Виола Ардоне

Великое чудо любви

Viola Ardone

Grande meraviglia

© 2023 by Giulio EINAUDI Editore

© Манухин А. С., перевод на русский язык, 2024

© Гуров А. Л., фото, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2024

Издательство Иностранка®

* * *

Жизнь, мое чудо заветное,

тем меня удивляет,

что женою быть позволяет,

даже оставив бездетною.

Патриция Кавалли. Жизнь, мое чудо заветное

Эта книга – художественное произведение. Имена персонажей, названия мест и описания событий являются плодом авторской фантазии или включены в текст только с целью развития сюжета. Любые упоминания реальных случаев, обстановки и людей, живых или умерших, реально существующих или некогда существовавших, совершенно случайны.

Часть первая

1982 год

1

Полумир – это психбольница, в которой много окошек, и в окошках виднеются лица людей, похожих на кошек. Они не умеют мяукать, не знают своей породы, и все-таки это кошки, просто особого рода.

Сегодня утром привезли Новенькую, и мне пришлось ей все объяснять с самого начала: сперва про Гадди, потом про Лампочку, про медсестер, про надзирательниц, потом про то про се, про то про се, про то про се и снова про то про се. И, наконец, про чокнутых.

Про них нужно прежде всего знать, что они – как море: бывают Тихие, Спокойные, а бывают Буйные. Наше море ограничено стенами, и все-таки это море, а в каждом море нужны карта и компас. Еще в Полумире есть Эльба, то есть я, и для меня это целый мир, потому что никакого другого я не знаю. Ага.

Новенькая молчит, даже имени своего не называет. Поначалу все они так: сидят себе тихонечко, потом кое-кто начинает говорить и уже не замолкает, крошит слова, будто овощи в салат, и этот тайный язык никому не разобрать. А как болботать станут, уже и слушать бесполезно.

Ответа нет. Считаю до пяти запятая шести и начинаю снова.

Хочешь знать, почему меня Эльбой зовут? Это я Новенькую спрашиваю. Она вроде как подмигивает левым глазом, что я воспринимаю как «да». Так вот, это название великой северной реки, текущей через всю Германию. Мне это имя дала моя Мутти, что по-немецки значит мама. Знаешь, где Германия на карте? Их там две: желтая и оранжевая, это я выучила в школе у Сестер-Маняшек, куда меня отправили, когда мне было девять. Моя Мутти – из оранжевой, что сейчас крепко-накрепко закрыта из-за коммунизма. Там построили стену, как здесь, в Полумире, и никто не может ни войти, ни выйти. Только реки текут себе – как их остановишь? А река, что мое имя носит, пересекает оранжевую Германию и впадает в Северное море. Мутти говорила, все реки ведут к морю.

Новенькая зарывается в одеяло, как непослушная кошка. Я раза три запятая четыре потираю костяшкой указательного пальца горбинку на носу и продолжаю объяснять.

Мутти много лет назад бежала из оранжевой Германии, но и тут очутилась за стеной. Ее поместили сюда, только не одну: в животе у нее уже была я, а в голове – многое другое. Математика, иностранные языки, названия всех видов животных и растений, какие только есть. И безумие.

Пять лет я провела у Сестер-Маняшек, а когда наконец вернулась, Мутти исчезла. Гадди говорит, будто она умерла, но я ему не верю, потому что время от времени слышу ее голос. Новенькая вздыхает, и по палате разносится запах голода. Что, не веришь? Нет, я не из тех, на четвертом этаже, с бешеными глазами, которым голоса только чудятся! Не то Гадди сразу отправил бы меня к ним, потому что он – вождь Полумира и правит тут всеми: и безумными, и разумными, и зверьми, и людьми.

Новенькая, пожав плечами, запеленывается в одеяло, словно мумия. Похоже, такая же мерзлявая, как и все мы. Только у одних мороз по коже, а у других, вроде меня, – под.

Признаюсь, не уверена, в самом ли деле я слышу голос Мутти, но она совершенно точно жива, и ее до сих пор прячут где-то здесь, в каком-то из отделений. Это я знаю наверняка, мне год назад, когда я только вернулась, призналась одна чокнутая, а чокнутые врать не умеют.

Я умолкаю, но живот у Новенькой скрипит, как рассохшаяся дверь, а это самый тоскливый звук на свете, и приходится снова начинать рассказывать. Она была красавицей, моя Мутти. Вот закрой глаза, попробуй ее представить: волосы – золотистый мох, глаза – сухие листья, пальцы – вьющийся плющ. При ней со мной ни разу не случалось ничего плохого. А если я плакала, она принималась петь: Backe, backe Kuchen или Es war eine Mutter[1]. И друг с дружкой мы всегда говорили на тайном языке, языке Германии, чтобы окружающим своих мыслей не раскрывать.

Мутти скрашивала мое одиночество, никогда мне не лгала и падучей не страдала. Она придумывала игры для меня одной. Например, «Немое кино»: если кто-то из чокнутых начинал вопить, Мутти, заткнув мне уши пальцами, шевелила губами, а я должна была понять, что она говорит. Игра заканчивалась, когда чокнутая падала в обморок или когда Лампочка утаскивала ее к себе в кабинет.

Или «Сбежавший леденец»: побеждала та из нас, кто ухитрялась выплюнуть его в унитаз, чтобы не заметила дежурная сестра. Я как-то забыла за собой смыть и потеряла два очка, но потом научилась. Потому что мы все здесь чокнутые, этого не отнимешь, но не тупые!

Или «Мессер Дромадер»: напяливаем ведро на швабру для мытья пола – получается верблюд, совсем как тот, которого я видела по телевизору, в документалке по третьему каналу. И вот я, усевшись верхом на палку, уже пересекаю пустыню Полумира.

Или, скажем, «Королева Королевишна»: Королева Королевишна, сколько шагов мне назначишь, чтобы до замка добраться, не смеясь и не плача, спрашивала я. А Мутти отвечала: пять жирафьих. И я считала: один, два, два запятая шесть, три, четыре, четыре запятая семь, пять. Когда я до нее добиралась, она делала мне фыр-фыр в шею, так что я уписывалась со смеху. Иногда это были десять слоновьих шагов, иногда сто муравьиных, но в конце концов я всегда возвращалась к ней. Вот почему числа так прекрасны: им нет конца, совсем как человеческим безумствам, зато они всегда следуют по порядку, а не наобум. Мне нравятся и целые числа, и десятичные дроби, но дроби больше, потому что они похожи на меня: точные, но неполные.

А твоя мама где, она жива? Новенькая даже не удосуживается обернуться ко мне, просто втыкает ноготь указательного пальца правой руки в ладонь левой. Я достаю из-под матраса тетрадь в черной обложке и заношу этот случай в «Дневник умственных расстройств». Всякий раз, обнаружив какое-нибудь неожиданное проявление, я добавляю его в список, чтобы помочь Гадди поставить диагноз. Мы с ним нередко расходимся во мнениях, он говорит: истерия, я: шизофрения, он: паранойя, я: мания, он: раптус[2], я: эпилепсия. Я позволяю ему взять верх, он все-таки главный, но в итоге новенькие, переходя из отделения в отделение, оказываются именно там, где предсказывала я: шизофрения, мания, эпилепсия. Мне нравится все рифмовать, а в Полумире, на мое счастье, все слова, как и сама психиатрия, оканчиваются на «-ия». Но Гадди отказывается признавать мою правоту. На самом деле он просто завидует: я-то здесь родилась, а ему, чтобы сюда попасть, целую жизнь пришлось потратить.

Зато я не бывала снаружи, если не считать пяти лет у Сестер-Маняшек. Но какое это имеет значение? Ведь наружный мир в конце концов так и так приходит сюда. В Бинтоне привозят всяких: длинных и тощих, красавиц и уродин. Здесь у каждой свой заскок: кому нравится себя царапать до крови, кому – стонать без остановки и днем и ночью, кому – врать напропалую. Кто считает себя кем-то другим, кто рвет на себе одежду и всем демонстрирует стыдные места. Кто обожает, растянувшись на койке, притворяться мертвой, кто – смешивать разномастные словечки, кто непрерывно теребит подружку. В последнем случае все просто: ледяная вода – и зуд мигом пройдет. А если не поможет – тогда электричество.

А у тебя подружка не чешется? Новенькая глядит на меня, будто ни о чем подобном и не думала. Или у нее просто кататонический ступор, помечаю я в «Дневнике умственных расстройств».

В этом отделении, рассказываю я ей, только женщины или в некотором роде женщины, поскольку у каждой из нас что-то не так или чего-то недостает.

Альдина – неврастеничка, она прекрасно (не то что я) сочиняет настоящие стихи без единой рифмы, заплетает себе и другим косы, а заодно колотит все стеклянное, что увидит. Среди нас она единственная красавица: черные кудри, длинные тонкие пальцы, хотя ногти сгрызены до мяса. Отец сдал ее сюда, прознав, что дочь связалась с агитаторами. «Уж лучше чокнутая, чем террористка», – сказал он тогда. За отказ повиноваться Альдина месяц провела в карцере, и временами ее крики доносились даже сюда, в Море Спокойствия. «Я объявляю себя политзаключенной», – кричала она, пока ее привязывали к койке. «Наступит день, и ты скажешь мне спасибо», – всякий раз говорит отец, приходя навестить дочь, но Альдина лишь с завидным постоянством плюет ему в лицо. Похоже, день этот пока не наступил.

Нунциата – обсессивная, она постоянно смачивает запястья и шею водой из-под крана, потому что работала в парфюмерной секции универмага «Ринашенте». Но дамы пугались и больше не приходили покупать косметику, поэтому Нунциату уволили, а родители, не имея возможности держать дочь дома, отправили ее сюда. Дни у нее делятся на хорошие и не очень. В хороший день она, улыбаясь, подставляет нам шею и спрашивает: ну как? Мне нравится, отвечаем мы, хотя, по правде сказать, пахнет от нее только потом, дымом и гнилым луком. А в не очень хорошие дни Нунциата ни к чему не расположена, даже к духам.

Вечная-Подвенечная, шизофреничка, – самая старшая в отделении. Волосы у нее – как пакля, а зубов осталось всего три, зато они крепко сидят на нижней челюсти. Старушка страдает недержанием, день и ночь болбочет, а здесь живет уже не первый век. И когда меня отправляли к Сестрам-Маняшкам, тоже жила, за что я ее вроде как и люблю. Еще девчонкой Вечную-Подвенечную бросили прямо у алтаря, и она до сих пор не оправилась: считает, будто у нее сегодня свадьба. Каждый божий день. Так мне рассказывали, и я верю, потому что одних любовь пробуждает к жизни, а других убивает. Про них еще говорят: потерял голову. Ага.

И каждый божий день мы с Мутти были ей шафером и подружкой невесты. Она величественно, словно в церкви, шла по проходу между двумя рядами коек, преклоняла колени перед шкафчиком с утками и затягивала одну и ту же песню: я, Кармела Паломба, беру тебя, – тут всякий раз следовало новое имя, – в законные мужья, пока смерть не разлучит нас, аминь. Аминь, аминь, повторяли мы с Мутти, молитвенно сложив руки. А Кармела Паломба, дряхлая, морщинистая девчонка, осенив себя крестным знамением, возвращалась в койку и тут же мочилась под себя. Мутти мыла ее, меняла исподнее и гребешком, который хранила в потайном кармане сорочки, расчесывала волосы, длинные-предлинные и белые-пребелые, и я глядела на них, завернувшись в простыню, служившую ей свадебным шлейфом. Я была счастлива – и все тут.

Пина – клептоманка, она крадет чужую еду, чтобы отдать детям: так она утверждает. Вот только никаких детей с ней нет, а может, и нигде нет, кроме как в ее собственном воображении. Зато с Пиной можно договориться, поясняю я Новенькой: если нет аппетита, просто отставляешь тарелку, она все доест. Мы здесь с подобными вещами всегда друг другу помогаем. Всякий раз, когда Пина что-нибудь крадет, Гадди, узнав об этом, обзывает ее Маппиной. Звучит нежно, как будто что-то маленькое, а на самом деле слово это бранное: Нунциата мне объяснила, что оно означает старую, драную тряпку, мерзость. Когда Гадди обзывает Пину Маппиной, медсестры смеются, а он скалится, обнажая редкие черные зубы. Нам такие слова повторять нельзя, потому что непристойностей он не терпит, кроме как во время истерических припадков: сразу запирает в карцере, чтобы мы выпустили пар и весь яд, что сидит у нас внутри, вышел через рот и прочие отверстия в теле. Сама я в карцер не попадала, а вот разбушевавшуюся Альдину раз туда увели, и вернулась она тихая. Я спросила, что там было, но она не ответила, только написала на клочке туалетной бумаги:

Гнев – это опухоль души,

что, втиснувшись в грудную клетку,

тоннами ненависти лютой

отягощает каждый вздох.

Очень красиво, сказала я, только я ничего не поняла. А она разжала пальцы, спустила воду и, бросив: «Дерьмовый стишок», – сплюнула в унитаз.

Ты, кстати, стихов не пишешь? Я вот выдумываю рифмы, как в тех рекламных роликах, что мы смотрели вместе с Мутти, пока меня не отправили к Сестрам-Маняшкам. А по маме скучаешь? Я – постоянно, только с каждым днем все меньше.

«Ностальгия – это боль, но она проходит, – записала я как-то в «Дневнике умственных расстройств», – и это самое страшное».

Ты понимаешь, что я говорю? Ответа нет. Понимаешь? Ноль реакции. Понимаешь, понимаешь, понимаешь, понимаешь, понимаешь? Да какая, в сущности, разница, может, ты просто глухая, ты ж в этом не виновата. Я тебе тогда о своих пристрастиях расскажу, ладно? Мне нравится все считать, смотреть телевизор, напевать темы из рекламных роликов, поджигать разные штуки, болтать с самой собой, чтобы не было одиноко, составлять списки психозов. Не знаю, чокнутая ли я, но идти-то мне больше некуда.

Я слежу за выражением лица Новенькой, пытаясь понять, слушает ли она. Но ее глаза уперлись в одну точку на серой стене, словно она видит, как там листья шевелятся. Одна Новенькая, до тебя, понимаешь, говорю я, тоже видела листья. Не только на деревьях – она видела листья и там, где их не было: листья в душе, листья в койке, листья в столовой. Еще и говорила с ними: она – с листьями, а листья – с ней. Ну, потом выздоровела, и семья забрала ее обратно домой. Я бы вот не стала ее выписывать, листья – они ведь крепкий орешек, если уж появились, так запросто не избавишься. Гадди я об этом сказала, но он, как обычно, все по-своему сделал, и девушку увезли. А через три месяца привезли обратно с забинтованными запястьями. Ты их видишь, листья? Новенькая молчит, но я не умолкаю: кто знает, вдруг она меня слушает.

Я вот никаких листьев не вижу и голосов не слышу, кроме голоса Мутти, что зовет меня по ночам. Но у меня ни психоза нет, ни даже депрессии. Ты вот знаешь, что такое депрессия? Это такая штука, которая, если к тебе придет, уходить уже не хочет, и, чтобы ее прогнать, нужна целая куча Красных леденцов, и Синих леденцов, и даже электричества, снова и снова, раз за разом. А у тебя она есть, депрессия?

Новенькая говорит, что нет, значит, наверное, есть. Надо будет доложить об этом Гадди, когда он зайдет с обходом. А можно тебе один секрет рассказать? Я все болезни заношу в «Дневник», чтобы понять, какая у меня. Когда знаешь – уже чуточку выздоравливаешь.

Все, кто сюда попадают, думают, что это какой-то позор, и целыми днями рыдают. Но я тебе вот что скажу: мы просто сидим под замком. И никакой это не конец света, это просто начало Полумира.

Альдина говорит, там, за воротами, все то же самое. Только здесь чокнутые носят сорочки, говорят что думают и режим у них построже, чем у чокнутых снаружи. Те целыми днями разгуливают в рубашках и галстуках, считают себя свободными и время от времени спрашивают друг дружку: как считаешь, я не чокнулся?

А чокнутых эти не-чокнутые ненавидят, запирают их в Полумире и носа сюда не кажут даже в дни посещений, потому что глубоко-глубоко внутри боятся, вдруг их больше не выпустят. Всех тех, кто надоедает им во внешнем мире, они свозят сюда: за то, что некрасивые, за то, что непослушные, за то, что бедные. Богатые – те с ума не сходят, а если сходят, их помещают в другую клинику, со всеми удобствами. Одна Новенькая, еще до тебя, была когда-то богатой, потом обеднела и до того себе нервы поистрепала, что совсем чокнулась и здесь очутилась.

Дефективных вообще удобнее держать в одном тайном месте, где их никто не увидит, словно их и не существует. Как в той рекламе: «Марафет – и пятен нет».

2

В Полумире, объясняю я Новенькой, все делятся на две команды: чокнутые против не-чокнутых. Мы пытаемся обыграть их, они – нас. Не-чокнутые – как фигуры на шахматной доске: надзирательницы ничего не значат, зато всегда стоят друг за дружку; медсестра идет за половину врача, но может делать уколы; Лампочка вдвое дороже, она бьет нас электричеством, когда мы не слушаемся; Гадди – самый главный, потому что ничего не делает, но все за всех решает. Лампочку ты узнаешь сразу, она точь-в-точь уборщица из той рекламы, Синьора Луиза: «Пораньше начнет, пораньше закончит… И ершиков не признает». Я как-то ей об этом сказала, но она не смеялась. Она вообще, как электрический провод, – всегда под напряжением. Ага.

А тебе нравится реклама по телевизору? Новенькая щурится, что я воспринимаю как «нет». А что тогда, можно узнать? Песни, рисунки, числа? Двузначные я умею складывать в уме, но Гадди сказал, что это симптом болезни, и мне нужно перестать все считать. Достал спичечный коробок, встряхнул, чтобы спички сделали тик-тик, и добавил: мол, голова – как этот коробок. Набьешь его до отказа сегодня, набьешь завтра, а кончится тем, что он вспыхнет, и от всех твоих слов да чисел только пепел останется. Женский мозг меньше мужского, оттого и горит легче. Потом достал спичку, чиркнул о шершавый бок, закурил трубку и ушел, оставив клубы дыма по всему отделению.

Только это вранье, говорю я Новенькой. Если бы так легко было все поджечь, я бы давным-давно снова увидела свою Мутти. Неправда, что она умерла, как Гадди говорит. Вечная-Подвенечная мне в этом призналась через пару дней после того, как я от Маняшек вернулась. Приобняла за плечи и говорит: мама тама, мама тама, мама тама. И на башню показывает, где Особо Буйных держат. Потом рубашку расстегнула и груди свои дряблые мне сует. Тебе, кричит, тебе. И я вижу: на этой бледной, сморщенной груди кулон болтается с перламутровым глазом, Мутти его всегда на шее носила. Хотела было отобрать, да она так развопилась, что прибежала медсестра Жилетт и вколола успокаивающее, от которого старушка потом весь день проспала. Прозвище это, кстати, в честь бритвы, потому что у Жилетт не только усики, но и бородка пробивается. Зато сердце у нее большое. Ну вот, а к побудке кулона Мутти уже не было. Я спросила Гадди, не он ли забрал, когда обход делал. Но он даже глаз на меня не поднял. Наслушавшись чокнутых, говорит, сам рехнешься. Твою бедную маму призвал всеблагой Господь, лучше помолись за нее, да и за себя тоже.

Только я ему не верю. Мне Мутти перед отъездом к Сестрам-Маняшкам пообещала: мол, как я ее здесь оставлю, так здесь и найду. А она никогда мне не лгала и падучей не страдала. Однажды мы с ней нашли сморщенное семечко от яблока, что нам давали на обед. Так Мутти спрятала его в карман сорочки, и, когда нам разрешили выйти во двор, мы выкопали ямку, сунули туда семечко и присыпали землей.

– И что теперь? – спросила я.

– Нужно дождаться дождя.

– А после дождя?

– Ничего особенного.

– А потом?

– Снова ничего.

Разочарованно оглядев напоследок крохотный холмик, я пнула острый камень.

– Зато, когда вернешься, найдешь на этом месте крохотное деревце.

Я пожала плечами:

– Мне и тебя достаточно, – а потом захныкала, вцепившись в ее подол.

