Чтобы их преодолеть, надо было пройти через площадку, где разворачивались автомобили. Кодзи не хватало смелости смотреть на медленно приближающуюся фигуру Юко. Он опустил глаза, и его внимание привлек лежавший под ногами предмет. Это был черный гаечный ключ. Кто-то ремонтировал на площадке машину и забыл инструмент.

Много позже, уже в тюрьме, Кодзи не раз вспоминал об этой находке. Ключ оказался у его скамейки не случайно. Внезапно возник именно на этом месте. С виду самый обыкновенный гаечный ключ. Он лежал, полускрытый в траве, на границе между газоном и бетонной площадкой, и выглядел совершенно естественно, словно здесь ему самое место. Но это была великолепно исполненная подделка, не поддающаяся описанию сущность, на время принявшая форму гаечного ключа. Некая сущность, которая не должна была находиться там, где ее обнаружил Кодзи; сущность, исключенная из мироустройства, временами неожиданно проявляет себя, чтобы подорвать самые основы порядка. Кристально чистая, без малейших примесей сущность. Именно она и приняла форму гаечного ключа.

Люди воспринимают понятие «воля» как нечто неосязаемое, не имеющее формы. Возьмем, к примеру, пролетающую над крышей ласточку, яркие причудливые облака, острый контур черепичной крыши, губную помаду, потерянную пуговицу, перчатку, карандаш, шнурок на мягкой шторе… Обычно слово «воля» не связывают с этими предметами. Но речь идет не о людской воле. Если допустить, что есть нечто, обладающее волей, нет ничего удивительного, что оно проявляет себя в той или иной материальной форме. Опрокидывая наш ровный повседневный уклад, эта воля сплачивается, становится сильнее и ожидает подходящего случая, чтобы втянуть людей в собственный порядок, пронизанный чувством неизбежности. Как правило, она пребывает невидимой, пристально следит за нами и в самый ответственный момент нежданно-негаданно материализуется. Откуда берется материя для этого? Кодзи, сидя в своей камере, часто думал, что она, наверное, приходит со звезд.

И вот настал как раз такой момент. Кодзи не сводил взгляда с черного блестящего ключа. Эти мгновения были пронизаны необъяснимым очарованием, время замерло, разорвалось под воздействием чар. Время напоминало корзину, полную фруктов. Благодаря этому грязному куску железа, принявшему форму гаечного ключа, из корзины в один миг полилось прохладное, выдержанное, как хорошее вино, очарование.

Не раздумывая, Кодзи поднял свою находку и сунул во внутренний карман летнего пиджака. Ключ был горячий и сквозь рубашку приятно согревал грудь.

Наконец небесно-голубой зонтик приблизился к Кодзи, шелковый купол поднялся, и Юко криво улыбнулась из-под него ярко накрашенными губами:

– Заждался? Жарко-то как. Надо было дать тебе зонтик.

Она прислонила зонтик к спинке скамейки, загородив Кодзи от льющихся с запада лучей. Он был уверен, что Юко не заметила, как он прятал ключ в карман.

* * *

О чем они тогда говорили под знойным летним солнцем, Кодзи помнил в подробностях. Сначала Юко рассказала о человеке, которого навещала. Оказывается, он шел на поправку быстрее, чем все думали. Кодзи слушал, не веря ни единому слову. Потом ни с того ни с сего заявила:

– Мне кажется, я постарела.

Кодзи начал горячо возражать.

– Но я смотрю на мужа и все чаще так думаю.

Юко, как это уже бывало, постепенно переводила разговор на тему, которая больше всего не нравилась Кодзи. Всякий раз, когда заходила речь об Иппэе, Кодзи казалось, что Юко прямо у него на глазах затягивает в болото. Он не успевал протянуть руку, и ее ноги, бедра, грудь быстро погружались в трясину меж листьев цветущего лотоса, пока на поверхности не оставались только ярко накрашенные губы, еще хранившие улыбку, но и они исчезали в воде, по которой расходилась лишь легкая рябь.

Юко говорила о том, что Кодзи уже не раз слышал: как хорош был Иппэй в двадцать с небольшим – тогда он выглядел олицетворением самой юности. Об этом можно судить по его длинному восторженному комментарию к биографии Ли Хэ, озаглавленному «Поношение юности». Когда Иппэй писал комментарий, он, несомненно, отождествлял себя в молодые годы с «небесным воином» из блестящего стихотворения поэта.

В седле, золотом, сверкающем,

На превосходном крепком скакуне,

Сером в яблоках,

В тонких шелках благоухающих,

С красавицею на коленях

Бросает чашу в каменьях драгоценных.

И люд простой зовет его: «Небесный воин!»

Этого лирического героя от Иппэя отличало одно: «Он с рождения не прочитал ни слова».

Кодзи не мог понять, зачем Юко вспомнила это стихотворение, сидя на скамейке под палящим солнцем. Еще раньше она дала ему книгу со стихами Ли Хэ и обратила внимание как раз на этот текст. Кодзи прочитал его в своем жалком пансионе и понял, что во время первой встречи с Иппэем в баре услышал от него заключительную строку этого самого стихотворения.

В молодости Иппэй наверняка ни в чем не нуждался. Но теперь все, чем он владел, источало вонь гниения. Юко не могла его не чуять, но, похоже, ей полюбился этот запах. С тех пор как Иппэй убедил себя, что ему во всем должна сопутствовать только удача, его образ жизни, вызывающе нарочитый и фальшивый, бросался в глаза.

О! Кодзи больше не мог это слушать! Что сделать, чтобы Юко замолчала?

Кодзи резко поднялся и замахал руками, будто хотел размяться (уже остывший гаечный ключ несколько раз ударился о грудь), а затем обошел скамейку вокруг и уселся на другую, стоявшую спинка к спинке с той. Такая реакция на незначительный, казалось бы, разговор задела Юко. На какое-то время за спиной Кодзи повисло жаркое молчание. На мохнатом стволе веерной пальмы застрекотала цикада. Кодзи почувствовал, как кончики спиц небесно-голубого зонтика коснулись его волос, но остался сидеть.

Немного погодя Юко встала; не выпуская из рук зонтик, она подошла к Кодзи и уставилась на него сверху вниз. Лицо ее побледнело, – не иначе, тому причиной стала тень от зонтика.

– Ты чего обиделся? Что ты от меня хочешь? Эти твои капризы… по какому праву?..

– Какое еще право! Не говори ерунды. Может, присядешь?

– Не хочу. Здесь слишком жарко.

Прозвучало это совсем по-детски.

– В таком случае отойди в сторону. Ты мне вид закрываешь.

– Я иду домой.

Но Юко никуда не пошла. Сидевший перед ней сопляк, у которого молоко на губах не обсохло, знал, что ей придется возвращаться в пустой дом, и это ее раздражало. Тем не менее она осталась и села рядом с Кодзи на горячую скамейку.

– Может, ты перестанешь о нем говорить?

– А я разве не перестала?

– Ты все время о нем вспоминаешь. Надоело.

– Мне тоже эта тема неприятна. Не одному тебе.

– То есть у тебя само собой получается?

– Это моя песня. Мне и под нос нельзя ничего мурлыкать? Эта песня – моя, понятно?

– И ты хочешь, чтобы мы исполняли ее хором? Ну уж нет! Пусть поют те, у кого нет мужества, трусы. У кого от чувства собственного достоинства осталось одно название.

Резкие и обидные слова, которые бросал Кодзи, ничем не подкреплялись и не имели ничего общего с истинным положением вещей. Неизвестно, с какого времени он стал позволять себе такие выражения и в какой момент Юко позволила ему так с ней разговаривать. Но несомненно, она выслушивала знакомые слова из молодежного лексикона с удовольствием. Они как бы щекотали ее, словно легкий удар кнута. Кодзи оказался перед выбором между излишней фамильярностью, к которой подталкивали слова, и несдержанностью поступков, к которой побуждали чувства. Он пристально смотрел на Юко, на ее раскрасневшиеся от жары щеки и чувствовал, что между ними по-прежнему остается дистанция – как между врачом и кожей пришедшего на осмотр пациента.

Бессмысленная перебранка, в которой оба ходили по кругу. И все же, поскольку это был искренний гнев, сердца их бились учащенно. Но через какое-то время гнев постепенно уступил место чувству общности, солидарности.

Потом Кодзи спрашивал себя: почему, несмотря на это противостояние, в его памяти остался окружавший их безмятежный пейзаж?

С травянистого склона, обращенного к югу, открывался вид на ближайшие окрестности: город в долине, с трех сторон окруженной холмами, где рядами выстроились дома, а на вершинах редкие купы деревьев тянулись вверх и почти касались неба.

В обнаженной трехмерной неприглядности, греясь под сияющим на западе летним солнцем, теснились старые и современные постройки. На востоке возвышались выкрашенные в яичный цвет здания школы, на западе виднелась автомобильная компания, над которой в небе замер похожий на отвислый живот аэростат с рекламой новых моделей машин. Тишина, вокруг ни души; пейзаж, утомленный пролившимся с неба летним солнцем.

Были здесь и могилы. С десяток надгробий, установленных на узкой полоске земли близ вершины холма, словно упирались в крыши построенных ниже домов. Надгробия напоминали кучку загнанных в угол, раздетых донага беженцев, приговоренных к расстрелу, – вот они стоят на цыпочках, прислонившись спинами к утесу, трепещут от страха, жмутся друг к другу.

* * *

Потом последовал ужин, за которым почти ничего не было сказано. Затем неожиданная победа Кодзи. Покорность Юко.

С того вечера до самой ночи все катилось вниз, как лавина, как мутный водопад. После ужина они отправились в маленький подвальный бар. Юко вдруг решила высказать, что у нее на душе, Кодзи решительно возражал. Впервые они наговорили друг другу много колкостей, стараясь задеть за живое. Кодзи обвинил Юко в безволии и отсутствии самолюбия.

– Ты малодушная трусиха! Боишься выйти в реальность. Хочешь знать правду, но отказываешься смотреть правде в лицо.

– Ничего подобного! Просто, когда сталкиваешься с правдой лицом к лицу, все оказывается хуже, чем написанное на бумаге. Если Иппэй разозлится, еще куда ни шло. А если останется невозмутимым – это конец.

– Так, может, это и хорошо. Конец – значит конец.

– Да что ты понимаешь? Ты ж еще ребенок.

Кодзи растерялся. Он не понимал, к чему клонит Юко. А вдруг в порыве страсти он превратит ее как раз в такую женщину, какой Иппэй хочет видеть свою жену?

Но, невзирая на все сомнения, Кодзи совсем не нравилась абсурдная реальность, с которой пришлось столкнуться: Юко никак не желала меняться. При этом он понимал: если он сумеет сломить ее сопротивление, а результат обманет его надежды и все выйдет, как задумал Иппэй, ему придется лишь смириться с этим итогом.

– Так кого ты ненавидишь, мужа или меня? – спросила Юко вызывающе.

– Обоих. Хотя босса, наверное, сильнее.

– Ты странный парень. Я каждый месяц получаю от мужа денежное содержание, у меня вроде как есть любовник, – продолжила она. – Почему не оставить все как есть? Ведь в таком случае тебе никакого вреда не будет. Разве не так?

– Все дело в том, что ты врешь. Поэтому нельзя оставить все как есть. А я не могу позволить вранье, даже если оно меня не касается.

Так Кодзи показал себя во всей красе, высоко подняв яркое, блистательное знамя молодости. Двадцать один год. Красный военный мундир, медная труба поднесена к губам. Он любовался своим портретом без всякого стеснения. Способность открыто, не прячась, стряхивать с себя темные запутанные дрязги между окружающими людьми – привилегия молодости. Разве кто-то мог ему помешать?

Юко много выпила, но глаза у нее были трезвые. Она смотрела на Кодзи с видом человека, перед которым вдруг возникла непонятная картина или карта, где ничего нельзя разобрать. В полумраке бара она, как слепая, потянулась изящным пальцем к щеке Кодзи, но на полпути замерла. Ей показалось, что его щека в один миг стала твердой как камень.

Юко опустила голову, на ее скулу упала зеленая тень. Ледяным тоном, в котором сквозили нотки одержимости, она произнесла:

– Сегодня вторник.

* * *

Время между половиной девятого и девятью часами того вечера накрепко запечатлелось в памяти Кодзи, но еще ярче запомнилась статичная сцена, свидетелем которой он стал. Сложилось впечатление, что все участники – картинки, срисованные с живых людей.

Все происходило в обычной квартире. На кровати в глубине комнаты сидел Иппэй в накинутом на плечи халате из серебристого шелка. У его ног, сунув руки в карманы, сидела Матико в таком же шелковом серебристо-сером одеянии. Под халатами оба были обнажены. Над ними, мотая головой, гонял воздух покосившийся вентилятор на кривой подставке. Квартира была обставлена явно впопыхах, шторы не подходили к мебели ни цветом, ни фасоном. На ночном столике стояли недопитые бокалы и пепельница. Трюмо с расправленными крыльями створок, казалось, вот-вот проглотит всю комнату. Иппэй, бледный и усталый, выглядел больным.

На стук в дверь вскоре вышла Матико, поправляя воротник халата. Юко боком проскользнула в комнату, Кодзи последовал за ней. Матико отступила назад и села на кровать, Иппэй быстро натянул халат и сделал попытку приподняться.

Не было ни громких криков, ни ссор, до последней минуты события текли как вода, и вдруг все остановилось; между четырьмя участниками возникла почти непреодолимая прозрачная стеклянная стена, сквозь которую они смотрели друг на друга.

Картина довольно прозаическая и жалкая. И в то же время в ней было нечто странное, сюрреалистическое. Все выглядело настолько четким, резко очерченным, что невольно наводило на мысль о галлюцинации. Кодзи ясно запомнилась сильно измятая простыня, выглядывавшая из-под откинутого пухового одеяла: складки на ней походили на карту дорог, нарисованную художником-абстракционистом.

В том, как Иппэй сидя торопливо натягивал халат и выбирался из постели, было что-то от персонажа комиксов. В этом состоял единственный изъян картины. Иппэй, видимо, догадался, что Кодзи именно так воспринимает его неловкие движения. И хотя ему удалось справиться с халатом и просунуть руки в рукава, его жесты были излишне суетливы.

Белые худые руки сорокалетнего мужчины боролись с непреклонным, недобрым сопротивлением подкладки халата и никак не могли выбраться на свободу из шелкового лабиринта. Наконец задача была решена. Провозись Иппэй еще какое-то время, это нарушило бы завершенность комикса, но в конечном итоге он все-таки сумел, пусть и не до конца, овладеть собой.

Две пары, замерев, смотрели друг на друга. И тем и другим казалось, что они видят перед собой чудовищ. Иппэй взял на себя роль командующего, решив, что должен первым открыть рот, и обратился к Кодзи, который по удачному стечению обстоятельств очутился рядом.

– А-а! И ты явился. Выследили, значит. Госпожа должна тебя отблагодарить.

Кодзи понял, что эти слова ужасно обидели Юко.

Но еще сильнее Кодзи задело другое: он испытывал горькое разочарование, чувствовал себя преданным. Когда в квартире появилась Юко, Иппэй не выказал бурного восторга, ничего даже отдаленно похожего.

Кодзи задумался: «Разве я не хотел дождаться от него радости? И если нет, как я смог вытерпеть полгода самоотречения и унижений?»

В самом деле, разве Кодзи не желал стать свидетелем мгновения, когда порочность человеческой природы воссияет на виду у всех? Момента, когда фальшивая драгоценность станет излучать блеск подлинного сокровища? Свидетелем этой радости, воплощения иррациональной мечты? Мгновения трансформации нелепого и абсурдного в торжественное и величественное? Кодзи любил Юко, жил этими ожиданиями и надеждой разрушить реальность ее защищенного мира. Он даже был готов смириться со счастьем Иппэя, если все это сбудется. В конце концов, хоть кому-то его старания могли принести пользу.

И вместо этого Кодзи увидел то, что уже давно набило оскомину: заурядную попытку что-то скрыть, сохранить видимость приличий. Неожиданно он стал свидетелем бесславного крушения драмы, в которую верил.

«Значит, так тому и быть. Если никто не может ничего изменить, тогда я сам…» – мелькнула у Кодзи мысль. Ему казалось, что земля уходит у него из-под ног. Но что и как можно изменить? Он чувствовал, что теряет самообладание.

– Дорогой, давай ничего не будем говорить и поедем домой, – измученным голосом еле слышно предложила Юко.

Это прозвучало так вяло и невыразительно, что Кодзи подумал с тревогой, не сошла ли она с ума.

Иппэй наконец высунул ноги из-под одеяла – волосатые, худые, белые ноги, – затем движениями, похожими на движения пловца, нашарил на полу тапочки и, запахнув халат, сел на кровати. Покончив с этим, он стал мягко уговаривать Юко, однако его слова не убеждали, а, напротив, вызывали отторжение:

– Знаешь, если ты будешь себя так вести и требовать, чтобы я отправлялся домой, все получится наоборот. Ты ведь это понимаешь, правда? Это же глупость, она тебе совсем не идет. Я приду домой, когда посчитаю нужным, а не когда ты скажешь. Поспешно завершать дела нехорошо. Так что, дорогая, возвращайся и Кодзи с собой возьми, а я приеду позже. Надеюсь, возражений нет? И потом, здесь же еще дама.

Кодзи заметил, что Матико дрожит всем телом, точно собака, которая, вернувшись с прогулки под дождем, энергично стряхивает с себя воду. При этом ее набеленное лицо оставалось бесстрастным.

Юко уронила зонтик, закрыла лицо руками и разрыдалась, напугав Кодзи. Это был горький, грубый, отчаянный плач, какого он за все их знакомство не слышал ни разу. Юко с плачем упала на колени, принялась что-то бормотать и никак не могла остановиться. Но кое-что Кодзи расслышал: она так любит мужа, а он ее обижает; она терпит, как бы тяжело ей ни было, и надеется, что сердце Иппэя вернется к ней. Потоки этого бесстыдного нытья выплескивались из лежавшего на ковре тела Юко и растекались во все стороны, точно грязная вода из разбитой вазы, которую уронили на пол. Кодзи хотелось заткнуть уши, и он мысленно прокричал: «Да умри же ты! Пусть она скорее умрет!»

Сейчас Кодзи ненавидел Юко; он потерял голову, душу переполняло отчаяние. Он запутался и не знал уже, кого надо ненавидеть. Кодзи чувствовал себя несчастным, никому не нужным, как если бы он был тонким карандашом, который поставили вертикально и забыли – хочешь стой, хочешь падай.

Три человека, скрестив руки на груди, глядели на скорчившуюся фигуру Юко. Время словно застыло. Наконец Матико встала и протянула руку, чтобы помочь, но Иппэй остановил ее взглядом. Понятно, что ее судорожный быстрый порыв был бессмысленным, как взбаламученный в воде песок, что быстро оседает на дно. «Зачем люди временами совершают такие странные телодвижения?» – подумал Кодзи. Нечто подобное делают птицы, которые, зацепившись за раскачивающуюся ветку, вдруг вытягиваются и пригибают голову.

Так или иначе, это все не имело значения. Юко до сих пор рыдала и что-то бормотала. Несмотря на все усилия вентилятора, в комнате за закрытыми шторами было ужасно жарко. Наконец Юко поднялась, смяв подол юбки, и с криком «Домой! Немедленно иди домой!» бросилась к Иппэю и вроде бы запрыгнула ему на колени.

Возможно, этот прыжок примерещился Кодзи потому, что происходящее потрясло его до глубины души, а на деле Юко лишь положила на прикрытое халатом колено Иппэя мокрую от слез тонкую руку. Однако Иппэй откинулся на кровать, отстраняясь от припавшей к нему Юко, а затем резко поднялся, отталкивая ее. Возможно, этот приступ буйства, вызванный не столько порывом Матико, сколько присутствием Кодзи, подогрела вспышка охватившего Иппэя необъяснимого тщеславия. Во время этой возни Иппэй обхватил Юко за грудь, чтобы преподать Кодзи жизненный урок, и, ожидая увидеть в его глазах далекий отблеск общественного одобрения, сильно ударил жену по щеке. Юко сразу затихла, а Матико тихо вскрикнула.

«Все-таки он ей врезал! – думал Кодзи, наблюдая. – И крепко!» Однако вместо холодного удовлетворения его захлестнуло кипучее возбуждение. Иппэй отвесил жене еще одну пощечину. Белое лицо Юко стало покорным, точно у куклы, рука мужа больше не поддерживала ее, и она рухнула на пол.

Кодзи сунул руку во внутренний карман пиджака. Он до сих пор помнил, какими естественными были его движения в тот момент. Отточенная последовательность действий без малейших эмоций, цели и мотива привела к тому, что он легко преодолел точку невозврата.

Иппэй обернулся. Кодзи подскочил к нему и в ярости ударил его гаечным ключом. Иппэй дернулся, и Кодзи понял, что ключ проломил ему голову.

Глава третья

Увидев Иппэя спустя два года, Кодзи поймал себя на том, что не сводит взгляда с его головы. Следа от удара не было видно – место, куда угодил ключ, уже заросло густыми волосами, тусклыми, несмотря на ослепительно-яркое солнце.

В голове Кодзи стремительно мелькали обрывки воспоминаний и сумбурных мыслей. Подобно тучам комаров, вдруг возникшим ниоткуда и застилавшим собой солнце, они заслоняли ему обзор.

«Тогда я больше не мог выносить безучастный, прогнивший, похожий на груду свиных кишок мир, лишенный всякой логики. Нужно было привнести в него логику. Холодную, твердую, черную логику металла. Логику гаечного ключа… Юко сама сказала тем вечером в баре: „А если останется невозмутимым – это конец“. Удар ключом спас от такого „конца“ их обоих…»

Кодзи вздрогнул от этих мыслей: «Я раскаялся. Я…»

И роившиеся перед глазами комары мыслей сразу исчезли.

В ходе расследования Кодзи сообщили о последствиях его поступка. Удар гаечным ключом, нанесенный в левую часть головы, вызвал ушиб головного мозга и постконтузионный синдром. Когда Иппэй пришел в себя, врачи диагностировали паралич правой стороны тела и расстройство речи.

И о гаечном ключе, конечно, не забыли. Сколько было надоедливых, без конца повторявшихся вопросов!

Матико в ходе следствия рассказала, что в квартире никакого ключа не было. На нем оказался штамп электротехнической фирмы, ее владельца удалось разыскать. Он приезжал в больницу Т. на машине, но не помнил, что выронил в окрестностях ключ, хотя тот несомненно принадлежал его фирме. Его автомобиль в последний месяц ни разу не ломался и починки не требовал. Так или иначе, был ключ где-то украден или найден, дела не меняло – наличие этого инструмента неопровержимо свидетельствовало о преднамеренности совершенного Кодзи преступления. За нанесение телесных повреждений его приговорили к лишению свободы на один год и пять месяцев.

* * *

Иппэй с улыбкой, не спеша, провел Кодзи и Юко через арку, увитую цветущими круглый год плетистыми розами, которые отбросили тень на его лицо. Крупные белые бутоны купались в лучах летнего солнца.

Кодзи никогда не думал, что человек может так измениться за столь короткое время.

Щеголь в пошитом на заказ костюме с иголочки, итальянской шелковой рубашке и галстуке, с тускло поблескивавшими в манжетах аметистовыми запонками, который своей бурной повседневной деятельностью создавал вокруг ленивую атмосферу, исчез. Кодзи с ужасом подумал, что все эти перемены произошли из-за нанесенного им удара.

Глядя на результат содеянного, он испытывал чувства, какие, по его мнению, могли быть у человека, впервые увидевшего своего незаконного ребенка, родившегося несколько лет назад после случайной связи. Он видел, как в этом ребенке проступает его собственное «я». Прежний Иппэй умер, и его место заняла тень самого Кодзи (разумеется, внешне у них не было ни малейшего сходства). Возникший образ не был подобием Кодзи, а имел обличье совершенного им деяния. Если бы Кодзи мог нарисовать автопортрет своего внутреннего «я», это была бы точная копия нынешнего Иппэя. Даже тень печали на беспомощно улыбавшемся лице Иппэя на самом деле принадлежала Кодзи.

Кодзи вдруг вспомнил, как однажды Иппэй переоделся в конторе в смокинг, вставил в петлицу белую розу и отправился на вечеринку с друзьями, с которыми часто проводил время. Шикарная белая роза на лацкане смокинга. Такие же цветы Кодзи видел теперь здесь, тень от них лежала на щеках Иппэя. Одет он был неряшливо – полы юкаты разошлись, на спине ткань криво топорщилась, пояс с белыми крапинками сполз на бедра. Розы, которыми Иппэй украсил путь праздничной процессии, напоминали большие декоративные белые шпильки для волос.

* * *

– Это Ко-тян, помнишь? Кодзи-кун[10].

Юко произнесла имя медленно и четко, и Иппэй, с чьего лица не сходила кривая улыбка, проговорил:

– Ко-о-ри.