– То, что мы любим, по-прежнему существует, даже если кажется, что оно исчезло.

– А на самом деле?

– А на самом деле оно растет и ждет.

Два дня спустя меня забрали к Маняшкам.

Новенькая, похоже, даже не слушала, так что я, утерев глаза рукавом сорочки и высморкавшись в край простыни, продолжаю рассказ.

А с Гадди ты уже встречалась? Он все обо всех знает и на каждый недуг вешает ярлык: неврастеничка, лунатичка, маньячка, истеричка; экзальтированная, импульсивная, параноидальная. Я, наверное, аутистка – так мне сказала одна медсестра, только она через месяц уволилась и устроилась в больницу для не-чокнутых, где только зашивают раны и вправляют кости. А с психическими у нее не заладилось, это даже надзирательницы говорили: слишком жалостливая. Как думаешь, я аутистка? Новенькая кусает нижнюю губу, пока на простыне не показывается кровь, что я воспринимаю как сомнение.

У каждой болезни – свой знак, понимаешь? Гадди все их видит и решает, давать тебе Красный леденец или Синий, лучше тебе сегодня или хуже, оставить тебя в Море Спокойствия или перевести в земли Буйных и Полубуйных, уложить или поднять, привязывать ли ремнями, нужен ли электрошок. В последнем случае вызывает Лампочку, чтобы та пустила через тебя ток: слабый, совсем слабый или помощнее.

Ток выходит из полированного деревянного ящика вот такой ширины, объясняю я Новенькой, раздвинув руки чуть шире плеч. Поднимаешь крышку, а там ручка с делениями, показывающими силу удара. Работает это так: сперва надзирательницы гоняются за тобой по всем отделениям, но в конце концов всегда ловят, затаскивают в кабинет со стеклянной дверью, накрепко привязывают к креслу, суют в рот пластиковый диск, чтобы не раскрошились зубы, надевают на макушку чепчик, завязав тесемки под подбородком, а под чепчик, раздвинув волосы, вставляют кабели. К кабелям прикреплены зажимы, зажимы обмотаны влажной марлей. Пока понятно? Там еще есть часы, которые отсчитывают секунды, от нуля до шестидесяти. Ты считать-то умеешь? Меня Мутти с раннего детства учила. Может, я и числа именно поэтому люблю, а не потому, что аутистка. По бокам у часов две ручки. Ручка 1: сила тока. Ручка 2: частота. Как загорится красный свет, начинается спектакль, и нас ведут поглазеть через стеклянную дверь. Гадди говорит, страх – хороший советчик, а на чужих ошибках учиться лучше, чем на своих. Кто бесится – идет на электромассаж, кто бранится – идет на электромассаж, кто натирает подружку – идет на электромассаж, кто бредит – идет на электромассаж, кто мочится по ночам в постель – идет на электромассаж, кто отказывается от еды – идет на электромассаж. Новенькая прячет руки: два побега лозы, увитые зелеными жилками.

А хочешь, я все-все расскажу? Это я пытаюсь ее напугать, как Гадди учил. Случается, пациентка вопит, корчится, потом ее рвет, она мочится под себя, пока, наконец, не начинается падучая. После чего спит два дня подряд, а когда просыпается, становится такой же, как раньше, только лучше и спокойнее, а про чепчик, провода и красный свет ничегошеньки не помнит. Поначалу рот у нее на замке, ей, бывает, даже имя свое невдомек, как тому попугаю с желтым клювом, что все никак «Портобелло» сказать не может. А ты любишь, когда по телевизору «Портобелло»[3] показывают?

Однажды, еще до того, как нас разлучили, надзирательницы поймали Мутти: услышали, как она кричит во сне. Все отделение перебудила, и даже медсестры в своем подземелье жаловались. Гадди приказал отвести ее в кабинет со стеклянной дверью, а нас всех заставил смотреть. Жилетт тогда втихую спрятала меня в чулане на четвертом этаже, но Гадди нашел и велел отвести вниз. Мутти лежала у Лампочки в кабинете, и чепчик скрывал ее волосы цвета сиамской кошки – такие же, как мои. Увидев меня, она улыбнулась, словно только этого и ждала, чтобы начать игру в «Немое кино». Когда зажегся красный свет, Мутти подняла указательные пальцы и принялась ими размахивать, как дирижер палочкой. А потом запела нашу песенку, Es war eine Mutter. Пой, попросила она с той стороны стекла. Пой со мной, Эльба, прочла я по губам. И запела, сперва тихо-тихо.

Лампочка крутанула ручку 1 и тут же ручку 2. Мутти прищурилась, широко раскрыла рот, но я ничего не услышала: чьи-то руки закрыли мне уши, и я, воображая, что она тоже поет, выкрикивала слова Es war eine Mutter, все громче и быстрее, пока не дошла до последнего куплета, после чего красный свет погас, у Мутти началась падучая, и она потеряла сознание. Подняв голову, я увидела над собой волосатый подбородок Жилетт. Наконец она отпустила мои уши и отвела обратно в палату.

А песню эту мы больше не пели. Мутти не помнила, чтобы когда-либо ее знала.

3

Правило номер один: не поел – голодным ходи.

Запоминать числа Мутти меня учила при помощи рифм. Еще учила буквам, названиям рек и морей, кратности и дольности, историям из греческой мифологии и тайному языку Германии. От нее я узнала куда больше, чем от Сестер-Маняшек. Чтобы не сойти с ума, говорила Мутти, нужно найти себе занятие, нужно учиться. Тебе бы тоже стоило, советую я Новенькой. Хочешь знать столицу оранжевой Германии? А желтой? Она закрывает один глаз, что я воспринимаю как «нет».

С тех пор, как ее привезли, прошло уже три запятая два дня, но она еще ни разу не окунула ложку в тарелку. Ладно, сейчас ты есть не хочешь, ворчу я, но ты должна знать, что упрашивать тебя никто не будет и кормить с ложечки, летит самолет, открывай скорее рот, – тоже. Никто не придет нас поддержать – придется поддерживать друг друга самим, не то дело кончится ремнями и электричеством. Мы все здесь разные, и все – сломанные куклы, не стоящие починки. Но послушай меня: я родилась и выросла в Полумире, как панда в зоопарке, которую показывали в документалке по третьему каналу. Мама – псих и дочка – псих, психи – вся семья у них.

Когда я была совсем маленькой, медсестры придвигали мою койку к той, где спала Мутти, и ничего плохого не случалось, если не считать одной маленькой, смуглой чокнутой, каждый божий день кричавшей: я себе голову разобью, я себе голову разобью, – пока однажды она не выполнила своего обещания. Просто ударилась об стену – и разбила. Сестры-Маняшки говорили, будто мозг – серое вещество, только это неправда, понимаешь? У Жилетт ушло четыре запятая два дня, чтобы оттереть со стены красные пятна, но, кажется, я до сих пор вижу темный ореол, хотя случилось это давным-давно, в те благословенные времена, когда у нас с Мутти, двух счастливых кошечек в Море Спокойствия, было все что нужно: ласки, поцелуи, фыр-фыр в шею, песни из Сан-Ремо, рекламные ролики и свежие серии «Счастливых дней»[4] по вечерам.

Мутти говорила, что Полумир похож на океанский круизный лайнер: Гадди – капитан корабля, медсестры – матросы, у них даже форма белая. Решетки на окнах – иллюминаторы, они нужны для защиты от брызг, летящих из внешнего мира, когда во внешнем мире шторм. А Красные и Синие леденцы помогают не лишиться рассудка от морской болезни.

Тебе нравятся корабли? Новенькая разглядывает пальцы ног, потом вдруг подмигивает, что я воспринимаю как «да». Хотя это всего лишь тик, непроизвольное движение тела, легко заметное снаружи, но совершенно не контролируемое изнутри, – так я записываю в «Дневнике умственных расстройств». У меня тоже бывает тик, признаюсь я, чтобы с ней подружиться, и потираю костяшкой указательного пальца правой руки крохотную горбинку на носу.

Пока я была с Мутти, никакого, даже самого маленького тика у меня не было. Но тогда я еще не знала, что живу взаперти. Я обнаружила это, только очутившись снаружи. Как панда, знающая только свою клетку.

Как-то к нам приехал один синьор из суда. Ты ведь знаешь, что такое суд? Это место, где Перри Мейсон[5] со своей верной секретаршей Деллой Стрит помогает вынести виновным приговор. Ты разве не смотришь Перри Мейсона по телевизору?

Так вот, этого судью звали Томмазо Сапорито[6], но Перри Мейсона или вообще кого-нибудь в телевизоре он не напоминал. И секретарши у него не было, зато были густые черные кудри. И он хотел знать, что такая девочка, как я, делает в подобном месте. Ну ответ-то простой: я жила с одной только мамой, без папы, и раз уж мою маму отправили в Полумир, то и мне туда дорога. Гадди объяснил судье, что, возможно, я тоже чокнутая, но пока он не может сказать этого наверняка, придется подождать, а меня тем временем будут содержать здесь.

– Это неправда, что у меня нет папы! Я ведь млекопитающее, а не гриб! – уточнила я теми же словами, какими мне это когда-то объясняла Мутти.

– И где же он? – поинтересовался тот вежливый синьор.

– Мутти говорит, это секрет, – и я закрыла рот воображаемым ключиком, как всегда делала она, заговаривая на эту тему.

Но судья Сапорито, погладив меня по голове, решил, что оставаться здесь я не могу. Мол, психиатрические лечебницы и для взрослых-то не годятся, что говорить о детях. Он рассказал, что в детстве тоже хлебнул лиха и наверняка стал бы бандитом или наркоманом, если бы не семья с Севера, которая его приютила. В Модену он приехал на особом поезде вместе со многими другими детьми и пробыл там полгода, но даже после возвращения в Неаполь родители с Севера издалека следили за его успехами и в итоге помогли стать тем, кем он хотел: судьей по делам несовершеннолетних. А я ответила, что хочу только сойти с ума, как мама. Синьор Сапорито пригладил свои кудри, потер глаза, словно в них попала соринка, шмыгнул носом, хотя вроде не был простужен, и объяснил, что иногда, чтобы почувствовать себя лучше, нужно побыть в разлуке с теми, кого любишь. Он подписал какую-то бумагу, и я покинула Полумир, отправившись к Сестрам-Маняшкам. Прежде чем попрощаться, Мутти показала мне в окошко то место, где мы посадили яблочное семечко.

– Иногда то, что мы любим, словно бы исчезает, – тут она прижала меня к себе, и мое сердце забилось чаще.

– А на самом деле оно растет и ждет, – согласилась я. Но поскольку она не заплакала, то и я не стала.

Ты в школу-то ходила или к тому времени уже чокнулась? Большим пальцем правой ноги Новенькая начинает постукивает по изножью койки, что я воспринимаю как «нет».

Судья Сапорито думал оказать мне услугу, но вышло только хуже. В Ангельской обители меня лупили почем зря: днем – Маняшки, ночью – дети. Всем заправляла Сестра Никотина, которая, чуть что не по ней, принималась раздавать оплеухи. А не по ней бывало часто. Еще Сестра Никотина тайком от Бога покуривала, о чем все мы прекрасно знали, но никому не могли рассказать. Как в той рекламе: «Кто не лопает „Самсон“ – или вор, или шпион».

В сравнении с Ангельской обителью Полумир больше смахивает на семейку Аддамс, где я – Уэнздей[7]. Ага.

Каждый божий день мне хотелось сбежать и вернуться сюда, но Сестра Мямля дала мне понять, что Полумир – место для чокнутых, а вовсе не для их детей, если только они сами не чокнутые. И каждый божий день я старалась сойти с ума, чтобы как можно скорее снова увидеть Мутти. Но, знаешь, сойти с ума по какой-то причине – это каждый может, спасибочки. Гораздо труднее, ты не поверишь, свихнуться на пустом месте.

А до тех пор мне приходилось оставаться у Сестер-Маняшек, тщательно следивших, чтобы у меня были хотя бы завтрак и ужин. И непременное миндальное молоко летом, по воскресеньям, – единственное доказательство существования Бога, какое Маняшки могли мне предоставить: смиренно возблагодари за это Господа, говорила Сестра Никотина, не то я тебе остальные продемонстрирую. И побои, вечные побои.

Обед нам подавала Сестра Баланда. Какой вкусный суп, говорила она каждой, ставя перед нами миски с бурой жижей, где плавали какие-то белесые сгустки. Все пять лет в Ангельской обители меня лупили и пичкали этой навозной похлебкой, а я, стоя на коленях на холодном полу, молилась: Господи Иисусе, прошу, ниспошли мне безумие.

Но однажды меня вызвала Сестра Никотина: раздолье кончилось, теперь у тебя есть аттестат, можешь идти на все четыре стороны, приемную семью тебе подберут. Не хочу я никуда идти, сказала я, хочу вернуться в Полумир. Тогда Сестра Никотина прижгла мне окурком руку, поскольку, по правде говоря, особой душевностью не отличалась, не говоря уж о Святом Духе. Слезы так и брызнули у меня из глаз.

– Ты что, рехнулась? – выкрикнула я.

Сестра Баланда поджала губы, как если бы одна из нас произнесла дурное слово.

– Никаких «вернуться», – заявила Сестра Никотина, прокуренными пальцами, желтыми и морщинистыми, как петушиные лапки, поднося ко рту следующую сигарету. – Ты не больна, ты просто ужасно испорчена. Мы и так слишком долго держали тебя здесь, gratis et amore Dei[8], смиренно возблагодари за это Господа.

– Я хочу к моей Мутти, – не сдавалась я.

– Мамочки больше нет, – твердо заявила Сестра Никотина. – Мамочку прибрал Господь наш всемогущий. Не поедешь в семью – будешь жить в приюте.

Но я ей не поверила: у Сестры Никотины даже от Бога секреты, не говоря уж о простых смертных. Да и потом, Мутти обещала меня дождаться, и ее обещание – единственное, что у меня оставалось.

С того дня началось настоящее безумие: я тыкала ручками в глаза соседкам; лупила Маняшек поясом от халата, предварительно намочив его, чтобы стал потяжелее; влезала с ногами на парту во время диктанта; намазав туалетную бумагу клеем «Коккоина», заткнула слив в умывальнике. А ведь в Ангельской обители нет Синьоры Луизы с ее волшебным средством! Я клочьями выдирала у себя волосы, как это делала одна чокнутая в нашем отделении, пока ее не перевели к Буйным, а навозную похлебку оставляла в тарелке или тайком выливала. В итоге не прошло и двух месяцев, как одежда на мне повисла, а лицо осунулось, словно у больной мыши.

Новенькая откидывает одеяло, садится. Мордочка у нее тоже, как у больной мыши, еще и вся в пятнах. Перевести бы ее к дистрофикам, отмечаю я в «Дневнике умственных расстройств», надо доложить об этом Гадди во время обхода.

В один прекрасный день Сестре Никотине надоело меня лупить, и она сказала, что дальше так продолжаться не может: раз я и в самом деле этого хочу, она отправит меня в Полумир, мне же хуже. Мама – псих и дочка – псих, психи – вся семья у них. Сестра Мямля позвонила сердобольному судье, а тот подписал еще одну бумагу. И с грустной миной, как у Фонзи, когда сломался его мотоцикл, сказал, что, как только я пойду на поправку, он передаст меня в настоящую семью, поскольку несовершеннолетним в подобном месте оставаться нельзя. Но ведь моя семья именно в подобном месте, ответила я. А он пригладил кудри и еще погрустнел. Как Фонзи, когда спорит с Рикки Каннингемом, хотя до финальной заставки они всякий раз успевают помириться. Санди-манди-хэппидейз[9].

Но, вернувшись в Бинтоне, Мутти я не нашла. Она не ждала меня, прижавшись лбом к серой решетке ворот, ее не оказалось ни в столовой, ни в отделении, ни возле телевизора. Зато было несколько незнакомых чокнутых. И новая докторша по имени Златовласка, яркая блондинка, похожая на ведущую новостей с третьего канала. И моя дорогая Жилетт, которая, едва меня увидев, тут же прижалась ко мне своей мохнатой щекой. И Гадди, что, зайдя с вечерним обходом, бросил только:

– Опять ты? Ну, яблочко от яблони недалеко падает.

Поглядев в окно, туда, где мы посадили семечко, я обнаружила на его месте тоненькое деревце. То, что мы любим, не исчезает, вспомнилось мне.

– Я вернулась за своей Мутти. Где ты ее прячешь?

– Что ж, значит, зря приехала. Мне жаль, – он затянулся трубкой, повернулся на каблуках и мигом испарился.

– Врешь! – выкрикнула я ему вслед и понеслась по коридору, пиная стены, пока не влетела прямиком в Выдру.

Эту пожилую медсестру перевели к нам, пока я была у Маняшек. Ее редким умением было пускать газы, как стоя на месте, так и на ходу, причем в классе «на ходу» она была настоящей рекордсменкой: могла пройти все отделение, не переставая пукать, отчего пользовалась среди чокнутых огромным уважением. У каждого свои особенности, объясняла мне Мутти, когда еще была со мной, и далеко не все они воняют.

Один только Сандротто Выйдет-что-то готов был сразиться с ней за лавры чемпиона. Сандротто – обсессивный из мужского отделения Тихих, я иногда встречаюсь с ним во дворе, когда подходит его очередь подстригать лужайку. Он довольно симпатичный, хотя на мужчин в сериалах и не похож, поскольку через всю левую щеку у него тянется шрам, похожий на рельсы для игрушечного поезда.

– Слышал, меня через месяц выпишут, – сообщает он Новеньким. – Как считаешь, выйдет что-то? Сразу пойду, сдам экзамены по экономике, как считаешь, выйдет что-то? Мне всего девятнадцать штук и осталось, что скажешь: выйдет что-то? Буду с отцом в одной конторе работать. Отец у меня – бухгалтер. Только меня от бухгалтерии тошнит. Я когда ему рассказал, отец сразу понял, что я рехнулся. Так что скажешь, идти к нему работать или нет? Если пойду, выйдет что-то?

Иногда я и сама задаюсь вопросом, выйдет ли что-то. Прошел год с тех пор, как я сюда вернулась, и все стало как раньше. Но без Мутти даже «Счастливые дни» превратились в «Печальные». Полумир кажется мне кораблем-призраком, затерявшимся в море, и никто нас не ищет, мир о нас забыл. Поэтому, когда начинается «Лодка любви»[10], я выключаю телевизор и возвращаюсь в койку. Если тоскуешь по любимому человеку, все остальное просто перестает существовать, тебе не кажется?

– Когда уже Мутти вернется? – спрашиваю я Гадди всякий раз, как он является с обходом.

– Когда рак на горе свистнет, – ухмыляется он оставшимися двумя третями черных зубов.

– Я слышу, как она поет по ночам.

– Как услышишь, дай мне знать, отправлю тебя пообщаться с Лампочкой, – и он затягивается трубкой. Разговор окончен.

Такой уж он, Гадди, любит пошутить, но вполне беззлобно. Вот только соперничества не терпит, и, если заупрямится, ничем его не переубедишь, хоть об стенку головой бейся. Как с той Новенькой, полгода назад. Он тогда сказал: биполярка, я: аутоагрессия. А потом выяснилось, что у нее руки-ноги в порезах. Одни уже затянулись, другие еще кровоточили, но главное, все они были в форме цветка. Веришь ли, иногда даже в самых ужасных вещах столько очарования… Ты-то себя не режешь? Дай руки гляну. Новенькая протягивает мне обе руки и подмигивает, что я воспринимаю как «нет». Касаюсь ее пальцев, а они холодные и негнущиеся, как дверная ручка, и я тут же их отпускаю. А секреты хранить умеешь? Она, не ответив, снова подмигивает, что я воспринимаю как «да». Так вот, однажды я подожгла Полумир.

4

Правило номер два: мама всегда права.

Одна из обязанностей Жилетт – по вечерам ходить проверять, все ли мы в своих койках или залезли в чужую и натираем одна другой подружек, после чего раздает нам по Серому леденцу для Добрых Снов. Должна признать, она не худшая из надзирательниц, а волосы на лице… ну, что тут поделаешь? В конце концов, как всегда говорила Мутти, уж лучше на лице, чем на языке. Ага.

В Жилетт вообще много мужского: низкий голос, сильные руки, легко справляющиеся с ремнями, бакенбарды и хриплый кашель. Но в глубине души она добрая и редко кого-то связывает по собственному желанию, без приказа Гадди. Впрочем, свои любимчики есть у всех, есть и у нее. Ведь в Полумире, как и во внешнем мире, каждому что-нибудь да нужно: когда любовь, когда одиночество, когда успокоительное, а когда все сразу. И ради этого мы готовы на любой поступок, хороший или дурной, готовы даже мурлыкать и мяукать, потому что мы же кошки. Просто особого рода.

Я у Жилетт любимица, но до пожара целовала ее только в обмен на ватные тампоны. Один поцелуй – один тампон, один тампон – один поцелуй. Ватки эти я смачивала спиртом: отговаривалась, что буду их нюхать перед сном.

– Возьми лучше Серый леденец для Добрых Снов, – отвечала она.

– Да он не действует, я просто лежу с открытыми глазами – и все. Дай мне ватку, Жилетт, от запаха спирта меня клонит в сон. А я взамен – то, что тебе нравится, ага?

Она плескала немного спирта на клочок хлопка, мигом окрашивающийся розовым, а я чмокала ее шерстку, мягкую, как у новорожденного щеночка.

А ты знаешь, что здесь, в Полумире, есть собаня? Наня-собаня? Это против правил, но все ее гладят и при случае дают кусочек черствого хлеба или сырную корку. А Гадди – только пинка под зад: говорит, что в нашем зверинце и так всяких тварей полно и что его здесь главврачом поставили, а не бродячих собак ловить, в противном случае он требует прибавки к жалованью.

Но Наня-собаня не из тех, кто вешает нос, услышав отказ. Только Гадди за порог, ее симпатичная острая мордочка тут же является снова. Если в Полумире что и случается, то не один раз, а сотню подряд, по кругу, как повторы эпизодов «Счастливых дней», которые в конце концов уже наизусть знаешь.

Через пару месяцев после того, как я вернулась от Маняшек, у Нани-собани в животе завелись детишки, как я у Мутти, и она произвела их на свет прямо тут же, во дворе, хотя медсестры до истории с какашками ничего не замечали. У нее родилось шесть запятая пять щенков, потому что один, самый маленький, розовый, сразу умер, зато остальные вовсю сосали молоко, спали и какали. Надзирательницы тайком устроили им за изолятором лежбище, и через зарешеченное окно отделения мне было прекрасно видно, как малыши впивались в Нани-собанины набухшие соски. Потом настал погожий день, нас выпустили во двор, и все принялись трогать какашки. Какашки сразу оказались на газоне, на полу, на простынях, на одежде, даже на оконных стеклах. Альдина, будучи, как всегда говорил Гадди, отъявленной агитаторшей, первой прилепила на стену серп и молот из какашек, а следом за ней и остальные стали смешивать какашки с травой и рисовать этой смесью – чокнутые, что с них взять. Среди рисунков попадались и неплохие, но несло от них жутко. Гадди с расстройства сам едва не рехнулся, с ним даже истерический припадок случился: Синий леденец, записала я в «Дневнике умственных расстройств». В общем, всех щенят с их мягкой, еще младенческой шерсткой отловили и увезли в приют, а саму Наню-собаню некоторое время никто не видел. Она из тех, кто знает, когда отступить, но и по сей день воет за воротами, разыскивая потерявшихся детей. Вечерами я, прижавшись лбом к решетке, слушаю ее жалобы, такие же печальные, как песня Мутти, что доносится по ночам из Башни Буйных, куда ее, вероятнее всего, упрятал Гадди, чтобы убедить меня вернуться к Маняшкам.

Именно поэтому я каждый вечер прижималась губами к мохнатой щеке Жилетт, а после прятала пропитанные спиртом тампоны в тайную прореху в матрасе: из любви, какую испытывает каждый новорожденный щенок к своей далекой матери. Думала, если устрою пожар, нас всех, все отделения – и Тихих, и Буйных, и Полубуйных, – выведут во двор, чтобы острова Полумира могли ненадолго соединиться в один материк, а я – наконец увидеть свою Мутти.

А тебе нравится огонь? Новенькая вроде бы спит, но я для верности сую ей под нос палец: в Полумире смерть и жизнь похожи как две капли воды, особенно когда нам дают Серый леденец, вызывающий глубокий сон. Однако она не спит, и как только чувствует меня рядом, тут же вздрагивает и садится: должно быть, приучилась спать чутко, чтобы всегда быть готовой встретить опасность лицом к лицу. Совсем как дикие звери.

Прости, я тебя напугала! Я касаюсь ее щеки, но она отстраняется – быстрее, чем сам Спиди Гонзалес[11]: iAndale! iAndale![12] Как будто по кончикам пальцев пробегает Лампочкин ток.

Так вот, продолжаю рассказывать я, мне хотелось устроить пожар, но за ночь спирт успевал выветриться, и наутро прореха в матрасе только чуть попахивала кислым. Вечно одна и та же история: чтобы устроить пожар, нужен огонь, чтобы приготовить суп, нужны овощи, чтобы быть свободным, нужна свобода. Впрочем, мне хватило бы и одной спички. Я у всех спросила, даже у Мистера Пропера, парнишки, что дежурит по мужскому отделению, время от времени занося к нам в постирочную грязное белье и забирая чистое, но он ответил, мол, спичек нет. На самом деле у Мистера Пропера имеется имя, Джоакино, но никто его так не называет с тех пор, как он выпил целый литр моющего средства. Хотел стать таким же мускулистым, как тот лысый парень на этикетке, открыть ворота и уйти. Только никому не говори, шепчу я Новенькой, прижавшись губами к ее уху: однажды, помогая Жилетт в постирочной, я стащила для него бутылку «Мистера Пропера». Мы спрятались под вонючей черной лестницей, и он, открутив крышку, сделал большой глоток. Я пощупала его бицепс, но ничего не изменилось. Он глотнул еще, и я забрала бутылку, потому что, если бы он выпил все, Жилетт непременно заметила бы. А он схватил меня за руку, притянул к себе, прижал мое тело к стене и попытался сунуть мне язык между зубами. Ощутив вкус лимона и мыла, я отпихнула его, снова протянула бутылку и предложила: давай, выпей. Он сделал еще глоток, я сказала: еще, и он глотнул еще, и еще, и еще. Я думала дождаться, пока у него изо рта пойдут мыльные пузыри, к тому же он пообещал взамен спичку. И потом, мне вовсе не хотелось снова почувствовать на своем небе его лимонный язык. Так что я просто ждала, пока он согнет руку и напряжет бицепс. Как в той рекламе: «Мистер Пропер, веселей! В доме чисто в два раза быстрей!»

А он сперва покраснел, потом побелел, потом стал серым, как стена, и рухнул на пол. Гадди вставил ему в горло трубку, чтобы вызвать рвоту, и, продержав неделю в изоляторе, отправил к Лампочке. Жаль, мышцы так и не выросли. Я посоветовала ему в следующий раз попробовать «Ариэль»: «Мистер Пропер» явно не усваивается. Ага.

В общем, спичек мне так и не досталось. Однако, как всегда говорила Сестра Мямля, если не отвечают святые, имеет смысл молиться напрямую Господу Богу. А Господь Бог здесь – Гадди. Месяц назад, во время очередного обхода, он достал из кармана халата коробок спичек, чтобы зажечь свою трубку: первая чиркнула впустую, вторая чиркнула впустую, загорелась только третья. Когда он ушел, я первым делом поставила правую ногу на брошенные спички, проковыляла, шаркая тапочками, в палату и запинала добычу под кровать. А ночью, поцеловав шерстку Жилетт, попробовала их зажечь. Первая оказалась совсем без головки, серы на ней не было ни крошки. Зато на второй еще оставалось красное пятнышко. Стоило мне чиркнуть им о неровную плитку пола, как тут же возник крохотный огонек, принявший, благодаря смоченному в спирте ватному тампону, форму сине-желтого шарика. Я уронила его на подушку, бросив туда же простыню и трое трусов, лежавших в тумбочке, и пару мгновений спустя лицо обдало жаром. У меня потекли слезы, но не такие, как в тот день, когда меня отняли у матери или когда Сестра Никотина поставила меня на колени на горох за то, что я кричала во дворе, мол, Бог прекрасно знает, где она прячет табак: в серебряной дароносице, доставаемой только по большим праздникам.

Нет, мои слезы были слезами радости, ведь из-за пожара нас всех должны были выгнать на улицу. Так я бы снова увидела Мутти и осталась бы с ней в Полумире навсегда.

Вскоре пламя стало понемногу утихать. Я бросила в него простыни своих соседок и даже, пораспахивав тумбочки, скормила ему их нижнее белье. Огонь сперва рос, потом снова уменьшился, но к этому моменту мне больше нечего было ему дать, поскольку, по правде говоря, в палате ничегошеньки не осталось. Только тлели в углу тряпки, а дым мешал дышать.

Все остальные спали как убитые тяжким сном Серого леденца, их ведь никто не научил, как прятать его за щекой, а после сплевывать, не глотая. Поскольку окна зарешечены, я бросилась к двери, но обнаружила, что она заперта снаружи, и принялась звать на помощь, колотить по дереву, пока не разодрала костяшки пальцев. Никто так и не пришел. Окажись этот пожар больше, чем краткой вспышкой, мы все, укрывшиеся под одеялами, как непослушные девчонки, не желающие вставать в школу, сами того не подозревая, перешли бы от обманного сна к настоящему, вечному. Хотя на самом деле непослушной была одна только я.

Огонь потух, помощь из других отделений не явилась, и Мутти осталась так же далека, как Королева Королевишна. Я стащила из чужой тумбочки сорочку и снова легла спать. А наутро пришли сразу трое: Гадди, Лампочка и новый докторишка, встрепанный, с рыжеватыми усиками и в линялом халате – я даже сперва приняла его за чокнутого. Чокнутого, который возомнил себя врачом. И здесь таких пруд пруди!

Лампочка звала его Чудом, но не понятно было, настоящее ли это имя или выдуманное, вроде тех, что изобретаю я. Не-чокнутых временами вообще сложно понять, они считают, что знают все на свете. Но на самом-то деле они тоже кошки. Только шерсть у них посветлее, и в здоровой стае их сразу не заметишь.

– Кто это сделал? – с ходу заорал Гадди. – Чем раньше сознаетесь, тем лучше для всех! Иначе врачу, – тут он поглядел на Лампочку, – придется поработать сверхурочно! Поджоги устраивают бандиты, а не сумасшедшие! Для таких есть специальное место, называется «тюремное психиатрическое отделение»! А не этот люкс-отель, где вы как сыр в масле катаетесь!

Новый докторишка открыл окно ключом, чтобы выветрить гарь, после чего оперся спиной о решетку и пригладил усы.

Лампочка, ткнув мыском туфли остатки сгоревших простыней, скривилась, будто в углу что-то сдохло. Она недавно сделала химию под блондинку из «Ангелов Чарли»[13], но волосы все равно кудрявились, как наэлектризованные. Ага.

Гадди оглядел нас одну за другой с тем же отвращением, с каким Лампочка трогала тряпки. Я и не знала, что для преступников существует свой Полумир, хотя, возможно, именно там мне и следовало бы оказаться. Потому что именно я сожгла чужие трусы и предложила Мистеру Проперу глотнуть моющего средства. И потому, что я никогда, никогда и еще раз никогда ни в чем не признаюсь.

– Ну? – спросил Гадди. Но, поскольку чокнутые еще не до конца проснулись, никто не придал этой фразе значения: все восприняли ее, как голубиный помет на подоконнике, который рано или поздно смоет дождем. Кто-то, подкравшись к куче горелого тряпья, по примеру Лампочки потыкал ее ногой. Я в ту сторону старалась даже не смотреть, чтобы себя не выдать. Как в той рекламе: «Кто украл мое варенье? Он-ска-жет-сам!»

Нет, я буду молчать. Молчать, даже если меня отправят к глюконавтам, даже если засунут в карцер, даже если станут бить током. Молчать, как тот попугай с желтым клювом.

– Пусть виновная сделает шаг вперед, иначе пострадают все, – взревел Гадди.

Я изо всех сил старалась не встречаться с ним взглядом и в итоге уставилась на нового врача, что правой рукой все приглаживал усы, а пальцами левой барабанил по стеклу. Потом потерла горбинку на носу пять запятая семь раз, и еще пять, и еще: пальцы сами к ней тянулись, они совсем перестали слушаться.

– С огнем играете! – Гадди так наморщил лоб, что брови сошлись в одну линию: не поймешь, намеренно или само получилось. – Ну что, молчите? Ладно, начнем с самой младшей. Покажи-ка руки!

Я сразу спрятала их за спину. Гадди с подозрительным видом двинулся ко мне, и вдруг планшетка, с которой он обходит отделения, выскользнув из руки, упала на пол, практически в кучу пепла. Но не успела Лампочка нагнуться, чтобы ее поднять, как Вечная-Подвенечная, шагнув вперед, задрала сорочку, присела на корточки и покакала на нее.

Гадди затопал ногами, потом, вздернув бровь, выскочил из палаты и тут же вернулся с надзирательницами, которые и отловили старушку. Та пинала своими шишковатыми ногами всякого, кто к ней приближался, а когда медсестра попыталась сделать ей укол, до крови укусила бедняжку за палец. Тогда Выдра стащила с одной из немногих уцелевших подушек наволочку, плеснула на нее воды из кувшина, накинула на голову Вечной-Подвенечной и принялась затягивать все сильнее, как делают крысоловы. Беззубый рот, силясь глотнуть воздуха, поначалу еще пытался втягивать в себя серую наволочку, но потом замер, словно укрытый снегом кратер вулкана, и Выдра с надзирательницами понесли Вечную-Подвенечную из спальни в сторону электрощитовой.

Какашки, впрочем, остались. Как и докторишка в линялом халате.

– А ты что стоишь? Уснул? Не понял еще, как здесь дела делаются? – заорал на него Гадди. – Чтобы виновная до обеда была у меня! Закон, видите ли, велит закрыть психиатрические больницы! А сумасшедших куда девать? Что нам с ними делать? Отправим дома поджигать? Кто, спрашивается, рехнулся сильнее – идиоты, голосующие в парламенте, или эти вот убогие? – выкрикнул он, прежде чем скрыться за дверью.

Едва Гадди ушел, докторишка сел на пол, скрестив ноги, и принялся рисовать в пепле радугу из серых и черных полос. И поди пойми, чего он добивается. В таком виде, с перепачканными пальцами, в полурасстегнутом халате, он был ужасно похож на детей из Ангельской обители, разве что повыше и с усами. Не хватало только, чтобы явилась, шаркая тапками, Сестра Никотина и прописала ему пару оплеух. У меня так затряслись ноги, что пришлось сесть на койку.

– Нас всех накажут, да? К Лампочке отправят? – спросила я чуть погодя.

– Наказание – крайне переоцененный педагогический метод, – ответил он, продолжая выводить линии на полу.

– А ты, кстати, кто? – подозрительно прищурилась я. – Доктор, медбрат, надзиратель? Или из чокнутых?

– Доктор Фаусто Меравилья, что значит Чудо, друг безумцев и кошек, – объявил он и, повернувшись ко мне, махнул рукой. – Ну же, малышка, помоги мне с рисунком.

Но я даже не шевельнулась, потому что как раз в этот момент из Лампочкиной комнаты послышались крики. Потом несколько секунд затишья, нарушаемых только бормотанием Вечной-Подвенечной, а следом долгая тишина. И виновата в этой тишине была я.

Юркнув докторишке за спину, я принялась тереть плитку ногой, пока не стерла все полоски. Пепел развеялся, остатки радуги скрылись под койками, а пол снова стал белым.

Как в той рекламе: «Марафет – и пятен нет».

5

Правило номер три: храбрость у всех внутри.

Новенькая все молчит. То ли она крепкий орешек, то ли у нее афазия: сидит, разглядывает пятна плесени на потолке цвета какао с молоком. Как в той рекламе: «Мамы доверяют! Дети обожают!» Или, может, Новенькой не нравится эта рифма?

После того злополучного пожара, вздыхаю я, жизнь пошла как раньше, разве что Гадди завел себе новую планшетку.

Надо сказать, в Полумире один день от другого не отличишь: просыпаешься с рассветом; идешь в душ; надеваешь сорочку; жуешь черствый хлеб, размоченный в водянистом молоке; ждешь обхода; обедаешь. Если нет дождя, полчаса гуляешь во дворе; помогаешь Жилетт с уборкой; если не привязывают, пялишься в телевизор; ужинаешь; берешь Серый леденец для Добрых Снов, прячешь за щекой, чтобы потом незаметно выплюнуть; ждешь, пока погаснет свет; если не успела выплюнуть леденец, то, услышав напоследок цоканье каблуков надзирательницы по плитке в коридоре, проваливаешься в бездонный и абсолютно черный колодец. Альдина часто повторяет, что во внешнем мире все то же самое, только без таблеток. Знаешь, Мистер Пропер мне как-то предложил: давай сбежим. А я ответила: ты что, чокнутый? Я в Полумир вернулась, чтобы с Мутти жить, а не потому, что так доктор велел!

У тебя там, во внешнем мире, родственники есть? Новенькая отгрызает заусенец с указательного пальца левой руки и лениво жует. Выступившую каплю крови она прячет в кулак. У меня, я загибаю палец, Мутти, томящаяся в Башне Особо Буйных, какая-то родня по материнской линии, томящаяся в оранжевой Германии. И еще отец, томящийся где-то в секрете.

Впервые с тех пор, как я с ней болтаю, она, похоже, замечает мое присутствие. Но стоит мне встать с койки и взять ее за руку, начинает лягаться. На вид – чисто дохлая кошка, а столько энергии! Я возвращаюсь к себе и продолжаю рассказывать, хотя до меня ей, как и всем прочим, дела нет, она в тисках собственного недуга. Делать здесь нечего, только ныть с утра до ночи. Это единственное, чем мы отличаемся от не-чокнутых: у нас все нараспашку, каждый выставляет свою боль на всеобщее обозрение. Безумие – просто одна из разновидностей истины.

В Полумире, объясняю я ей, есть три категории чокнутых: те, кого навещают, те, кого не навещают, и те, кого поначалу навещают, а потом уже нет. Их, некогда домашних, но одичавших кошек, жальче всего. Со временем родня о них забывает, и они, не видя более суши, теряются в бурных водах. Потому что безумие, запомни это, начинается с сердца, когда оно слишком горячее или слишком холодное, когда чувства слишком сильны или слишком слабы, а дыхание – слишком частое или слишком редкое. Ты, к примеру, прекрасно видишь, что твое сердце замерзло. Но здесь, шепчу я Новенькой, тебе все равно придется выглядеть счастливой, ведь унылых сразу переводят к Острым, а там «Счастливых дней» не бывает. Новенькую трясет, одеяло сползает со спины, обнажая остро торчащие позвонки. Такую Гадди как пить дать к дистрофикам отправит. Ты пока помолчи, это нормально, утешаю я ее, а потом страх пройдет, вот увидишь. Здесь все боятся, всем одиноко, и для каждого жизнь – тюрьма. А через несколько лет кое-кто уже и уезжать не хочет. Уедут – возвращаются, и так без конца. Знаешь почему? Потому что они забыли, каково это – жить там, снаружи. Или потому, что Гадди, не послушав меня, ошибся с диагнозом, и придется опять начинать лечение с нуля.

По ночам я по-прежнему слышу, как поет в своей башне Мутти и как воет по украденным щенкам Наня-собаня: не знаю, в самом ли деле или мне это только чудится, как листья, которые видела тогдашняя Новенькая. Но мне хватает. Какая, в сущности, разница между воображаемым и взаправдашним? Безумие ведь может быть и своего рода компенсацией для тех, кому не досталось ничего получше.

6

Правило номер четыре: что ему нужно, проныре?

Ходит себе и ходит, взъерошенный такой, и со всеми разговоры ведет, кроме разве что своего халата, а тот вечно нараспашку. Мало нам тут чокнутых. Помяни мое слово, прогонит его Гадди: уж с месяц, считай, с тех самых пор, как он появился, в Бинтоне форменный сумасшедший дом.

Сегодня с утра за мной послал.

– Чего ему надо? – спросила я у Жилетт.