– Не Ко-о-ри, а Кодзи.

Иппэй повторил:

– Ко-о-ри, – и добавил довольно четко: – Нет, спасибо.

– Странно, правда? Он с самого начала говорил «Нет, спасибо» без запинки. Это не Ко-о-ри, а Кодзи.

Кодзи решил положить конец разговору, который его порядком раздражал:

– Да ладно. Пусть будет Кори. Лед меня вполне устраивает[11]. Не обращай внимания.

Так закончился обмен приветствиями во время их «первой» встречи.

Раздражение Кодзи было неоднозначным; что-то ему мешало, не давало выхода раскаянию. Он не чувствовал сожаления. А ведь раскаяние должно было переполнять все его существо. Еще до того, как он увидел, во что превратился Иппэй, ему надлежало залиться слезами, упасть на колени и вымаливать прощение. Однако механизм почему-то застопорился и замер. Кодзи не понимал, в чем причина. Возможно, виновата улыбка, повисшая на губах Иппэя, словно паутина.

Рядом на ветке запел соловей, его трели сливались со звоном цикад. Миновав увитую розами арку, все трое пошли по вымощенной камнем неровной дорожке мимо теплиц. Глядя на хромающего Иппэя, Кодзи протянул руку, чтобы помочь ему, но его остановил пустой взгляд больших черных глаз Юко. Зачем она его осадила? Хотела, чтобы Иппэй стал самостоятельнее? Как бы то ни было, она заметила намеренный жест Кодзи, и это задело его за живое.

– Сначала давай посмотрим оранжерею. Я сама там все сделала, училась, планировала, строила, теперь управляю процессом. Получился неплохой бизнес. У меня давняя дружба с Токийским ботаническим садом. Не ожидал, наверное, что я на такое способна? Знаешь, у женщин множество скрытых талантов. Я и сама не думала, что потяну это дело.

Неясно, насколько Иппэй понимал быструю речь, хотя складывалось впечатление, что часть сказанного Юко предназначалась ему. Так было с тех пор, как они прошли через арку с розами. Точнее, даже раньше, когда они поднимались в гору от порта и Иппэя еще не было рядом. А если подумать, то и два года назад, когда еще ничего не случилось.

К теплице была подведена водопроводная труба. Кодзи быстро отвернул кран и, наклонив набок голову, стал глотать падавшую ему на лицо воду. Струя с силой била в щеку, приятно освежала кожу. Кодзи подставлял лицо под сверкающий поток, его бледный кадык, давно не видевший солнца, судорожно двигался.

– Как вкусно ты пьешь! Хорошая вода?

– Во-о-да, – повторил за Юко Иппэй. И довольный, что справился с этим словом, повторил: – Во-о-да.

Кодзи поднял голову. У входа в теплицу стоял мускулистый старик в шортах и спортивной майке. Тэйдзиро, садовник, бывший рыбак. По словам Юко, его дочь работала на фабрике музыкальных инструментов компании «Тэйкоку гакки» в Хамамацу.

На какое-то мгновение Кодзи стало не по себе: что, если Тэйдзиро известно, откуда он приехал?

Но, взглянув на загорелое, словно вырубленное из дерева лицо садовника, напоминавшее шлем старинного доспеха, на короткий ежик волос цвета морской соли, он подумал: «Человек с таким лицом в чужие дела лезть не будет. Его лицо – как закрытое окно, которое он приотворяет лишь иногда, чтобы впустить солнечный свет». Тревога развеялась. В тюрьме Кодзи знал одного заключенного – старика – с таким же честным, надежным лицом.

* * *

Вчетвером они вошли в одну из пяти теплиц. Здесь росли в основном глоксинии и черный бамбук, скошенную под семьдесят пять градусов стеклянную крышу покрывали тростниковые циновки. Фиолетовые, пунцовые и белые глоксинии оживляли унылую обстановку теплицы.

О красоте цветов Кодзи научился думать в тюрьме. Однако размышления на эту тему никогда не выходили за рамки обычного сентиментального их восприятия. Просто мысли, не более того. Его удивили многословные пояснения Юко. Очевидно, познания, приобретенные ею в этой области, служили источником заработка, и о цветах она знала куда больше, чем обитатели тюремных камер.

Неожиданно на крышу, откуда сквозь узкие щели в циновках на цветы и листья сочился солнечный свет, упала большая черная тень. Крупные цветки глоксинии, которые с гордостью показывала Юко, потемнели, и все посмотрели наверх.

Тэйдзиро с юношеским проворством бросился по проходу к двери теплицы (Кодзи отметил про себя, как ловко тот проскочил, не задев остроконечных листьев бамбука, торчавших во все стороны) и выбежал наружу. Послышался его громкий крик, и тут же словно что-то взорвалось, вырвалось на свободу из заточения внутри солнечного света – раздались возгласы, озорной смех, и сразу все стихло.

– Ну вот опять! Интересно, что они подсунули на этот раз?

Юко перевела взгляд на темное пятно, проступавшее сквозь щели в тростниковых циновках, Кодзи и Иппэй последовали ее примеру. Циновку прошивали тонкие сияющие нити, и Кодзи явственно ощутил источник этого блеска – золотистые всепроникающие искры солнца. Пятно казалось большим и зловещим, хотя брошенный на крышу предмет был совсем невелик. Какой-то клок мокрой черной шерсти с длинным и тонким хвостом. Крыса! Видимо, дети нашли где-то дохлого зверька и забросили на теплицу.

Кодзи почему-то заинтересовало выражение лица Иппэя. Лица человека, о котором Юко по дороге в усадьбу говорила, что у него нарушены коммуникативные функции, но дух остался прежним. Улыбающееся, лишенное эмоций лицо – могильный знак, указывающий на то место, где обитал и был замурован дух Иппэя.

Тени от тростниковых циновок падали на лица – играли на губах Юко, а на лбу Иппэя, словно темное родимое пятно, отпечаталась тень крысиных останков.

Тэйдзиро поднял бамбуковый шест, зацепил валявшуюся на циновках дохлую крысу, и ее тень взлетела в небо. Она поднималась все выше и выше к солнцу, пока в один миг не испарилась в его лучах.

* * *

Вскоре наступил сезон дождей, хотя в этом году он оказался довольно сухим. В перерывах между дождями выдалось несколько погожих ясных дней. В один из них Юко, Иппэй и Кодзи отправились на пикник к большому водопаду на северном склоне горы.

С приезда Кодзи миновало почти три недели, и казалось, что все идет гладко, жизнь сворачивает в новое русло. Ему выделили просторную комнату на шесть татами[12] на втором этаже. Быстро определившись с распорядком дня, он подружился с Тэйдзиро. На Кодзи возложили важную задачу – поливать и дважды в день, утром и вечером, опрыскивать растения. Он усердно трудился, хорошо себя вел, старательно учился новому делу и скоро снискал расположение местных жителей.

Кодзи разбирал смех, когда он вспоминал, каким взвинченным приехал сюда. Он раскаялся в том, что совершил, стал другим человеком, его больше ничто не беспокоило. Он хорошо спал по ночам, с аппетитом ел, загорел и выглядел теперь здоровее деревенских парней. Кодзи был свободен, и это приводило его в восторг. После работы он наслаждался безграничной свободой, в одиночестве отправляясь на прогулку. Даже в дождь он брал зонтик и шел гулять, так что вскоре изучил каждый уголок в деревне Иро. Юко познакомила Кодзи с настоятелем храма Тайсэндзи, от которого он узнал историю и географию здешних мест. В конце шестнадцатого века Иро находилась во владениях феодалов Мисима, но к концу правления сёгунов Токугава[13] перешла под власть клана Манабэ. В период реставрации Мэйдзи[14] Иро, как и многие другие живописные деревни на полуострове Идзу, перевели в юрисдикцию префектуры Нираяма. Юко поселилась здесь благодаря помощи директора Токийского ботанического сада, купив дом у местного богача. Перестроила его и возвела на участке пять теплиц.

Сообразительность и сноровка, с какими Юко управляла имуществом мужа-инвалида, а также резкая смена образа жизни поражали тех, кто знал ее в прошлом. Об этом она рассказала Кодзи, которого, впрочем, ее успехи не особо удивляли. А вот новое в поведении Иппэя с каждым днем озадачивало все больше. Иппэй сохранил привычку читать каждое утро газету, хотя ничего в ней не понимал. Просто сидел в тишине с раскрытой газетой, сквозь страницы которой просвечивало солнце, слегка покачивал головой вверх-вниз и оставался в такой позе довольно долго.

Случалось, Иппэй просил Юко принести его собственные литературные произведения.

Сборник стихов Георге был в элегантном переплете из немецкой мраморной бумаги, а критическая биография Ли Хэ – в обложке из плотной золотистой рисовой бумаги, на внутренней стороне которой красовался маленький черный лебедь.

Иппэй сидел за столом и обмахивался веером, который держал в левой руке, а увечной правой быстро листал страницы. Иногда его пальцы заплетались и страницы не переворачивались. Однако Иппэя это не останавливало.

Кодзи пристально наблюдал из бокового окна теплицы, отделенной от Иппэя маленьким садиком. Его несуразные движения выглядели отвратительно. Если дух Иппэя в самом деле уцелел, его внутренний настрой должен полностью соответствовать внешним проявлениям, то есть его литературным творениям. Несомненно, Георге и Ли Хэ по-прежнему жили в душе Иппэя. Однако его взгляд наталкивался на невидимую железную стену, из-за которой он не мог ни прочесть, ни понять все, что сам некогда написал.

В тюрьме Кодзи так же тянулся к внешнему миру, но его частые призывы, обращенные вовне, были напрасны и не находили никакого отклика. Теперь ему казалось, что он понимает Иппэя как никогда.

Что же все-таки стало с душой Иппэя? В каком виде она существует? Возможно, поначалу ее хозяин удивлялся, что не в состоянии понимать и выражать словами мысли, но затем, устав удивляться, превратился в иную разумную сущность, способную лишь внимательно наблюдать со стороны за происходящим вокруг. Его руки и ноги были скованы, рассудок запечатан. Его литературные труды, все еще блистая где-то далеко, не откликались на призывы и уплывали за пределы досягаемости по течению мрачной туманной реки. В каком-то смысле связь между духом и действием; цельный драгоценный камень, служивший источником уверенности в себе и мерилом его уважения в обществе, раскололся на две части, которые очутились на противоположных берегах этой огромной неприветливой реки и дополняли друг друга. Широкая публика считала сокровищем осколок на том берегу – литературное наследие, тогда как для нынешнего Иппэя оно представлялось лишь грудой обломков. И наоборот, если в глазах людей жемчужина на этом берегу, а именно – его душа, рассыпалась в прах, то самому Иппэю она служила единственным украшением короны. Кроме того, Иппэй, каким он был до увечья, не скрывал холодного презрения эстета ко всем видам интеллектуальной деятельности, в том числе и к своим литературным трудам. Чего желал, о чем мечтал прежний Иппэй? Не единения, а распада. Искусственного разрушения, задуманного с исключительной тонкостью.

Неизменная кроткая улыбка нынешнего Иппэя тоже приводила Кодзи в замешательство. Настоятель храма Тайсэндзи говорил, что это признак духовного просветления, обретенного Иппэем. Юко предпочитала хранить молчание на этот счет.

Доктор часто спрашивал Юко:

– Не бывает ли у вашего супруга вспышек раздражительности? Может, он не дает вам покоя или вам действуют на нервы его капризы?

Всякий раз, получив отрицательные ответы на свои вопросы, доктор делал такое лицо, будто в чем-то подозревает Юко. Такие пациенты – большая редкость. Иппэй стал тихим и терпеливым, принимал реальность, как она есть, и на все отвечал мягкой беспомощной улыбкой.

Иногда Кодзи становилось не по себе от этой улыбки, которая раз за разом открыто извещала: Иппэй утратил надежду вернуться в свой прежний мир. Раньше он был на голову выше Кодзи по части веселья. Теперь он, похоже, превосходил Кодзи невероятной способностью стойко принять утрату самого себя.

А что же Юко?

Как-то Юко попросила Кодзи принести ей в ванную тальк. Она слегка приоткрыла скрипучую застекленную дверь тускло освещенной комнаты с фуро[15] и окликнула сидевшего в столовой юношу:

– Кодзи-тян! Кодзи-тян! У меня тальк закончился. В шкафу на верхней полке есть новая банка. Подай, пожалуйста.

Ванная в доме Кусакадо, видимо по желанию прежних хозяев, была очень просторной – восемь татами под фуро плюс раздевалка на три татами. Кодзи хотел передать тальк через дверь, но Юко сказала:

– Ничего-ничего. Заходи.

Как и следовало ожидать, Юко, приняв ванну, уже надела юкату из ткани с крупным рисунком, перехваченную в талии темно-зеленым поясом. Зачесанные на макушку волосы были влажными от пара, на затылке выступили бисеринки пота, блестевшие в тусклом свете, как вечерняя роса. Кодзи вспомнился шум теплого ливня, который в сумерках обрушился на крыши теплиц и принес с собой духоту.

Юко присела, и около ее ног Кодзи увидел странную картину. В неярком свете на боку лежал, как труп, исхудавший голый человек. Глаза его были закрыты и обращены к потолку, нижняя часть тела засыпана белой пудрой. Кодзи передал Юко банку с тальком и собрался уходить, но она остановила его:

– Тебе ведь тоже надо вымыться? Чего зря топить? Полезай сейчас. Вода такая чудесная!

Кодзи замер в проходе у открытой двери.

– Ну давай же, заходи! Он простудится на сквозняке. Да не стесняйся ты! Раздевайся и лезь.

В ладони Юко уже держала горсть порошка, зачерпнутого из новой банки. При скудном освещении он излучал холодную белизну, словно ядохимикат. Кодзи быстро скинул одежду в углу раздевалки. Дверь в ванную была приоткрыта, видимо, чтобы впустить теплый пар, поэтому закрывать ее он не стал.

Кодзи отмокал в горячей воде, его взгляд был прикован к раздевалке. Сидя в фуро, он ощущал странное одиночество, гнетущее и молчаливое. Такого чувства у него не бывало даже в тюрьме. В мире людей столько причудливых ритуалов (и все они порождены необходимостью)! Юко высыпала остатки талька на отмытое обнаженное тело Иппэя и мягкими движениями принялась тщательно растирать его по коже. В густых клубах пара мелькали ее белые пальцы, они то сгибались под острым углом, – казалось, между ними разворачивается какое-то жесткое соперничество, – то двигались расслабленно и лениво.

Кодзи наблюдал за этим действом из фуро через приоткрытую дверь, и вдруг на него нахлынуло возбуждение. Он представил, как эти самые пальцы ласкают каждую клеточку его тела.

Но сейчас плоть, которую массировали пальцы Юко, окутывала пелена смерти, бесчувственно равнодушная и умиротворенно теплая. Сомнений быть не могло. Это было понятно даже на таком расстоянии, с места, откуда смотрел Кодзи. Тщательно вымыв между пальцами ног Иппэя, Юко сыпанула еще белого порошка и растерла его энергичными движениями так, что кожа заскрипела. Сквозь клубы пара временами проступал ее прекрасный профиль. Лицо ее раскраснелось и, несмотря на усердие, с которым она предавалась своему занятию, выражало расслабленное непристойное удовольствие. Похоже, это простое занятие, в котором покорность соединялась с чувством превосходства, дарило ей душевный покой. Кодзи почудилось, что он наблюдает за спящим силуэтом ее далекой от целомудрия души.

Сидя в фуро, Кодзи крепко зажмурился.

Заметила ли Юко, что с ним происходит, или нет, но она вдруг заговорила бодро и деловито:

– Забыла спросить – ты подал заявление об отчислении из университета?

– Да. Из тюрьмы отправил.

– Ты поспешил, тебе не кажется? Неужели хочешь похоронить себя в «Оранжерее Кусакадо»?

Кодзи сидел в темной, очень горячей воде и молчал. Он увидел, как длинные распущенные волосы Юко образовали круг на поверхности воды, подался вперед, и ее волосы легли на его мокрую грудь.

* * *

А потом был пикник у большого водопада.

Целых три недели вопрос, состоится он или нет, оставался открытым. В чем причина такой неопределенности, Кодзи не понимал. От Иппэя это точно никак не зависело. Юко хотела, чтобы они отправились к водопаду втроем, поэтому Кодзи не ходил туда один, гуляя после работы.

А как-то ясным прохладным утром вдруг было решено, что они идут. В оранжерее не нашлось подходящих цветов, чтобы возложить к святилищу у водопада, поэтому Юко попросила Кодзи сорвать самую крупную горную лилию (они росли на скалах за усадьбой), а затем обмотала ее стебель алюминиевой фольгой. Она отправилась на природу в блузке из яванского ситца и лимонного цвета слаксах; к водопаду вели каменистые горные тропы, поэтому на ногах у нее были марокканские кожаные туфли на плоской подошве.

Иппэй был одет бог знает как: белая рубашка с открытым воротом, бриджи, клетчатые носки, туфли без шнуровки, на голове широкополая соломенная шляпа. В руке он держал прочную трость.

Кодзи надел джинсы и белую рубашку с закатанными рукавами; ему поручили нести фотоаппарат и корзинку с бэнто[16] и чайным термосом. При нормальной ходьбе до водопада можно было добраться за полчаса, но, как полагал Кодзи, со скоростью Иппэя на дорогу ушло бы не менее часа. На деле получилось два часа.

Юко вывела Иппэя из арки, и все трое направились вниз по холму. Отсюда был хорошо виден порт, где стояло только одно судно. Поросшие лесом горы на другом берегу залива отражались в водной глади, их контуры, словно выведенные по лекалам, расплывались в море. В залив вышло несколько плотов ныряльщиков за жемчугом, а в глубине маленькой бухты лежал полузатопленный списанный синий баркас. Он уже был там, когда Юко перебралась в эти края, и с тех пор не изменился. Дополняли картину серебристые цистерны с горючим.

Звенели цикады; внизу приютилась деревушка, вдалеке по префектурному шоссе ехал автобус, и поднятое им облако пыли быстро окутало целую улицу с парикмахерской, галантерейным магазином, лавкой иностранных товаров, аптекой, кондитерской и магазином гэта. Маяк у входа в залив, ледодробилка и смотровая башня – три самые высокие постройки в деревне – возвышались над ровными рядами домов.

На востоке простирались пологие горы, куда и лежал путь участников пикника. Деревья и трава уже подсыхали от утренней росы и прошедшего накануне дождя. Водяной пар поднимался вместе с солнечным светом, – казалось, лес и горы полностью покрыты трепещущей серебряной фольгой. Стояла такая тишина, что возникало ощущение, будто все вокруг окутано тонким, сверкающим саваном смерти.

Лишь где-то вдалеке тарахтел компрессор – дробили камень.

– Нам вон туда. Видишь? По тропинке вдоль речки, там, между горами.

Юко указала направление цветком. Лилия расправила белые глянцевые, словно покрытые маслом лепестки и под палящим солнцем испускала густой пряный аромат. Охряная пыльца усыпала лепестки до самых краев. Внутреннюю, лимонного цвета сторону украшали блестящие темно-красные пятнышки. Крепкий стебель, на котором держался цветок, придавал ему достоинство и величественный вид.

Словно по волшебству пейзаж, на который указывала лилия, обрел изящество и утонченность. Все вокруг приобрело форму лилии. Горы, чистое небо над ними, сияющие облака стали подвластны одному цветку. Все краски, сконцентрированные в лилии, будто рассеялись по округе. Зелень леса окрасилась в цвет стебля и листьев лилии, земля – пыльцы, стволы старых деревьев – темно-красных пятнышек на цветке, сияющие облака – белых лепестков.

Сердце Кодзи наполнилось необъяснимой радостью. Это было счастливое воздаяние за раскаяние, то счастье, что пришло после времени, проведенного в одиночестве и потерянности. После двух лет страданий каждый из них троих, наверное, обрел свое счастье: Юко получила Иппэя, такого, каким хотела его видеть, Кодзи – свободу, а Иппэй… нечто неизведанное.

Высоко в небе над ними вдруг раздался крик коршуна.

– Тэйдзиро мне говорил, что по голосам птиц можно определить перемену погоды, – сказал Кодзи. – Он умеет читать небо, определяет погоду по цвету утренней зари, по ореолу вокруг луны или солнца. Таких людей довольно много; еще они могут узнавать погоду по птичьим голосам, по свету звезд.

– Я никогда не слышала ни о чем подобном. А он сейчас где?

– Был в теплице.

– Ага. Мм… да? – внес свою лепту в разговор Иппэй.

Но поворачивать обратно, чтобы узнать, какая будет погода, не имело смысла, и они двинулись дальше, вниз по склону.

Пока они шли, Кодзи одолевали мысли о счастье. Эти мысли настигли его сзади и обвились вокруг, как ребенок обнимает за шею родителей. «Как до того случая мы все могли счастливо и спокойно проводить время? – думал он. – Когда Юко встречала меня на пристани и когда мы говорили с ней на травянистом пригорке в глубине бухты, я не заметил в ней перемен. Она казалась такой же, как прежде. Наверное, она скрывала от меня свое счастье, просто из сочувствия – ведь я вышел из тюрьмы. Возможно, именно это она от всего сердца и хотела показать. Вот в чем главная причина, почему Юко пригласила меня в Иро. А если так… – у Кодзи словно глаза открылись, – значит своим счастьем Юко обязана одному удару гаечным ключом».

* * *

Спуск постепенно становился более пологим, и со склона взгляду открылся вид на сад позади храма Тайсэндзи и дома настоятеля. Множество медоносных пчел гудело вокруг усыпанного алыми цветами гранатового дерева и очаровательных кустов камелии. Одна пчела, отделившись от роя, взмыла вверх и спикировала на соломенную шляпу Иппэя. Кодзи схватил его трость и ловко сбил насекомое на землю. Случилось так, что он второй раз поднял руку над головой Иппэя. Все трое улыбнулись маленькой победе, и эти улыбки, как ничто другое, послужили утешительным доказательством того, что никто не связывает нынешние действия Кодзи с прошлыми событиями.

Подбитая пчела лежала на пыльной дороге и тихо жужжала.

– Настоятелю это не понравится, – сказала Юко.

Какудзин – так звали настоятеля – разводил диких пчел. Он устроил улей в подполе, время от времени собирал мед и ел его на завтрак, намазывая на тосты.

Словно услышав голоса, настоятель, сидевший в своих покоях, надел гэта и вышел в сад. Обритый наголо, круглолицый, пышущий здоровьем Какудзин полностью соответствовал тому образу, который возникает у людей при слове «настоятель». В его лице пребывали в согласии черты мирянина, обремененного повседневными заботами, и человека возвышенного, отринувшего все земное, но без малейшего следа холодности и равнодушия. Монах был, так сказать, идеальным живым портретом типичного настоятеля буддийского храма в рыбацкой деревушке.

Юко говорила об этом с Кодзи – с первой встречи стало ясно, что настоятель считает их не такими, как все те люди, с которыми ему обычно приходится общаться. Поэтому с ними он вел себя так, что выходил за рамки собственного маленького портрета. Для Юко и K°дзи это было тяжело. Они очень любили этот портрет и мечтали, чтобы их пририсовали где-нибудь в уголке.

Настоятель долго жил в этой мирной деревне и изголодался по человеческим страданиям. Конечно, Иро знала много бед и несчастий: смерть, старость, болезни, бедность, семейные неурядицы, горе родителей с детьми-инвалидами, родившимися от браков между близкими родственниками, гибель рыбаков в море, скорбь осиротевших семей… Но в этой глуши не было «Великого сомнения», с которым столкнулся мастер Банкэй[17] в двенадцать-тринадцать лет. Не было здесь и особого типа духовного пробуждения – стремления увидеть «истинную природу вещей», столь характерного для школы Риндзай.

Складывалось впечатление, что настоятель уже долгое время забрасывает сеть в надежде поймать крупную рыбу. Но его духовный улов много лет оставался скудным. Когда Юко впервые появилась в деревне и посетила настоятеля, чтобы познакомиться, тот, должно быть, почувствовал в этой, как ему показалось, внешне живой, светлой и симпатичной городской женщине добычу, которую давно искал. Иначе говоря, он уловил запах страдания, который человек с хорошим чутьем слышит еще до появления его носителя. Запах, о котором сама Юко, возможно, и не подозревала.

А тут еще возник спокойный и застенчивый трудолюбивый юноша с тем же запахом. С таким восхитительным запахом.

Конечно, только настоятель оказался способен почуять его. Он был очень добр как к Иппэю и его жене, так и к Кодзи, выказывал им теплое участие и дружелюбие. Его доброта проистекала из внимания к вкусной добыче, которую он так долго поджидал.

Разумеется, Юко и Кодзи могли только строить догадки. Настоятель ни разу не задал им наводящего вопроса, а без вопросов оба ничего о себе не рассказывали.