А она только руками разводит:

– Психотерапия, – говорит.

Я решила было, что это какая-то новая таблетка, и уже готовилась тихонько сплюнуть ее в сгиб локтя, как Мутти учила. Но он меня усадил и стал разглядывать. Усы свои гладит и молчит, молчит… Ну я и начала сама с собой болтать, чтобы скрасить одиночество. А он только вздыхал, посматривал зачем-то на свои ногти и писал в клеточках блокнота фразы, прочесть которые мне так и не удалось.

Через некоторое время, рассказываю я Новенькой, хотя она по-прежнему хранит молчание, мы заговорили о Мутти. Потом он спросил об отце, знаю ли я что о нем, и я ответила, что нет, мол, это секрет, Мутти назовет мне его имя, только когда настанет время. Но, похоже, время это еще не настало, да и сама Мутти ушла. Он наморщил нос, будто свернул в коридор, где только что прошла Выдра, и спрашивает:

– Говоря «ушла», ты имеешь в виду, что она умерла? – а на последнем слове немного голос понизил.

– Говоря «ушла», я имею в виду, что она вернется, – так же тихо шепнула я в ответ.

– Не стоит слишком доверяться надежде, – сказал он, на сей раз обычным тоном.

– Как и чужой уверенности, – пожала плечами я.

Он почесал в затылке, взглянул на часы и поднялся:

– Что ж, на сегодня хватит, увидимся завтра.

– Завтра не могу, у меня дела, – ответила я, так и не решив, понравилась мне эта психотерапия или нет. В палату я вернулась с ощущением слегка нехорошим, а слегка и неплохим, как после рвоты: во рту горечь, а в желудке легкость, понимаешь?

Похоже, Новенькая кивает, но она такая тощая, что от каждого вздоха шатается. С момента приезда только чахнет, и вокруг глаз проявились два темных пятна, как у несчастной панды.

А с тобой он психотерапию не проводил? Еще не окончив вопрос, я вдруг чувствую укол ревности: мне бы хотелось, чтобы эта штука была предназначена исключительно для меня. Новенькая закрывает оба глаза: должно быть, нет.

По отделениям докторишка, в отличие от Гадди, ходит по нескольку раз за день, чем страшно всех раздражает: и инвалидок, и асоциалок, и даже микроцефалку с нижнего этажа. Только две припадочные, которых, напоминаю я Новенькой, привезли незадолго до тебя, да группа социально неадаптированных – вот кто лучше всех адаптировался к его визитам.

Он выслушивает всех, включая и тех, кто просто болбочет. На днях объяснял мне, что даже в словесном салате может быть смысл, надо только уметь слушать. Я сразу вспомнила тот день, когда вернулась от Сестер-Маняшек, а Вечная-Подвенечная рассказала мне о моей Мутти. И про себя улыбнулась.

С медсестрами и надзирательницами докторишка тоже говорит, позавчера вот убедил их объявить забастовку, то есть мы на целый день остались одни, а вечером катались, как на катке, по залитому мочой полу. На следующий день сестры, заметив его, крестились и отворачивались. Гадди в знак уважения, как обычно, подали кофе в фарфоровой чашке в цветочек с блюдцем ей в пару, а ему ничегошеньки не дали, вообще, даже вечером, перед ночной сменой, когда приходится активнее всего бороться со сном. Как в той рекламе: «Чем больше кофе, тем выше нос».

Эти двое – словно Том и Джерри, мультяшные кот и мышь. Помнишь таких? Гадди делает обход первым: выписывает лекарства, затягивает ремни, отправляет к Лампочке. Потом является докторишка: отбирает таблетки, отвязывает пациентов, возвращает в отделение тех, кто уже успел выстроиться в очередь у Лампочкиного кабинета. После обеда все повторяется еще раз, и так каждый день. Кто сдастся последним – выиграл. Как правило, Гадди устает раньше: потому что он уже старенький, потому что к определенному времени ему хочется только сбросить халат, сесть в машину и ехать домой, а еще потому, что в мультиках хитрый мышонок тоже всегда берет верх над злобным котом.

А вчера Жилетт не заглянула поцеловать меня на ночь. И знаешь почему? Я ее с утра спросила. Пошла на собрание, устроенное этим докторишкой!

– Ты же за Гадди была, – напомнила я ей.

– Я шпионила, – призналась она и, почесав мохнатый подбородок, принялась загибать пальцы. – Там была эта молодая докторша…

– Кто? Златовласка?

Она кивнула и продолжила:

– Кое-кто из медсестер, те, что работают недавно, и даже четыре или пять пациентов. Докторишка говорит, они имеют право сами решать, чем занять свой день.

– А лечение им выбирать нельзя? – хихикнула я.

– Нет, но обед можно. Он попросил этих четверых-пятерых составить список того, чем они хотели бы питаться.

– Ну, а они?

– С завтрашнего дня обещают изменения в меню.

– Сумасшедший дом!

Новенькая мигает обоими глазами сразу, что я воспринимаю как «ого!».

7

Правило номер пять: ремни пора развязать.

Сегодня докторишка выпустил нас во двор вместе с мужским отделением, где тоже живут коты, только мартовские: у них вечно зудит заняться любовью, а котят, если те вдруг родятся, потом наверняка попросту утопят. Гадди на такое вполне способен.

А у тебя когда-нибудь зудело? Новенькая привычно подмигивает, но как это воспринять, непонятно.

Взрослым мужчинам я не доверяю, поэтому все время провела с Мистером Пропером, который после того раза с моющим средством больше не пытался засунуть мне язык между зубами, а теперь и вовсе вместо занятий любовью предпочитает решать дело кулаками, за что я его и ценю. И лысая башка, как у того типа из рекламы, только добавляет жути: завидев ее, люди сразу опускают глаза и сворачивают в сторону. Мистер Пропер сказал, что сюда его отправили родители, поскольку дома он всем досаждал, ни минуты не сидел спокойно и вечно хотел есть. Я спросила, не ровесники ли мы, но он ответил, что не уверен, ведь в Полумире свое течение времени, дни не бегут и не тянутся, да и считать его дни рождения некому.

А ты знаешь, сколько тебе лет? Новенькая вытягивает пальцы, но тут же снова сжимает кулак, и сосчитать я не успеваю. Думаю, столько же, сколько и мне, пятнадцать, хотя кости у тебя тоньше.

Альдина с нами во двор не пошла, на прогулке она быстро устает: что поделаешь, кошка она домашняя, только и знает, что лежать да стихи сочинять. Ее отец прав: для революции она не создана. Это я крепкий орешек, хотя при виде книги сразу потом обливаюсь.

В общем, с этим докторишкой каждый день сюрпризы, и наши дни уже не такие однообразные, как раньше. Жилетт говорит, до прихода сюда он работал в одной частной клинике, откуда был изгнан за то, что позволял пациентам приходить и уходить, когда им заблагорассудится, хотя начальство дало разрешение только на эксперимент с небольшой группой Тихих. И знаешь, что делает один из этих Тихих? Уходит с утра, а к вечеру не возвращается. Его ждут день, два, три: вестей нет. А потом выясняется, что этот чокнутый вернулся в свою деревню и преспокойненько живет себе в доме покойных родителей. Наврал, что ездил в кругосветное путешествие, все и поверили. Вот только в один прекрасный день его нашли повесившимся на оливе, прямо на главной площади, и вороны клевали ему лицо. А перед этим он убил соседа, решив, что тот – шпион и хочет вернуть его в клинику: разбил палкой голову, потом взял веревку и не спеша потрусил в сторону площади. Дети, шедшие в школу, увидев, как он висит, останавливались поглядеть, но матери закрывали им глаза руками и тащили дальше. Вот почему докторишку изгнали из клиники и он пришел к нам. Так что будь осторожна, а если он захочет тебя выпустить, не слушай. Снаружи сплошные опасности и злые вороны, того и гляди заклюют. Новенькая прикрывает костлявыми пальцами лицо, хотя такой тощей, как она, вороны явно побрезгуют.

А еще Жилетт говорит, что с этим новым законом Полумир закроют, представляешь! Просто конец света! Докторишке легко языком трепать, но я-то здесь родилась и выросла, я все здесь знаю. Знаю, как выглядят лица родственников: входя в наши ворота, они аж трясутся, страшась той неведомой болезни, той крысы, что сперва грызет изнутри, а после, выбравшись наружу, тащит их сюда и привязывает к койкам. Знаю голоса, вырывающиеся из грудных клеток мужчин и женщин, будто из первобытных пещер, где в ночи потух огонь. Знаю ремни, удерживающие тебя, грубые, как последняя, отчаянная ласка: они нужны, чтобы ты сама себя не поранила. Знаю, как омерзительно пахнет боль: вонь пота, мочи и крови, вонь лекарств и дыма, вонь навозной похлебки – у каждой вещи своя. Должно быть, именно поэтому надзирательницы каждое утро загоняют нас в душ: чтобы смыть вонь боли.

Новенькая подносит руку к лицу, то ли обнюхать ее хочет, то ли нос заткнуть, чтобы не чувствовать мерзкого запаха, – кто знает, ее жесты всегда такие неопределенные. Душ тебе понравится, вот увидишь, говорю я, чтобы ее успокоить. Там обычно так: сорочки серыми саванами повисают на крючках, а мы вопим, окатывая ледяной водой чужие бедра и задницы. Холод – благословение, унимающее любой бред, но мне он, наверное, нравится еще и потому, что я – Эльба, великая северная река, а все реки ведут к морю. И потом, в душе уродства будто бы и не существует. Груди, огромные, как воздушные шары, дряблая плоть толстых ляжек, изобилие животов, жирных, поджарых и плотных, густые заросли между ног, каштановые или светлые, и задницы, пузырящиеся по линии бедер, словно паруса на ветру, – все то, над чем ты смеешься или рыдаешь, пока оно скрыто одеждой, в голом виде куда красивее. Толстухи обретают округлость лесных хищников из документалок по третьему каналу, тощие становятся газелями, чьи торчащие кости обтянуты тугими мускулами.

Новенькая, не открывая глаз, принимается ощупывать ту немногую плоть, что у нее осталась. Должно быть, без серой сорочки она тоже красива: как изборожденный морщинами крокодил, как засохшая осенью ветка, как пересохшая по жаре река. Мы, чокнутые, – растения с торчащими наружу корнями, говорю я ей, и все, что под ними, у нас напоказ: голодны мы или не слишком, а может, вообще бросили есть; счастливы, поем и танцуем, – или так печальны, словно давным-давно умерли. Если у нас возникает подозрение, оно немедленно оборачивается реальностью, если мы боимся, наш страх – это дверь, распахнутая в пустоту. Если хотим поговорить, слова текут рекой, как у меня сейчас. А если больше не хотим, то и все. Точка.

8

Правило номер шесть: не в свое дело не лезь.

Я и не лезу, а все, что знаю, держу при себе, ни с кем не делюсь. Вот узнала, что через час после того, как все примут Серый леденец для Добрых Снов, докторишка с Златовлаской запираются в таблеточной, – и никому не сказала. Увидела, что он сует язык ей в рот, как мне пытался сделать Мистер Пропер, – тоже никому не сказала. И даже когда поняла, что, стоит только Златовласке сдать смену, докторишка бежит целоваться с другой, все равно никому не сказала. Надо бы, конечно, доложить Гадди, что докторишка этот – маньяк. Только какая от этого польза? Он ведь и так уже здесь, в Полумире.

По правде сказать, особой разницы между чокнутыми и не-чокнутыми нет. Все линии жизни куда-то ведут, и те из них, что поворачивают вспять, приводят сюда. Знаешь анекдот про парня, который ехал по шоссе не в ту сторону? На днях как раз по телевизору рассказывали. В общем, через некоторое время этот парень включает магнитолу, а в новостях сообщают: мол, будьте внимательны, там один псих на шоссе А1 едет по встречке. Он оглядывается по сторонам: какие-то машины мчатся прямо на него, из других гудят, машут ему рукой, чтобы остановился. И он такой: «Один? Да тут все психи!» Ага.

Новенькая не смеется. Ты поняла? Они все психи! Нет, не смеется. Все психи! Ни тени улыбки. Психи, психи, психи, повторяю я, переходя на крик. Из коридора слышится стук каблуков, и в дверях возникают усы Жилетт.

– Ничего страшного, – успокаиваю я ее, – мы просто играли.

Заметив перепуганные глаза Новенькой, Жилетт чешет подбородок, ворчит:

– Смотри, если мне придется вернуться… – и шаркает прочь.

Со дня пожара Жилетт явно ко мне охладела. Говорит, переводится в мужское отделение.

– Здесь слишком многие наивными недотрогами прикидываются, – без конца повторяет она, – хотя на самом деле – отъявленные преступницы! Но чуть мужика увидят, у всех сразу течка! Да что они вообще в этом находят?

И Жилетт права: кошки нашего отделения, если докторишка разрешает совместные прогулки, потом до конца недели ходят счастливые. Вечная-Подвенечная прихорашивается: собирает седые патлы в пучок, а рваную фату прикалывает шпильками, которые старательно прячет от надзирательниц. Маппина надевает все украшения, что сумела стащить за долгие годы. Альдина носит с собой тетрадь со стихами и требует, чтобы мужчины слушали. А тебе мужчины нравятся? Новенькая разглядывает свои руки, это сплетение сухих веточек. Может, женщины? Ни звука в ответ. А язык-то у тебя есть? Она высовывает между желтоватыми зубами синюшный кончик. Мне вот не нравятся ни мужчины, ни женщины. А если подружка чешется, я просто иду в душ, как учила Сестра Мямля. Ледяная вода все дурные мысли как рукой снимает. Но уж если Мистер Пропер лезет потрогать меня там, между ног, я ему позволяю, только недолго: должно же и подружке иногда немного счастья перепадать.

9

Правило номер семь: усы не прикроешь ничем.

После обеда Жилетт зашла перевернуть Новенькую, чтобы не образовались пролежни. Ей сменили простыню, испачканную бурой кровью и желтым гноем, и воткнули в нос резиновую трубку, которую Гадди велел не выдергивать, потому что она нужна для питания. Альдина кончиком пальца провела по вьющейся из правой ноздри трубке, что, несколько раз сплетясь сама с собой, заканчивалась белесым мешочком, и продекламировала:

Нить надежды,

пуповина, что тебя удержит в мире,

нить глубокая любви.

Маппина, конечно, подняла ее на смех: какая еще нить надежды? Думай лучше о еде, о том, чем желудок набить: тут она, хохоча, похлопала себя по тугому животу под расстегнутой сорочкой – совсем как морской лев, которого я видела в документалке по третьему каналу. А Новенькая, не обратив никакого внимания на шум, просто вытянулась на койке и больше не шевелилась.

Ну а потом случилось вот что. Заявляется в отделение докторишка: без халата, в зеленой клетчатой рубашке и бежевых вельветовых брюках, рыжеватая шевелюра встрепана, как крона дерева осенью под сильным порывом ветра. Подходит к койке Новенькой, одной рукой обхватывает ее за плечи, другой – под коленями, берет на руки, словно дитя малое, и уносит.

– Эй, докторишка, ты куда направился? – кричу я ему вслед. – Хочешь ей тоже психотерапию устроить? А то я тут целыми днями глотку рву и не знаю даже, слышит она или нет! Кстати, предупреждаю: не радуйся особо, если подмигивать станет, это просто нервный тик!

– Знаешь, малышка, слово есть слово. Если правильно подобрать, можно и вылечить, – объясняет он, удаляясь, и Новенькая висит у него на руках, как сломанная кукла.

– А Гадди в курсе?

– Гадди пару дней не будет, я за него.

– Неужто ему башку разбили? – спрашиваю я, поскольку Мистер Пропер давно обещал, что вот придет время… Может, время наконец пришло?

– Хуже, малышка, гораздо хуже, – отвечает докторишка. – В Рим он уехал, на съезд психиатров.

– А Лампочка?

– А Лампочка перегорела, – усмехается он, как Фонзи, когда, разведя руки, вскидывает большие пальцы и говорит «эге!» – Не беспокойся, подружку я тебе совсем скоро верну, – и скрывается за дверью.

– Вот нажалуюсь Гадди, как он вернется, на психотерапию твою незаконную!

Только дни идут, а Гадди все не возвращается. На обходы докторишка не берет с собой ни Лампочку, ни медсестру со шприцами. Он даже не пытается накинуть халат, а надзирательницам приказывает выдать нам вместо линялых, бесформенных сорочек, в которых мы обретаемся с утра до вечера и даже ночью, настоящую одежду, пускай и ношеную. Сталкиваясь в коридоре, мы поначалу не узнаем друг дружку, ведь теперь мы уже не драные кошки единой серой масти и породы, а домашние кошечки, и цвет шерстки у каждой свой. Только медсестры недовольны: нам-то все показы мод, а им стирай. Но докторишка не слышит, а может, просто делает вид, и целыми днями шляется по отделениям, к каждой койке подходит, всем дает выговориться.

– Ну, донна Кармела, как у нас дела? – спрашивает он Вечную-Подвенечную, а та сразу щиплет морщинистые щеки, чтобы придать им румянца, да волосы поправляет.

– То сливы, то сливы! Жестокосердный девушку забыл. Жестокосердный девушку забыл, – повторяет она как заведенная, толкая его обеими руками в грудь. Гадди уже велел бы отвести ее к Лампочке да сунуть электроды под чепчик, меж редких седых волос, или придушить мокрой наволочкой, а докторишке будто бы все равно. Вечная-Подвенечная бормочет свою чепуху, пока наконец не разражается мучительным воем, как Наня-собаня, когда у нее забрали щенков.

Докторишка заглядывает ей в глаза и ласково говорит.

– Сочувствую тебе, Кармела, очень сочувствую. Но знаешь, он вернется, и, на нашу беду, уже завтра, – а сам улыбается. И она понемногу успокаивается, безо всяких ремней и электричества.

– Это что еще за фокусы? – спрашивает Маппина.

– Никаких фокусов, малышка, я просто ее выслушал.

– Ничего не понимаю, – не унимается та.

Докторишка гладит Вечную-Подвенечную по голове, по волосам, седым, грязным, спутанным, словно старая швабра, и ни капельки не брезгует.

– Ты ведь Гадди ждешь, правда, Кармела? Вы сегодня должны были пожениться, а он, подлец, сбежал! И бросил тебя, хотя в этом свадебном наряде ты такая красавица…

Вечная-Подвенечная, оправив рукава сорочки, словно это выходное платье, бросает ныть, и снова начинается болботание:

– Тебе, тебе, тебе, тебе, тебе, – повторяет она, прижимаясь к груди докторишки.

А тот ей сразу кольцо показывает:

– Гляди, у меня уже есть жена. И одной мне вполне достаточно, даже лишку бывает!

– Но вспоминаешь ты об этом, только когда удобно? – ухмыляюсь я.

– О нет, о ней я помню каждый день! К несчастью для себя и особенно для нее!

Вечная-Подвенечная, смеясь, отстраняется. Но это не обычный ее смех, смех чокнутых, что радуются и плачут по причинам, известным разве только им самим. Нет, этот смех объединяет, а не разделяет. Мне тоже отчасти смешно, но отчасти и нет, я-то ведь считала, что малышкой он зовет меня одну, а не всех подряд. И теперь хочу, чтобы психотерапию он устраивал только для меня. И чтобы меня вылечили первой. Потому что, как всегда говорила Сестра Никотина, я ужасно испорченная.

– Да и потом, Кармела, – продолжает между тем докторишка, взяв Вечную-Подвенечную за руку, – если ты хочешь замуж, придется сперва выйти отсюда. Там, снаружи, полно красавчиков, готовых на все, лишь бы на тебе жениться, а здесь один только Гадди, старый и уродливый. Не знаю твоих вкусов, малышка, но я бы с таким даже под бомбами не лег.

Вечная-Подвенечная, как нельзя больше похожая сейчас на счастливую девчонку, хохочет, обнажая десны, остальные хлопают. Маппина задирает юбку и трясет голой задницей. Альдина, вскочив с койки, поднимает палец:

Не было хуже болезни, чем в скорбные эти часы,

однако права смеяться

им у нас не украсть.

– Молодчина, Альда, – хвалит ее докторишка, – поэзия – это свобода, ее нельзя держать за решеткой. Почему ты здесь, кто тебя сюда поместил?

– Отец. Я хотела устроить революцию, но этот фашист сказал, что революция – только у меня в голове. Поэтому я объявляю себя политзаключенной до тех пор, пока насквозь буржуазная, реакционная власть капитала не будет свергнута вооруженным пролетариатом…

– Малышка, я уже давно понял, что ты объявляешь себя политзаключенной, давай не будем заводить всю эту волынку с самого начала. Как долго ты здесь?

– Время – механизм неисправный…

– Что ж, это верно, но нельзя ли точнее? Год? Два, три?

– Шесть лет будет в мае, – вмешивается Маппина. – Ее привезли ровно через год после меня.

– Прекрасно! Хотя бы одна из вас умеет считать!

– Пять запятая девять, если быть совсем точной, – заявляю я, желая покрасоваться.

– Ну а ты здесь почему? – спрашивает он Маппину, не обращая на меня внимания.

– Чтобы детям дурного примера не подавать. Так муж решил.

– И с кем все это время живут твои дети?

– А он другую завел, еще прежде, чем меня сюда засунул. Дети с ними будут. Я, кстати, ее знаю, женщина хорошая, порядочная, хотя и шлюха. Так что за детей я спокойна.

Докторишка машет руками, словно желая поднять ветер.

– Безумие, сплошное безумие! Этим бедолагам нужно вернуться домой, не то они в самом деле с ума сойдут, – вопит он, расхаживая взад-вперед по коридору. К счастью, тут является Жилетт, и шприц у нее уже наготове.

– А вот и я, доктор! Как услышала крики, сразу прибежала. Вот же странность какая, они в это время обычно не буянят, ночная таблетка еще действует…

Тут она оглядывается, видит, что все спокойно сидят по своим койкам, ничье лицо не перекошено истерическим припадком, ничей рот не раззявлен падучей, и замирает со шприцом в руке. А другой, левой, бородку приглаживает.

– Спасибо, дорогуша, но в этом нет нужды. Мы просто занимались групповой терапией. Можете вернуться наверх, и закройте, пожалуйста, дверь, чтобы нас не тревожила мертвая тишина снаружи.

Жилетт поправляет очки в черной оправе, а докторишка уже машет в сторону выхода, будто она не знает, куда идти. Наконец сестра удаляется, и он продолжает обход, ненадолго останавливаясь поболтать у каждой койки. Но, дойдя до моей, вдруг разворачивается и уходит, не сказав мне ни слова.

10

Правило номер восемь: всех обо всем расспросим.

Утром дверь в палату открылась, и вошла Новенькая, уже на своих двоих и без трубки в носу. Мы все просто дар речи потеряли. Вечная-Подвенечная как раз причесывалась перед полуденной церемонией, в ходе которой должна была выйти замуж за надзирателя с первого этажа, типа с редкими набриолиненными волосами тараканьего цвета, едва скрывающими лысину. Новенькая садится на койку, но вместо того, чтобы уставиться в потолок, глядит на нас, будто впервые видит. Кости и сухожилия у нее по-прежнему торчат, но теперь они кажутся частью другой, более основательной структуры. Когда медсестра скрывается за дверью, я слышу незнакомый голос:

– Ко мне мама приедет.

Это Новенькая.

– Повезло тебе: лучше нет дружка, чем родная матушка, – откликается Маппина, думая, должно быть, о своих детях и той порядочной шлюхе, что живет теперь в ее доме. Поначалу я Новенькой завидую, а потом уже нет, потому что моя Мутти взаперти, а ее – на свободе, и все-таки, несмотря на это, объявляется только сейчас. Может, я и впрямь ужасно испорченная, как всегда говорила Сестра Никотина.

– Надо прибраться, – продолжает Новенькая, с трудом поднимаясь на ноги. Голос у нее не такой, как я себе представляла, он будто бы исходит из другого, куда более крупного тела. Новенькая оглядывается, потирая торчащие кости и непрерывно перенося свой невеликий вес с одной ноги на другую, словно пританцовывая. Как та печальная лошадь, которую я видела в документалке по третьему каналу. Мания, помечаю я в «Дневнике умственных расстройств». – Пыли чтобы не было, – тут она потирает кончики пальцев, – а главное, пятен.

– Не волнуйся, – успокаиваю я ее, – я тебе помогу. Твоя мама увидит, как здесь чисто.

Новенькая ощупывает впадину на том месте, где у нас живот, и стискивает пальцы, будто хочет обхватить хребет.

– Не подскажешь, как тебя зовут? Иначе ты для меня так и останешься Новенькой, даже когда новенькой уже не будешь.

Уголки ее рта чуть приподнимаются.

– Неважно, я все равно скоро уеду, – отвечает она, прежде чем снова улечься. Потом поворачивается на бок, подкладывает сложенные руки под голову и закрывает глаза.

Докторишка начинает уводить ее каждый день, а возвращает только перед самым колоколом на ужин. Теперь Новенькая ходит с ним под руку и больше смахивает не на девчонку, а на новобрачную во время медового месяца, как в «Лодке любви». Когда я их вижу, у меня колет сердце, ведь со мной он почти не разговаривает и даже психотерапии мне больше не устраивает.

– Эй, докторишка, – окликаю я его, – а хотя бы тебе она свое имя сказала?

– Да я как-то не спрашивал. Скажет, когда захочет.

– Вот меня, к примеру, Эльбой зовут, как великую северную реку. А все реки ведут к морю.

– И что же ты в таком случае делаешь в Бинтоне? Рекам в психиатрических лечебницах не место.

– А я река из запертого моря.

– Не бывает никаких запертых морей. Я, кстати, подготовил твои документы на выписку.

– Нет! Не хочу в приют! И к Маняшкам не вернусь!

– Тебя передадут в семью.

– У меня есть семья! – отвечаю я, поглядывая в сторону Башни Буйных, где, как поведала мне Вечная-Подвенечная, заперли мою Мутти. – И болезнь у меня настоящая! И Гадди об этом знает, он не позволит меня прогнать!

– Ну в твое безумие только Гадди поверить и мог. Или, того хуже, притвориться, что верит.

Новенькая глядит на меня, забившись в угол койки. С тех пор, как докторишка стал проводить ей психотерапию, на месте ям у нее под скулами проявились пусть и не слишком пухлые, но все-таки щечки, и в одеяло она больше не заворачивается. А вид стал заносчивый: теперь она знает свое расстройство, знает его имя, а раз у него есть имя, значит, его можно вылечить.

11

Правило номер девять: ходи, как Царевна-лебедь.

В Полумир пришла осень, и вслед за первыми дождями явилась мама Новенькой, высокая блондинка, почти такая же тощая, как и дочь. Едва заметив ее в дверях в компании Жилетт, Новенькая подмигивает, что я воспринимаю как «да»: она рада видеть родное лицо, но продолжает царапать большой палец ногтем, пока не выступает кровь. Мать идет медленно, на каждом шагу оборачиваясь, – должно быть, из страха, что дверь за ней закроется и она тоже окажется пленницей. Или, может, боится обнаружить у себя ту же болезнь. Мама – псих и дочка – псих, психи – вся семья у них. А Жилетт преграждает ей путь к выходу своим телом, в два запятая четыре раза крупнее, словно заявляя: отсюда не выйдешь. Когда мать Новенькой подходит к койке, никто даже не предлагает ей стула. Хотя стульев у нас просто нет. По правде сказать, вообще ничего нет. Из коридора слышен стук каблуков, и в дверях возникает надзирательница с первого этажа. В руках у нее глубокая тарелка. Жилетт чуть отодвигается в сторону, пропуская ее. Суп в тарелке пахнет вкусно, да и на вид не напоминает навозную похлебку, какой пичкала нас Сестра Баланда, пока я была у Маняшек.

– Сегодня по решению доктора Меравильи пациентка будет обедать здесь, в отделении, – сердито сообщает надзирательница.

– Кто платит, тот и музыку заказывает, – шепчет Жилетт, возводя очи горе.

– А Гадди, как назло, все не едет! Без него мы тут вконец чокнемся! – отвечает надзирательница. – Но пока мы все в руках докторишек! О, эти чудо-докторишки!

Она протягивает тарелку матери Новенькой, и брызги супа летят прямо на зеленое платье синьоры. Та дергается скорее их вытереть, но руки у нее заняты, а куда деть тарелку, она не знает, и только озирается по сторонам, надеясь, что кто-нибудь подскажет ей, как поступить.

– Доктор велел, чтобы синьора сама накормила пациентку, – с ухмылкой сообщает надзирательница.

Мать сидит на краю койки, с тоской наблюдая за расползающимся по колену коричневым пятном. Новенькая приподнимается на иссохших локтях, но, едва почуяв запах еды, сразу отворачивается и поджимает губы. Мать перемешивает суп, зачерпывает его ложкой, подносит ко рту, дует, пробует.

– М-м-м, – это первое, что она говорит, словно давая понять, мол, вкусно, но на лице у нее отвращение, – хотя, возможно, это его естественное выражение. Ложка замирает в воздухе, потом, как в замедленной съемке, направляется к лицу дочери. Пальцы матери унизаны кольцами, ногти – кроваво-красные. Рука дрожит, позвякивая браслетами, но суп не проливается, и она доносит ложку, не потеряв ни капли, словно нарабатывала этот навык годами. Преодолев расстояние между ртами, своим и дочери, она находит губы Новенькой, и те в конце концов приоткрываются, что позволяет пище попасть внутрь.

Пока мать крайне медленно, ложка за ложкой, наполняет желудок дочери желтушного цвета пюре, Новенькая стискивает запястья, словно проверяя, что они нисколько не увеличились в объеме. Через час, когда тарелка пустеет, руки уже все в синяках. Мать жестом подзывает Жилетт, давая понять, что обед окончен и пора убирать посуду, но никто не двигается с места. Потом откуда-то из коридора раздается голос:

– Ну что, дорогуша, как тебе понравился обед в постель?

Меравилья проходит через все отделение и, остановившись у койки Новенькой, забирает из рук матери тарелку. Та, облегченно вздохнув, принимается выжимать ткань платья там, где темнеет пятно.

– Пациентка съела всю свою порцию, – докладываю я, словно он – Гадди.

Докторишка приглаживает волосы, на сей раз совершенно растрепанные.

– Сегодня, малышка, она получила не порцию, а питание. А это совсем разные вещи.

Мать встает и, прежде чем уйти, тянется ярко-красным ртом к левому виску Новенькой. Но не касается и потому не оставляет на ней следа.

12

Правило номер десять: если уж делать, так вместе!

Мистер Пропер на воротах. Ворота – пара брошенных на газон тапочек. На другой стороне поля, между двух стоек для капельниц, – Сандротто Выйдет-что-то. Маппина, Новенькая без трубки в носу и Вечная-Подвенечная в кружевных перчатках до локтя – за него. Мы с Нунциатой и Альдиной – в команде Мистера Пропера. Докторишка, установив мяч по центру, объясняет нам правила. Гол засчитывается, если мяч пролетает между тапочками или капельницами. Играть можно только ногами.

– А кулаками считается? – спрашивает Мистер Пропер.

– Только если моими, – отвечает докторишка, демонстрируя ему кулак. – Матч длится сорок пять минут: у кого будет больше очков к тому моменту, как я дам свисток, вот так, – он свистит, – те и победили.

– А если ничья будет? – интересуется Сандротто.

– Если будет ничья, матч перейдет в дополнительное время.

– А если и в дополнительное время ничья? – не унимается Сандротто.

– Тогда серия пенальти.

– А если и по пенальти ничья?

– Тогда решим на кулаках, – вмешивается Мистер Пропер, принимая боксерскую стойку.

Докторишка хватает его за ухо и выкручивает, пока тот не падает на колени.

– Если и по пенальти будет ничья, – отвечает он, пока Мистер Пропер трет покрасневшую мочку, – серия продолжится, пока одна из двух команд не ошибется, а другая, соответственно, не выйдет вперед.

– А что такое штрафная площадь? – спрашивает Нунциата.

– Вот это, – мелом, который он, должно быть, стянул в изоляторе, докторишка рисует перед воротами полукруг.

– Выйдет ли что-то? – Сандротто хватается за голову. – С победой выйдет ли что-то? Выйдет что-то?

– В ходе игры, – добавляет докторишка, примериваясь к уху Мистер Пропера, – нельзя никого бить, пинать, толкать, кусать… иначе это фол, и я свистну штрафной, – он снова свистит.

– Мне, мне, мне, – болбочет Вечная-Подвенечная, пытаясь стянуть с его пальца обручальное кольцо.

– С тобой, Кармела, мы поженимся, когда «Наполи» завоюет скудетто[14]! Ну, все поняли правила? Самое главное: играем не для того, чтобы победить, а для того, чтобы научиться что-то делать вместе, трудиться ради единой цели, выработать общую стратегию. Вопросы есть? Или начинаем?

– Только один, – поднимаю руку я.

– Что тебе, малышка?

– А Гадди в курсе?

Докторишка не отвечает.

– Выберите, как будете зваться, – командует он.

– Так у меня вроде есть имя, – не соглашается Мистер Пропер.

– Ага, Мистер, и даже прозвище, – поддевает его Сандротто, за что получает тычок.

– Не глупите, речь о названии команды, – вмешиваюсь я. Все молчат, как воды в рот набрали. – Ну, смотрите: «Интер», «Наполи», «Виртус», «Салернитана», «Юве Стабия», «Реал Бинтоне»…

– Но выйдет ли что-то, если сами придумаем? – интересуется Сандротто. – Как, выйдет что-то?

– Да сколько угодно, давай! Только чур до вечера не думать!

– Тогда мы будем «Пари Сан-Дженнаро»[15], – усмехается Мистер Пропер.

– Что ж, справедливо, ведь для победы в самом деле нужно чудо… – докторишка аплодирует, а следом за ним и мы с Нунциатой и Альдиной.

– А мы тогда будем «Патетика Мадрид»! Мой муж обожал футбол, – хвастается Маппина.

– «Патетика»? Разве не «Атлетико Мадрид»? – робко переспрашивает Сандротто.

– В вашем случае «Патетика» подходит куда лучше, – прерывает его излияния докторишка. – Так, все по местам и приступим!

По дорожке к нам спешит мужчина в солнечных очках и с фотоаппаратом на шее.

– Кавалерия, как обычно, вовремя, Альфредо, – приветствует его докторишка.

– Имей совесть, Фаусто, я колесо пробил…

– Дамы и господа, позвольте представить вам Альфредо Квалья, в чьей трудовой книжке написано «журналист»!

– Ненавижу журналистов! – возмущается Мистер Пропер. – Чушь сплошную пишут! Не хотел я травить тетю Титину соляной кислотой! Не хотел – и точка! А того подлеца, что это написал, прямо в редакции отметелю, как отсюда выйду! Может, вы его знаете? Звали его… Не помню, как его звали, но уж коли я его встречу, то узнаю, а там поглядим…

– Что скажешь, Альфредо? Это не твой приятель? – шутит докторишка. – В таком случае можешь принять удар на себя, а после передать коллеге…

– Не трать мое время, Фаусто! Я ведь здесь по работе! Ты позвал меня задокументировать величайшую революцию в отдельно взятой психушке, но пока я вижу только капельницы, катетеры и полусдутый мяч.

– Погоди, увидишь все, что нужно. Отличная статья выйдет, еще спасибо скажешь!

– Ладно. Гимн петь будут или так начнем?

Доктор хлопает его по спине и дает свисток. Мы тут же разбегаемся по полю кто куда. Только Маппина, схватив мяч, прячет его под майку и бросается к воротам.

– Ногами, не руками! Ногами! – кричит докторишка. – Вот что ты будешь делать, а!

В итоге мяч оказывается в ежевичнике. Сандротто пытается вытащить его носком кроссовки.

– Да руками, а не ногами! Руками! – кричит ему докторишка.

– Ногами, руками… Это что, тарантелла? – возмущается Маппина. – Совсем с ума посходили!

– Полевые игроки – ногами, вратарь – руками. Поняла? – и он дает свисток о возобновлении игры.

– Выйдет что-то! Выйдет что-то! – Сандротто выбрасывает мяч в поле, прямо в ноги Новенькой. Но та продвигается вперед не быстрее улитки, и я в подкате успеваю его перехватить, отпасовав на Нунциату, а уж она прикладывается что есть силы. Мяч взмывает в воздух, до самых верхушек деревьев. Мы стоим, задрав головы кверху, ослепленные солнцем, – все, кроме Альдины, собиравшей в сторонке ромашки. Когда мяч начинает снижаться, она, единственная, кто хоть что-то видит, несется обратно на поле. Мяч падает ей на голову, отскакивает и парашютиком попадает точно в воображаемые ворота позади Сандротто. У всех замирает дыхание. И тут докторишка свистит. Гол! «Пари Сан-Дженнаро» выходит вперед, мы с Нунциатой бежим обнимать Альдину, а Мистер Пропер с такой силой лупасит по стойке для капельниц, что она падает на газон.

– Нечестно! Ногами считается, руками считается, головой – не считается! – жалуется Сандротто, хлопая себя по лбу.

– Головой тоже считается, как и любой частью тела, кроме рук, – объясняет докторишка и, подобрав мяч, снова устанавливает его на центр поля.

Альдина, улыбнувшись, поднимает палец:

– Без рук я не чувствую пут и в завтра могу упорхнуть, – декламирует она на бегу.

– Ничего не выйдет! Ничего не выйдет! – стонет Сандротто, опускаясь на траву.

Докторишка дает свисток, и игра возобновляется. Я отбираю мяч, пасую Нунциате, та принимает его пяткой, но тапок соскальзывает у нее с ноги и по длинной дуге вылетает за пределы поля. Жилетт, поставленная там линейной, вместо прямых обязанностей изучает собственные ногти, после чего, по очереди засунув каждый палец в нос, достает козявки. Новенькая, воспользовавшись заминкой, бросается в атаку. Ее останавливает Альдина, которая пасует Нунциате, Нунциата – мне, я – снова Нунциате, и вот она уже выходит на ворота. В полуметре впереди маячит только Вечная-Подвенечная, которая до сих пор одиноко стояла в углу поля, не принимая участия в игре. Нунциата глядит на Мистера Пропера, Мистер Пропер – на Нунциату, оба они – на Вечную-Подвенечную, а та молниеносным движением стягивает трусы и принимается носиться по полю, светя подружкой.

– Ледяной воды ей, ледяной воды! – кричу я.

– Фол, фол, – вопит Сандротто.

– Да какой еще фол? – хохочет докторишка. – Глаза разуй!

За возникшей на поле суматохой никто не замечает, как Новенькая отбирает мяч у Нунциаты и потихоньку, за сто муравьиных шагов, приближается к воротам Мистера Пропера, пока наконец Королева Королевишна бессильным ударом с носка не отправляет мяч в несуществующую сетку. Гол. «Патетика Мадрид» сравнивает счет.

Докторишка свистит, Вечная-Подвенечная опускает сорочку, прикрывая стыд, Маппина бежит обнять Новенькую, а та, не желая, чтобы ее трогали, припускает в противоположную сторону.

Линейная судья Жилетт указывает на часы, предупреждая, что до конца осталось всего несколько минут. Игра возобновляется. Из открытых окон слышны аплодисменты чокнутых, а также нескольких надзирательниц и медсестер, остановившихся посмотреть соревнование. И я вдруг чувствую себя по-настоящему важной, как если бы победа или поражение действительно зависели от меня. Ведь возможность что-либо изменить уже делает тебя немного свободнее. Я несусь по полю, впервые с момента рождения ощущая нестерпимое желание бежать, бежать вперед, без остановки, за серую сталь решеток, продолжая пинать мяч, чтобы он с каждым ударом катился чуть дальше, чтобы увидеть, насколько «чуть дальше» простирается мир, как просторна эта тюрьма для не-чокнутых. Но только я выхожу один на один с Сандротто и выцеливаю ворота, как вижу у него за спиной Башню Буйных. Поднимаю глаза в надежде увидеть Мутти, теряю концентрацию – и тут же получаю удар в лицо. Острая боль, ноги подкашиваются, я мешком валюсь наземь.

– Фол, фол! – слышу я чей-то крик, когда, придя в чувство, открываю глаза. И непонимающе переспрашиваю:

– Так и что мне теперь делать?