– Куда направляетесь? – громко окликнул их настоятель, стоя посреди сада.

– К водопаду, на пикник, – ответила Юко.

– Нелегкий путь по такой жаре. За мужа не беспокоитесь?

– Ему полезно немного размять ноги.

– Ну что ж, замечательно! А Кодзи, вижу, с багажом.

– Да! – со смехом отозвался Кодзи, покачивая большой корзиной, которую держал в руке, но при виде улыбки настоятеля помрачнел, хотя до этой минуты его переполняло счастье. Он вспомнил, как его встретили в деревенской парикмахерской и табачной лавке несколько дней назад.

Едва Кодзи вошел в парикмахерскую, как разговор между мастером и клиентом оборвался, и, пока его стригли, в помещении стояла зловещая тишина. Слышны были только стук ножниц и стрекот машинки. На обратном пути Кодзи зашел в табачную лавку. Увидев его, знакомая продавщица вдруг напряглась. Кодзи купил сигареты и удалился. За спиной послышался топот ног по татами – девушка поспешила в заднюю половину дома, где жила семья владельца.

В беззаботной улыбке настоятеля Кодзи уловил две разные стороны реакции местных жителей на его появление в Иро.

* * *

– Устал. Устал… – произнес Иппэй, когда они вышли на восточную окраину деревни, свернули перед деревенским храмом налево и двинулись вверх по горной тропе.

Что поделать; все трое сели на камень в тени дерева. Юко попросила Кодзи сфотографировать ее с мужем, потом сняла вместе Кодзи и Иппэя. Она побоялась доверить фотоаппарат мужу, поэтому ее снимков с Кодзи на пленке не оказалось.

Кодзи не знал, о чем говорить, и начал рассказывать о тюрьме. Юко нахмурилась, зато Иппэю эта тема, похоже, понравилась. Он даже опустился на колени, пытаясь понять как можно больше. Чтобы облегчить ему задачу, Кодзи медленно и отчетливо выговаривал каждое слово. Пока он вел рассказ, Юко осторожно смахивала муравьев, ползавших по утратившей чувствительность правой ноге мужа.

Кодзи вытащил из заднего кармана джинсов маленькую расческу. Струившийся сквозь листву солнечный свет падал на карамельного цвета, под черепаховый панцирь, прямоугольник из пластмассы. Он показал расческу Иппэю и спросил, знает ли тот, что это такое.

– Ра-че… – ответил Иппэй и обрадовался от души, увидев одобрение в глазах Кодзи.

Словно фокусник, Кодзи крутанул расческу в руках и провел пальцем по верхнему ребру.

– Видите, совсем не стерлось.

Юко с интересом наклонилась к нему, и K°дзи уловил аромат духов, которыми она побрызгала за ушами.

– У тех, с кем я сидел, эта часть была сильно стерта. Почти до того места, где начинаются зубья. Знаешь почему? Это называется «гори». Берешь расческу и начинаешь вот этой частью тереть об оконное стекло в туалете. Получается пластмассовый порошок. Заворачиваешь его в кусочек хлопковой ткани, выходит что-то вроде самокрутки толщиной примерно с сигарету. Подсыпаешь туда чуть-чуть зубного порошка и сильно трешь о какую-нибудь доску. Самокрутка начинает тлеть, и от нее можно прикуривать. Когда, конечно, есть что, если удалось разжиться сигаретами. Найдут у тебя эту штуку – дисциплинарное взыскание гарантировано. На две недели. Один парень у нас пел: «Горит окурочек без спички, и страстью злой горят яички».

Кодзи зажег сигарету, глубоко затянулся и прищурился.

– Вкусно? – спросила Юко.

– Еще бы! – буркнул он хмуро.

Его беспокоило, что сигареты здесь не кажутся такими вкусными, как в тюрьме.

* * *

Если посмотреть на замусоренное устье реки, впадавшей в бухту возле пристани, не поверишь, что ее исток у большого водопада в горах Тайя и эта вода – из прозрачного горного потока, который бежит по проторенному им руслу, осыпая брызгами мшистые камни.

Трое шли по горной тропинке – не слишком крутой – вдоль звенящего потока, пока не добрались до широкого пролеска. Здесь их встретило пробивавшееся сквозь листву солнце, которое принесло с собой на крыльях ветра звон цикад. Казалось, сам солнечный свет подает голос. Они остановились в приятной прохладной тени кедровника.

– Устал, – снова пожаловался Иппэй.

По пути к водопаду пришлось сделать четыре долгие остановки. Они хотели пообедать у водопада, возле бассейна, выдолбленного падавшей с высоты водой, но съели бэнто еще на третьем привале, поскольку Кодзи постоянно ворчал, что у него живот подвело. Перевалило за полдень. Каждый раз, когда они останавливались отдохнуть, Кодзи опускал в воду и освежал в потоке лилию, которую несла Юко, чтобы сохранить свежесть и аромат цветка.

До водопада оставалось уже недалеко. Прогулка давалась Иппэю с большим трудом. С внезапным возгласом «Ну, встали!» он поднялся и важным жестом дал понять, что можно идти дальше. Было видно, что он дурачится. Выставив вперед трость и левую ногу, Иппэй повторил:

– Ну, встали!

Потом повернулся всем телом вправо и на манер подъемного крана поднял правую ногу. Юко подбадривала его возгласами:

– Ну, встали!

Кодзи задержался, чтобы прибраться после пикника, уверенный, что быстро догонит Юко и Иппэя, как бы далеко те ни ушли. Он смотрел вслед удаляющимся фигурам, которые словно растворялись в солнечном свете, падавшем сквозь листву на галечную дорожку.

Это было нелепое зрелище. Юко упорно подталкивала Иппэя вперед: «Ну, встали! Ну, встали!» Ее тихий глухой голос, едва различимый в шуме потока, звучал как заклинание. Кодзи казалось, что его нынешнее положение подобно камню – тяжелому, холодному и неподвижному. Он ослабил ремешок, на котором болтался термос, перекинул его через плечо вместе с фотоаппаратом и, размахивая легкой теперь корзинкой, продолжил путь.

* * *

Юко пересекла ветхий деревянный мостик, поднялась по закругленным каменным ступеням и теперь стояла перед маленьким святилищем, прислушиваясь к грохоту водопада за густыми зарослями кедровника. В ее глазах читалось надменное презрение.

– И ради этого мы пришли? – сказала она, разглядывая святилище. – Ничего особенного. Лилию принесли, глупо как-то. И зачем здесь эта дешевая муслиновая занавеска с розочками?

Внутри святилища неуверенно мерцала свеча, готовая вот-вот погаснуть; несколько гирлянд из выцветших бумажных журавликов чуть покачивались на сквозняке.

Кодзи оторопел. Слова Юко прозвучали богохульством, беспричинным и бесцельным, – она капризно цеплялась за иллюзию, которую сама же и создала.

– Но ведь люди поклоняются здесь водопаду, так? Кого волнует эта занавеска?

Юко что-то раздражало. Когда стрелы солнечного света пронзали кроны кедров, ее глаза сердито вспыхивали.

– Ладно. Тогда давай бросим лилию в бассейн.

* * *

Трое устроились на отдых на большой плоской скале возле бассейна. Грохот водопада повлиял на Юко – в ней что-то изменилось. Она громко смеялась, а потом вдруг умолкла, расслабилась, устремив на водопад взгляд горячих влажных глаз; на темно-пунцовых губах вместо улыбки мелькала кривая усмешка.

Водопад был великолепен. На высоте метров шестидесяти черным глянцем блестела в солнечных лучах, пробивавшихся сквозь беспорядочно разбросанные по небу облака, вершина скалы; из залитых светом брешей в редком кустарнике толчками выплескивались водяные струи. В верхней трети водопада было видно только облако белых брызг, плотно окутавшее скалы, ниже поток раздваивался, вырывался на свободу – будто набрасывался на зрителей внизу и, потрясая белой гривой пены, каскадами резко обрушивался вниз. На скалах, перед которыми кипела взбаламученная вода, росло лишь несколько жалких сорняков, промокших до самых стеблей.

Ветер постоянно менялся, и невозможно было предугадать, откуда в следующий миг полетит водяная пыль. Солнечный свет, просачиваясь сквозь высокие заросли на правом берегу берущего здесь начало ручья, отбрасывал на поверхность водопада ровные параллельные лучи и создавал картину спокойствия. Округу наполняли шум падающей воды и звон цикад. Два этих звука то сталкивались и сливались в одну музыкальную фразу, то заглушали друг друга.

Все трое в разных позах разлеглись на каменной плите. Иппэй взял лилию, лежавшую рядом с Юко, откинулся на спину и опустил цветок себе на лицо. Каждый раз невозможно было догадаться, намеренно он дурачится или начнет что-то и бросит на полпути. Что он хотел сделать с лилией? Насладиться ароматом или притвориться, что собирается ее съесть? Непонятно. Так или иначе, он уткнулся в цветок не только своим выдающимся носом, но и ртом. Юко и Кодзи, оглушенные ревом водопада, делали вид, что ничего не замечают.

Вдруг Иппэй начал задыхаться и отбросил цветок в сторону. На его лице отразилось изумление, кончик носа и щеки облепила кирпичного цвета пыльца. Неужели он пытался использовать лилию, чтобы покончить с собой?

Юко поднялась на ноги. Кодзи впервые увидел по ее взгляду, что Иппэй ей неприятен. Юко взяла помятую лилию за обмотанный фольгой стебель и задумчиво повертела в пальцах с ярко-красными ногтями.

– Знаешь, что такое «жертва»? – пренебрежительно спросила Юко, посмотрев Иппэю прямо в глаза, и опять легла на спину.

– Же-е-ва?

Иппэя удивил ее тон – явно не такой, как обычно.

– Нет. Жерт-ва. Понимаешь, что это значит?

– Не…

Кодзи показалось, что Юко говорит с Иппэем чересчур сурово.

– Для него это слишком сложно. Такое абстрактное слово…

– Помолчи. Я его проверяю.

Повернувшись к Кодзи, Юко улыбнулась рассеянно и небрежно, без намека на язвительность, которой он ожидал. Кодзи смотрел на прядки волос, разметавшиеся по лбу Юко из-за ветра от водопада, и вдруг вспомнил, как ее волосы плавали на поверхности темной воды в фуро.

– Зачем тебе это? Глупость какая-то!

Юко без предупреждения бросила лилию в бассейн. Цветок раскрылся перед ними в воде сияющим белым кругом. На лицо Иппэя набежала сумрачная тень. Такого выражения Кодзи у него прежде не видел – Иппэя переполняла тревога оттого, что он оказался в одиночестве, отрезанный от всякого понимания действительности.

Юко наслаждалась ситуацией настолько, что уже не могла себя контролировать. Она откинулась назад, захлебываясь смехом, и быстро задала новый вопрос:

– А «поцелуй» понимаешь?

– По-о…

– Попробуй сказать: «По-це-луй».

– По-о…

– Глупый! Не понимаешь, да? Ну, я тебе покажу. Смотри.

Юко повернулась и вдруг обхватила Кодзи за шею, когда он приподнялся взглянуть, что она собирается делать. Камень, на котором они устроились, был скользким, и эта внезапная атака застала юношу врасплох. Юко прижалась губами к его губам, да так сильно, что они стукнулись зубами. Его рот приоткрылся, Юко придвинулась ближе, ее язык оказался у него во рту. Кодзи, вовлеченный в теплое и мягкое слияние, проглотил ее слюну. Непрерывный грохот водопада оглушал, притуплял ощущения, и он не знал, сколько прошло времени.

Когда их губы разомкнулись, Кодзи вспыхнул от злости. Он понимал, что этот поцелуй был адресован Иппэю.

– Может, хватит? Зачем ты его мучаешь своими шутками?

– Да он не мучается.

– Откуда ты знаешь? Не делай из меня игрушку, я в такие игры не играю.

Юко с насмешкой взглянула на него:

– Теперь уже поздно. Тебя с самого начала держали за игрушку. Тебе же это нравится, так ведь?

Кодзи не сдержался – ударил Юко по щеке и, не глядя на нее, повернулся к Иппэю.

На лице Иппэя расплывалась недвусмысленная улыбка. Такой же улыбкой – олицетворением его нового характера – он встретил гостя, представшего перед ним после выхода из тюрьмы, и теперь Кодзи впервые понял, что она означает. Эта улыбка отвергала Кодзи, изымала его из оборота. Она чем-то напоминала безучастные песочные часы, то появлявшиеся, то исчезавшие среди клубов пара в грязной тюремной бане.

Охваченный страхом, Кодзи обнял Юко. Он смотрел на ее закрытые глаза, покорное холодное лицо, взял его в ладони. Целовал ее губы, тщетно пытаясь как можно скорее прогнать от себя улыбку Иппэя. Но эти поцелуи были полностью лишены того удивительного вкуса, который он почувствовал, когда Юко наградила его поцелуем сама.

Когда Кодзи пришел в себя, небо затянуло тучами. Они не ожидали, что погода испортится, и молча стали собираться в долгий и трудный обратный путь, который предстояло пройти под дождем. Пустую корзинку домой несла Юко.

Глава четвертая

Как-то вечером после окончания сезона дождей Кодзи выпивал в одиночестве в единственном деревенском питейном заведении.

В последнее время он часто приходил сюда один. Чем сильнее становилась его отчужденность от местных жителей, тем чаще он приходил в деревню и заглядывал в этот бар. Когда до молодежи, постепенно возвращавшейся домой после рыболовного сезона, дошли слухи о тюремном прошлом Кодзи, это лишь обострило интерес к нему и желание выпить вместе с таким бывалым человеком. В глазах молодых парней преступление Кодзи было как закуска к выпивке, чем-то сродни подвигу, совершенному в старые времена на поле боя.

Даже сейчас, когда Кодзи спускался в деревню от оранжереи, вид усыпанного звездами ночного неба, каким оно предстает в самый разгар лета, не переставал удивлять его. В городе такого не увидишь. Бесчисленные звезды походили на огромное покрывало блестящей плесени, разросшейся по всему небу.

В деревне было темно, редкие яркие огни принадлежали последнему автобусу до Тои, отправившемуся в восемь сорок пять, и случайным грузовикам, чьи фары безжалостно освещали ряды старых домов вдоль префектурного шоссе. Автобусу полагалось ходить раз в час, но случалось, что один за другим приезжали сразу два или три, а временами два часа не было ни одного. Всякий раз, когда по дороге проезжал крупногабаритный транспорт, дома тряслись, как старые комоды, а когда рейсовый автобус останавливался на центральном перекрестке и выгружал пассажиров, местная молодежь, собиравшаяся по вечерам на обочине, шутками и смехом приветствовала знакомых.

Еще в деревне допоздна работали две ярко освещенные лавки, где можно было съесть арбуз, выпить лимонада и перекусить китайской лапшой. Там стояли телевизоры, и молодежь приходила посмотреть бейсбольный матч или боксерский поединок. Единственный бар, где наливали спиртное, назывался «Буревестник», находился в самом конце вытянувшегося на север ряда магазинов, в отдалении от остальных построек, и выделялся своим тусклым освещением на темном ночном фоне.

«Буревестник» представлял собой грубую хижину с панельными стенами, выкрашенными в синий цвет. Вывеска должна была гласить «Буревестник», но рисовавший буквы художник ошибся, и у него получилось «Буервестник». Никто не критиковал его за эту оплошность, хозяину заведения тоже было все равно, и черные буквы, покрывшись пылью от проезжавших мимо автобусов, быстро состарились. По одну сторону от входа были свалены несколько десятков пустых бутылок из-под пива, а окна, несмотря на жару, закрывали плотные пунцовые шторы.

Временами из бара доносились популярные песни – хозяин заводил пластинки. Помещение площадью метров семнадцать, освещенное красной лампой, выглядело мрачновато. Владельцы, муж и жена, помощниц не нанимали, обходились своими силами, сами подавали выпивку. Всей мебели – несколько простых столов и стульев. В углу возвышалась импровизированная барная стойка, на ней стоял электрический вентилятор. Там же устроилась пятнистая кошка, которую заглядывавшая сюда молодежь любила дергать за хвост. В ответ на эти шалости дремавшее животное лишь лениво меняло позу.

* * *

Было еще рано, и постоянные посетители пока не собрались. Кодзи обменивался с хозяином сплетнями о дочери Тэйдзиро, Кими.

Кими приехала на десять дней в отпуск из Хамамацу, где работала на фабрике музыкальных инструментов, но к отцу не заходила. Первую ночь она провела в оранжерее, а на следующий день перебралась в гостевой дом с романтическим названием «Бирюзовая волна», которым владели ее родственники. Тэйдзиро, в свою очередь, с дочерью почти не общался, хотя давно ее не видел.

Похоже, между отцом и дочерью возник разлад, о котором люди не знали. После смерти матери Кими они какое-то время жили вместе, на первый взгляд довольно дружно. А потом в один прекрасный день Кими вдруг ушла из дома и уехала в Хамамацу на фабрику; Тэйдзиро закрыл дом и перебрался в «Оранжерею Кусакадо», где как раз требовался садовник. С приезда в деревню Кодзи не слышал от него ни слова о дочери.

Кими была красива, знала об этом и кичилась своей красотой; местные девушки, да и все деревенские жители считали ее неприятной особой. До ее приезда в отпуск некоторые девушки заглядывали с парнями в «Буревестник», но перестали сюда ходить, стоило Кими вернуться.

Теперь она была здесь единственной женщиной, и вскоре у этого достойного питейного заведения, прежде не вызывавшего никаких нареканий с точки зрения морали, заметно испортилась репутация.

Эта поразительная перемена произошла всего за несколько дней, хотя Кими была не из тех, кто флиртует с первым встречным. Благосклонности Кими добивались рыбак Мацукити и Киёси, служивший в силах самообороны, – оба ее друзья детства. Но не появлялось никаких признаков того, что она отдалась кому-то из них.

У Кими была гавайская гитара – укулеле, с которой она не расставалась. Гитару сделали на фабрике, где она работала, и ее личный вклад тоже был в этом инструменте. Иногда, выпив, Кими играла на гитаре и пела. Из ее груди (самой выдающейся среди девушек Иро), из пепельных глубин плоти поднималось, словно доверху наполненное водой ведро из колодца, звучание голоса, и люди быстро забывали, как неумело она поет.

* * *

В девять вечера в «Буревестник» пришли Кими, Мацукити, Киёси и еще трое парней. С их появлением вечернему спокойствию наступил конец. Киёси окликнул Кодзи, и тот перебрался от барной стойки за их столик.

Кими, как обычно, принесла укулеле. Ветерок от вентилятора добивал до столика и развевал ее растрепанные волосы, пока она пила свой виски с содовой и со знанием дела рассказывала, как делают гавайские гитары.

Первым делом в нужном порядке раскладывают части, из которых собирается гитара: верхняя дека из красного дерева, нижняя дека и гриф – из клена. В деке фрезой вырезают резонаторное, или звуковое, отверстие, и его розетку украшают декоративной целлулоидной наклейкой. Этим как раз и занималась на фабрике Кими. Изогнутые боковины, придающие корпусу гитары форму тыквы, получают вывариванием досок в кипятке и последующим сгибанием их до требуемого вида с помощью электрической пресс-формы. Потом идут другие, более тонкие операции: изготовление и приклеивание накладок, пластиковых креплений, шлифовка кромок на корпусе. Высочайшей квалификации требует крепление грифа к корпусу – эту работу доверяют самым опытным и придирчивым мастерам.

После наклейки ладовой накладки из розового дерева на лицевую часть грифа инструмент полируют тканью и отправляют на лакировку. Затем на идеально отполированный инструмент натягивают четыре нейлоновые струны, и укулеле готова издать первые звуки.

Кими держала гитару в руках; строгий блеск темного красного дерева в свете лампы напоминал полированный агат или залитую багровым светом грудь человека, злоупотребляющего выпивкой. Казалось, этот небольшой, похожий на тыкву предмет источает томность упругой смуглой плоти рано созревшей девушки. Он был словно специально изготовлен, чтобы дразнить и обольщать своим легким и свободным звучанием. А если заглянуть через резонаторное отверстие внутрь корпуса, можно было увидеть целый набор волнующихся теней, форм и запыленных закоулков – картину, подобную той, что наблюдаешь за кулисами большого театра.

Кодзи забавляло, что Кими выбрала для себя инструмент, так похожий на нее по характеру.

Столь подробное описание производственного процесса наводило на мысль, что между Кими и этим инструментом существовала некая необъяснимая связь. Хотя гитара и принадлежала ей, между руками, участвовавшими в ее создании на фабрике среди стружки и опилок, и самим инструментом навсегда останется непреодолимая дистанция. Трудно в одно и то же время быть причиной и следствием, частью и целым. Но главное – Кими была частью своей гитары.

Кодзи легко мог представить себе фабрику, где работала Кими. Высокие потолки на металлическом каркасе, гул станков, кругом опилки, едкий запах свежего лака. Совсем не похоже на типографию при тюрьме, где за пятьдесят иен в месяц Кодзи печатал цветные приложения к всевозможным детским журналам.

Особенно тяжело приходилось, когда готовили новогодние выпуски. Первое приложение, второе… Всего к Новому году печатали пять тиражей.

Как же ему нравились яркие, словно оперение попугая, цвета! Чего только не было в этих красочных вкладках! Бумажные сумочки, бумажные брошки, бумажные часы с цветочным орнаментом, бумажная мебель для сборки, бумажные пианино, бумажные корзины с бумажными цветами, бумажные салоны красоты… Все в праздничных тонах, на глянцевой бумаге. Если печать немного сбивалась, цвет получался еще ослепительнее.

Один заключенный, у которого были дети, плакал, выполняя эту работу. У Кодзи такой проблемы не возникало, но все же, когда он представлял себе теплые и спокойные дома, где дети получают эти игрушки, его охватывала такая острая тоска, что не сравнить ни с какими воспоминаниями о залитых неоновым светом увеселительных кварталах.

После выхода из тюрьмы Кодзи шагал по Нумадзу и под летним навесом у входа в книжный магазин заметил большую стопку красивых детских журналов, пухлых от вкладышей. «А ведь среди них может найтись и какое-нибудь приложение, которое печатал я», – подумал он, украдкой бросая взгляд на журналы.

Кодзи твердо решил никогда не заводить детей. Он не смог бы смотреть, как его дети радостно разглядывают и крутят в руках эти бумажные фигурки. Из него получился бы раздражительный, никчемный отец. Кодзи хотел навсегда оторваться от этих бумажек, больше не иметь к ним никакого отношения. Для него они были символом яркой, счастливой семейной жизни, праздника и благополучия. Но изготовили их его грубые, потрескавшиеся руки – те же, что совершили преступление.

Слушая пояснения Кими, Кодзи думал о том, как втайне от посторонних глаз делают красивые «специальные приложения» для детей.

И хотя руки Кими не были руками преступника, производственный процесс на фабрике, наверное, мало отличался от мрачной обстановки, в которой довелось работать ему. Возможно, поэтому Кими, пусть ненамеренно, откровенно хвасталась, чем ей приходилось заниматься. По крайней мере, Кодзи так показалось.

Пыль, опилки, стружки, запах лака… Поработав в таких условиях, Кими получила подарок – великолепный инструмент. Кодзи, однако, не верил, что Кими удалось овладеть всеми тонкостями игры на гавайской гитаре: исключительной мягкостью, непринужденностью исполнения, лиризмом и ленивой меланхолией звучания. Так или иначе, это был ее инструмент, «укулеле Кими», отличающийся от тысяч других. Но обладание настоящей укулеле, идеальным инструментом, было для нее недостижимой мечтой. Вот почему гитара стала для Кими своеобразным божеством.

* * *

Около ног Кодзи играла кошка. Летом она не забиралась на колени к посетителям, а предпочитала лежать животом на прохладном бетонном полу. Кошка то и дело вытягивала передние лапы и выпускала когти, норовя слегка царапнуть его босую ногу в гэта.

Кошке нравился Кодзи, а Кодзи тяготила ее странная, необъяснимая навязчивость. Он легонько отпихнул кошку ногой, но вскоре она вернулась к своему занятию. Для подкормки почвы в парниках, помимо химических удобрений, они иногда использовали рыбный бульон. Но вряд ли от Кодзи воняло рыбой сильнее, чем от рыбаков.

Кими играла на укулеле и пела гавайскую песню, которую выучила в Хамамацу, в женском общежитии при фабрике.

На ней было черное пляжное платье без рукавов, с узором из подсолнухов. Тень притаилась в ложбинке между высокими грудями, никак не вязавшимися с ее маленькой фигуркой. По чистой прихоти Кими побрила одну подмышку, но оставила легкую щетину на другой. Ее строгое лицо было нахмурено, рот приоткрыт, смуглая кожа покраснела – может, из-за выпитого, а может, из-за освещения в баре.