– Я по мячу попасть хотел, а не по человеку, – со слезами на глазах оправдывается Сандротто. – Тем более по женщине.

– Считаешь, это похоже на мяч? – орет Мистер Пропер, тыча мне в скулу. – Ты ей локтем в лицо засадил!

Ощупав щеку, я вижу на пальцах кровь, но боли не чувствую.

– Ты разве не на воротах стоял? – так и не придя в себя, спрашиваю я Сандротто.

– На последние минуты в поле вышел. Ногами ведь считается, верно? В воротах – руками, на поле – ногами, – он с тревогой косится на докторишку.

– Бывает, парень. Такие штуки помогают справляться с агрессией, гневом, неудовлетворенностью. Футбол – это ведь метафора войны: две противоборствующие армии борются за чужую территорию. Почти как в жизни, только без сопутствующего ущерба. Как говорится, ничего лишнего.

– В жизни не даст мне лишнего могучая воля Всевышнего, – кивает Альдина, подняв палец.

– Малышка, ты там как? – спрашивает докторишка и, не дожидаясь ответа, продолжает: – Пенальти пробить сможешь?

Еще раз ощупав окровавленную щеку, я мотаю головой.

– Не волнуйся, это все пустяки, – успокаивает меня он. – Жилетт, будь добра, принеси тампончик со спиртом.

Та снова оглядывает ногти, возводит очи горе и, ворча: «Хватит уже с нее спирта», – отворачивается.

Докторишка, ничуть не смутившись, достает из кармана брюк надушенный белый платочек с вышитыми красными буквами ФМ. Я чувствую запах миндального молока, как у Сестер-Маняшек по воскресеньям. Когда он, нагнувшись, прижимает гладкую ткань к моему лицу, я закрываю глаза и готовлюсь к боли. Но нет: руки у докторишки нежные.

– Итак, – спрашивает он, врачуя мне щеку, – кто исполнит решающий пенальти? Мистер Пропер парировал удар, Альдина забила гол, Эльбе разбили лицо.

Все, задержав дыхание, опускают глаза.

– Хочешь пробить, Нунциата? Что скажешь? Справишься?

Нунциата делает шаг вперед. И тут же прячет левую руку в карман платья, так ее трясет. Будь здесь Гадди, уже назначил бы ей пару свечек «Брономила». Но здесь только докторишка, а он – не Гадди! Не вождь Полумира!

Сандротто, широко расставив ноги, замирает между брошенными на газон тапочками, вскидывает над головой руки, растопыривает пальцы. Против солнца он похож на раздавленную лягушку. Тремор Нунциаты распространяется по всему телу. Сандротто тоже дрожит, но как-то иначе – переминается с ноги на ногу и бормочет: «Выйдет что-то? Выйдет что-то? Выйдет что-то?» Зрители наблюдают молча, словно мы не во дворе Полумира, а на настоящем стадионе, из тех, что видишь по телевизору, на настоящем финальном матче Чемпионата мира, где играют вовсе не «Пари Сан-Дженнаро» против «Патетики Мадрид»! На какое-то мгновение, как раз чтобы докторишка успел поднести к губам свисток, мы воссоединяемся с другой половиной мира.

И вот звучит сигнал. Сандротто начинает подпрыгивать на месте. Нунциата, коснувшись мяча носком левой ноги, делает три шага назад, два вперед, качается сперва в одну сторону, потом в другую и в конце концов падает. Ее лицо багровеет, язык западает, руки и ноги трясутся, как сбесившийся миксер. Жилетт бросается к ней, вытаскивает язык и удерживает Нунциату, чтобы та не билась головой об газон. Мистер Пропер бежит к мячу, рассчитывая вероломно пробить по воротам, но Сандротто ставит ему подножку и сам падает сверху. Пока Мистер Пропер, рыча, словно дикий зверь, мутузит Сандротто, прибежавшие медсестры уносят Нунциату. А мы все стоим и ждем пенальти, который никогда не будет пробит, в матче, который уже никогда не закончится.

13

Правило номер ноль: все – счастье, все – боль.

Через два дня вернулся Гадди, и с тех пор ни тебе больше спичек, ни мяча, ни докторишки. За окном наступила зима, дни стали короче, хотя в Полумире время года только одно – сезон ожидания. Новенькая снова укрылась под одеялом, она ждет следующего приезда матери, а та все не едет. После первого раза появилась еще раза три – и пропала. Садилась на край кровати, брала пальцами-в-кольцах ложку и целый вечер тратила на то, чтобы опорожнить тарелку в рот дочери. Уходя, она казалась на целый год старей, а ее кожа, как я отметила в «Дневнике умственных расстройств», все активнее покрывалась красными пятнами крапивницы. Это нервное. Будь здесь Гадди, мы бы с ним живо прописали ей по таблетке «Либриума» утром и вечером. С каждым посещением Новенькая набирала вес, а ее мать – теряла. Так бывает, когда играешь с двумя мешками, перекладывая из одного в другой: один наполняется, другой, обмякнув, оседает на пол. Когда я в последний раз видела мать Новенькой, одежда на ней просто висела. Мне стало ее ужасно жаль, и я загадала, чтобы она больше не приходила. Так и случилось. Неизвестно, почему я этого хотела: может, потому что ее надо было спасать, тем или иным способом. А спастись можно только в одиночку. Или, может, потому что, как всегда говорила Сестра Никотина, я ужасно испорченная.

Не знаю, вернулась ли мать Новенькой в свои былые размеры, но абсолютно уверена: с тех пор, как она перестала нас навещать, тарелка всегда оставалась полной, а ее дочь стала чахнуть.

Сегодня с утра она позволила снова вставить себе в нос трубку, потом вытянулась во весь рост, завернулась в серое одеяло и больше не произнесла ни звука. А помнишь тот наш матч? Не отвечает. Хочешь, дам тебе пока супу, а как погода будет получше, возьмем Сандротто, Мистера Пропера, и докторишка опять выведет нас во двор? Новенькая молчит – наверное, понимает, что это вздор, поскольку с того дня, как у Нунциаты случился приступ, мяч так и лежит на лужайке, а докторишку никто не видел.

С возвращением Гадди Полумир словно бы тоже вернулся в прошлое. Нам наконец-то удалось избавиться от этих экстремистов, что получают диплом, надевают халаты и считают себя врачами, заявил Гадди. Сам-то он начал работать еще в эпоху Двадцатилетия[16], и до сих пор дело шло гладко. Крамолу следует изгонять теми же методами, что и в те благословенные времена, ежедневно повторяет он, сильнее обычного хмуря сросшиеся брови: электрошоком. Террористы и базальянцы[17] все одним миром мазаны. Численность «Красных бригад» растет, а честные люди гибнут: бедняга Альдо Моро[18]!

– А этот Альдо Моро случаем нашей Альдине не родственник? – для очистки совести спросила я Гадди.

– Что ты, что ты! Уж эта мне девиантная террористка! – буркнул он и ушел изрядно сердитый: на меня, на крамольных базальянцев, на докторишку. И он прав, ведь желание докторишки менять правила ужасно всех бесило. Одна Златовласка грустит, что его больше нет, и ходит теперь, стянув волосы в пучок, а шампунем «Джонсонс беби» не пахнет.

Новенькая, чья койка рядом с моей, глубоко вздохнув, укутывается еще сильнее, пока не становится похожа на личинку шелкопряда, ждущую в своем коконе превращения в бабочку.

Нунциате уже лучше. Альдина обвинила ее в симуляции с целью прервать матч и тем самым выиграть время. Нунциата со злости изорвала ее тетрадку со стихами, но Альдина лишь покачала головой, рассмеялась, подняла указательный палец и продекламировала:

Ты можешь сорвать лепестки, но не их аромат,

Ты можешь выдрать страницу, но не стихи.

Потом собрала клочки бумаги и посыпала ими голову, как конфетти.

Маппина стащила у Выдры, медсестры-вонючки, дешевый браслет, а когда Жилетт ее застукала, протянула вперед руки и выкрикнула: «Я объявляю себя политзаключенной», – как ее научила Альдина, после чего они вместе запели «Интернационал». Жилетт попыталась ее поймать, но Маппина бегала от нее по всему отделению, вопя во все горло: «Заводы, фабрики, палаты – все нашим создано трудом». И тут из коридора послышался голос:

– Вашим трудом? Да вы в жизни и пальцем не пошевелили!

– Докторишка вернулся! – закричала Маппина и, стянув браслет с запястья, с улыбкой вручила ему, после чего повисла у докторишки на шее. Должно быть, сам Бог недугов, тот, кто дарит людям боль, помог ему вернуться. А может, Гадди простил его за организацию Чемпионата мира среди чокнутых.

При виде этого человека у меня колет сердце.

– Тебе что же, вернули лицензию? – интересуюсь я, желая обратить на себя внимание.

– А ты еще здесь? Неужто не выгнали?

Халата на нем нет, и на первый взгляд – все тот же шут гороховый, словно никуда и не уходил. Но он изменился: лицо осунулось, а над уголками рта проявились вертикальные морщинки, которых я раньше не видела, будто он три недели кряду ел навозную похлебку.

– Пока здесь моя Мутти, я тоже здесь.

– Выбрось уже эту фантазию из головы, малышка.

– Я точно знаю, что она не умерла.

– Гадди говорит иначе. И ты, называющая его «вождем Полумира», ему не веришь?

– Гадди – не Господь Бог.

– Похоже, ты в мое отсутствие успела стать базальянкой, – улыбается он. – И потом, даже если бы все было именно так, как ты говоришь, тебе все равно не следовало бы здесь находиться. Мы не можем лечить детей вместо родителей.

Я закрываю уши ладонями, как это делала Мутти, когда мы играли в «Немое кино», и напеваю, сперва тихо, потом все громче и громче: мама – псих и дочка – псих, психи – вся семья у них, мама – псих и дочка – псих, психи – вся семья у них. И повторяю, повторяю, повторяю это во весь голос, пока в дверях не появляется Лампочка.

14

Снег я раньше видела только в документалках по третьему каналу, но однажды он пошел и здесь, в Полумире. Снизу донеслись какие-то звуки, непохожие на привычные вопли и стоны чокнутых, очнувшихся от неестественного сна, вызванного Серым леденцом. Нет, это были легкие, счастливые возгласы, звоном множества колокольчиков перелетавшие из палаты в палату, от одного окна спальни к другому.

Я тоже выглядываю на улицу и вижу, как он падает, невзирая ни на какие решетки, и оседает повсюду невысокими сугробами. Снежинки на вид куда легче и неспешнее, чем в рождественских фильмах, и мне сразу хочется залечь в спячку и проспать так всю зиму.

Кошки Полумира, прижавшись мордочками к стеклам, глядят на белые хлопья, что сыплются с неба и мягко опускаются на землю. Снег сглаживает углы, унимает гнев, утишает сердца. Как в Альдининых стихах, только взаправду. Хотя, возможно, между стихами и правдой большой разницы нет.

Я тычу Новенькую пальцем:

– Вставай, снег!

Она не отвечает, только неторопливо, словно в замедленной съемке, прикрывает один глаз, как будто сейчас даже тик стоит ей невероятных усилий. Что я воспринимаю как «нет».

Наверное, ты уже видела снег, не унимаюсь я. Должно быть, тебя возили туда, где его много, может, ты даже надевала лыжи и спускалась по склону горы, оставляя позади длинные белые полосы-следы, какие я видела в фильме. А вот для меня это нечто новое, хотя, как я уже говорила, в Полумир рано или поздно приходит все, и есть ли смысл суетиться, если жизнь так или иначе сама до тебя доберется? Тем более что для снега нет разницы, внутри или снаружи: он падает куда пожелает.

Новенькая поворачивается на бок, возможно, хочет выглянуть наружу, но нет, глаза-то закрыты. Трубка выскакивает из носа, и мне приходится вставлять ее обратно, что я делаю не менее пятнадцати запятая шести раз в день. Им бы не выгонять – приплачивать стоило бы, чтобы я осталась, у меня ведь среди медсестер самый большой опыт. Остальные уходят, стараются поскорее сбежать, подыскать местечко получше этого. Или мужа, с которым соединяются священными узами сумасшедшего дома.

Новенькая все молчит. Вот уже много дней от нее или, скорее, от того, что от нее осталось, не слышно ни звука. Снаружи доносятся шум, крики. Подойдя к дрожащему от холода стеклу, я замечаю внизу, во дворе, Мистера Пропера, Сандротто и других мужчин, которых раньше не видела: головы задраны к небу, ноги оставляют в снегу ямы, глубокие или не очень, в зависимости от веса. Да еще Наня-собаня роет белое лапами, все еще надеясь учуять запах своих пропавших щенков. Она ведь из тех, кто не сдается. Есть и кошки из других отделений: стоят, кутаются в шарфы и одеяла.

Заслышав шаги в коридоре, я оборачиваюсь и утыкаюсь прямо в Жилетт, входящую к нам в сопровождении Златовласки.

– Пока начальства нет, ему вечно приходят в голову всякие чудные мысли, но услышишь, что будет, когда директор вернется! Вышвырнет его, откуда пришел, и на сей раз надолго.

Но докторша ей не отвечает, а объявляет на все наше отделение:

– Накиньте на себя что-нибудь и спускайтесь во двор. Доктор Меравилья хочет показать вам снег: давно его столько не выпадало.

– Вот заболеют они, – ворчит Жилетт, – а нам потом расхлебывай. Ему-то и горя мало: смеется, шутит, танцует, орет. Чужие проблемы его не касаются. Тюрьма по нему плачет!

– Хватит, – обрывает ее Златовласка. – Я и сама не припомню такого снегопада. Доктор Меравилья прав: это исключительное событие, а жизнь состоит не только из правил, но и из исключений.

– Ну да, и когда это он ошибался, – вполголоса бормочет Жилетт, но ее собеседница делает вид, что не слышит.

Мы гуськом спускаемся следом за ними. Чем дальше от палаты, тем холоднее становится воздух. Я чувствую, как он кусает меня за руки, за ноги, за кончик носа. Докторишка ждет снаружи, вместе с остальными. Я никогда еще не видела столько чокнутых одновременно, здесь все отделения сразу: мужчины, женщины, Тихие, Полубуйные, Буйные бродят по двору, задрав головы к серому небу. Кто-то, желая попробовать хлопья на вкус, разевает рот, кто-то, улегшись на мягкий белый матрас, машет руками и ногами, делая снежных ангелов. Беззубый старик молча плачет. Ни у кого не достает духу нарушить тишину, никто не стонет, не кричит, не смеется, не болтает. Альдина с поднятым пальцем замерла в углу, но с губ не слетает ни слова: должно быть, где-то внутри нее незримой рекой льются стихи. Маппина, опустившись на четвереньки, пытается набить в карманы как можно больше снега, но снега у неба много, всего не украсть. Вечная-Подвенечная, слепив тиару, надевает ее на голову. Это самый чистый белый цвет, каким она когда-либо украшала свое воображаемое бракосочетание. Мистер Пропер катает снежки и бросает их в Сандротто: тот пробует уклоняться, падая в сугроб, потом решает бросать снежки обратно, но они рассыпаются у него в руках, и ему приходится все начинать сначала. Выйдет что-то, выйдет что-то, бормочет он под градом белых снарядов.

Нунциата скатывает большой ком, отходит на пару шагов, прицеливается и что есть силы бьет по нему ногой: похоже, думает перебить так и не исполненный пенальти. Но от ее удара ком разваливается, опять обращаясь в прах.

Докторишка переходит от одной группы чокнутых к другой, за ним, ни на миг не теряя его из виду, следует Златовласка. Сегодня он тоже молчалив, но улыбается.

Будь здесь Гадди, мы сидели бы под крышей, смотрели «Счастливые дни», глотали Красные или Синие леденцы, писались под себя, спорили с пятнами на потолке, глядели на несуществующие листья, пытались угнаться за временем… Но Гадди нет: я слышала от Жилетт, что его машина застряла где-то в снегу. А раз вождя нет, Полумир принадлежит мне одной, так что сегодня поистине Счастливый День! Заметив одно местечко во дворе, где снег похож на сметану, как в той рекламе: «Сюзанна-сметана! Питупитум-па!», – я подхожу ближе, зачерпываю немного пальцем поглубже и кладу в рот. Нет, на сметану не похоже, на вкус – вода водой, пресная и холодная. Я зачерпываю еще немного, даю растаять на языке, чувствуя, как ледяные крупинки скатываются прямо мне в горло. И вдруг в толпе бездомных кошек замечаю ее.

15

Она идет, едва заметно качая головой, словно упрекая снежные хлопья в нерасторопности. Сердце колотится, как заведенное: я ведь знала, что права, что она по-прежнему здесь, что ждет и никогда меня не оставит. Деревце, которое мы посадили, укрыто снегом, но оно живо. То, что мы любим, не исчезает, оно растет и ждет.

Не сводя с нее глаз, я иду следом, хочу бежать, но на каждом шагу проваливаюсь в снег и в итоге ползу, словно в замедленной съемке, словно во сне, словно ноги налиты свинцом. Но я иду, иду, и чем ближе подхожу, тем яснее узнаю ее, ее глаза, нос, рот, уши, подбородок. Все, все осталось таким же, каким было, каким отложилось у меня в памяти, только выцвело немного, будто ее вымыли с хлоркой и черты лица чуть расплылись. Моя Мутти снова предстает передо мной спустя шесть лет, хотя сейчас это бесконечное ожидание кажется всего лишь несколькими мгновениями. Сейчас мы обнимемся, и она сделает мне фыр-фыр в шею, хотя я выросла, и у меня каждый месяц идет кровь, так что я теперь сама себе часы, ведь сквозь меня идет время. Мы пойдем смотреть «Лодку любви», станем напевать темы из мультиков и рекламных роликов, играть в «Немое кино» и рифмовать цифры, отправимся в долгое-долгое путешествие на спине Мессера Дромадера и вернемся в оранжевую Германию, поднявшись по реке, ведь реки не остановишь.

Правило номер один: для нас с тобой мир един.

Правило номер два: любовь всегда жива.

Правило номер три: в глаза мои посмотри.

Я заглядываю ей в глаза, но ответа в них нет. Протягиваю руку – она вздрагивает, отступает, не хочет, чтобы ее трогали.

Правило номер пять: мне столько надо сказать!

Открываю рот, но слова не желают выходить. Тогда я улыбаюсь и, шевеля губами, как в нашей игре в «Немое кино», зову ее: моя Мутти.

Правило номер семь: мой мир разрушен совсем.

Она растерянно глядит на меня, отступает на шаг, потом еще и, запутавшись в длинном пальто, беззвучно падает ничком.

Правило номер ноль: все бело, все черно ль.

Это я, Мутти, я, Эльба, твоя северная река. Я так долго тебя ждала, но теперь нам пора идти, дай мне руку, говорю я ей, но она не двигается и выглядит смущенной.

– Кто здесь? Кто вы? – во взгляде непонимание.

– Это я, Эльба, твоя дочь!

Она изумленно улыбается:

– Вы ошибаетесь, синьора, у меня только одна дочь, и она здесь, со мной, как всегда, – и указывает на старуху, кружащую рядом.

Старуха кивает, но это не считается, она ведь и раньше кивала, и наверняка кивает целыми днями, а может, и ночью, потому что те, кто совсем выжил из ума, все такие, потому что с ними и не поговоришь даже, потому что они перешли черту и возвращаться не хотят, безумие – их единственная сила, и ничего другого не остается, кроме как привязывать их к койкам, бить наволочками или током, пичкать Красными или Синими леденцами, а то теми и другими сразу, но это только Гадди может назначить, потому что Гадди – Господь Бог, что правит миром, даже если для всех остальных, тех, кто живет за воротами, это лишь Полумир. А докторишка ничегошеньки не знает ни обо мне, ни о моей Мутти, ни о Новенькой, ни о беззубой старухе, что вечно кивает и считает себя ее дочерью. Так что же мне остается? Я давлю на газ, как тот псих на шоссе, и на полной скорости лечу по встречке. Раз уж я собираюсь оставаться здесь, то только чокнутой, ведь если Мутти больше меня не узнает, жить мне незачем.

Я развязываю шнурки, не спеша снимаю ботинки, сперва один, затем другой, следом носки, уже мокрые от воды, просочившейся сквозь стертые подметки. Медленно погружаю ноги в снег, чтобы тело успело застыть, пока холод не доберется до мозга. Женщина, бывшая когда-то моей матерью, глядит непонимающе.

– Королева Королевишна, – шепчу я. – Королева Королевишна, сколько шагов мне назначишь, чтобы до замка добраться, не смеясь и не плача?

Сбросив пальто на снег, я высвобождаю из петель пуговицы, снимаю кардиган и блузку. Холод, охвативший меня, ранит не так сильно, как глаза Мутти: безразличные, отстраненные.

– Королева Королевишна, – начинаю я снова, чуть громче, – сколько шагов мне назначишь, чтобы до замка добраться, не смеясь и не плача?

Старуха, которую она зовет дочерью, мелко кивает.

– Сотню? – кричу я. – Сто муравьиных? Двести слоновьих? Тысячу газельих?

Вокруг меня уже толпа. Жилетт рвется вперед, расталкивая Буйных, надеется меня поймать, но я ускользаю.

– Один, два, три запятая пять, четыре… – я бегу и считаю шаги, бегу и считаю, чтобы успеть добраться до своей Королевы Королевишны, успеть войти в ее замок. – Пять, шесть запятая три, семь, восемь… – У ворот я останавливаюсь и, прижавшись к ним, стягиваю трусы и майку. Я обнажена, весь стыд наружу, но мне не стыдно, я уже ничего не чувствую, только снег, что продолжает бездумно падать, как будто у меня по-прежнему есть мать, как будто на мне осталось еще хоть что-то, кроме кожи. – Девять, десять, двадцать, пятьдесят, сто…

Я бегу и считаю, считаю и бегу. Жилетт бросается за мной, но поскальзывается на льду, и это ее замедляет, а я, босиком, словно парю на облаке. Ноги тонут в снегу, я уже не чувствую ни пальцев, ни даже пяток, но от этого только легче, и все вокруг кажется таким восхитительным, таким чудесным: мерзлые белые хлопья на теле, беззубые десны старухи, летящие вслед крики, радостные или тоскливые. Это полная отрешенность, и пока я живу, пока дышу, она пребудет со мной. Вокруг слышны голоса, они о чем-то просят, должно быть, остановиться, сдаться, но это невозможно, ведь я – великая северная река, а реки не остановишь. Подняв голову, я вижу Новенькую, что наблюдает за всем происходящим из-за оконной решетки. В ее глазах улыбка, ведь пока я хотела развернуть ее, отправить на нужную сторону дороги, она уже радостно гнала по встречке.

Отсчитав тысячу шагов, я падаю, руки и ноги сразу засыпает хлопьями, снег набивается в рот, в уши и впадину между ног, скапливается под мышками и даже в пупке.

– Ну и упряма же ты, малышка, – слышу я, бессильно распластавшись по льду. – Как мне теперь тебя выгнать? Надо же так хотеть всегда оставаться правой!

Его обжигающие пальцы касаются моей щеки, но единственная рука, которую я сейчас хотела бы ощутить на лице, принадлежит женщине, уже не помнящей, как меня зовут.

Я так замерзла, что почти не замечаю наброшенного на плечи пальто. Потом меня приподнимают, переворачивают на спину, и ветви деревьев вдруг кажутся ближе. Что-то тонкое, серое, высовывается сквозь решетку на окне нашего отделения – это рука Новенькой. Видишь, говорю я ей снизу, докторишка и меня взял в невесты, совсем как тебя. Вот только мама ко мне не приедет и не станет кормить с ложечки.

На лестнице к нам присоединяется Лампочка. Докторишка на секунду останавливается, и я, закрыв глаза, погружаюсь в сон. А когда проснусь, все вокруг в самом деле будет бело. Ждать мне больше нечего.

Часть вторая

31 декабря 2019 года

16

Такой она мне сегодня и приснилась.

Распростертой в снегу, как ненужная, брошенная вещь. Навязчивый сон, синьора Локателли, понимаете? Не хотите поделиться своими? Ладно, может, на следующем сеансе, а пока послушайте. В психотерапии умение слушать имеет основополагающее значение. Терапевт говорит, а пациент терпеливо ждет, и никак иначе. Но, возможно, хотя я занимаюсь этим уже пятьдесят лет, вы знаете лучше? В целом, как уже было сказано, навязчивые сновидения – это наши неразрешенные проблемы, трещины в сознании, сквозь которые проникают отблески бессознательного. Как вам метафора? О, ничего особенного, это моя профессия.

Вопросы, которые мы ставим перед собой в течение дня, приходят к нам снова ночью, во сне. Быть может, именно поэтому в последние три года, примерно с тех пор, как я в последний раз о ней слышал, она стала сниться мне чаще. Я и по сей день вижу ее пятнадцатилетней, какой встретил впервые, приехав в Бинтоне в качестве «докторишки» – так она меня называла. И начинаю пересказывать эту историю с самого начала, снова и снова, пытаясь сложить кусочки головоломки воедино, чтобы спасти с тонущего корабля памяти хотя бы какие-то остатки воспоминаний. Но прошлое – материя рыхлая, нестабильная, меняющая форму и плотность в зависимости от времени, настроения и упорства, с которым мы готовы цепляться за воспоминания. Тогда я обращаюсь к старым фотографиям, газетным вырезкам, открыткам, которые она более двадцати лет присылала мне на день рождения, строго по одной в год, в ответ на мои бесконечно длинные письма. Впрочем, писать она никогда не любила: говорила, от писанины только худеешь.

Что? Вам тоже случается забывать? Это естественно, синьора: обмолвки, умолчания, оговорки, ложные воспоминания, рассеянность, ошибки… Не волнуйтесь, в этом нет ничего странного. Вернемся, однако, ко мне. Моя память теперь напоминает дорогу, время от времени внезапно прерываемую глубокими трещинами. Во сне все обычно кажется ясным, и, просыпаясь, я чувствую, что практически нащупал недостающий кусочек мозаики. Но все смешалось, и на своем месте уже ничего не найти.

Вы правы, синьора Локателли: это ваш час психотерапии, и именно вы должны были рассказывать мне. Что ж, значит, в конце сеанса я выплачу вам причитающееся, согласны?

Да, сейчас вы видите перед собой дряхлого психоаналитика с пожелтевшими от никотина усами: отзывы хорошие, но выглядит не очень. И все же, дражайшая синьора, я был среди тех немногих, благодаря кому решетки психиатрических лечебниц рухнули. Не знаю, спас ли я чью-нибудь жизнь, за это не поручусь, но кое-кому определенно дал второй шанс. Вот потому-то я и рассказываю вам об Эльбе, совсем еще юной пациентке, которую мне удалось вытащить из Бинтоне, где в окружении сумасшедших прошла вся ее жизнь. В тот день, когда я впервые увидел эту девчонку, она, представьте себе, пыталась поджечь спальный корпус! Но неужели же ей суждено было остаться в этих стенах навсегда?

Взгляните на фотографию, я отыскал ее сегодня утром: это я со своими чокнутыми, снято в лечебнице. Теоретически, по закону, все подобные заведения уже должны были быть закрыты, но на практике еще существовали, так же как варварский электрошок, инсулиновая кома, смирительные рубашки и ограничение подвижности, долгое время практиковавшиеся весьма произвольно.

На обороте – дата, 1982 год, видите? Раньше непременно указывали дату и место, это сейчас все в облаке. «В тучке», синьора, как объяснил мне внук. Этому шалопаю всего семь лет, но он уже столько знает! Говорит, наши фотографии хранятся в «тучке». Эта, правда, лежала в шкафчике в ванной: уж и не знаю, как она там очутилась, у наших домов свои способы хранить воспоминания. Знаете, в определенном возрасте дома полны сюрпризов. Встаешь с кресла, чтобы выключить конфорку на кухне, – и начинаются искушения, как у Христа в пустыне. То непонятный шум в коридоре, то мокрое пятно, расползающееся по потолку, то звенит телефон, требуя прослушать очередную рекламу: не знаю, случалось ли с вами такое… То голоса во дворе, то подозрительный кашель, то нужно заново пересдать анализы… В общем, сбиваешься с пути истинного, забываешь о кухне, о конфорке и даже о себе самом. А три четверти часа спустя чувствуешь запах гари – и прощай соус. Простите, отвлекся.

Во времена оны память у меня была железобетонная. Диагнозы пациентов, дозировки лекарств, мельчайшие подробности их раздерганных жизней, номера телефонов друзей и даже случайных знакомых, имя, фамилия, запах каждой женщины, которую мне посчастливилось любить… А теперь я блуждаю по дому, вымаливая обрывки воспоминаний, слушаю чужие рассказы, стараясь не вызвать подозрений относительно своего неврологического состояния, и так мало-помалу восстанавливаю картину. А может, я потому все забывать стал, что в глубине души меня уже ничто не волнует. Это не с памятью проблемы, – с интересом. Поверьте, синьора, старость – та же бедность. Возможности стремятся к нулю, звонков, встреч становится меньше, а сводить концы с концами – всякий раз то еще приключение. Если вдуматься, забывчивость – это ведь последняя милость жизни, смягчение приговора, вынесенного тем, кто протянул слишком долго и нажил воспоминаний больше необходимого.

Утром вроде бы полегче, все на своем месте. Но чем дальше, тем сильнее сужается дорожка, и вот посреди ночи уже бродишь в поисках нужных слов, пижамы, ключа от входной двери, второго синего носка, сна, терпения, пачки сигарет, которую припрятал, чтобы время от времени, тайком от себя самого, покуривать. К вечеру я обращаюсь в младенца, теряюсь в собственном доме, не в силах вспомнить даже имя единственного внука, названного, кстати, в мою честь!

И что, спрашивается, делать? Сидишь тихонечко, зубришь, как перед экзаменом по анатомии. Но зубришь не названия костей, а предметы домашнего обихода: стул, ваза, мыло, вставная челюсть, средство от накипи. Наконец наступает день, когда ты уже не помнишь, зачем тебе все эти бесполезные названия. Не помнишь даже, зачем по-прежнему жив, и решаешь умереть.

Вот вам никогда не хотелось распахнуть окно и броситься вниз? Нет, синьора Локателли, это не предложение, обычное любопытство. Поскольку я об этом какое-то время подумывал. Если бы только не кот…

Да-да, синьора, я снова отвлекся, но сейчас перейду к сути. Кот на самом деле мне не принадлежит, он из тех, как сказала бы Эльба, кто не верит в право собственности на чувства, так что он – животное свободное. Но у нас есть своего рода джентльменское соглашение: он по утрам приходит меня будить и ласкаться, а я взамен кормлю его завтраком. С животными все просто, условия контракта предельно ясны. Кот гладит меня лапой по щеке, только подушечками, аккуратно, чтобы не поцарапать, лижет мочки ушей. Из всех существ на земле именно с ним у меня уже довольно долгое время самые близкие отношения романтического характера. У вас это место занимает золотая рыбка. Нет, что вы, я не нахожу в этом никакой сексуальной символики, и потом, простите, я не из тех психоаналитиков, кто проецирует ситуации и пытается вторгаться в ваш внутренний мир. Знаете, в чем состоит величайшая проблема нашего времени? Все хотят выговориться, но слушать не хочет никто, так что люди ходят к психоаналитику исключительно ради того, чтобы их хоть кто-то выслушал.

Но вернемся к коту. Я встаю, готовлю ему еду, брожу по дому, зубрю названия: дуршлаг, вешалка, кувшин. Какое, спрашивается, это имеет отношение к Эльбе? Самое прямое, поверьте. Сегодня я иду в ванную, открываю шкаф и обнаруживаю ее. Вот эту светленькую на фото, видите? Ее назвали в честь великой северной реки. Ну, и острова, конечно, но разве это важно? Это ведь совершенно разные вещи! Эльба родилась в психиатрической лечебнице, выросла среди чокнутых и Сестер-Маняшек. Нет, это не какой-то крохотный орден, это она их так называла. Нет-нет, синьора, Эльба была здорова, совершенно здорова. Насколько это вообще возможно для человека. И я хотел ее спасти, а в итоге потерял. Как и все, что любил.

Почему – уже и не вспомню: возможно, я слишком старался об этом забыть. Но скорее всего, это моя вина. Практически всегда это исключительно моя вина, понимаете? Семьдесят пять лет подряд – да-да, синьора, именно так. Как раз завтра исполняется. 1 января 1945 года: я родился под звуки выстрелов. Бомбежки недавно закончились, но на улицах продолжали стрелять, приветствуя наступление нового года. Грохот праздника и смерти смешались воедино, до полного душевного смятения. Мне рассказывали, что многие в этом состоянии неопределенности всю новогоднюю ночь провели в убежище – просто на всякий случай. Может, именно поэтому я в итоге и оказался среди чокнутых. Так вот, сегодня утром, наткнувшись на эту фотографию, я стал перерывать старые бумаги. И представляете, что выпало из подвесного шкафчика на кухне? «Дневник умственных расстройств». Его написала та самая светленькая девчушка, что притворялась сумасшедшей, поскольку считала, что другого места в мире для нее нет. Начинается он так:

Полумир – это психбольница, в которой много окошек,

И в окошках виднеются лица людей, похожих на кошек.

Эльба вообще любила все рифмовать, как любят все чистые души. Начав читать этот дневник, я словно двинулся вспять по шоссе времени. Помните тот старый анекдот про парня, выехавшего на А1 по встречке? Вы не смеетесь. Странно. Возможно, это симптом сопротивления терапевтическим отношениям, надо будет его проработать.

Ну-с, синьора Локателли, теперь перейдем к вам. Вы ведь пришли рассказать мне о своих проблемах, а я вместо этого пристаю к вам со своими. Чокнутый старик, болбочет и болбочет. Так что же побудило вас ко мне обратиться? Насколько я понимаю, вы страдаете паническими атаками. А также пограничным расстройством личности. Вы уверены? Кто ставил вам диагноз? Ах, «Гугл»… Может, он и лечение прописал? Дышать, освободить свой разум? Mindful[19] – это что? А, понимаю.

Наберитесь терпения, синьора Локателли, на сегодня довольно, сеанс окончен. Увидимся на следующей неделе в это же время. А пока, если вы не против, я вас оставлю: пойду покончу с собой.

17

Три колеса, два крыла, голень, две руки. Таковы последствия последнего визита юного шалопая. Внук вечно хочет что-нибудь делать вместе со мной, но я объясняю, что дедушка уже старенький, легко устает, ему быстро все надоедает, и юный шалопай, надув губу, уходит играть в одиночестве. Три дня назад его мать позвонила в домофон, известив о приезде, и, как обычно, умчалась, не сказав ни единого слова. Я открыл ему дверь и подождал, пока малыш поднимется по лестнице.

– Привет, Фаусто, – поздоровался он, с порога направившись к столу в кабинете, где я принимаю немногих оставшихся пациентов.

– Почему ты никогда не говоришь «дедушка»? – в который раз спросил я.

– Раз мама зовет тебя по имени, то и я буду, – он пожал плечами и, потянув за ручку выдвижного ящика, достал набор отверток и пинцетов, которые, как он теперь знал, там можно найти. Потом порылся в рюкзаке, который принес с собой, выложил на стол несколько разноцветных пластиковых фигурок с руками и ногами на шарнирах, полицейский фургон, три ярких игрушечных машинки. И сразу приступил к работе. Такой маленький, а уже настоящий мастер все поломать: должно быть, от меня эти способности унаследовал. С избыточной для ребенка столь юного возраста дотошностью он битых два часа потратил на то, чтобы разобрать каждую игрушку на части. После чего встал, накинул лямки рюкзака и устроился на табуретке у двери.

– Фаусто, ты что сидишь там в темноте, совсем один? – я так до сих пор и не привык называть кого-то своим именем. Особенно если адресат может похвастать отсутствием пары передних зубов да вздернутым веснушчатым носом в придачу.

– Маму жду, она сказала в пять. А сейчас без минуты пять. Ты, кстати, тоже зовешь меня Фаусто, почему мне нельзя?

На это у меня три весьма веские причины: во-первых, я твой дедушка, во-вторых, я уже старый, в-третьих, я Фаусто гораздо дольше тебя, мне и решать. Все это я подумал про себя, но говорить не стал. Только спросил:

– А хочешь, пока мы ждем маму, сходим поглядим, где у нас что растет?

Малыш даже не шелохнулся.

– Тогда, может, поищем кота?

Он не обернулся, но глаза на меня скосил. Потом встал и направился на кухню, где, как он теперь знал, шансов встретить его любимого зверька куда больше. Но только мы начали охоту на кота, как зазвенел домофон, и юный шалопай тут же бросился к двери, распахнул ее и понесся вниз по лестнице.

– Пока, Фаусто, – буркнул он на бегу.

– Пока, Фаусто, – ответил я, уже самому себе.

Ремонт после его отъезда, как обычно, на мне. Каждое утро я, вооружившись бифокальными очками, отверткой и пинцетом, сажусь на часок за стол и собираю воедино то, что он разобрал, дабы в следующую среду малыш нашел все в исходном состоянии, словно его маленькие ручки никогда не выворачивали эти пластиковые конечности и алюминиевые шестерни. Не знаю, в самом ли деле ему так нравится сидеть за моим столом и разбирать игрушки или он считает это нудной, но необходимой работой, ведь иначе до следующей недели мне просто будет нечем заняться.

С другой стороны, Эльба тоже говорила: чтобы не сойти с ума, нужно найти себе дело. И вот я, чтобы остаться в живых, каждый день затягиваю крошечные винтики. Упорно пытаюсь собрать россыпь деталей воедино.

Она даже в «Дневнике умственных расстройств» писала:

Каждый за жизнью тянется, даже последний пьяница.

В Полумире уныло до жути, хотя тоже ведь жизнь, по сути.

По правде сказать, жизнь она любила. Но та далеко не всегда отвечала взаимностью.

Я же, с тех пор как начал постепенно утрачивать фрагменты памяти, лелеял желание уйти пораньше и добровольно, прежде чем превращусь в жалкого старика, блуждающего по Позиллипо с трусами на голове, или окончу дни в хосписе, не помня даже собственного имени.

Ну, вот и все, последнее усилие – и голень Человека-факела на месте. Подвижность левой коленной чашечки Зеленого Фонаря изрядно пострадала, но с ним тоже все будет в порядке. И, в отличие от меня, безо всякой медицины: я-то теперь целыми днями только и делаю, что глотаю лекарства, мои часы отмерены таблетками и пузырьками. Да, я сдался на милость диктатуре жизни – и не умер. Ни от наркотиков, в наиболее подходящем для этого возрасте, ни от инфаркта, и бурю СПИДа тоже пережил. Не умер от рака, не погиб в автокатастрофе или в результате грабежа. Не умер от сигарет, от мести пациента, не покончил с собой. Я просто состарился – последнее, чего можно было ожидать в этом мире. Остался жив, чтобы умереть от какой-нибудь дурацкой, бесславной болезни, что будет убивать меня день за днем. Банальная смерть – хотя, наверное, все они таковы. Я жив только ради детей, чтобы иметь возможность еще немного побыть постоянным катализатором их возмущения, до конца доиграть роль нерадивого отца, осуждаемого за глаза, с чьим дурным примером они могут сравнивать собственную жизнь и находить ее чуточку менее убогой.

Выстраиваю игрушки юного шалопая рядком на стеллаже. Они снова целы, хотя и, какая жалость, слегка нездоровы. Один из винтов износился. Такое бывает: веришь, что каждый элемент незаменим, но со временем понимаешь, что без него вполне можно обойтись. Вот так мы и живем, понемногу теряя детали.

18

«Все операторы заняты».

Что это за горячая линия, если там вечно занято? А главное, именно тогда, когда тебе непременно нужно с кем-то поговорить!

Временами моя тоска, как ласкающая рука,

В беспросветность загонит душу и весь мир сверху обрушит.

Записав эти строки в «Дневнике умственных расстройств», Эльба была совершенно права: временами тоска обрушивается на тебя с самой безжалостной нежностью. Еще и Gelato al cioccolato[20] в качестве фона, пока ждешь ответа! Это уже просто какое-то доведение до самоубийства, а не служба доверия!

Алло? О, наконец-то! Здравствуйте! Послушайте, вопрос у меня деликатный: мне завтра исполняется семьдесят пять, а я что-то не припомню ни единого повода праздновать. Алло! Слышите?