Светлое, круглое лицо Киёси обрамлял поднятый воротник белой гавайской рубашки. Мацукити – в кимоно, по грудь обмотанный широким белым поясом, – поставил локоть на стол и подпирал ладонью подбородок.

Кодзи сидел за столом и не отрываясь смотрел на эту удушающе жаркую, неподвижную сцену, будто на картину в раме.

Он вспомнил о Юко и почувствовал тяжесть в груди. «Я раскаялся. Я…» Никогда Кодзи не любил ее так, как в эту минуту. Хотя, сказать по совести, он должен был признать, что пустил тогда в ход гаечный ключ не из любви к ней. Но теперь он был уверен, что любит Юко.

Горький вкус раскаяния усиливал сладость желания, и непреодолимая тоска по этой женщине то и дело давала о себе знать в самых неожиданных и щекотливых ситуациях. Кодзи все время боялся, что это желание может захлестнуть его. Пустяковые жесты Юко; то, как она поднимала руки, убирая волосы; разрез юбки, когда она спускалась по лестнице в оранжерее; аромат пудры, которую постепенно размывал выступающий на лице пот… Мысли о ней глубоко потрясали Кодзи, завладевали им; он чувствовал, что собственные желания подстерегают его и норовят нанести удар в спину.

Нереальность его мечтаний становилась все очевиднее. Подобно тому, как течет жизнь в доме, построенном над рекой, которая постоянно шумит внизу, каждая частичка желаний Кодзи была напрямую связана с шумом подземной сточной канавы, проложенной через воспоминания о мрачной тюрьме, где он провел столько времени. «Я раскаялся. Я…» Стоило ему чего-то пожелать, как в душе тут же оживало воспоминание о преступлении. Знала Юко о чувствах Кодзи или нет, но после того случая на пикнике она больше не позволяла ему себя целовать.

Кодзи почесал переносицу. Кожа неприятно зудела, как будто по носу ползала муха.

По выражению лица Юко было понятно, что после пикника в ней что-то изменилось. Жаркими вечерами она вдруг начинала тяжело дышать, приоткрыв рот, словно ей не хватало воздуха. Рассеянно смотрела в одну точку. Отпускала колкости в адрес Кодзи. При этом она, казалось, почти не замечала происходивших с ней перемен.

* * *

– Кто-нибудь хочет мою укулеле? – вдруг спросила Кими, и ее высокий нетрезвый голос вывел Кодзи из задумчивости.

Сидевшие вокруг стола парни протянули к инструменту большие грубые руки. Кодзи послушно сделал то же самое. Укулеле в руках Кими блестела на красном свету и походила на застывший труп водоплавающей птицы, которую держат за шею. Кими провела по грифу большим пальцем, передвинула его ближе к колкам, и струны издали жесткий сухой звук.

– Нет! Ишь чего захотели! Эта вещь – моя плоть и кровь. Если я кому-то ее отдам, значит я отдам себя всю, целиком.

– То есть ты будешь с парнем, который получит твою укулеле? – недоуменно уточнил один из молодых людей.

– Ну, здесь я гарантий не даю.

– И все же, если мы увидим в деревне парня, разгуливающего с твоей гитарой, значит ты отдала ему все?

– Да! – решительно бросила Кими, поправляя упавшую на лоб прядь волос.

– Серьезно? Поклянешься? – впервые за вечер подал голос Мацукити.

Киёси молча грыз ногти, глаза его блестели.

Все были пьяны. Парни настаивали, чтобы Кими дала клятву, хозяин бара был готов стать свидетелем. Кто-то схватил кошку и поставил ее на залитый пивом стол. Линялая, покрытая клочковатой шерстью кошка изогнулась под рукой парня, словно туго сжатая пружина, готовая в любой момент распрямиться и вырваться на свободу.

– Клади руку кошке на спину и клянись. Нарушишь клятву – превратишься в кошку.

– Ненормальный! – презрительно бросила Кими, опуская руку на спину дернувшейся кошке, и громко поклялась.

– Ну вот, дело сделано. А теперь идем купаться.

– Столько выпили и купаться?

– Трусишь? Мужчина называется! Поехали! В Ураясу.

Кими поднялась первой, взяла гитару и двинулась к выходу. Остановилась в дверях, оглянулась и крикнула, нарочно подражая местному говору:

– Ну чё вы там? Пшли, пшли!

* * *

В конце концов только Киёси, Мацукити и Кодзи отправились следом за Кими. Распевая песни, компания устремилась в порт.

На пристани была ярко освещена только площадка перед холодильным складом. Электродвигатели морозильных камер на заводе по производству льда гудели до глубокой ночи. Неподалеку маячили тени – несколько человек удили с причала ставриду.

Все четверо давно не заглядывали в порт. За это время судов там заметно прибавилось. Корпус одного баркаса то светился белизной, когда на него падал луч маяка перед входом в бухту, то темнел. Точно так же и серебристые цистерны с горючим на другом берегу периодически выплывали из темноты маленькими белыми пятнами и снова исчезали из виду. Небо с бесчисленным множеством звезд отсюда было как на ладони.

Кодзи опять подумал о Юко. Она постоянно занимала его мысли, даже если они разлучались совсем ненадолго. Этого было достаточно, чтобы вызвать у него беспокойство. Раздался скрип швартова. Какой-то баркас, покачиваясь на волне, сердито натянул канат, которым его привязали к причалу, затем медленно оттолкнулся обратно, и швартов провис. Кодзи оставалось только сетовать на невезение, которое в возрасте, когда человек начинает строить свою жизнь, свело его с неописуемо холодной, переменчивой женщиной. Такова его судьба. В мире много молодых людей, принимающих свою долю легко, не задумываясь, как носят наручные часы. Но его судьба похожа на гипсовую повязку.

Кодзи был страстно влюблен в Юко, но не мог сбросить со счетов моральную сторону ситуации, в которой оказался, и мучился оттого, что не в состоянии завоевать ее сердце. Зачем она его позвала в эти места? Если только из сожаления и желания искупить свою вину, что тогда означал поцелуй у водопада и ее ужасные слова? С мыслями о любви возвращались и сомнения: какая же Юко на самом деле? Безотчетная тревога вновь сжала сердце Кодзи. То, что его покорила особа, которую он никак не мог понять, было дурным предзнаменованием. В тюрьме он с физической ясностью ощутил, что такое наказание. «Я человек, который раскаялся…» Его раскаяние было осознанием этой ясности.

После пикника у водопада жизнь Кодзи резко изменилась. В последнее время, проснувшись, он весь день жил надеждой на то, что Юко одарит его улыбкой. А когда такое случалось, Кодзи считал, что это знак: она его не любит.

Мацукити спрыгнул в лодку, ухватился за швартовочный канат, привязанный к причалу, и подтянул ее к каменным ступеням. Киёси помог Кими с укулеле в руках спуститься в лодку. Кодзи неожиданно для себя оглянулся и посмотрел на завод по изготовлению льда. Он увидел, что из открытой двери на темный бетонный пол щедрым потоком изливается золотистый свет – мягкий, бесполезный, почти мистический. Зачем столько света ночью в одном месте?

* * *

Мацукити взялся за весло и повел лодку через залив. Стоял полный штиль, даже у воды не было ветерка.

Киёси, служивший в наземной команде воздушных сил самообороны, начал увлеченно рассказывать о недавней катастрофе с реактивным самолетом.

– …И тут по громкой связи объявляют: «У нас ЧП! Борт Т33А, A/C номер триста девяносто. Остановка двигателя. Текущее местоположение – полуостров Ацуми». И все. Связь прервалась. Немедленно в воздух подняли истребитель F-86F, который направился в тот район, но пилот передал по радио, что триста девяностый не обнаружен. Мы все были потрясены. Подняли два поисково-спасательных вертолета. Они сделали несколько вылетов на малой высоте и наконец передали печальное сообщение – место крушения найдено… Мы выехали на грузовиках, ориентируясь по наводке с воздуха и картам, примерно через два с половиной часа прибыли к месту катастрофы. Самолет вошел в землю вертикально, торчал только дымящийся хвост, стояла жуткая вонь. Никогда не забуду эту картину: два летных шлема на поле отбрасывают длинные тени под лучами уплывающего на запад солнца… Уже темнело, поэтому раскопки и извлечение тел пришлось отложить до утра. К тому же у нас не было осветительного оборудования. Мы собрали разбросанные вокруг фрагменты крыльев, нарвали полевых цветов, зажгли благовония, чтобы помянуть летчиков. Что еще мы могли сделать?.. Это была очень печальная ночь. Все молчали, за эти часы сказали всего несколько слов. Чтобы оградить место падения самолета от посторонних, вокруг на тридцать метров натянули веревки. Всю ночь дежурили по очереди. Такой мрачной ночи у меня в жизни не было… Понимаете, мы – наземная команда. С оружием дела не имеем. У нас вместо оружия гаечные ключи и отвертки. В караул ходить мы не привыкли. Как бы то ни было, долгая ночь закончилась без происшествий. Запах гари постепенно рассеивался, хотя донимал нас до утра… Наступило утро. Небо на востоке посветлело. Я знал, что скоро появится невообразимо огромное круглое солнце. Не могу смотреть на такое солнце. Оно ослепительное, необузданное. Еще не взошло над горизонтом, но первые лучи уже отражались от несгоревшей хвостовой части разбившегося самолета. Это было ужасно красиво. Вот тогда мы впервые ясно осознали весь кошмар катастрофы.

– И что было дальше? – спросила Кими.

– Начали быстро копать. И все, – ответил Киёси и замолчал. Затем резко сменил тему: – Мы устроили у себя небольшой сад с цветами. Мы – это ребята из ремонтного взвода. Они его разбили, а я так, помогаю время от времени. Мы называем его «Сад, где достигается совершенство». Это название происходит от пословицы: «Невзгоды и трудности делают человека». Там есть маленькая арка, увитая розами, летний павильон, сколоченный из мишеней для стрельбы, даже маленькие красные тории – насыпали миниатюрный холмик и на нем поставили. В пруду плавают золотые рыбки. И кругом цветы, много. Гвоздики. Кактусы недавно посадили – их нам подарил кондитерский отдел в Пи-Экс[18]. Еще настурции.

– Цветы в честь тех, кто умер? – поинтересовалась Кими.

– Что за глупости? В честь живых. Ты лучше скажи, как мы с тобой раньше в Хамамацу не встретились?

– Наверное, потому, что тебя только недавно перевели в Хамамацу, на северную базу. А потом, город большой, попробуй еще найди меня. Тем более я хорошо умею прятаться.

– Вон оно как! – сказал Мацукити шутливо, плавно работая веслом.

Кодзи завидовал Киёси, простому лирическому духу, который им двигал. Духу теплому и мягкому, как сладкая булочка за стеклянной витриной. Во дворе тюрьмы тоже был цветник, за которым заботливо ухаживали заключенные. Кодзи в этом не участвовал, он любил цветник на расстоянии. Любил боязливо, суеверно, пронзительно – и при этом немного ненавидел. Услышав рассказ Киёси, он вновь с болью вспомнил вульгарные, шафранового цвета настурции. Но, в отличие от Киёси, он, пожалуй, ни с кем не станет делиться воспоминаниями.

А Мацукити? Тот походил на тупое молодое животное.

– Кими-тян! – вдруг произнес Кодзи. – Вот ты дала клятву. Ты должна оставить на укулеле доказательство своих чувств.

– Какое доказательство?

Кодзи сказал, что на деке гитары надо сделать надпись на английском: «С любовью, Кими». После недолгих колебаний Кими согласилась. Кодзи взял у Киёси нож и вырезал мелкие английские буквы. По глянцевой темно-коричневой поверхности деки, словно белые песчинки, рассыпались стружки. Кими сказала, что ей показалось, будто эти буквы выводят прямо на ее руке, как татуировку. Лодка слегка покачивалась, Кодзи крепко сжимал укулеле, опасаясь, как бы качка не испортила его работу. Кими мягко коснулась его руки.

* * *

Лес Ураясу рос на оконечности мыса, за волнорезом, на краю которого стоял маяк. Восточная опушка леса выходила к тихой бухте, западная простиралась от волнореза до скалистого берега, обращенного к открытому морю. Посреди густого леса стоял синтоистский храм раннего периода Камакура, где поклонялись священному зеркалу «Сётику хидзяку кё»[19].

Среди множества бухточек залива Ураясу отличалась особым спокойствием, была известна белыми песчаными пляжами, и они отправилась сюда, чтобы насладиться ночным купанием.

У берега оказалось совсем мелко, лодка уткнулась в песчаное дно. Ее вытянули на веревке и привязали к гнилому дереву на берегу. Троих парней удивило, как хорошо Кими подготовилась к этой прогулке. Не задумываясь, она сняла платье, под которым оказался белый купальник. Парням ничего не оставалось, как плавать в трусах.

Над Иро взошла молодая луна. Кодзи разглядел тусклые огни в усадьбе Кусакадо на холмах к северу от деревни. С пьянящей дрожью в груди он бросился в воду и поплыл на середину узкой бухты, чувствуя, как часто и беспокойно бьется сердце.

– Тени! Смотрите, какие тени! – воскликнула Кими, поднимая голову над водой.

Этот веселый крик ударился о поверхность воды и отразился от нее, заглушая отдаленное эхо бьющихся о скалистый берег волн. Все посмотрели вниз и увидели на морском дне четыре искаженные тени. Казалось, они забавно шевелятся внутри подсвеченного стакана. Такое впечатление создавалось из-за маяка, свет которого распространялся на двенадцать морских миль[20]. Каждые две секунды он испускал в темноту новый световой луч.

Вдоволь наплававшись, молодые люди выбрались на берег и направились к лесу. Даже среди деревьев маяк вспыхивал, словно молния, чередуя свет и тьму с двухсекундным интервалом. Стояло лето, но едва различимые лесные тропинки покрывала мокрая листва, ноги утопали в ней по щиколотку. Донимали комары. Чем глубже они заходили в лес, тем сильнее гул прибрежных волн отражался от стволов деревьев. Раздетые, они шли молча, отмахиваясь от роящихся вокруг комаров.

– Давайте разожжем костер. Отпугнем комаров и обсохнем, – предложил Мацукити.

Кими взяла с собой только укулеле, поэтому Киёси пошел к лодке за спичками. Они разожгли костер из веток и в умиротворении расселись вокруг него. Кими играла на укулеле и тихо пела.

Отблески пламени плясали на корпусе гитары. Голые, еще мокрые плечи Кими казались иссиня-бледными в свете маяка, пробивавшегося сквозь нижние ветви деревьев. Никто не смеялся, не шутил, все чувствовали свое превосходство над городскими жителями, лишенными такого удовольствия.

* * *

Они безмолвно смотрели на мерцающее пламя костра. Глаза пощипывало от соленой воды.

– Отдай мне укулеле, – вдруг хрипло потребовал Мацукити. В его голосе звучала решимость, к которой он пришел после долгих сомнений.

Кими обняла инструмент и сказала:

– Нет.

Снова повисло молчание, теперь уже совсем не такое умиротворяющее. Но вскоре Мацукити заговорил снова, на этот раз грубее и настойчивее:

– Послушай! Как я вижу, нас здесь трое мужчин, так? Ты должна отдать укулеле кому-то из нас. Я лучше всех для этого подхожу.

По мощному обнаженному торсу Мацукити сразу было понятно, что из трех парней он самый сильный и крепкий: широкоплечий, мышцы на груди бугрятся, как облака на летнем небе. Голос его был так же внушителен, как и тело, хотя в нем сквозили глубокое уныние и тоска.

Кими, похоже, понимала, что ее ответ приведет к неминуемым последствиям. Подняв на Мацукити пронзительный взгляд, она уставилась ему прямо в глаза. Некоторое время они сердито смотрели друг на друга, и наконец Кими отрезала:

– Нет!

Даже в темноте было видно, как Мацукити вспыхнул от стыда и смятения. Он вдруг резко выбросил вперед сильную руку. Думая лишь о том, что этот могучий выпад направлен против Кими, Кодзи непроизвольно подался вперед, чтобы заслонить ее.

Кодзи понятия не имел о том, что творится в голове Мацукити, как он принимает решения. Как бы то ни было, решившись на такой поступок, Мацукити наверняка хотел побороть охватившую его растерянность. В обычной ситуации он, возможно, без колебания подрался бы с двумя парнями сразу и попытался взять Кими силой. Но сейчас, вместо того чтобы довериться плотскому желанию (второй раз такое вряд ли с ним случится), он почему-то поверил в некую идею, воплощенную в укулеле.

Мацукити грубо выхватил гитару из рук Кими. Ему удалось это без труда, потому что Кодзи целиком и полностью сосредоточился на том, чтобы защитить Кими. Он почему-то взглянул на Киёси. На лице молодого человека застыло выражение глубокой меланхолической тревоги, рот был приоткрыт. Казалось, он прикован к глубинам мира, от которого трудно отгородиться, – мира цветов, сверкающего на солнце хвоста самолета, мира, наполненного трагической и героической смертью. А разыгрывавшаяся перед ним бурная сцена не затрагивала его честь.

Кими вскочила и крепко схватила Мацукити за руки. Укулеле взлетела в воздух. Уступая напору Кими, Мацукити перебросил инструмент Киёси. Словно очнувшись ото сна, тот проворно поймал укулеле одной рукой и бросился бежать. Получилось это как-то само собой – Киёси обнаружил, что сложилась ситуация, когда в нем возникла необходимость.

С отчаянным криком Кими погналась за Киёси. Но тот перекинул гитару обратно Мацукити, который с хохотом, эхом разносившимся по лесу, кинулся к пляжу и снова швырнул укулеле Киёси. Пока Кими пыталась отобрать у него инструмент, Мацукити быстро отвязал веревку, удерживавшую лодку у берега, и, подняв тучу брызг, прыгнул в нее. Выбросил на песок одежду Кими и Кодзи, протянул руку Киёси, который бежал по воде, держа гитару над головой, и затащил его в лодку.

Кими громко ругалась с берега, но, похоже, и не думала плыть за ними. Лодка с Киёси, Мацукити и укулеле быстро скрылась из виду, оставив за собой разносившийся над волнами смех Мацукити.

Когда лодка достигла середины залива, Мацукити передал весло Киёси, и до ушей Кодзи и Кими, оставшихся на пляже Ураясу, донеслось нестройное бренчание по струнам. Видимо, Мацукити решил поупражняться на укулеле.

* * *

Потом произошло то, чего и следовало ожидать. Кими вернулась к костру и заявила Кодзи, что не поплыла за лодкой, потому что хотела остаться с ним наедине. Она прекрасно знает, что Кодзи влюблен в Юко, но готова принести себя в жертву и побыть запасным вариантом. Только на одну ночь.

Кодзи почти не говорил о своих чувствах. Слова Кими о самопожертвовании навевали тоску и казались ему неуместными, как не сработавший должным образом фейерверк. В конце концов он попросил Кими некоторое время помолчать.

Шелест волн, угасающее пламя костра, луч света от маяка, пробивающийся, точно молния, сквозь просветы в деревьях, молодая луна, взошедшая на небе, мириады звезд… Окруженный всем этим, Кодзи сумел выбросить Юко из головы и наслаждаться тем, что ему не нужно думать о ней. Такое с Кодзи случалось лишь в детстве – когда природа в своем многообразии принимала его сторону, как бы сливалась с ним. Но сейчас, после того как он испытал это чувство, ему казалось, что молодая луна, громкий шум прибоя, низкое меланхоличное жужжание комаров вокруг волос Кими – не более чем искусная подделка.

Уткнувшись лицом в ее роскошную грудь, ощущая кончиком языка упругую кожу, похожую на дубленую овечью шкуру, он невольно сравнивал свой нынешний экстаз с жемчужинами совершенной плоти, шлифовкой которых каждый день занимаются в тюрьме молодые люди. Сравнение было не в пользу Кими. Дешевая имитация. И люди еще называют это природой.

Тело Кими напоминало на вкус соленую рыбу.

Когда все закончилось, она уставилась в глаза Кодзи, словно взвешивая полученное им удовольствие. Кодзи не желал, чтобы она так на него смотрела, и хотелось сказать ей, чтобы перестала.

Так или иначе, физические потребности K°дзи были удовлетворены. Прошло немало времени с тех пор, как он в последний раз чувствовал, что возбуждение отступает, освобождает плоть – так откатываются от берега волны, оставляя после себя мокрый песок.

Он пристально посмотрел на Кими, стараясь, чтобы она не прочла в его взгляде благодарность, потом одарил ее легким поцелуем, как это делает мужчина, получив от женщины все, что хотел. Кодзи впервые пришла в голову мысль: «А ведь я просто тело. Просто тело. Вроде собаки». И ему показалось, что, пусть на короткое время, он смог вырваться из оков предначертанной ему судьбы.

* * *

Кое-как повязав одежду на голову, Кодзи и Кими прыгнули в воду за маяком и поплыли через самое узкое место залива. Начался прилив, и можно было не бояться, что их унесет в открытое море. До берега пришлось пробираться между пришвартованными и пахнущими соляркой баркасами. На берегу они быстро оделись и босиком отправились по домам.

Через несколько дней Кодзи спустился в деревню, где ходили разговоры о Киёси и Мацукити. Первый якобы не расставался с укулеле и везде носил ее с собой. Ему завидовала вся местная молодежь. Но сколько его ни расспрашивали, пытаясь выведать, как гитара оказалась у него, он лишь загадочно улыбался в ответ.

Тем вечером Мацукити вызвал Кодзи из «Буревестника» на улицу, сказав, что нужно обсудить одно дело, и сообщил, что ночью после возвращения из Ураясу они с Кими тайно встретились и она отдалась ему. А еще раньше Мацукити и Киёси заключили секретное соглашение, объединившее дружбу с выгодой. Киёси хотел, чтобы о нем говорили, Мацукити же интересовали реальные плоды.

В обмен на укулеле Киёси пообещал не касаться Кими. Когда Мацукити рассказал Кими об этом договоре, она расхохоталась, а затем на удивление легко, если не сказать радостно, приняла его предложение. Мацукити счел это признаком того, что Кими была влюблена в него в самого начала.

Он настойчиво просил хранить в секрете эту страшную тайну. Удивительно, но Мацукити даже не догадывался, что произошло между Кодзи и Кими.

Кодзи вспомнил свои гэта и сандалии Кими, которые той ночью остались в лесу Ураясу. Их бросили небрежно – вряд ли кто принял бы их за обувь пары, решившей совершить самоубийство влюбленных[21]. Пусть их подхватит прилив и унесет в море, а если не суждено – значит будут гнить, наполовину погрузившись в воду, как списанное судно. Со временем море поглотит их без остатка, превратит в обиталище морских вшей. Гэта и сандалии исчезнут. Эти вещи, некогда принадлежавшие людям, растворятся в бесчисленном множестве загадочных, бесформенных материальных объектов, существующих на земле.

Глава пятая

Юко почти не читала газет. Похоже, она этим даже гордилась. Зато Иппэй, хоть и не мог читать, каждое утро по часу, а то и больше просиживал за развернутой газетой, слегка покачивая головой вверх-вниз. Потом газета передавалась работникам – Тэйдзиро и Кодзи. Бывало, они сразу погружались в чтение, а иногда вообще не заглядывали в утреннюю газету, дожидаясь, когда принесут вечерний выпуск.

Однажды утром, закончив опрыскивать растения, Кодзи вышел из теплицы и заметил Тэйдзиро. Тот сидел на камне в тени мимозы – это место он облюбовал, спасаясь от жары, – и сосредоточенно читал газету. Несмотря на раннее утро, солнце уже припекало вовсю; со всех сторон доносился стрекот цикад.

Кодзи работал в теплице, где при температуре семьдесят градусов по Фаренгейту[22] росли орхидеи – индийские аэридес, африканские ангрекум. Оказавшись снаружи, он зубами, а не пальцами отодрал прилипший к потной руке маленький листок и увидел вблизи свою загорелую руку. Цветом кожа напоминала защитную окраску насекомого и была такой же великолепно бронзовой, как у всех жителей деревни. Кодзи неосознанно дожидался, пока загар пристанет к нему хорошенько, чтобы спокойно посещать такие места, как «Буревестник». Исчезла бледность, которая бросалась в глаза, когда он вышел из тюрьмы. Плоть Кодзи лишилась священной белизны, солнце облекло его тело в новую нижнюю рубашку телесного цвета, отводившую от него взгляды местных жителей.

Он попробовал на вкус «рукав» этой «нижней рубашки». Соль. Кожа была такой же соленой, как тело Кими. Плотная, тягучая соленость, лишенная всякого стыда и сострадания.

Согнутую спину поглощенного чтением газеты Тэйдзиро обтягивала ветхая футболка, сквозь которую виднелась загорелая кожа. Но сейчас эта спина словно утратила свою обычную силу и почему-то вызывала у Кодзи ассоциацию с пустой черной пещерой. Редкие седые волосы на затылке под лучами солнца выглядели яркими световыми линиями. Кодзи вспомнил, как Тэйдзиро однажды в такой же позе штопал рубашку. Внимательно разглядывая маленькие прорехи в ткани бытия, он усердно зашивал их, чтобы поскорее отгородиться от долгих и темных часов одиночества, вытекавшего из этих дырочек.

Тэйдзиро не заметил, как Кодзи подошел к нему сзади, и тот прочитал заголовок статьи, которой так увлекся садовник: «Владелец мануфактурной лавки задушил родную дочь».

Заметив Кодзи, Тэйдзиро тут же перевел взгляд на другую статью. Кодзи еще никогда не видел, чтобы садовник так быстро и остро реагировал на другого человека.

– Тьфу ты, напугал! Подкрался втихаря! – сказал Тэйдзиро. Затем громко хлопнул по газете рукой (несколько лепестков розовой мимозы взлетели с нее и причудливо закружились в воздухе) и указал на небольшую заметку. – Гляди-ка! Похоже, тайфуны в этом году придут рано. Надо бы уже ставить защиту от ветра.

– Да. Уже завтра, – с оттенком снисходительности ответил Кодзи, сунув большие пальцы в передние карманы джинсов.

Это небрежное высокомерие походило на легкую разминку перед тем, как задать язвительный наводящий вопрос:

– Кими ведь сегодня уезжает в Хамамацу, да? Наверное, скоро зайдет попрощаться?

– Да, вроде собиралась, – неопределенно буркнул Тэйдзиро.

На его жестком лице не дрогнул ни один мускул, но Кодзи чувствовал, что в душе садовника кипят противоречивые эмоции.

В детстве у Кодзи была картонная коробка, в которой жили несколько жуков-носорогов. И хотя через крепкую толстую крышку не было видно, что творится внутри, оттуда, будто неспешный морской прибой, просачивался странный запах чего-то пригорелого, доносилась глухая возня, шуршание лапок, треск сталкивающихся рогов. Все это давало полную картину происходящего в коробке. Сейчас у него были такие же ощущения.

Кодзи вдруг охватило желание вонзить перочинный нож в крышку коробки и прорезать в ней дыру. Он сделал еще один шаг вперед и сказал:

– Кими-сан в деревне хорошо известна. В разных смыслах. Вы знаете, наверное?

– Знаю, – ответил Тэйдзиро.

Его тон – мягкий, без малейшего раздражения – смутил Кодзи.

Коротко стриженной седой голове Тэйдзиро были нипочем даже прямые солнечные лучи. Он выглядел совершенно неуместно, сидя здесь, в легкой тени нежных листьев мимозы, и своим видом обманывал ожидания Кодзи, втайне надеявшегося, что старик невосприимчив к страданиям. На его изрезанном глубокими морщинами, побитом солнцем лице прежде не было и тени горести или печали, теперь же в нем сквозила откровенная до неприличия мука. Из-за того что это состояние было у всех на виду, окружающие не воспринимали его как признак страдания. Так люди не обращают особого внимания на ватерлинию на корпусе корабля, видят в ней лишь декоративную полоску, пока судно не окажется в опасности.

Тэйдзиро взглянул на Кодзи, присевшего рядом на корточки: тот прутиком чертил на сухой земле треугольники и квадраты, а потом, когда большие муравьи тревожно засуетились и забегали, небрежно раздавил их кончиком прутика. Перед ним растеклось маленькое влажное пятно. Муравьи застыли на потрескавшейся от палящего солнца земле, и возникло ощущение, что мир переживает тонкую, незаметную для него самого трансформацию.

Большой, потемневшей от загара рукой Тэйдзиро легонько стукнул Кодзи по плечу. Кодзи обернулся и по его лицу понял, что старик хочет что-то сказать, – слова готовы были сорваться у него с языка, как спелые фрукты, падающие на землю с дерева. Наконец Тэйдзиро произнес быстро, с кроткой улыбкой:

– Знаешь, почему Кими меня ненавидит? Потому что я ее изнасиловал. Через некоторое время после того, как умерла ее мать. А потом она ушла из дома и уехала в Хамамацу.

Кодзи с ужасом уставился на Тэйдзиро. Он был совершенно не готов к этому неожиданному признанию.

Тэйдзиро медленно протянул левую руку к заднему карману шорт. Помимо бесчисленных морщин и вздувшихся вен, его желтовато-коричневые руки покрывало множество старых мелких порезов и царапин от шипов роз, острых листьев, побегов бамбука, кактусов и тому подобного. Следы эти потускнели из-за земли и удобрений, которыми были испачканы руки. Испещренная боевыми отметинами рука старика вытащила из кармана похожий на амулет предмет, аккуратно завернутый в бумагу для каллиграфии. Тэйдзиро развернул его под пробивавшимися сквозь листву лучами солнца. Бумага в его огрубелых пальцах громко и сухо зашуршала. Тэйдзиро извлек из обертки фотографию, наклеенную на толстый картон, и показал Кодзи.

В солнечном свете Кодзи не сразу разобрал, что на ней изображено. Белый фон заполнял всю середину снимка, сверкая на солнце, будто кучевое облако. Кодзи наклонил фото, чтобы оно не бликовало, и увидел девушку в матроске и юношу в студенческой форме, совершающих половой акт. Ниже пояса они были обнажены.

У Кодзи закололо в груди – лицо лежащей на спине девушки напоминало Кими. Но при ближайшем рассмотрении оказалось, что это не она – похожи были только брови.

Тэйдзиро посмотрел на фото все с той же смущенной и кроткой улыбкой, обнажив удивительно крепкие для его возраста зубы. Однако лицо его показалось Кодзи грубым и бесстыжим.

– Что скажешь? – спросил Тэйдзиро. – Немного похожа, правда? Я ее раздобыл, когда ездил в Токио.

* * *

Позже, ненадолго встретившись с Кими, чтобы попрощаться, Кодзи не мог избавиться от мрачной тени, которую оставили в его душе непрошеные откровения Тэйдзиро.

Это была самая настоящая исповедь, которую Кодзи пришлось выслушать. Он не понимал, с какой целью Тэйдзиро рассказал ему все это. Возможно, и не было никакой цели. Страдание, которое так долго носил в себе старый рыбак, по всей вероятности, выродилось, подобно тому как рисовое вино постепенно превращается в уксус, и оставило вместо себя неприятную усмешку. Чувство вины испарилось, как капли росы. Тэйдзиро намеревался прожить остаток дней в неясном, туманном мороке, и это страшило Кодзи. Раздор, враждебность, неумение и нежелание прощать – эти чувства смешивались с похотью, безразличием и сладостными воспоминаниями Тэйдзиро. Его жизнь, как и лицо, застыла, очерствела. Под этой его усмешкой каждый превращался в уксус. И Кодзи, и Юко, и даже Иппэй.

* * *

Кими зашла попрощаться с пустыми руками – свои вещи она оставила в «Бирюзовой волне». До отплытия катера оставалось всего сорок минут, поэтому она, едва переступив порог, начала нервничать, как бы не опоздать. На ее светло-зеленом платье проступили пятна пота, она жадно пила воду из крана у входа в теплицу.

В это время Юко вместе с молоденькой приходящей служанкой готовила обед. Вопреки всем стараниям Юко, служанка все не могла научиться готовить на газу. С тех пор как Юко перебралась в эти места, она сменила пять помощниц, и у нее возникло подозрение, что все они, точно сговорившись, придерживались зловредной тактики саботировать работу. От них исходила недоброжелательность, которую приносил со стороны деревни южный ветер, но при этом они всегда вежливо и непринужденно приветствовали хозяйку.

Кими подошла к кухонной двери, которая упиралась в заросшую папоротником каменную стену, и громко произнесла:

– Здравствуйте! Как вкусно у вас пахнет.

– О-о, Кими! Я слышала, ты сегодня уезжаешь. Пообедаешь с нами?

– Спасибо. Я тогда на катер не успею.

Юко предполагала, что муж, который никогда не страдал предубеждениями, устроил бы все именно так, и решила, что надо обедать вместе с Тэйдзиро. Однако тот вскоре отказался от этой привилегии, и с тех пор Юко с Иппэем сидели за обеденным столом вдвоем. С приездом Кодзи Тэйдзиро стал еще тверже соблюдать правила поведения, соответствующие его статусу, и в результате Кодзи теперь ел за одним столом с хозяевами. Хоть Кодзи и получал за работу в оранжерее скромное жалованье, к нему относились в доме, как к гостю, и угощали, как гостя. Сядь Кими за стол вместе со всеми, получилось бы неловко. Она это понимала и отклонила приглашение Юко.

Кушанья, которые готовила Юко, с самого начала пришлись не по вкусу жителям деревни. Она изо всех сил добивалась сходства с французской кухней и использовала для этого масло и молоко. Можно было подумать, что она очень тщательно подходит к готовке, но время от времени становилась небрежна, и у нее ничего толком не выходило. Правда, Иппэй не пожаловался ни разу.

Кими торопливо что-то говорила, стоя в дверях кухни, пока Юко жарила сладкий горошек, который шкварчал на сковороде со звуком, напоминавшим шум ливня. Не оборачиваясь, она сказала:

– Может, заглянешь поздороваться с мужем? Он в гостиной.

– Конечно. – Кими не спеша вошла в кухню. Половицы под ее ногами скрипнули. – А Кодзи где?

– Кодзи? – переспросила Юко, оглядываясь через плечо на Кими. Прямо перед собой она увидела влажную от пота ложбинку между большими колышущимися грудями и продолжила низким, сдавленным голосом: – Я только что послала его в храм за цветами. Вы не встретились по дороге? К обеду должен вернуться.

Кодзи бегом поднимался от храма по склону холма и около арки, увитой белыми розами, столкнулся с Кими – Юко провожала ее. Он не понимал, зачем Юко вышла сюда. Или они случайно встретились? Кодзи бросил быстрый взгляд во двор; Тэйдзиро нигде не было.

Кодзи запыхался от бега и молча переводил взгляд с одной женщины на другую. Лицо Кими сияло свежестью, тогда как на лице Юко проступили первые следы увядания, которые трудно было скрыть, но, что удивительно, они придавали ей элегантный цветущий вид.

* * *

Теперь, когда Кодзи услышал непрошеные откровения Тэйдзиро, ему казалось, что энергию, переполнявшую маленькую Кими, питало желание отвести темную грязную воду, в которую она окунулась помимо своей воли. Так младенец, которому не нравится купаться, расплескивает вокруг воду из ванны. Теперь он понял, почему Кими так смотрела после того, что было между ними, как бы оценивая, сколько удовольствия он получил. Она проверяла, не передались ли Кодзи ее тайна и ее грех, подобно тому как болезнетворный вирус заражает чужой организм. Должно быть, она пыталась поделиться своими унизительными воспоминаниями со многими мужчинами, не раскрывая им правды. Она наслаждалась паутиной лжи, которую плела вокруг своих сексуальных партнеров. Вот почему она воспользовалась Кодзи и убедила Мацукити полюбить ее, не отдавая ему укулеле. Той ночью, когда Кими с бледным от вспышек маяка лицом и закрытыми глазами позволяла Кодзи ласкать ее тело и слушала шум прибоя, она, вероятно, снова и снова представляла истоки своего жгучего, омолаживающего позора и отвращения к себе.

* * *

– Спасибо тебе. Завтра опять на фабрику, – буднично произнесла Кими.

– Скоро тайфуны начнутся. Самое время уезжать, – ответил Кодзи.

Он уже отдышался, все тело было покрыто потом.

– Иди вымойся. Промок насквозь. Обед сейчас будет готов. Я предложила Кими пообедать с нами, но она сказала, что опоздает на катер, – сказала Юко.

Кодзи почему-то замялся и сразу мыться не пошел.

Уловив неловкую паузу, Кими стала быстро прощаться. Кодзи покосился на Юко: заметила ли она реакцию Кими? Но взгляд Юко был безучастным.

– До свидания, – сказала Кими.

Потом заговорщицки подмигнула Кодзи, крепко сжала его пальцы. Постояла немного, глядя на него и легонько раскачивая их руки из стороны в сторону.

Юко провела рукой по волосам. Кодзи глядел только на нее, его сердце переполняло великодушие. Впервые он мог смотреть на эту женщину с таким спокойствием. Юко с тем же безразличием на лице слегка наклонила голову и опять медленно пригладила волосы. Движение получилось неуверенным; казалось, она пробирается сквозь лабиринт мрачных воспоминаний. Ее пальцы нервно вздрагивали, будто вновь обрели прежнюю мягкость и расслабленность. Она вытащила из прически шпильку (та сверкнула на солнце лиловым отблеском) и небрежно кольнула Кими в тыльную сторону ладони.

Кими вскрикнула, отскочила назад и громко расхохоталась. Наклонившись, как животное, провела языком по месту укола и побежала вниз по склону. Даже когда она скрылась из виду за живой изгородью азалий, ее смех какое-то время долетал до Кодзи, и ему казалось, что в конце сухой тропинки на пологом склоне все еще мерцает слабое абрикосовое пламя – высунутый маленький язычок Кими.

Кодзи с заискивающим видом повернулся к Юко. Даже желая подольститься к ней, он чувствовал себя уверенно и свободно, настроение было прекрасное. Он старался не подавать виду, что в душе смеется вместе с Кими, но скрывать улыбку становилось все труднее.

Юко повернулась к нему спиной и направилась к дому.

– Вымойся поскорее. От тебя по́том несет.

Взглянув на ее профиль, Кодзи заметил, что она так нахмурилась, что между бровями залегла тень. Видимо, ей не давал покоя его пот. Возможно, этот пот она ненавидела.

* * *

Дом Кусакадо был чересчур большим для такой семьи. Иппэй и Юко спали на первом этаже, в пристройке площадью в десять татами. Помимо гостиной на десять татами и столовой на восемь татами, здесь было еще несколько маленьких комнат, в которых никто не жил, комната Тэйдзиро в задней части дома, а также просторная кухня и ванная. На втором этаже находилась комната для гостей на двенадцать татами – ею пользовались редко – и рядом еще одно помещение на шесть татами, где жил Кодзи. По ночам все спали в разных концах дома.

Вечер выдался безветренным и душным, и K°дзи никак не мог заснуть. Он ерзал на футоне[23] под москитной сеткой, голый, и листал какой-то низкопробный журнал, который взял в деревенской библиотеке. В тюрьме он изголодался по печатному слову и вроде бы страдал от интеллектуального голода, но по приезде в Иро у него пропало желание читать серьезную литературу. Он предпочитал книгам модные толстые цветные журналы, у которых страницы загибались по краям, как лепестки замусоленных искусственных цветов, и незамысловатое чтиво, которое в них печатали, – скандальные истории, комиксы, боевики и исторические драмы.

Листая страницы, Кодзи ознакомился с «Гороскопом месяца», а затем при неярком свете лампы принялся внимательно изучать набранные мелким шрифтом объявления читателей. Даже глаза заболели.

«28-летний холостяк ищет дружбы с дамой. Пишите, шлите фото».

«Мне 20 лет, работаю продавщицей в магазине. Свободны выходные, два дня в месяц. Кто хочет сходить со мной в кино – пишите. Билеты за мой счет».

«Бессемейные дамы! Жду писем. Давайте утешим друг друга».

«Ищу поблизости почтовых голубей по разумной цене. Хочу переписываться. 22 года. Работаю на фабрике».

На нескольких страницах журнала теснились в четыре колонки собранные со всей Японии страстные людские желания. В этих коротких, всего на несколько слов, посланиях звучало маскирующееся под жизнерадостность обнаженное одиночество. Как много одиночества, как сильно желание быть любимым. Расставив одинокие сердца по парам, словно игральные карты, натренированное воображение Кодзи нарисовало, чем кончится опрометчивое решение вступить с кем-то в переписку. Обменявшись несколькими письмами, пара встречается, мужчина и женщина видят в глазах друг друга то же самое одиночество, ту же самую нужду… И все же от нетерпения завершить мысленную картину, которую они уже для себя создали, иллюзию переносят на другого человека: и снова неловкие объятия, утро в обшарпанной гостинице, завтрак в закусочной, почтовые голуби в голубятне на крыше, тот же журнал, лежащий возле статуэтки Хотэя в токономе[24], те же объявления на журнальных страницах, ожившие вновь надежды… И все это повторяется, повторяется, повторяется.

* * *

Несмотря на глубокую ночь, жара стояла невыносимая. Кодзи то и дело вытирал пот, стекавший по шее. Да еще воняла новая москитная сетка, которую Юко купила специально для него. Ни намека на ветерок. Светло-зеленая сетка обвисла, будто ее только что закрепили, жесткие складки возмущенно топорщились, завязки на углах при тусклом свете лампы отливали свежим пурпуром. Размытый искаженный квадрат натянутой над постелью сетки своей формой напоминал мир, в котором существовал Кодзи.

Нужно было поспать. Кодзи выключил свет и, обнаженный, вытянулся во весь рост. Ему казалось, что на простыне, которая впитывает льющий с него пот, остается его теневой образ. Кодзи лежал с закрытыми глазами и вспоминал фотографию, которую утром показал ему Тэйдзиро, – половой акт с участием девушки, похожей на Кими. Потное тело беспокойно заерзало, чувства обострились в душной и жаркой темноте, словно лезвие ножа. Хотя свет уже не горел, один мотылек зацепился за сетку и меланхолично стряхивал с крылышек пыльцу. Кодзи видел в темноте его беспокойную тень. Мотылек поборолся еще немного, а потом выпорхнул в открытое окно.

Заухала сова. Прерывистый скрип цикады слился с ночной тишиной. В ночном безмолвии издалека доносился шум волн. Кодзи боялся сельских ночей, тягучих, как густой соус. Здесь все, что дремало днем, с наступлением темноты разом пробуждалось, и физически это ощущалось куда сильнее, чем в городе, а сама ночь походила на огромный, плотный кусок мяса, пропитанный горячей кровью.

Острый слух Кодзи уловил тихие шаги. Кто-то поднимался по лестнице. Кодзи напрягся, всматриваясь в темноту. Его комната выходила большим окном на север, а с южной стороны располагалась просторная веранда с перилами. Все ставни были открыты, чтобы проникал ветерок; и Кодзи, не вставая с постели, видел бескрайнее южное небо. Поднявшийся по лестнице силуэт остановился и замер спиной к звездному небу. Это была Юко в персиковом пеньюаре. Сердце Кодзи бешено заколотилось. Он откинул сетку и стал выбираться из постели.

– Не надо. Не вылезай, – строго сказала Юко.

Немного помедлив, Кодзи присел на кровать. Юко села боком на свободный край москитной сетки, обращенный к югу. Сетка с этой стороны сильно натянулась, и крепежные шнуры, зафиксированные в двух углах комнаты, и без того туго натянутые, опасно задрожали.

– Придвинься ближе. Только не вылезай, – прошептала Юко, прижимаясь смуглым лицом к сетке.

Кодзи послушался и уловил аромат ее духов, смешанный с запахами ночи. Натянутая сетка слегка очерчивала округлости тела Юко.

Кодзи прикоснулся к ней плечом. Она не отстранилась.

– Знаешь, почему я пришла? Не ждал, наверное? – весело, без запинки спросила Юко. – Причина пустяковая и чисто женская. Мне не понравилось, как ты смотрел на Кими, когда она уезжала. Вот и ткнула ей в руку шпилькой. После этого смотреть на тебя не хотелось. Заснуть не могла, все об этом думала. Потому и пришла. Ты ведь думаешь, я ревную, так?

Кодзи кивнул и сумел сдержать улыбку, готовую появиться на губах, как накануне, когда прощался с Кими.

– Но ты ошибаешься, мой милый. Я не из тех женщин, которые поступают так из ревности. Я всего лишь поставила на место невоспитанную, нахальную девицу. Для этого я использую не слова, а шпильки.

Юко поколебалась, прежде чем продолжить, но побоялась, что затянувшееся молчание придаст ненужную тяжесть ее словам, и быстро добавила:

– Как ты тогда гаечный ключ.

Кодзи решил не пререкаться с Юко. Если бы он попался на ее удочку и разозлился, другая его часть возбудилась бы – после случая на пикнике у водопада он прекрасно это понимал. Поэтому Кодзи решил вести себя смирно и сказал:

– То есть ты пришла, чтобы еще раз наговорить мне гадостей?

Несмотря на то что Кодзи и Юко разделяла москитная сетка, их головы почти соприкасались, они отлично слышали тихий голос друг друга, а дыхание обоих расплывалось вокруг, как туман. Дыхание Юко благоухало. Казалось, прежде чем подняться сюда, она специально брызнула в рот духами.

Подумав о том, сколько времени она потратила на эти приготовления, Кодзи понял, каким одиночеством наполнена ее жизнь. С каждым благоухающим выдохом пустота ее бытия становилась все очевиднее. Но ее присутствие наполняло его самого покоем.

– Как бы то ни было, теперь я другой человек. Начал с чистого листа.

– Я тоже, – с гордостью объявила Юко.

– Тебе не нужно этого делать. И прежде было незачем. Я взял на себя ответственность за то, что сделал. Тебе не в чем себя винить.

Как и предполагал Кодзи, его заявление вывело Юко из себя. Она отодвинулась, гневно сощурилась и, тяжело дыша, будто бы выплевывала слово за словом:

– Взял на себя ответственность, говоришь? Какие красивые слова! Я ни о чем тебя не просила. Но если ты хочешь в это верить – на здоровье. Все замечательно, красиво, по-геройски. Так и будешь всю жизнь лицемерить?!

* * *

Потом, когда ее гнев схлынул, Юко сделала удивительное признание. Кодзи глубоко тронул ее тон, ровный и тихий.

Она сказала, что ревнует Кодзи не к Кими, а к тому, что он совершил.

Она мучилась из-за того, что сама не сделала ничего подобного, и чем дальше, тем сильнее страдала. После пикника у водопада в ее голове засела черная мысль: она хотела посоревноваться с Кодзи в греховности, каким-то образом совершить такое же преступление, чтобы как-то сравняться с ним.

Услышав это, Кодзи расхохотался и насмешливо спросил: неужели она считает, что, совершив злодеяние, станет подходящей женщиной для него?

– Можешь стараться до посинения, но все равно ты не из тех женщин, которые моются в тюремной бане, – заявил он.

Кодзи надеялся, что насмешки заставят ее одуматься, ведь резкие слова подчас помогают привести человека в чувство.

Но его слова не произвели на Юко большого впечатления – она была озабочена лишь собственными переживаниями, а до переживаний Кодзи ей не было никакого дела. И его это скорее радовало, чем огорчало. В глазах Юко он до сих пор был человеком, и совершившим преступление, и заплатившим за это, – надежным человеком, на которого можно положиться, и гораздо более счастливым, чем она; хотя сам Кодзи сказал бы, что с ужасом смотрит на себя со стороны и осознает, как с течением времени слабеют угрызения совести за содеянное. Он не мог никому передать свою смутную тревогу и этот страх. Так чувствует себя тот, кто наблюдает, как тает радуга, как священные песочные часы в тюремной бане превращаются в простой стеклянный пузырек: уходит пар, гаснет свет, истекают песчинки.

– Ну и жара! Сдохнуть можно! – сказал Кодзи.

– Да, жарко, – коротко ответила Юко.

В темноте за светло-зеленой москитной сеткой покачивались ее приоткрытые груди – белые, мягкие, влажные от испарины. Только эта часть ее тела не сдавалась темноте и, казалось, являла собой доказательство безупречной чистоты. На губах Юко не было обычной яркой помады.

– Тебя комары не кусают?

– Нет. Наверное, я невкусная, – впервые рассмеялась Юко, слегка обнажив белые зубы.

Прижавшись лицом к сетке, она пристально, словно изучая, уставилась на неистово пульсировавший висок обнаженного юноши, сидящего внутри колыхавшейся зелени. Потом, наклонившись, уткнулась через сетку носом в его плечо и сказала:

– От тебя пахнет, как от негра.

– Тебе не нравится?

Не меняя позы, Юко слегка покачала головой.

Этого момента Кодзи ждал несколько лет и протянул руки, чтобы ее обнять. Злость ее исчезла, осталась только нежность. Кодзи следовало еще немного потерпеть и выбраться из-под сетки или изловчиться и втянуть Юко в свое ночное убежище. Вместо этого он обхватил ее руками через сетку. Грубые хлопковые нити сетки неприятно кололи его голую грудь; один из крепежных шнуров оторвался, и Кодзи накрыло волной ткани. Тут же он почувствовал, как прикрытая персиковой тканью шелковая плоть выскользнула из его рук. Юко пересекла веранду и встала у перил, натягивая на плечи сползший пеньюар.

Переводя дыхание, она смотрела на замершую москитную сетку, затем перевела взгляд на сад. Стеклянные крыши пяти теплиц мерцали в лунном свете. На застекленных боковых панелях, сквозь которые чернела растительность, отражались тускло светящиеся контуры ночных облаков. Теплицы напоминали глубокие резервуары со стоячей водой, где в изобилии росли водоросли.

Перед теплицей с орхидеями маячила белая фигура. Иногда Тэйдзиро вставал посреди ночи, чтобы проверить температуру в теплицах. Но это случалось в основном зимой. На человеке была белая пижама из вафельного полотна, Тэйдзиро таких не носил. Глядя на второй этаж, человек направился к дому. Это был мужчина, и он хромал на правую ногу.

– Мой муж в саду! Идет сюда! А ведь он так крепко спал! – громко, без стеснения воскликнула Юко, повернувшись к неподвижной москитной сетке.

Кодзи ничего не ответил.

Приближение Иппэя придало Юко сил. Муж словно подпитывал ее решимость. Она подошла к москитной сетке и посмотрела на Кодзи, который лежал на спине, закинув руки за голову и закрыв глаза. Юко представила, каким был бы взгляд Иппэя, если бы он увидел ее в постели с Кодзи. Ей казалось, что, появись он здесь, она способна сделать при нем что угодно. Сейчас ей по силам даже то, что она не могла сделать без мужа. Эта мысль освобождала Юко от терзаний, которые так долго ее мучили.

Услышав возглас Юко, Кодзи сразу же уловил резкую перемену в ее сердце. Вот как хорошо он ее знал. И тут же раскаяние, начавшее было угасать в нем, вновь ожило и наполнило его душу покорностью бывшего заключенного. Кодзи было приятно, что это теплое чувство вернулось.

– Так нельзя. То, о чем ты думаешь, неправильно, – сказал Кодзи, крепко прижимая к себе край москитной сетки.

Юко настойчиво пыталась пролезть под нее с другой стороны. Застыв от страха, Кодзи понизил голос и умоляюще произнес:

– Прекрати. Прошу тебя. Не надо.

Юко была снаружи сетки, спиной к окну, выходящему на север, и уязвленная гордость наполняла ее обращенный на Кодзи взгляд неприкрытой ненавистью. Кодзи не мог отвести от нее сухих, налитых кровью глаз, и смотрел на Юко с такой же неприязнью.

На лестнице послышались шаги – Иппэй шел наверх. Странные шаги: раз услышав, их уже нельзя было перепутать с другими.

Оберегая правую руку и ногу, левой рукой он цеплялся за перила и медленно переступал со ступеньки на ступеньку. Кодзи казалось, что этот подъем будет длиться бесконечно. Лестница словно вытягивалась, становилась все выше.

Юко встала и немного отодвинула фусума[25], отделявшие спальню Кодзи от комнаты для гостей. Даже летом перегородка была закрыта, чтобы разделить два помещения, и наполовину загорожена вещами – столом, которым пользовался Кодзи, и небольшим комодом. Фусума давно не открывали; перегородка заскрипела и перекосилась, но Юко ловко проскользнула в приоткрывшуюся щель, вошла в комнату для гостей и задвинула фусума обратно.

Кодзи закрыл глаза. Он лежал на постели головой на север и боялся, что через сетку увидит Иппэя, когда тот появится на веранде.

– Юко… Юко… – позвал тот, проходя по веранде.

– Я здесь, – донеслось в ответ из темной, затхлой гостевой комнаты.

Не открывая глаз, Кодзи сосредоточил все внимание на разговоре супругов. Темнота сгустилась, подул легкий ветерок. Проникая через сетку, он легко пробегал на коже, но совсем не охлаждал.

– Холодно, – сказал Иппэй. Голос его прозвучал напористо, когда он произнес это слово. Как будто удар увесистой палкой в темноте.

– Холодно? Вовсе нет. Наверное, ты имел в виду, что здесь прохладно? – ответила Юко.

– Прохладно… Хочу спать здесь.

– Что?

– Прохладно. Хочу спать здесь. Завтра и потом, – сказал Иппэй.

* * *

Прежде чем приступить к работе по защите теплиц от приближающегося тайфуна, Кодзи и Тэйдзиро весь следующий день занимались погрузкой растений в грузовик, который регулярно присылали в «Оранжерею Кусакадо» из Токийского ботанического сада.

На полуострове Идзу было много тепличных хозяйств, получавших из Токио прямые заказы. Директор ботанического сада посоветовал Юко обосноваться в Иро из-за удобного местоположения: через деревню проходил маршрут, по которому грузовик объезжал хозяйства, заключившие контракт.

«Оранжерея Кусакадо» получала от ботанического сада фиксированный ежемесячный платеж, что позволяло вести дела, не опасаясь изменения цен на рынке и конкуренции с поставщиками лиственных растений из Осаки или токийскими цветоводами, разводившими розы.

Трехтонный грузовик ботанического сада заезжал в оранжерею два-три раза в месяц, забирал товар, а потом привозил пятьдесят-шестьдесят контейнеров с растениями. В зависимости от сезона иногда привозили до сотни контейнеров. Летом это были в основном лиственные растения и орхидеи. Конкурировать с продукцией из района Дэн-эн-Тёфу «Оранжерея Кусакадо» не могла, и Юко морем отправляла в Нумадзу растения подешевле – например, глоксинии. Их вынимали из контейнеров, упаковывали в коробки, а затем Кодзи отвозил все на тележке в порт.

Грузовик медленно, с огромным трудом вполз вверх по склону холма и остановился перед входом в оранжерею. Юко всегда заботилась о водителях, делала им подарки – итальянские галстуки и английские носки Иппэя – и высокопарно поясняла, где они произведены.

Когда приходило время отправлять новую партию, Кодзи охватывала грусть. Ему было жаль расставаться с растениями, которые он заботливо выращивал. Цимбидиум с листьями, похожими на пампасную траву[26], отличался изяществом, свойственным «болезненной красоте», благодаря особой, характерной для орхидей форме цветков – они словно парили в воздухе, как внезапное видение, – а также бледно-лиловым лепесткам и похожей на приоткрытые губы сердцевине с разбросанными на желтом фоне фиолетовыми крапинами. Европейские орхидеи в той или иной степени производят такое же впечатление.

Бледно-красные соцветия дендробиума даже не пытались прикрыть свое темно-пурпурное нутро – наоборот, без всякого стеснения выставляли его напоказ. Антуриумы с Гавайских островов, ярко-алые, как синтетическая смола, вытягивали вверх шершавые кошачьи языки. Тигровый хвост, чьи блестящие твердые листья, темные в крапинку и с бледно-желтой окантовкой по краям, формой напоминали морскую капусту. Сортовой каучуконосный фикус с крупными овальными листьями, ананас, ощетинившийся грозными жесткими листьями с поперечными черными полосками, веерная пальма, усыпанная глянцевыми листьями на тонких волосатых стволиках…

Все они лишились опеки Кодзи и теперь выстроились рядами в грязном кузове, чем-то похожие на стайку замерзших, притихших проституток, которых арестовала полиция. Кодзи фантазировал о местах, куда судьба забросит эти цветы и листья. Он представил себе ошеломляюще необъятное и причудливое, беспросветно-темное пространство, где все эти цветы и листья свисают, как маленькие ленточки, прикрепленные там и сям. Цветы в нем – не более чем карикатура. Вместе с листьями они, подобно микробам, растворяются в пространстве, проникая повсюду без разбора и касаясь всего: прагматичной чувствительности, лицемерия, мира и порядка, тщеславия, смерти, болезни…

Заполнив грузовик, Кодзи сложил упакованные глоксинии на тележку и поспешил в порт, чтобы успеть к последнему катеру. Небо постепенно затягивалось облаками, поднялся ветер.

Кодзи отнес растения на катер и понаблюдал, как тот отчаливает. Он заметил, что канаты пришвартованных неподалеку рыбацких баркасов скрипят пронзительнее и громче обычного. Причал, где стоял Кодзи, был залит солнечным светом. На западе лучи пробивались сквозь узкую бледно-голубую расщелину в плотных облаках. Вдалеке, в небольшом окне чистого неба, безмятежно проплывали сияющие облака. Кодзи как будто смотрел на картину в раме. Формой облака напоминали наполненные светом плетеные корзины.

Вернувшись в оранжерею, Кодзи застал там встревоженного Тэйдзиро. Тот услышал по радио, что тайфун приближается гораздо быстрее, чем ожидалось. Решив работать всю ночь, они приступили к сложной задаче: закрепили на оконных рамах теплиц заранее подготовленные большие листы фанеры, а затем дополнительно защитили стекла, повесив сверху соломенные циновки.

После того, что произошло ночью, Юко избегала Кодзи и старалась с ним не разговаривать. Это мешало делу, но Кодзи продолжал усердно трудиться, не жалуясь, как брошенный без присмотра ребенок, полностью поглощенный поставленной перед ним задачей.

Такое отстраненное состояние было необходимо Кодзи, чтобы он мог видеть в своей работе какую-то пользу. Подгоняемый ветром, который к вечеру еще окреп и приносил с собой капли дождя, он находил удовольствие в честном молчаливом труде. Такая работа была даром свыше; в тюрьме она спасала заключенных от мыслей об их тяжкой доле.

Ночь шла своим чередом. Продвигаясь быстрее, чем ожидал, Кодзи принялся за крышу последней теплицы. Взобравшись наверх по лестнице, он уселся на конек крыши, чтобы не раздавить стекла, и взялся за длинный фанерный щит, который передал ему снизу Тэйдзиро.

Чтобы легче было работать, в теплицах зажгли все флуоресцентные лампы, и их яркий свет придавал саду потусторонний вид. В небе, сталкиваясь друг с другом, громоздились густые тучи. Глядя себе между ног, Кодзи рассматривал цветы в теплице. Там было светло и тихо, закрытая дверь не пропускала внутрь ветер. Кодзи показалось, что прежде он ни разу не видел таких независимых цветов – они тихо дышали ночным воздухом и не замечали пристального взгляда человека. Более того, своими яркими красками цветы и листья, неподвижно теснившиеся в безлюдной теплице, создавали ощущение опасности.

Ловко балансируя под порывами ветра пополам с дождем, как моряк на верхушке мачты, Кодзи отточенными ударами вбивал один гвоздь за другим, затем менял позицию и приколачивал к раме следующий лист фанеры. Теплый ветер разносил по округе звонкий стук молотка. Кодзи подумал, что сейчас порыв ветра бросит ему в лицо гроздь дождевых капель, но дождь поредел и падал теперь на верхушки мимоз. Кодзи чувствовал, как мрачное, бурное небо давит на него сверху. Ветер наделял сознание Кодзи невероятной эмоциональной свободой и словно уносил в безбрежную даль все его слова. На манер профессионального плотника он зажал губами несколько гвоздей. Неописуемо сладкий вкус стали. Чувство свободы почти ужасало.

Кодзи заметил, что с веранды в сад спускается одетая в свободные брюки Юко. При виде пребывавшей в дурном настроении хозяйки чувство свободы вмиг улетучилось. Было за полночь, и обычно в это время они с Иппэем уже ложились спать. В руках Юко держала по бутылке кока-колы. Похоже, она хотела наградить работников за усердный труд. С Кодзи она по-прежнему не хотела разговаривать, поэтому обратилась к Тэйдзиро, но ее громкие слова подхватил и унес ветер, так что до Кодзи долетели лишь обрывки:

– Спасибо за работу. Может, прервешься ненадолго? Чем-нибудь помочь?

При этих словах внезапный порыв ветра сорвал с ее головы небрежно накинутый шарф и, подняв его высоко в воздух, забросил на угол стеклянной крыши прямо перед Кодзи. С непокрытой головой и развевающимися, как языки пламени, спутанными волосами, Юко напомнила ему красивого зверя.

Она не смогла удержать шарф, потому что держала бутылки с колой. Поставив их у входа в теплицу, Юко подняла руки. В свете из теплицы половина ее лица казалась бледной. Юко запрокинула голову и впервые обратила неулыбчивый взгляд на Кодзи, будто в молитве.

Кодзи протянул руку и взял шарф. Тончайший черный жоржет был вручную расписан золотыми узорами в виде плюща. Он выплюнул гвозди, завернул их в шарф и крикнул:

– Я сейчас брошу! Внутри груз, отойди!

Юко кивнула – она внимательно следила за действиями Кодзи. С легким восхищением она смотрела, как на фоне взбудораженного ночного серого неба сидящий на крыше теплицы юноша приготовился к броску и ветер треплет его одежду.

Шарф свернулся черным комком и упал на бетон перед теплицей. Юко подошла и осторожно, точно к незнакомому предмету, протянула к комку руку. Вытряхнула гвозди, провела рукой по волосам и теперь уже крепко завязала концы шарфа под бледным подбородком. Потом выпрямилась, помахала рукой оседлавшему крышу Кодзи и впервые с прошлого вечера улыбнулась ему.

Кодзи сжал затянутыми в джинсы ногами стеклянные скаты крыши, старясь не слишком давить, и словно приклеился к ним. Улыбка Юко показалась ему эгоистичным знаком примирения.

* * *

Тайфун наконец покинул западную часть Идзу. Кодзи долго спорил с Тэйдзиро, стоит ли снимать с теплиц все защитные листы, которые они установили с таким трудом. В конце концов решили оставить половину, ведь растениям нужен свет. Но и новый тайфун мог прийти в любое время.

Несколько дней спустя, после полудня, Кодзи отправился с цветами в храм Тайсэндзи. Утром Юко попросила его отнести. Ему почему-то захотелось повидать настоятеля, который всякий раз, когда он наведывался в храм, предлагал задержаться и угощал чаем. Затем он приглашал Кодзи сесть на подушку на веранде, выходившей в задний сад, где всегда гудели медоносные пчелы.

Настоятель Какудзин ни о чем не расспрашивал, но, глядя на Кодзи, видел покрасневшие от недосыпа глаза, улавливал суетливую напускную веселость и понимал: с юношей что-то происходит.

Кодзи, конечно, ничего говорил. Он пришел не ради разговоров. Той ветреной ночью, вернувшись к себе в комнату после примирения с Юко, он почувствовал – кое-что изменилось. Соседняя комната на двенадцать татами превратилась в спальню Юко и Иппэя, а его никто об этом не предупредил. Он сильно устал и поэтому крепко заснул. На следующую ночь сон никак не шел, но Кодзи подумал, что привыкнет. Ведь привык он в конце концов и к грязной тюремной бане, и к гудкам с трехминутными интервалами.

Хотя, чтобы привыкнуть, уйдет много времени, а когда привычка наконец-то выработается, станет ясно: что-то определенно подошло к концу.

Кодзи не хотел просить Юко, чтобы его переселили в другую комнату, рядом с Тэйдзиро или еще куда-нибудь. Причина заключалась в том, что Юко не уведомила его о смене комнаты (а ведь она явно сделала это по желанию Иппэя); кроме того, самоуважение не оставляло ему другого выбора, кроме как оборонять свой крошечный замок на шесть татами.

Случилось так, что небольшое изменение в укладе жизни семьи Кусакадо на следующий день стало известно всей деревне. Об этом позаботилась девочка, приходившая помогать Юко по хозяйству. Жители деревни были в восторге оттого, что эта странная семья дошла до такого состояния, и с удовольствием судачили, чем обернется их безнравственность и распущенность. Несколько матерей с детьми-инвалидами ждали, что рано или поздно в семье Кусакадо родится еще более неполноценный и убогий ребенок, чем у них. Этот ребенок будет играть в салочки с собственной тенью, петляя в порту между бочками с машинным маслом, окрашенными в черно-красный цвет и ярко сверкающими в лучах заката; молодые здоровые рыбаки будут дразнить его, а он, высунув от усердия язык, каплющий слюной, будет пытаться помогать на погрузке рыбацких баркасов. Этот ребенок вырастет таким же, как их сыновья.

В тот день эти разговоры дошли до жены настоятеля, а через нее и до Какудзина, который как раз вернулся с поминальной службы. Выслушав жену, он замолчал, взялся за рукава своего черного одеяния и широко развел руки в стороны. Ему вспомнилась строчка из «Речений с Лазурного утеса»[27]: «Юнь-Мэнь простирает руки».

Настоятель относился к Кодзи с добротой. Это можно было понять по взгляду его приветливых маленьких узких глаз. У него на лице было написано, что он взвешивает в уме, что именно может рассказать Кодзи. На румяных щеках настоятеля появились ямочки, и он нерешительно, будто примериваясь к каждому слову, заговорил. Это означало, что он пытается выйти за рамки своего маленького портрета.

– Я сделаю все возможное, если могу чем-то помочь, что-то посоветовать. Мне кажется, тебя что-то гнетет. Что-то серьезное. Раз так, лучше выложить все начистоту. Знаешь, душа, она ведь робкая и скрытная. Таится в темных местах, не любит солнечных лучей. Но если ты не будешь все время держать ее открытой для света, она испортится, как морской еж, выброшенный на берег.

Кодзи был благодарен настоятелю за заботу, но чрезмерно вежливые беседы о сердце и душе вызывали у него подозрения: к чему все это? Какудзин говорил о душе неуверенно, так, будто речь шла о вине Кодзи за его прегрешение.

В этот момент Кодзи показалось, что он разгадал неуклюжий прием, с помощью которого настоятель хочет заглянуть ему в душу. Это напоминало попытки неопытного рыбака вытащить омара из корзины. Будь настоятель немного опытнее в подобных делах, он должен был подойти к нему с таким видом, будто никакая душа его не интересует, и ловко вытряхнуть из него душу за шиворот, причем так, чтобы Кодзи ничего не заметил. Вот тогда бы он, независимо от своего желания, все ему выложил.

Этот лысый монах с румяным, чисто выбритым круглым лицом говорил с Кодзи о душе так осторожно и мягко, что этим лишь отталкивал от себя. «Почему ты говоришь о душе? Не можешь развести меня как-то половчее? Далась тебе моя душа. Лучше бы ты сказал, что я должен быть мужиком».

Кодзи молчал, и настоятель заговорил снова:

– Юко-сан… она замечательная женщина…

– Ага. Замечательная, – быстро перебил его Кодзи. – Я многим ей обязан. Но вы единственный человек в деревне, кто говорит о ней хорошие слова.

– Это не имеет значения. Я за нее ручаюсь. Могу под этим подписаться.

– В таком случае мы все попадем в рай, так?

Кодзи подвел черту под разговором, и наступившую тишину заполнил пчелиный гул. Он скорее надеялся, что настоятель сурово отчитает его, но, видимо, ждал от него слишком многого. Какудзин робко шагнул на порог души юноши, но дальше не пошел и отступил. Это было в чем-то сродни сдержанному уважению, с каким люди относятся к тем, кто прошел через тюрьму.

Кодзи имел полное право не понимать, что такое сдержанность. Ему казалось, что настоящая сдержанность, подлинная скромность проявляются исключительно в показной мягкости и доброте. Вдруг его словно пронзило – он разочаровался, потерял всякую надежду и веру в настоятеля.

А настоятель не понимал, почему настроение юноши так быстро изменилось. И он отступился от Кодзи, возложив надежды на будущее. Когда-нибудь тот откроет ему свое сердце и будет смиренно искать его наставлений. И тогда он наверняка достигнет высот, подняться до которых не способен никто в его возрасте.

Задний сад освещали жгучие лучи клонившегося к западу солнца, которое то и дело закрывали мчащиеся по небу облака, погружая сад в тень. Тут Кодзи заметил Иппэя и Юко – они медленно спускались по склону холма напротив сада. Видимо, пришло время прогулки Иппэя.

Кодзи вдруг охватило желание спрятаться от них. Если укрыться в храме за одной из колонн, задрапированных потертыми храмовыми флагами с золотым шитьем, или в тени пьедестала Будды, обнесенного оградой с резными столбиками в виде перевернутых лотосов, за которым было темно даже днем, никто не стал бы его преследовать. Он мог бы спрятаться там навек. Вот было бы здорово.

Пара вдруг резко остановилась, как раз на том месте, откуда были видны жилые помещения храма. Кодзи ничего не оставалось, как сойти с веранды в сад. Но на самом деле Юко и Иппэй его не видели – они встретились с женой начальника местного почтового отделения, которая поднималась по холму в оранжерею. Она была дипломированным мастером икэбаны, учила девушек в деревне и покупала у Юко цветы напрямую, поэтому считалась особым клиентом «Оранжереи Кусакадо».

Юко направилась обратно к оранжерее, чтобы показать жене начальника почты цветы. Но тут заметила стоявшего в саду Кодзи и окликнула его:

– Как хорошо, что ты здесь, Кодзи-тян! Не мог бы ты сегодня погулять с Иппэем?

* * *

Как ни странно, хотя с приезда Кодзи прошло уже три месяца, это была первая возможность побыть с Иппэем наедине. На самом деле это был первый раз с тех пор, когда муж Юко по своей прихоти пригласил подрабатывавшего в его магазине студента в бар выпить.

Кодзи невольно сравнивал Иппэя, каким он был в баре тем вечером, с человеком, который шел сейчас рядом.

Такие инвалиды, как правило, предпочитают прогулки после заката, но Иппэй любил гулять в самый разгар предзакатного солнца, от лучей которого его защищала соломенная шляпа. Иппэй боялся безбрежной деревенской темноты. Эти прогулки занимали много времени из-за частых и долгих остановок на отдых.

Оставив позади Юко и жену начальника почты, Иппэй и Кодзи направились вниз по склону. На лице Иппэя появилась привычная мягкая улыбка.

В ослепительном полуденном свете бессонница казалась Кодзи чем-то нереальным. Он недоумевал, почему из-за этого инвалида с беспомощной улыбкой ночи так тяготят его? Почему дни дают столько свободы, а ночи сопротивляются ему?

Лежа ночью без сна, Кодзи заметил, что чутко реагирует даже на самые тихие звуки, доносящиеся из-за фусума; всякий раз, когда он слышал слабый храп Иппэя или случайный вздох Юко, которой тоже не спалось, ему казалось, что тело охватывает огонь. Соседняя комната на двенадцать татами походила на теплицу глубокой ночью. При свете звезд, пробивавшемся через стеклянную крышу, в растениях продолжались тонкие химические процессы; оставаясь практически недвижимыми, растения сбрасывали листья, теряли лепестки, источали навязчивые ароматы, а некоторые постепенно умирали, оставаясь на месте. Громкое шуршание набитого конопляной соломой футона, на котором ворочалась Юко. Слабые вздохи, напоминающие мерцание светлячков. Колыхание москитной сетки… Наконец, однажды Кодзи послышалось, что Юко зовет его. Он принял это за обман слуха, но все-таки тихо окликнул Юко в ответ, и ее голос снова донесся до него, словно кто-то надеялся отыскать во мраке свет далекой деревни. И в этот момент Иппэй, которому приснился кошмар, закричал во сне, как зверь. Казалось, он вот-вот проснется, но скоро все стихло…

* * *

Спустившись с холма, Кодзи с Иппэем вышли на ровную дорогу. С одной стороны от дороги колыхались посевы риса и кукурузы. Под порывами ветра податливые рисовые побеги обнажали серебристую изнанку, и всякий раз, когда над полем проплывало облако, оно будто бы замирало, впадало в оцепенение. Потом возвращалось солнце. Над белой лентой дороги струилось жаркое марево.

Кодзи подумал, что говорить медленно и четко, чтобы Иппэй понял, – пустая трата времени. Не высказываешься, а понуждаешь Иппэя понять через то оконце взаимодействия с внешним миром, что ему доступно, и никакого общения не получается. Кодзи так много хотел сказать ему, так много объяснить, так много понять самому. В любом случае он должен откровенно высказать Иппэю все, что думает. Набравшись смелости, он пересек черту, которую прежде не решался преодолеть, и с вызовом заговорил:

– Послушай, я никак не могу тебя понять. Зачем ты все время мучишь нас с Юко, да еще с такой манерной улыбкой? Давно хотел спросить, ты ведь ненавидишь меня, да? Ну? Разве не так? Почему не скажешь об этом открыто, по-мужски? Когда у тебя все хорошо, ты делаешь вид, что именно так и хотел, но когда дело плохо, валишь это на болезнь и специально оставляешь все в тумане неопределенности. Вроде как гори оно ясным огнем. Разве я не прав? Эй!

Кодзи легонько толкнул идущего рядом Иппэя в плечо. Тот пошатнулся, опираясь на трость, неуверенно покачал головой, на губах появилась упрямая улыбка.

Кодзи говорил и говорил, торопясь высказаться, и от этого становилось легче. Как ни странно, у него даже возникло что-то вроде грубоватого дружеского расположения к беспомощному спутнику.

– Скажешь, нет? – продолжал Кодзи. – Ну надо же! Ты ведь понимаешь все, что я говорю? Какой же ты мерзкий тип… Никогда не встречал человека хуже тебя.

Иппэй снова беспомощно покачал головой. Кодзи понял, что его грубую дружбу отвергли, и почувствовал себя опустошенным. Более того, когда дошло до разговора, он сообразил, что на самом деле хотел сказать совсем простую вещь, и много слов для этого не требовалось. Все, что требовалось сказать, было сказано без слов, а едва облеклось в слова – тут же легко рассыпалось. И все же Кодзи продолжил свою речь, решив, что это единственная возможность поговорить с безжизненным истуканом как с человеком.

– Правда в том, что ты злишься на меня. Ведь злишься же? Ты даже не хочешь смотреть мне в лицо и каждый раз думаешь, что никогда не сможешь меня простить. Но когда Юко пригласила меня приехать сюда, я захотел увидеть тебя. Я боялся того, что увижу, но все равно хотел. Сам не знаю почему. Надеялся, что, если буду жить рядом с тобой, смогу стать достойным человеком. Понимаешь? Это все равно что заставить ребенка жалеть о сломанной игрушке и принуждать его находиться рядом с ней. Ты не можешь просто купить ему новую. Мне казалось, что рядом с тобой я смогу как-то поправить свою поломанную жизнь. Понимаешь?

Иппэй по-прежнему улыбался, но глаза его беспокойно задвигались, словно он боялся столкнуться с чем-то непостижимым. «Душа этого человека начинает корчиться за глухой стеной, там, откуда нет выхода, – подумал Кодзи. – И хотя он не осознает, что происходит вокруг, он слышит звуки внешнего мира – вроде стука в дверь». На этот раз Иппэй не жаловался, что устал, как во время похода к водопаду. Напротив, казалось, он хочет уйти от Кодзи, освободиться от него: решительно выставляя вперед трость и левую ногу и подволакивая правую, которая никак не хотела слушаться, Иппэй своей обычной механической походкой упрямо двигался вперед по широкой пыльной дороге, направляясь мимо почты к деревенскому храму.

На другой стороне горбатого каменного мостика, в окружении огромных камфорных деревьев и древних кедров, на площадке, к которой вели всего шесть каменных ступеней, мирно возвышалось главное здание святилища. Площадка была очень маленькой, и спокойствие нарушал шум из расположенной по соседству каменоломни. Там добывали высококачественный пироксеновый андезит, который компания «Кэй сэкидзай» отправляла морем в основном в префектуру Тиба. Даже в летнюю жару компрессоры в карьере гудели без остановки, вызывая в воздухе легкую вибрацию, похожую на биение крыльев насекомого.

Преодолев без передышки значительное расстояние, Иппэй присел на невысокие перила арочного моста. Отсюда был виден и храм, и каменоломня. Иппэй любил сидеть здесь, в глубокой тени деревьев, и наблюдать, как падают вниз вырубленные из скалы камни.

– Жарко, – сказал Иппэй.

– Жарко, – согласился Кодзи, промокая капли пота на лбу Иппэя носовым платком, которым уже вытирал свой пот.

По сравнению с пространными откровениями Кодзи, только в одном этом слове было что-то человеческое. Иппэй свел свое общение с миром людей к одному-единственному пункту и отвергал все остальное. Создавалось впечатление, что он пытается контролировать окружающих исключительно с этой узкой точки зрения.

– Скажи, ты хотел бы появиться в таком костюме перед девчонками на Гиндзе? – ядовито продолжал Кодзи. – Они лопнут со смеху, как увидят эти мешковатые штаны цвета хаки, эти парусиновые тенниски, не говоря уже о нелепой рубашке с открытым воротом и соломенной шляпе. А когда ты пустишь при них слюни – и подавно. Для кого ты так вырядился? Спросить Юко, так она скажет, что ты все это напялил, потому что тебе нравится, но у тебя нет никакого вкуса и никогда не было. Ничего не изменилось, все осталось как раньше. Только теперь ты играешь роль «греха». Принял его форму. Для кого этот спектакль? Для Юко и для меня. Я собираюсь сорвать с тебя эту маску. Не я виноват в том, что ты сейчас такой. Ты ведь этого хотел?

– Хо-тел?.. – недоуменно протянул Иппэй, все так же улыбаясь.

Но Кодзи не собирался его слушать.

– Именно так. Ты все это устроил. Постепенно я понял, что к чему. Ты запугиваешь нас, используя ложные предлоги, а затем пытаешься убедить, что эти ложные предлоги необходимы. У тебя это очень хорошо получается. Не будь тебя, мы с Юко не были бы вместе. Но пока ты здесь, мы с Юко не можем быть вместе. Эти странные отношения возникли из-за твоих махинаций. Мы уже не можем поцеловаться, не вспоминая о том, что случилось тогда, от чувства вины поцелуй на вкус как пепел. Ты ждешь, что все будут преклоняться перед тобой. Ведь так?

Кодзи заметил, что Иппэй его не слушает, а вместо этого перегнулся через каменные перила и пристально смотрит на неподвижного жука-усача. При этом сам Иппэй тоже застыл в нерешительности, как будто размышлял, не накрыть ли жука соломенной шляпой, а усач тем временем замер на холодном камне в тени деревьев. Иппэй будто ждал помощи от какой-то посторонней силы, которая стремительно сократила бы расстояние между соломенной шляпой и жуком-усачом.

Кодзи схватил его за шиворот и потянул на себя. Иппэй потерял равновесие и едва усидел на перилах; его иссохшие руки и ноги, казалось, воспарили в воздухе. Наклонив голову, он внимательно посмотрел на Кодзи.

– Слушай меня. И не делай серьезное лицо. Улыбнись, как ты умеешь.

Кодзи легко провел указательным пальцем левой руки по нижней губе Иппэя. Губы у того сразу разжались, и на них, как отражение смеющегося рта Кодзи, расплылась привычная улыбка.

– Отлично. А теперь слушай меня внимательно, – продолжил Кодзи, убирая руку. – Ты доволен своим нынешним положением. Ты даже считаешь, что, если все люди будут брать с тебя пример и поступать, как ты, это тебе поможет. Ты, по крайней мере, жив. Пусть калека, зато живой, а это уже кое-что. У тебя наступил замечательный отпуск, и он завершил все, к чему ты привык: яркая жизнь, которая была у тебя в молодости; сочинение художественной литературы, в которой ты изливал на людей свое презрение; неконтролируемая зацикленность на женщинах и разврате. Это просто один длинный отпуск. Ты постоянно устраиваешь спектакль из этого пустого замечательного отпуска и теперь можешь выставлять напоказ все, что годами держал в душе. «Люди? Это не важно. Ха-ха-ха!» – и капаешь слюной. Пропускаешь через себя понятия, которыми дорожат другие, и все превращаешь в бессмыслицу. «Воля? Стремления? Ха-ха-ха!» Ты присвоил себе право на опустошение души и отдаешь приказы другим людям, чтобы они защищали это право. Да? Так что же плохого ты видишь во мне? Что ненавидишь? Давай выкладывай! Говори! Говори! Не надо было подбирать в больничном саду гаечный ключ? Но ведь это ты подбросил его, узнав, что именно там мы с Юко должны встретиться? Так или нет? Признайся! Скажи мне, в чем я провинился?!

В следующее мгновение полуголые рабочие в карьере бросились врассыпную, уворачиваясь от камнепада. Скатываясь по скалам, камни подняли тучи пыли, обнажили новые слои породы, засверкавшей в солнечных лучах, и помчались дальше, пока не замерли неуклюже в зарослях высокого летнего разнотравья. Мускулистые, мокрые от пота спины рабочих припорошила белая каменная пыль.

Иппэй не отводил глаз от камнепада, и лицо его выражало неописуемый восторг. Его взгляд сиял, нос, казалось, уловил бодрящий запах смерти, которым веяло от маленького природного катаклизма, на загорелых щеках появился легкий румянец. В этот миг фирменная белозубая улыбка Иппэя даже показалась Кодзи красивой.

Словно подстегивая себя, Кодзи продолжал говорить. Когда он делал паузу, молчание псевдособеседника сбивало с толку; Кодзи представлялось, что Иппэй, не понимая не единого слова, заставляет его заглядывать в жуткую бездну внутри.

– По правде говоря, я еще вот что подумал. Благодаря тому, что я врезал тебе ключом по голове, твои мысли обрели целостность и ты нашел предлог для существования. Что такое жизнь? В твоем случае это потеря речи. Что такое мир? Потеря речи. Что такое история? Потеря речи. А искусство? Любовь? Политика? Все и вся – это потеря речи. И все это связано между собой. То, о чем ты постоянно размышлял, здесь полностью сбылось… Но так я думал, пока мне казалось, что у тебя сохранился интеллект, что только он устоял перед разрушением, что он как часы, которые потеряли циферблат и все равно продолжают идти – тик-так, тик-так, показывают точное время. А вот теперь я понимаю, что у тебя внутри нет ничего. Я это почувствовал. Так бывает с людьми, которые долго не могли оплакать своего погибшего короля, потому что его смерть держалась в строжайшем секрете… Дом Кусакадо вращается вокруг пустой пещеры, которая внутри тебя. Вообрази дом, где посреди гостиной зияет глубокий пустой колодец. Пустая дыра. Она такая огромная, что может поглотить весь мир. И ты ее стережешь. Но если бы только это. Ты расставил нас с Юко вокруг этой дыры так, чтобы тебе было удобно, и решил создать себе совершенно новую семью, такую, какая никому другому и в голову бы не пришла. Великолепную, идеальную семью с пустым колодцем в центре. Ты приблизился к достижению цели, когда перенес свою спальню ко мне за перегородку. Три пустых ямы, три пустых колодца закончены, а с ними и дружная, счастливая семья, на зависть другим. Даже я попался на эту удочку. Мне почти захотелось протянуть тебе руку помощи. Ведь это так просто. Мы с Юко отбросили бы все тревоги, забыли о страданиях, вырыли бы внутри себя такую же огромную яму, как твоя, и прямо у тебя на глазах, ни о чем не думая, резвились бы, как пара зверей. Извивались прямо перед тобой, стонали от удовольствия и, наконец, похрапывая, засыпали бы… Но я не смог себя заставить. И Юко тоже не смогла. Понимаешь? Мы этого просто не можем, потому что боимся превратиться в сытых зверей и поступать так, как хочется тебе. И самое неприятное, что ты это знаешь… До меня начало постепенно доходить после пикника у водопада. А сейчас я, пока говорил, четко понял, что Юко стала жертвой твоих махинаций и уже почти попала в ловушку твоего замысла, но даже она не смогла вести себя так, как хотелось бы тебе. И об этом ты тоже знаешь… На что ты надеешься? Знаешь, что ничего не получится, и все равно пытаешься соблазнить нас. Загоняешь нас в угол, зная, что нам некуда бежать. Какой-нибудь паук – и тот лучше тебя. Паук просто плетет паутину и пытается заманить в нее добычу. А ты даже не плетешь собственную пустоту, вообще не прилагаешь никаких усилий. Ты пустышка, которая хочет быть в священном центре своего пустого мира… На что ты надеешься? Скажи мне! Чего ты хочешь?

Кодзи все больше распалялся; его выводил из себя этот монолог, который Иппэю все равно не понять. Пытаясь заставить Иппэя уловить смысл своих вопросов, Кодзи, как уже случалось, стал жертвой собственного раздражения; голос его дрогнул, ослаб и зазвучал едва ли не умоляюще:

– Ну чего ты хочешь? А? Что тебе надо на самом деле?

Иппэй долго молчал. Тем временем небо на западе над гаванью окрасилось сиянием заходящего солнца, и от гальки на дороге протянулись длинные хвосты теней. В глазах Иппэя ярко, как серебряная фольга, блеснули слезы – Кодзи увидел их впервые.

– Дом… хочу домой.

Эта почти детская мольба была как предательство и привела Кодзи в ярость.

– Ложь! Скажи мне правду! Пока не скажешь, мы никуда не пойдем!

Иппэй опять надолго замолчал. Он все так же сидел боком на перилах моста и пристально смотрел в сияющее на западе небо. Глаза Иппэя – обычно темные и тревожные, когда он пытался выразить обуревавшее его чувство, подвижнее, чем в прошлом, хотя и не такие живые, как у здоровых людей, – сейчас были совершенно спокойны, обращены на закат, и в черных зрачках бесстрастно пылало западное небо. Сгустившиеся облака по краям окрасились в желтый и малиновый, и по небу разлилось золотое пламя. Из-за солнца, которое еще не опустилось за горы, мыс на противоположной стороне залива переливался неестественно яркой зеленью; расстояние словно исказилось – черные контуры мачт, ледодробилки и других портовых сооружений лишь немного выступали на фоне выстроившихся в ряд домов и, казалось, почти вплотную прижимались к мысу. Багровые отблески заката простирались неожиданно далеко, точно разбрызганные по небу капли чернил, и облака над головой тоже были слегка подсвечены красным. Лучи пылающего и в то же время удивительно спокойного закатного солнца сходились в одной точке – в неподвижных зрачках Иппэя. Эта мимолетная меланхолическая картина не только отражалась в его глазах, но и, пронизывая зрачки, будто бы проникала внутрь его пустоты и заполняла там каждый уголок.

Переложив трость в правую руку, Иппэй указательным пальцем свободной левой руки начертил в воздухе что-то вроде иероглифов. Но эти росчерки были слишком беспорядочными, и Кодзи, как ни старался, разобрать эти невидимые знаки не сумел.

– Попробуй словами, – произнес он с заботливостью врача, разговаривающего с пациентом.

Сухим скрипучим голосом Иппэй сосредоточенно выдавил сквозь зубы:

– Умереть… хочу умереть.

Он всегда произносил одно и то же слово дважды, боясь, что его неправильно поймут.

* * *

По дороге домой они увидели, как к ним по тропинке между зелеными рисовыми полями идет Юко. Обеспокоенная, что Кодзи с Иппэем долго не возвращаются, она немного проводила жену начальника почты и отправилась им навстречу. Солнце, почти скрывшееся за горами, светило ей в спину, Юко медленно приближалась, и тень от ее фигуры вскоре достигла ног мужчин. Чем ближе она подходила, тем привлекательней яркая помада делала ее лицо, бледность которого подчеркивала темно-синяя юката.

– Что-то вы не торопитесь.

– Болтали о всяком, – сказал Кодзи.

– Болтали, говоришь?

В лучах вечернего солнца, косо падавших на ее лицо, Юко вдруг так приподняла уголки рта, что стали видны тонкие складочки на губах, а помада ярко заблестела, и презрительно произнесла с ноткой нарочитого удивления в голосе:

– Так хорошо вечером, прохладно. Столько цикад развелось, трещат без умолку. Раз уж мы здесь, может, еще немного прогуляемся, сходим к порту? Ты не устал, дорогой?

Иппэй без особого труда понял вопрос Юко. Соломенная шляпа медленно покачалась из стороны в сторону, под ней появилась его привычная улыбка.

– Что ж, пойдем потихоньку. Спасибо тебе, Кодзи-тян. Теперь моя очередь.

Юко встала между мужчинами, Иппэй оказался справа, Кодзи слева, и они зашагали вперед, на запад. Вскоре дорожка пересекла префектурное шоссе и вывела их прямо в порт.

«Члены семей команды „Тацуми-мару“! Просьба подойти сейчас и получить свой пятидневный рацион риса».

Слова из громкоговорителя рыболовецкого кооператива эхом разносились по холмам. Жители деревни давно привыкли к таким объявлениям, слышали их, но не слушали. Однако сейчас, когда близилось окончание рыболовного сезона и моторные суда покидали порт, усиленный динамиками голос звучал непривычно свежо. Баркас Мацукити уже вышел из гавани и направился к Хоккайдо.

Вдалеке над шоссе поднималось желтое облако, затем послышался низкий рокот мотора. За клубами пыли с трудом различался проезжавший автобус. Закатное небо постепенно выцветало, солнце уже скрылось за мысом, из-за чего он выглядел черным пятном.

Юко заботливо вела Иппэя под локоть, а ее левая кисть время от времени касалась правой руки Кодзи. Касание было то мягким, то грубым и довольно болезненным. В конце концов пальцы Юко отыскали в сгущавшемся полумраке его руку, слегка пожали и отпустили.

Кодзи взглянул на нее, но Юко смотрела вперед, и в профиль ее лицо выглядело жестким и напряженным, как будто она старательно давила в себе свои желания. Ее пальцы то и дело сжимались и разжимались, точно сведенные судорогой.

– Я вот о чем все время думаю, – заговорил Кодзи. – А может, я живу только ради него?

– Ради него? В смысле – ради Иппэя? – переспросила Юко, пытаясь уклониться от ответа, но Кодзи, конечно же, Иппэя и подразумевал.

– Да, – подтвердил он хриплым, прерывистым голосом.

Опустив голову, Кодзи смотрел, как три пары ног медленно, подстраиваясь под шаги Иппэя, словно в какой-то церемониальной процессии, ступают по белой дорожке, которая только начала погружаться в темноту.

– За это время многое произошло. Но сейчас мне кажется, что я вел себя и жил именно так, как хотелось ему. Наверное, так будет продолжаться и впредь.

Кодзи изо всех сил напускал на себя безразличный вид, но Юко немедленно распознала фальшь, чем потрясла его до глубины души. Ее плечи слегка вздрогнули. Юко быстро окинула его лицо острым взглядом, словно очерчивая контур напряженного подбородка, и, конечно, сразу уловила за сдержанным тоном Кодзи мрачное и подавленное состояние, в котором он пребывал.

А Кодзи распознал в проницательности Юко признак любви и в душе возликовал. Будь это не так, разве связала бы их в одно мгновение тонкая, словно паутина, нить, едва заметная в угасающем свете?

* * *

Казалось, слова Кодзи обнажили сущность, похожую на отблеск темного металла, и заставили Юко дрогнуть. Но должно быть, молчаливое взаимопонимание возникло между ними еще задолго до того, как он заговорил. Они все шли, приноравливаясь к походке Иппэя, и Юко, опустив длинные ресницы, закрыла глаза. А когда открыла снова, в них тлели горячие угли заката.

И Кодзи понял, что она изменилась, стала другой. Та пустая и двуличная Юко, какой она была до сих пор, исчезла и превратилась в яркую женщину, наполненную неиссякаемой силой.

– Да, ты прав, – сказала она. – Ты должен идти этим путем, Кодзи-тян. И я тоже. И с этой дороги свернуть нельзя.

* * *

Дорога до порта, куда они наконец добрались, измотала всех, и прежде всего Иппэя. Солнце село, и только на верхушках зарослей карликового бамбука по краям залива еще играли отблески угасающего заката. Маяк отбрасывал яркую веерообразную полосу света неопределимой протяженности: она захватывала и порт, и мыс на противоположном берегу, каждые две секунды сияющие вспышки выхватывали из темноты четкие силуэты стоявших на якорях судов и топливных цистерн.

Иппэй привалился к бочке с машинным маслом, сполз вниз и полулежа развалился на земле. Юко присела рядом, Кодзи остался стоять поодаль. Овеваемые прохладным вечерним ветерком, все трое не отрываясь смотрели на темный пейзаж на другом берегу.

– Мы ведь там еще не были, да? Давайте как-нибудь попросим Тэйдзиро отвезти нас туда на лодке. Надо будет пофотографироваться. Лучше всего в середине дня, хотя может быть жарковато, – сказала Юко.

Эпилог

Меня всегда интересовало традиционное искусство проведения торжественных церемоний – настолько, что, когда в университете мой интерес поддержал профессор Мацуяма, я выбрал темой диссертации «Исследование церемониальных славословий и их авторов».

Окончив университет, я устроился учителем в школу, а во время отпуска посетил альма-матер и получил от профессора Мацуямы несколько советов по сбору данных для моей работы. Поездка за материалом для исследований – ни с чем не сравнимое удовольствие. Надо сказать, что ученый-этнолог получает истинное наслаждение не от сидения в кабинете, а именно от таких поездок.

В шестидесятых годах я именно с такой целью провел одно лето на полуострове Идзу и изъездил его вдоль и поперек.

Здешние края – настоящее хранилище всевозможных фольклорных материалов, которые вобрали в себя множество обычаев. Эти обычаи укоренялись и передавались из уст в уста, так что удивительные фольклорные открытия могут поджидать исследователя в самых неожиданных местах. Куда бы вы ни направлялись на Идзу, повсюду распространена вера в Досодзин – «каменных богов», защищающих путешественников от зла. Эти боги-хранители, как правило, представляют собой объемные каменные фигуры и должны также оберегать землю от вторжения чужаков. Есть еще забавный обряд, когда дети бросают каменную статую в море, чтобы подразнить богов и отомстить им за плохой улов.

Удивительно, но на Идзу сохранилось множество вариаций санбасо[28], что делает этот регион подходящим местом для изучения традиций торжественного танца и песнопения и того, насколько хорошо они сохранились среди жителей прибрежных деревень.

Меня заинтересовал обычай в деревне Кури, что в западной части Идзу, согласно которому во время церемонии спуска судна на воду молодую жену и младшую дочь его владельца сбрасывают с борта в море (по одной теории, это отголосок человеческих жертвоприношений), а также песня, исполняемая по поводу такого события. По знакомству я отправился в Кури, где как раз должны были спускать на воду лодку, провел там несколько дней, своими глазами увидел этот редкий обычай и послушал интересовавшую меня песню в исполнении местных стариков. К сожалению, нынешняя песня сильно изменилась и почти не напоминала древний оригинал, поэтому удовлетворения я не получил.

В Кури я сел на автобус и направился на север вдоль моря. Следующей остановкой на моем пути была рыбацкая деревушка Иро. Здесь у меня не было знакомых, которые могли бы помочь, поэтому я объяснил хозяину гостевого дома, зачем приехал, и спросил, есть ли здесь старики, которые сохранили традиции исполнения старинных народных песен. Хозяин сказал, что сам таких не знает, однако дружен с настоятелем местного храма Тайсэндзи, Какудзином, который тоже интересуется старинными песнями, и лучше всего встретиться с ним. Я устал с дороги и провел вечер в своей комнате, приводя в порядок собранные материалы.

Был разгар лета, и следующий день выдался жарким. Я позавтракал, надел позаимствованные в гостевом доме гэта и неторопливо зашагал по префектурному шоссе. Повернул направо, миновал почту, затем свернул налево и прошел через старые главные ворота храма Тайсэндзи, относившегося к школе Риндзай. На его территории играла толпа детей; сам храм, похоже, несколько раз перестраивали, но он все еще сохранял величие старой архитектуры, характерное для периода Оэй[29]. Я спросил, как найти настоятеля. Так я и познакомился с Какудзином.

За дни, проведенные в Иро, характер настоятеля произвел на меня глубокое впечатление, и даже за это короткое время между нами возникла особая душевная близость. Настоятель, без сомнения, радовался знакомству со мной, ведь мы встретились, как раз когда он сокрушался, что местная молодежь с каждым днем все дальше отходит от старых обычаев и традиций. Вскоре после нашей первой встречи Какудзин пожаловался мне, что «Песня о священной лодке», передававшаяся из поколения в поколение и сохраненная в деревенском святилище, доживает последние годы. Он сказал, что позовет последнего старика, который может ее исполнять, и попросит спеть специально для меня. Радости моей не было предела.

Старый рыбак, о котором говорил настоятель, был воплощением простоты; он предупредил, что со здоровьем у него стало совсем плохо, голос звучит неважно, так что, скорей всего, петь он будет в последний раз.

Хотя ритуал священной лодки в Иро давно сошел на нет, еще несколько десятилетий назад каждый год третьего ноября в деревне устраивали праздник. Двенадцативесельную прогулочную лодку «Мёдзин-мару» украшали со всем великолепием, молодые парни садились на весла и целый день плавали по заливу. В центре лодки ставили павильон площадью около пяти квадратных метров, в котором пятеро жителей деревни распевали священные песни, а когда выступление заканчивалось, танцоры в красных кимоно исполняли танец обезьян – вероятно, одну из разновидностей санбасо. По всей видимости, это было похоже на представления санба саругаку[30], которые до сих пор можно увидеть на севере Японии.

Всего в этом обряде двенадцать песен, и первая из них – как раз «Песня о священной лодке». Полное исполнение на той самой лодке занимало два дня. Однако мне довелось услышать только песню о лодке, которую также называют «Песней богов».

Прежде чем старик начал исполнение, мне удалось скопировать текст, записанный на листе старой бумаги для каллиграфии.

Начинается песня так:

О! Какое счастье!

Как радостен и светел праздник!

Какое счастье!

Типичное начало, ничего особо примечательного, такое можно услышать в разных регионах.

О! Счастливый день! В снегах ранней весны

Алые бутоны, что подобны нитям, вплетенным в доспехи,

Превращаются в городе в цветущую сакуру.

Цветы гортензии струятся водопадом по реке Араси летом.

Приходит осень, и река Нисики прокладывает путь

Сквозь торжественный багрянец кленов.

Зимою падет снег, и небеса чисты…

И дальше в том же духе, с описаниями четырех времен года. Это напомнило мне фрагмент «На берегу» из антологии священных церемониальных песен. Там есть следующие строки:

Как хороши долины, где весною расцветает слива.

Благоухают окрестные деревни.

Летняя прохлада в Огигаяцу[31].

Долина дневных лилий осенью.

Зимою красиво снег лежит на склоне Камэгаяцу[32],

Где не был так давно.

Праздничный сюжет «На берегу» включался также в представления ковакамай[33]. Тексты в ковакамай заимствованы из антологии церемониальных песен, в приведенных выше строках прославляется Камакура.

И дальше:

Теперь, когда я отомстил врагу и возвеличил свое имя, можно сложить меч, лук и стрелы.

Эта строка из «Песни о священной лодке» напомнила мне отрывок «Праздник мести» из представления кумиодори[34]. Однако тема мести воинственного самурая быстро растворяется в мирном речитативе, прославляющем долголетие.

Старик еще раз извинился за то, что сегодня не в голосе, и затянул первые строки «Песни о священной лодке». Голос его, неожиданно красивый, лился легко и свободно. И хотя в нем звучали меланхолические нотки, он все же сохранил искрящуюся чистоту безмятежного моря.

* * *

Я был в восторге от собранных материалов, касающихся «Песни о священной лодке», и мне захотелось задержаться в этой деревне, чтобы раскопать еще что-нибудь из старинного местного фольклора. Я часто бывал в храме Тайсэндзи и, беседуя с настоятелем, искал в его словах подсказки, которые могли бы привести к новым открытиям.

Был вечер пятого дня моего пребывания в деревне. Какудзин угощал меня сакэ в храме и во время беседы о том о сем рассказал одну историю, которая случилась в деревне за пару лет до того. Эта история так меня привлекла, что я, сгорая от любопытства, на время отложил в сторону научные интересы.

Некий молодой человек вместе с замужней женщиной задушил ее супруга. Супруг страдал от афазии, возникшей из-за травмы, которую двумя годами ранее нанес ему тот же молодой человек.

Я попросил настоятеля рассказать все, что ему известно об этой трагедии. К моему удивлению, Какудзин в равной степени сочувствовал каждому из троих персонажей; меня же особенно заинтересовала жена по имени Юко.

Несмотря на то что настоятель подробно описал ее мне, внешность и характер этой женщины все равно скрывал покров неизвестности. Единственное, что я мог вообразить, – ее тонкие губы, всегда подкрашенные яркой помадой. Этот размытый, трудноуловимый образ был для меня подобен прекрасной и таинственной старинной фольклорной находке, до сей поры похороненной. Каким ценным научным открытием она могла бы стать, если бы только я мог отыскать ее сейчас, когда она была на грани исчезновения и хранилась в строжайшем секрете.

Наконец настоятель предложил мне взглянуть на сохранившуюся у него единственную фотографию этих людей. Пока он ходил за шкатулкой, в которой лежал снимок, меня переполняли одновременно надежда и тревога. Исследователи вроде меня часто сталкиваются с разочарованием в поездках. Одно дело – устная передача традиций, особенностей языка и мышления, где сразу можно определить ценность материала, и совсем другое – когда изучаешь какой-нибудь древний документ, о котором слышал самые восторженные отзывы, и вдруг обнаруживаешь, что ничего особенного в нем нет.

Я боялся, что фотография Юко не оправдает моих ожиданий. К счастью, мои опасения оказались напрасными.

Снимок немного передержали, а три фигуры были в белой одежде, что еще больше подчеркивало его яркость. Тем не менее изображение получилось четким, а безмятежная дружеская близость между людьми на фото бросалась в глаза и создавала странное впечатление. В центре кадра стояла Юко в белом платье; она улыбалась и держала в руке сложенный зонтик. На ее веселом, с правильными чертами лице лежал отпечаток легкой изысканной грусти; губы, хоть и тонкие, отличались красотой. Я обрадовался, что реальность оправдала мои надежды, – описывая Юко, настоятель ничуть не преувеличил.

Фотографию настоятелю без всяких задних мыслей за день до происшествия подарил Кодзи, который, как обычно, принес цветы в храм. Оглядываясь назад, несомненно, все согласятся с тем, что этот подарок наводил на размышления. Но об этом я еще скажу.

В рассказе настоятеля меня больше всего потрясло описание Кодзи и Юко, какими он их увидел наутро после убийства.

Настоятель имел привычку вставать еще до рассвета, спускаться в задний сад и прогуливаться там без особой цели. Небо начало светлеть. Вдруг он услышал шаги – кто-то спускался по склону от «Оранжереи Кусакадо», – отвлекся от созерцания и поднял голову. Обычно в такую рань из дома никто не выходил.

Присмотревшись, он понял, что это идут, держась за руки, Юко и Кодзи. В это мгновение солнце, восходившее над горами на востоке, озарило склон, и пара предстала в первых лучах наступавшего дня. Лица их светились счастьем, походка была легкой и свободной. Настоятель впервые видел их такими красивыми. Вокруг стрекотали проснувшиеся насекомые, Юко и Кодзи спускались по росистой тропинке и выглядели как настоящие жених и невеста.

Какудзина можно понять – увидев эту сияющую пару, он подумал, что они несут какое-то необычайно радостное известие. На деле оказалось, что они хотели сдаться полиции и пришли с просьбой сопроводить их в участок.

Они признались, что ночью задушили Иппэя тонким шнуром. Кодзи утверждал, что это было сделано по просьбе жертвы.

Настоятель засвидетельствовал, что накануне около полудня Кодзи вместе с цветами принес ему фотографию, на которой были запечатлены все трое. Тем самым он, похоже, намекал, что преступление было совершено не под влиянием импульса, а по желанию Иппэя. Но поскольку никаких косвенных улик – а прямых и подавно, – подтверждающих слова Кодзи, не существовало, его заявление, что убитый сам заказал свое убийство, отклонили. Более того, странный подарок настоятелю – фотографию – расценили как доказательство преднамеренности преступления. Суд признал Кодзи и Юко соучастниками убийства. Кодзи ранее уже был судим за нанесение телесных повреждений жертве, поэтому не мог сослаться на смягчающие обстоятельства. Ему вынесли смертный приговор, а Юко приговорили к пожизненному заключению.

Впоследствии Кодзи и Юко написали из тюрьмы настоятелю, умоляя его как-нибудь устроить так, чтобы могилы всех троих установили рядом. Какудзин понял, что за этой странной просьбой скрывается призрак какой-то скорбной надежды. Возможно, в этом и заключался истинный мотив появления Кодзи в храме с фотографией за день до убийства.

С могилой Иппэя сложностей не возникло, а вот идея разместить рядом еще две могилы вызвала сильное недовольство у некоторых влиятельных жителей деревни, и настоятель был вынужден подождать, пока улягутся страсти.

Прошлой осенью Кодзи казнили.

Ранней весной, согласно желанию Кодзи и Юко, Какудзин распорядился, чтобы слева от могилы Иппэя установили надгробный камень для Юко, а слева от нее – надгробие Кодзи.

* * *

Вместе с настоятелем я посетил эти три странные могилы и с его разрешения сфотографировал их. Словно прочитав мои мысли, Какудзин как бы невзначай обратился ко мне с просьбой. Он до сих пор не отправил Юко фотографию могил и собирался, когда появится возможность, съездить к ней и передать их лично, но дела все никак не позволяли выкроить время. Не могу ли я поехать вместо него? Я с готовностью согласился.

На этом моя летняя экспедиция завершилась; урожай я собрал довольно скудный. После рассказа настоятеля я постоянно думал о встрече с Юко и утратил интерес к исследованиям.

Я вернулся в Токио. Когда до конца отпуска оставалось несколько дней, я наконец-то решил, что поеду в тюрьму Тотиги сегодня. В Асакусе я сел на поезд линии Тобу, идущий в Никко-Кинугаву, и в тринадцать пятьдесят девять сошел на станции Тотиги.

Стояла изнуряющая жара. Перед старым карнизом над входом на станцию сновали ласточки, явно не готовые к тому, что им скоро улетать. Солнце слепило, и стремительные тени ласточек скользили у меня перед глазами, точно горсть мелких камешков, подброшенных в воздух и упавших на пустынную, залитую белым светом площадь перед станционным зданием.

Карнизы домов низко нависали над дорогой. Справа, вдоль широкого тротуара, ведущего к торговому кварталу, росли облезлые придорожные деревья.

Как и в любом провинциальном городе, здесь тоже выстроились в ряд десятки неуместно больших автобусов, выпячивая свое великолепие. Я сел в автобус до Оямы, как и велел мне настоятель.

Пассажиров набралось всего ничего. Автобус направился в торговый квартал, где большинство лавок и магазинчиков уже не работало, как всегда во второй половине дня в понедельник. Мы проехали мимо обнесенной черным забором закусочной, где подавали собу; с забора свисал каскад красных роз. На улицах почти никого было. Монотонный солнечный свет заливал все вокруг, город утопал в невыносимой жаре.

Автобус выехал на окраину города, подобрал несколько пассажиров и покатил обратно тем же путем, свернул налево у телефонно-телеграфной станции в центре торговой улицы и выехал на грунтовую дорогу. Его ужасно трясло.

– Следующая остановка – тюрьма. Кто выходит? – объявила молодая женщина-кондуктор, покосившись на меня.

Я с удивлением понял, что чувствую себя неловко, будто в чем-то провинился. Наверное, то же самое испытывает каждый посетитель, приезжающий в эту женскую тюрьму навестить родственницу. Последние несколько недель Юко, которую мне еще только предстояло увидеть, занимала мои мысли почти денно и нощно.

Автобус проехал мимо ряда домов – суда с большим выступающим коньком на крыше, похожего на буддистский храм, адвокатской конторы, магазина при тюрьме, – прежде чем остановиться у каменного мостика. На подъезде к нему частная дорога шириной метров десять поворачивала направо и вела прямо к воротам тюрьмы. По бокам от дороги росли молодые деревца сакуры.

Здесь располагались служебные дома начальника тюрьмы и старшего надзирателя. Тюрьму за ними окружала высокая стена из вулканического камня. Вокруг не было ни души.

Я вышел из автобуса и с изумлением услышал щебет множества птиц. Разглядеть их не получилось, но, судя по чириканью, это были воробьи. В округе росло много старых деревьев, в том числе в саду перед зданием суда. Настоящее раздолье для птиц: они могли гнездиться не только на деревьях, но и в укромных уголках, в трещинах старых домов.

Подойдя к тюрьме, я обнаружил, что голубые ворота, закрепленные на больших каменных столбах, закрыты. Над старым входом, напоминавшим об архитектуре эпохи Мэйдзи, выдавался вперед величественный конек крыши. За воротами темнели верхушки кипарисов. Я вошел через боковую дверь справа и объяснил охраннику, зачем приехал.

Заявку на посещение надо было подать в канцелярию, которая находилась в глубине главного вестибюля. Пройдя мимо возвышавшихся у входа колонн, украшенных декоративными медными гвоздями, я оказался в мрачном помещении, где стояла витрина с изделиями заключенных: оконными задвижками, сумками, перчатками, галстуками, носками, свитерами, блузками.

Получив в окошке канцелярии бланк, я принялся его заполнять. Требовалось указать фамилию заключенной, цель посещения, степень родства с заключенной. За этим занятием я вдруг заметил на полке в углу горшок с великолепным гибискусом. Я не ожидал увидеть в тюрьме такой прекрасный цветок и, глядя на него, остро ощутил, что здесь содержатся только женщины и Юко находится где-то в глубине этого мрачного здания – обители заблуждений и страданий.

Я подал заполненную заявку вместе с письмом от настоятеля (он стал опекуном Юко), написанным с соблюдением всех форм вежливости и извещавшим, что я являюсь его представителем, посещаю Юко для духовной беседы и чтобы передать фотографию могилы ее супруга. Мне велели пройти в комнату ожидания.

Пришлось выйти из здания наружу, где торжествовал ослепительный день. Комната ожидания находилась прямо за воротами. Она была пуста. На столе стояла чашка ячменного чая. Я вытер пот со лба, с наслаждением выпил чай, затем сел и стал ждать, гадая, вызовут ли меня.

Все вокруг заливал солнечный свет позднего лета; трудно было представить, что в здании за дверью толпятся женщины. Я коротал время, разглядывая объявление на стене.

Если вы ожидаете больше тридцати минут, обратитесь к сотруднику канцелярии.

Лица, не являющиеся членами семьи и опекунами, а также не достигшие четырнадцати лет, к посещению не допускаются.

Просьба воздерживаться от обсуждения вопросов, не указанных в поданной в канцелярию заявке на посещение, и от разговоров на иностранных языках.

Я боялся, что мне не разрешат встретиться с Юко. В конце концов, я был ей чужим, всего лишь представителем другого лица, да и вещи во время свиданий передавать, наверное, запрещалось. С другой стороны, настоятель уже встречался раз или два с начальником тюрьмы, потом они часто переписывались, так что тюремное начальство ему доверяло.

Я ждал в удушающей жаре. Звенели цикады. Какие-то иллюзорные образы смешались у меня в голове, перед глазами все поплыло.

И тут я услышал свою фамилию.

Надзирательница в брюках и форменной летней блузке с короткими рукавами окликнула меня из-за зеленой двери будки, расположенной в нескольких метрах от входа в комнату ожидания. Я подошел, и она заговорила быстро и тихо:

– Вообще-то, с вашим посещением были определенные вопросы, но разрешение вам предоставили. Не могли бы вы сначала показать мне фотографию с кладбища?

Я показал ей свое фото трех надгробий.

– Отдадите ей сами, – сказала надзирательница и пригласила меня пройти в помещение для свиданий.

Это оказалась маленькая комната на два татами. Посередине стоял покрытый белой клеенкой стол, придвинутый одной стороной к стене. Пространство между ножками стола было надежно закрыто досками, чтобы заключенной ничего нельзя было передать тайком. У стены в вазе стоял букет мелких белых цветов. Тут же висел календарь и грубо нарисованные розы в раме. Открытые окна выходили прямо на стену старого здания, и рассчитывать хоть на какой-то ветерок снаружи не приходилось. У стола с каждой стороны стояло по стулу, я сел на один – ближе к краю стола и подальше от стены. Надзирательница встала у окна.

В другой стене комнаты была застекленная дверь; в темноте за простым стеклом я ничего не мог разглядеть, видел только собственное отражение. Послышался скрип открываемой двери, за стеклом показался тусклый свет. Выяснилось, что за этой дверью находилась еще одна, которая вела в другое помещение.

Через стекло я увидел бледное лицо, дверь широко распахнулась внутрь комнаты для свиданий.

В сопровождении еще одной надзирательницы появилась Юко в повседневной летней одежде – синем платье с короткими рукавами, присборенном по подолу и с воротником как у кимоно. Она вежливо поздоровалась со мной, как подобает при встрече с незнакомым человеком, и села напротив. Одна надзирательница устроилась с ней рядом, другая осталась стоять у окна.

Юко сидела, опустив голову, я украдкой посматривал на нее. Совершенно непримечательное лицо с довольно крупными чертами, округлыми, будто слегка отечными; кожа ухоженная, бледная и нежная, но тонкие губы без помады жесткой линией пересекали нижнюю половину лица, из-за чего оно казалось грубоватым. Красивые, но словно размытые брови – они подчеркивали глубоко запавшие глаза. Волосы собраны в пучок, из которого не выбивалась ни одна прядка. Такая прическа еще больше утяжеляла пухловатое лицо. Она вообще немного располнела – видимо, не очень следила за собой; голые руки выглядели массивными.

Ее молодость миновала. Таким было мое первое впечатление от Юко. Я достал фотографию и передал на словах, что просил сказать ей настоятель, объяснил, почему привез снимок вместо него. Юко слушала меня, опустив глаза, и все повторяла: «Спасибо, спасибо…» Ее голос тоже оказался не таким, как мне представлялось.

В конце концов Юко протянула руку и взяла со стола фотографию. Держа за края, наклонилась вперед и пристально всмотрелась. Она глядела на фото так долго, что я испугался, как бы не вмешалась надзирательница.

Подробно рассмотрев, Юко отложила снимок и вновь бросила на него печальный взгляд, словно не хотела с ним расставаться.

– Спасибо большое, – сказала она. – Теперь я могу быть здесь спокойна. Передайте, пожалуйста, мои наилучшие пожелания настоятелю.

Юко прервалась на полуслове, достала из кармана носовой платок и торопливо промокнула глаза.

– Теперь, когда вы сделали это для меня, я спокойна. Мы действительно были близкими друзьями. Все трое. Ближе не бывает. Вы сможете это понять, я уверена. Об этом знал только настоятель. Понимаете?

Наконец надзирательница объявила, что время свидания истекло. Юко часто закивала со слезами на глазах, положила фотографию в карман, а платок, чтобы не намочить ее, сжала в руке.

Где-то совсем рядом громко и назойливо застрекотала цикада. Юко встала, низко поклонилась мне и вышла в открытую надзирательницей дверь. Сквозь стекло я еще видел ее фигуру в синем платье и белую шею. Какое-то мгновение белое пятно оставалось четким, но быстро расплылось за дрогнувшим стеклом. Дверь в глубине помещения, куда увели заключенную, была открыта, а когда затворилась, Юко окончательно исчезла из виду[35].

16 мая 1961 года

Примечания

1

Юката – легкое летнее кимоно. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Идзу – полуостров на тихоокеанском побережье острова Хонсю, на востоке префектуры Сидзуока.

3

Тории – П-образные ритуальные ворота без дверей в синтоистских святилищах и монастырях, красного цвета либо неокрашенные; отмечают границу, за которой начинается священное пространство.

4

Гэта – традиционная японская деревянная обувь, прямоугольные сандалии в форме скамеечки.

5

Обон, он же Праздник фонарей, – один из важнейших японских праздников, день поминовения усопших, который отмечается 13–15 августа; по традиции японцы стараются провести его в родных местах.

6

Гуго Лауренц Август Хофманн, эдлер фон Гофмансталь (1874–1929) – австрийский драматург, писатель и поэт, представитель декадентства, импрессионизма и европейского символизма, автор либретто к операм Рихарда Штрауса, сооснователь Зальцбургского музыкального фестиваля. Стефан (Штефан) Георге (1868–1933) – немецкий поэт-символист и переводчик, перевел на немецкий язык труды Данте Алигьери, Уильяма Шекспира, Шарля Бодлера, сторонник концепции «искусство ради искусства».

7

Ли Хэ, также известен как Гуйкай и Шигуй (790–816) – китайский поэт эпохи династии Тан; в своих произведениях много внимания уделял тематике сверхъестественного, эзотерического и инфернального, его стихи полны ярких и туманных метафор. В Китае его называют «Дьяволом поэзии», а в Европе – «Китайским Малларме».

8

Иппэй цитирует своего любимого китайского поэта Ли Хэ.

9

«Мужчина, увешанный женщинами» («L’Homme couvert de femmes», 1925) – роман французского писателя-сюрреалиста Пьера Дриё ла Рошеля (1893–1945).

10

«Тян» и «кун» – именные суффиксы, употребляемые в фамильярной речи вместо более официального суффикса «сан».

11

«Кори» в переводе с японского – «лед».

12

Татами – тростниковые, набитые рисовой соломой маты, которыми в Японии застилают полы в жилых помещениях традиционного типа; один татами принимается за единицу площади и обычно равен около 1,6 кв. м.

13

Токугава – династия сёгунов, начиная с Иэясу Токугавы, которая правила Японией более двух с половиной веков (1603–1868).

14

Реставрация Мэйдзи – политические, социально-экономические и военные реформы в Японии в 1868–1889 годах, в результате которых страна перешла от самурайской системы управления, возглавлявшейся сёгунами, к прямому императорскому правлению в лице императора Муцухито и его правительства и из отсталой аграрной страны превратилась в одно из ведущих государств мира; эпоха Мэйдзи длилась с 1868 по 1912 год.

15

Фуро, о-фуро – традиционная японская ванна (или баня, но не с паром, а с очень горячей водой) в виде большой деревянной бочки с сиденьями внутри, в которой, погрузившись в воду по грудь, могут одновременно сидеть три или четыре человека; под бочкой располагается печь, постоянно подогревающая воду.

16

Бэнто – традиционный японский «обед с собой»: плоская коробка из лакированного дерева или пластика, со съемной крышкой и отделениями внутри, куда кладут различные кушанья и приправы (рис, рыбу или мясо, овощи, соусы и т. д.).

17

Банкэй Ётаку (1622–1693) – японский буддистский монах и мыслитель, принадлежавший к школе дзэн-буддизма Риндзай, одной из крупнейших в Японии. Во время обучения учитель прочитал ему фразу из одного классического конфуцианского текста: «Путь великого учения лежит в раскрытии светлой добродетели». Банкэй вступил со своим учителем в горячий спор, прося его растолковать смысл этой фразы, но удовлетворительного ответа не получил. Этот пробел в понимании породил у Банкэя сомнения и вопросы, которые принято называть «Великим сомнением».

18

Пи-Экс (PX, англ. post exchange) – магазины при американских военных базах, где продают товары американским солдатам, ветеранам и членам их семей.

19

Старинные бронзовые зеркала почитаются в Японии как святыни, символизирующие императорскую власть; некоторые из сохранившихся зеркал относятся к категории национального достояния Японии и являются объектами всеобщего поклонения. Период Камакура – исторический период с 1185 по 1333 год; он назван по имени города Камакура, поначалу небольшой деревни, ставшей центром первого сёгуната – военного правительства.

20

Международная морская миля составляет 1852 метра.

21

Самоубийство влюбленных – довольно распространенное в Японии явление, уходящее корнями в Средневековье и занимающее особое место в японской культуре; для обозначения его в японском языке существует термин синдзю, который можно перевести как «единение сердец». Мужчина и женщина совершают синдзю, когда не видят другого способа соединиться и надеются обрести друг друга на небесах.

22

21,1 °С.

23

Футон – традиционный японский матрас для сна на полу, около 12 см толщиной; днем их убирают, освобождая пространство. Футоны появились в XVII веке и поначалу были очень дорогими, поскольку их набивали хлопком и шерстью.

24

Хотэй – в японской мифологии один из семи богов счастья, бог общения, веселья и благополучия. Токонома – неглубокая ниша в стене в традиционном японском доме, где выставляется гравюра, свиток с образцом каллиграфии или статуэтка.

25

Фусума – раздвижная дверь, обклеенная с двух сторон непрозрачной бумагой деревянная рама; используется для разделения жилого пространства в традиционном японском доме.

26

Пампасная трава, или кортадерия, – многолетнее растение из семейства злаковых с серебристыми, розовыми, желтыми пушистыми метелками и заостренными длинными листьями; растет как сорняк в пампасах Южной Америки и широко используется в ландшафтном дизайне.

27

«Речения с Лазурного утеса» – один из самых почитаемых в традиции средневекового китайского буддизма сборников коанов – коротких повествований и притч, обычно не имеющих логической подоплеки и доступных скорее интуитивному пониманию.

28

Санбасо – древние японские танцы, зародившиеся в IX веке как ритуал, призванный охранять от землетрясений, а со временем ставшие элементом представлений традиционных японских театров но и кабуки; исполняются также во время свадебных и других торжественных церемоний.

29

Период Оэй – время правления японских императоров Го-Комацу и Сёко, продолжавшийся с 1394 по 1428 год.

30

Саругаку – жанр народного искусства, уходящий корнями чуть ли не в VIII век. Бродячие актеры саругаку-хоси развлекали публику на дорогах и в деревнях представлениями саругаку, включавшими акробатику, клоунаду, жонглирование, хождение на ходулях, танцы, фокусы; в Японии считается, что именно из этой традиции происходит театр но.

31

Огигаяцу – район в историческом центре старинного города Камакура, который в 1192–1333 годах был столицей Японии.

32

Камэгаяцу – в старину один из семи путей, по которым можно было по суше попасть в Камакуру, с трех сторон окруженную горами.

33

Ковакамай – японский танец под речитатив, зародившийся в XV веке; текстовая составляющая ковакамай считается самостоятельным литературным жанром.

34

Кумиодори – танцы, исполнявшиеся в королевстве Рюкю (остров Окинава), существовавшем в XIV–XIX веках, при приеме делегаций из императорского Китая; эту танцевальную традицию в наше время продолжает Национальный театр Окинавы.

35

Считается, что Мисима писал свой роман как пародию на пьесу театра но «Могила девы» («Motomezuka») японского актера и драматурга XIV века Канъами Киёцугу, отредактированную его современником, другим японским актером и драматургом, теоретиком актерского искусства Дзэами Мотокиё. В пьесе речь идет о девушке Унаи, которая не может выбрать между двумя поклонниками, поскольку ни одного не хочет обижать, и никакие попытки объективно определить, кто из них лучше, к успеху не приводят; в конце концов Унаи в отчаянии топится, а ее безутешные поклонники по взаимному уговору убивают друг друга. В пьесе эту историю тоже рассказывают постфактум непричастному наблюдателю, настоятелю храма, который оказался на месте событий проездом и впоследствии молится за душу девушки, что не помогает: ее призрак несет кармическую ответственность за гибель двоих юношей, и его продолжают терзать демоны.

Content

Юкио Мисима
Игры зверей

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Эпилог

Примечания