Замечательно. То есть очень плохо. У меня проблема.

Нет, не с мороженым, при чем здесь вообще мороженое, с жизнью проблема, понимаете? Дети меня игнорируют, бывшая жена замужем за безумно успешным писакой, а сам я вот уже почти три года ничего не знаю о той, кого люблю.

Нет, к психологу обратиться не могу, и на это у меня три весьма веские причины: во-первых, я уже тридцать лет посещаю психоаналитика, во-вторых, то ли у моего психоаналитика Альцгеймер, то ли он просто прикидывается, что не узнает мой голос по телефону, в-третьих, я и сам психиатр, а также психоаналитик. Ну, знаете, проблемы с матерью и всякое такое.

Да-да, перехожу к сути. Моя жизнь окончательно утратила вкус. Как-как? Карма? В каком смысле? Ах, это новый фруктовый лед? Даже не знаю, подобного терапевтического подхода я как-то во внимание не принимал, но, уверяю вас, я всегда открыт для новых веяний… Как говорится, дорогу молодым! Простите, чисто из любопытства, а вы к какой школе принадлежите?

Работали в гостинице? Боже правый, да пожалуйста, у каждого свой путь. Я просто хотел прощупать почву для диалога. Вопрос вкуса? Не знаю, не хочу ничего исключать априори, но, видите ли, проблема в моих детях, точнее, у моих детей проблема со мной. Имейте в виду, они совершенно правы: отцом я был не лучшим, слишком часто отсутствовал, давил, тонул в эйфории, бывал рассеянным… Собственно, мужем, в буржуазном смысле этого слова, я тоже был не лучше. Практиковал внебрачные связи… выражение-то какое бухгалтерское, будто заполняешь графу «Любовь» в налоговой декларации… Впрочем, для ясности, я ведь никогда этого не скрывал. Я вгрызался в жизнь жадно, всеми своими органами чувств. И потом, я ведь любил свою работу, возможно, даже больше, чем семью, но лишь потому, что для меня это был способ полюбить и их тоже. Собрания, выступления, беседы, бесконечные дежурства по отделению… Я даже в тюрьме сидел, представляете? И все ради моих чокнутых, сам-то я ничегошеньки от этого не выиграл. Даже, скорее, многое потерял. Семья ужасно от этого страдала, все трое, но в первую очередь, конечно, страдали дети, страдали от того, что у них был живой и жаждущий жизни родитель, хотя они предпочли бы фотографию на стене в гостиной, чтобы почтительно склонять головы за обедом и ужином в этой здоровой провинциальной благопристойности, что привила им мать, святая женщина, Бога ради, Эльвира, лучший человек на всем белом свете, та, кого я желал бы видеть у своего смертного одра, не будь она так занята в очередном книжном магазине, презентуя вместе со своим пустоголовым муженьком последнее дело начальника дорожной полиции Агостино Какаче, к несчастью, никогда не оказывающееся последним.

А младшая дочь, вдумайтесь только, не может простить мне имени, что я ей дал! Ее зовут невероятно красиво: Вера, Вера Меравилья, что значит «истинное чудо». В школе над ней так смеялись, что она меня возненавидела. Ходила к психоаналитику, одна моя дорогая коллега занималась ею целых десять лет… И каковы же результаты?

Что? Даже не представляете?

Ну же, давайте, попробуйте. Я подскажу.

Э…

Эд…

Эди…

Эдипов комплекс! А?

Проблема крылась во мне! Тогда я сказал: ладно, Вера, давай проработаем ее вместе, давай, малышка, развяжем этот узел. И что же она сделала? Заблокировала меня в WhatsApp!

Защитив диплом, моя дочь бросила университет, кафедру и переехала жить к какому-то художнику, между нами, редкостному пачкуну. И шести месяцев не продержалась, кто бы сомневался! Но в последние годы остепенилась, встала на путь истинный. Да нет, что она там осознала? Автобус водит, целыми днями туда-сюда мотается: Соккаво – Фуоригротта, Фуоригротта – Соккаво. Жизнь, полная приключений, да-да. Ну, по крайней мере, не заблудится. В сорок лет родила сына, назвала в мою честь. Но стоило только спросить, кто отец, она снова заблокировала меня в WhatsApp. Сейчас этому шалопаю уже семь, раз в неделю Вера приводит его ко мне в гости. Говорит, чтобы успеть сходить на йогу. Красавица, вся в мать, умна, ну, это в меня, по-своему иронична – и чего она добилась в жизни? Ничего.

Как считаете, может, это требование внимания, провокация, своего рода бессознательный контрперенос, включающий механизм отрицания?

О сыне даже и говорить не стоит. Он тоже жаловался на имя: Дуранте, Дуранте Меравилья. Говорил, это я в честь своих чокнутых его так назвал. А мне нравилось, да и Эльвире тоже. Стал священником. Сам себя в клетку загнал, с моей точки зрения. Что думаете, коллега?

Говорите, стоит попробовать слоеное фисташковое? Простите, что позволяю себе вмешиваться, но у вас хотя бы диплом-то есть?

Имейте совесть, вы же понимаете, что здесь люди страдают? Что жизнь звонящего висит буквально на волоске, и в вашей власти этот волосок обрезать? Вы подобны одной из трех мойр, Атропос Неотвратимой, вооруженной сверкающими ножницами. Согласен, смерть – событие крайне переоцененное, но должны же вы взять на себя ответственность за пациента, хотя бы на время телефонной консультации? Или я ошибаюсь? Может, я и не от мира сего, но ведь профессиональная ассоциация психологов еще существует?

Надеюсь, что так.

И как, спрашивается, вы умудрились туда попасть без диплома?

Ах, вас взяли на горячую линию после двух лет работы в телемаркетинге тортов-мороженого?

А.

А-а.

А-а-а.

То есть…

Определенно.

Только летом.

И со сливками, и без.

Не стоит.

Разумеется, я поставлю хорошую оценку, как же иначе.

Да, сервисом я вполне доволен, хотя ответы, если честно, были несколько прохладными.

Пожалуйста, взаимно.

И вам того же, и семье вашей.

На связи.

19

Дорогая Эльба,

пишу тебе, как всегда, от руки, волоча туда-сюда по листу эту горстку костей, покрытых бессильной плотью, уже совсем не похожей на мою прежнюю руку. Хотя я теперь и сам на себя не слишком похож. Помнишь встрепанного докторишку с рыжеватыми усами, который носился по отделениям психиатрической лечебницы в полной уверенности, что сможет превратить Ад в Чистилище? Как же он далек от меня, во времени и воспоминаниях! Хоть письмо ему пиши, да только не ответит, как с некоторых пор не отвечаешь и ты. Ты просто бросишь этот конверт в ящик стола или в корзину для бумаг, добавив ко всем предыдущим, в которых я, годами пытаясь собрать жизнь по кусочку, заодно держу тебя в курсе этой своей необъяснимой тяги выжить вопреки всему.

Мне в этом году семьдесят пять, хотя я с радостью бросил бы счет, ведь цифры для меня уже ничего не значат. Зато они сообщают, в какой именно точке наклонной плоскости жизни мы в данный момент находимся, а кроме того, дни рождения теперь скрашивают мое одиночество.

Первый день года я всегда проводил в лечебнице, среди своего народа, гонимого, потерянного, тех, кто оставил верный путь другим, а сам ступил на ложный. Привозя с собой на празднование Нового года в психушке Эльвиру и детей, я хотел, чтобы они знали: жизнь – это не только яркий, красочный вид на море из нашего большого дома в Позиллипо, есть и другой, черно-белый мир, скрытый за решетками. Я хотел, чтобы их глаза видели как чудеса, так и ужасы. Возможно, я был неправ, хотя случаются грехи и похуже: грех неподаренной любви, грех невысказанных слов, непротянутой, а то и отдернутой руки. Но если я и ошибался, то от избытка, а не от недостатка.

Мне часто казалось, что Эльвира вышла за меня замуж назло. Не мне, нет, а отцу-застройщику: выйти за меня означало здорово его разочаровать. Тесть называл меня доктором чокнутых, как если бы я был главным героем фарса Скарпетты[21]. Как там твои чокнутые, дразнил он меня, последние мозги с ними не растерял? Он и представить себе не мог, что, надолго задерживаясь в лечебнице, я чувствую себя куда более свободным, чем где-либо еще.

Да, я боролся за закрытие психиатрических учреждений, но ты, Эльба, прекрасно знаешь: героем, тем более святым, я не был. Герои – продукт репрессивного общества: так, кажется, говорила Альдина, помнишь? А святые – и вовсе памятники нарциссизму. Я же просто придумывал, как улучшить то, что мне досталось, я ведь человек ограниченный, эгоистичный, хотя и способный временами на великие порывы. Я боролся, терпел неудачи, пробовал снова и снова, изредка мне даже казалось, что я победил, хотя в целом ничья тоже считалась удачным раскладом. Победить мы не сможем, говорил Базалья, побеждает сила. Нам хватит и того, что мы смогли убедить.

Наверное, именно с целью тебя убедить я и продолжаю писать. Ну, или потому, что у меня куча конвертов, а письма слать некому. Всем теперь подавай электронные, хотя и они уже не годятся: нужны мессенджеры, нужны смайлики, сердечки, голосовые сообщения, нужны мемасики – мне внук недавно объяснил, что это за зверь. Вот уже четыре месяца Вера по средам приводит его ко мне в гости, чтобы самой успеть позаниматься йогой. Ворчит, понятно, я ведь подаю дурной пример, но утверждает, что так после моей смерти у этого шалопая останутся хоть какие-то воспоминания о дедушке. Парень он смышленый, пусть и неласковый, квинтэссенция упрямства и эгоцентризма. Вера говорит, весь в меня. В последний раз мне удалось обыграть его в шахматы: он мрачно смотрел на мою радость, на два вскинутых вверх пальца, символ победы, и я на миг испугался, что он решит воткнуть в меня нож для писем, который я столь беспечно держу на рабочем столе.

Я, кстати, не верю в эти Верины «воспоминания о дедушке». Наверняка дело в том, что раз в неделю ей во второй половине дня нужно время встретиться с любовником. Мне она не говорила, но я знаю. С другой стороны, это ведь моя дочь, не чья-то. Дуранте – нет, он словно родился с тонзурой, я в шутку звал его «падре Позиллипо», а он и в самом деле в священники подался. Красавчик: представляешь, с каким воодушевлением прихожанки стекаются к мессе?

Сам я, малышка, вижу, как постарел за последние годы, и не столько по неуверенной походке или дырявой памяти, сколько по тому, что раньше рад был посмеяться, а теперь все навевает скуку или злит. Но ведь злость отравляет мысли, ее не переваришь. Боль – да. Тоску, страх – тоже. А злость липнет к сердцу, как густая слизь, пока не начинаешь задыхаться.

Да и жизнь моя стала нынче такой обыденной, такой пресной… В молодости все меня удивляло, все казалось чудесным. Теперь же такое ощущение, будто я уже знаю, чем кончится, как в фильме, который уже смотрел. И с женщинами тоже – это вообще мой любимый фильм. С Олесей уже год как покончено. Классные сиськи, белые, как козий сыр. Она была со мной, потому что я водил ее ужинать. И потому что я итальянец. Ну и, наверное, потому что я был с ней обходителен: разумеется, я ведь всегда был обходителен с женщинами. Непорядочен, но обходителен. Как бы то ни было, мы все-таки расстались. Или, может, она меня бросила, я не очень понял. Сказала, ей сделали предложение. Ну я и ответил, мол, ладно, пришлю тебе подарочек на свадьбу, а в следующий четверг как, увидимся? Она такая: я женщина верная! И что, это как-то помешает нашим отношениям? Глаза закатила. Что я воспринял как «да».

Прости, отвлекся. В последнее время совсем не могу связно рассказывать, сбиваюсь, мысли путаются на ходу. Пытаюсь собрать фрагменты воспоминаний, как овчарка сгоняет овец в отару, но одна-две то и дело убегают, приходится гоняться за ними по крутым отрогам памяти.

А помнишь Джоаккино, ты еще звала его Мистером Пропером? Он, как выписался, пошел работать в боксерский клуб. А Нунциата с ее эпилептическими припадками? С год назад видел ее на одном кулинарном шоу. В какой-то момент, прямо по ходу конкурса, пока она нарезала цуккини, у нее вдруг затряслась левая рука, и я уже опасался худшего, но тут, к счастью, пошла реклама, а когда передача возобновилась, в студии была уже другая участница.

Вот у Сандротто так ничего не вышло. Когда я думаю о таких, как он, то понимаю, что мой труд просто обречен на поражение, и каждое из них значит куда больше, чем сотня побед. Выходит, ты была права, выбрав иную дорогу, пускай она и завела тебя в несусветные дали. Я понимаю, почему ты решила уйти. Хотя нет, неправда: не понимаю, но принимаю – а что еще мне остается после стольких-то лет?

Возможно, Новый год я встречу, прогуливаясь в полях блаженных, среди таких же заблудших душ, так и не осознавших, что их обманули и что сами они неким образом поспособствовали этому обману. Среди тех, кто слишком рано начал праздновать неслучившуюся победу, непробитый пенальти.

И все-таки я считаю, что кое-чем был тебе полезен. Смог обнаружить в тебе путь, когда ты видела лишь стену. Признаюсь, это не мои слова, я вычитал их на бумажке из китайского печенья с предсказанием.

Но у меня по-прежнему есть моя любовь, моя ностальгия и еще воспоминания, письма, фотографии. Боль тоже моя, я ее не отвергаю, а, напротив, лелею и каждый день орошаю, словно крапиву, что вторглась мне в грудь и теперь постепенно заполняет пустоту. Пустоту, на месте которой когда-то была ты.

Обнимаю тебя, крепко и с неизменной любовью. Для меня тебе всегда будет двадцать, как всему тому, что уже не вернешь.

Твой

Фаусто

20

В этот час на улицах обычно многолюдно: матери ведут детей в школу, служащие садятся в машины, чтобы ехать в офис, праздные старики выгуливают возле дома собак. Я поглядываю на них из окна. Если повезет, кто-нибудь непременно сцепится из-за права проехать первым, выскочит из машины, в ход пойдут оскорбления, затем кулаки. А два с половиной года назад с тротуара прозвучало громогласное признание в любви синьорине со второго этажа, впоследствии сменившей квартиру и, возможно, ухажера. Но сегодня, в последний день года, все тихо, человечество словно вымерло. Я замечаю только лысину Альфредо Квальи, проживающего этажом ниже, но даже окатить его водой из шланга, на счастье, меня сегодня не тянет.

Письмо я сложил вчетверо и вложил в конверт, на обороте написал ее имя и адрес интерната, куда она просила меня направлять корреспонденцию: редкий факт, которым Эльба за эти годы поделилась. Не считая того, что здорова, что довольна детьми, что жизнь однообразна, но спокойна. Что, когда бывает грустно, ходит гулять вдоль реки и думает о матери: ведь все реки ведут к морю.

Несколько разрозненных фраз на протяжении стольких лет, чтобы рассказать историю целой жизни, – большего я не заслужил. А может, самое важное мы уже друг другу сказали: в конце концов, только это ведь и помнится.

Я дохожу до вешалки и кладу письмо в карман пальто, где оно, вероятно, и останется навсегда. Я очень устал, и это непреложная истина. Чужие несчастья понемногу проникают в корни волос, заползают под ногти, оседают по краю десен зубным камнем, таким же стойким, как известковый налет на стыках плитки в ванной, и в итоге выматывают тебя до такой степени, что кровоточить начинают даже мысли. А я практиковал бесконечно долго.

С восстановительной хирургией для игрушек юного шалопая покончено, и до обеда, когда я суну в тостер пару ломтиков цельнозернового хлеба, начиненных тонким слоем плавленого сыра и кусочком вареной ветчины со вкусом целлофана, у меня ничего особенного не запланировано.

Так что я совершаю набег на кладовку и, вооружившись шваброй, перехожу ко второму ежедневному делу: уборке квартиры, одному из немногих занятий, до сих пор доставляющих мне удовольствие, поскольку оно привносит гармонию туда, где царил хаос и, в отличие от готовки, всегда получается одинаково хорошо. Сеансы с моющим средством и металлической мочалкой в руках восполняют мне немало жизненных разочарований, удовлетворяют творческие порывы, а также дарят благодатную усталость от тщательно выполненной работы.

Я приседаю на корточки, затем приподнимаю пятки от пола и с маниакальным упорством приступаю к ликвидации пыли в каждом труднодоступном уголке. Ради того, чтобы стеллаж снова засиял чистотой, я, кажется, заставлю отступить сам вселенский хаос.

Но самое любимое – это уборка в ванной. Я начинаю с раковины и дальше двигаюсь по часовой стрелке. Предвкушая удаление известкового налета с ручки смесителя, я аж трепещу от удовольствия. Сгинь, нечистый, возглашаю я в праведном гневе. И мысли тотчас обращаются к стенкам моих собственных артерий, забитых холестериновыми бляшками: если бы их можно было прочистить с такой же легкостью! Зажав в зубах воображаемую сигару, как Клинт Иствуд в фильме «Хороший, плохой, злой», я хватаю пульверизатор и распыляю на зеркало струю чистящего средства. Желтой стороной губки, гладкой и мягкой, удаляю разводы и грязь, а оставшиеся горизонтальные следы стираю универсальной впитывающей салфеткой. По мере того, как рука с губкой движется взад-вперед, в центре натурального цвета рамы проявляется мое лицо: старик с пожелтевшими от никотина усами, под глазами синюшные мешки, рот – опрокинутая скобка, смотрящая вниз. И все же, говорю я своему отражению, когда-то ты был молод и слишком погружен в мечты, чтобы страдать. Ты мчал по жизни, как мальчишка теплым летним вечером, опасаясь лишь того, что в мопеде кончится бензин и придется толкать его в гору до самого дома. Жена, дети, женщины, политика, чокнутые: все приходило и уходило так быстро, что вместо шрамов у тебя остались только морщинки вокруг рта и глаз. В ту пору тебя все забавляло, все было театром, и даже сама жизнь – фарсом с тобой в главной роли. Но счастье – явление крайне переоцененное: оно делает нас поверхностными. А ты, говорю я глядящему на меня отражению, в отличие от этого зеркала, и вовсе никогда не имел привычки к рефлексии.

В какой-то момент эта жизнь-спектакль начала тебя разочаровывать. Так ведь, Фаусто? После отъезда Эльбы ты стал больше времени посвящать частной практике, а не лечебнице. Ты, мой дорогой «докторишка», обнаружил, что матримониальные кризисы позиллипских дамочек куда выгоднее сложных психиатрических случаев. И вскоре впервые, вместо того чтобы покупать очередную запчасть, просто пошел в автосалон, откуда уехал на новой машине. Ну вот, раковина блестит и сияет, теперь пора приниматься за биде.

Видишь ли, дорогой Меравилья, влезать в чужие жизни и в самом деле утомительно, а твоя шкура, похоже, оказалась не такой толстой, как ты думал. Психические расстройства – область настолько темная и безграничная, что даже самому искушенному исследователю немудрено сбиться с пути, а ты к концу смены разве что сам не начинал болботать. И вот однажды утром – это был август 1995-го, Эльба уже три года как уехала – тебе позвонили сказать, что тот парень из Бинтоне, вечно твердивший: «Выйдет что-то?», лежит на тротуаре семью этажами ниже собственного балкона. Положив трубку, ты первым делом подумал, что должен был оказаться там, на улице, и поймать его на лету, чтобы он ничего себе не повредил. Но быстро понял, что ловить людей под балконами – работа невыполнимая, и почувствовал себя бесполезным. Ты не спал ночами, вопрошая: «Выйдет что-то?» Но если уж Сандротто, которого тебе столько раз приходилось госпитализировать и выписывать, вернувшись домой, все-таки бросился с балкона, то нет, у тебя тоже ничего бы не вышло. И ты мало-помалу сдался. Боль этого мира предала тебя, Меравилья. С того момента между тобой и психиатрией все было кончено. Как в любовной истории, когда утеряно главное – доверие: да, мы по-прежнему вместе, но дорога у каждого своя.

Напоследок – унитаз, и тогда уже все, но здесь нам понадобится грубая сторона губки, способная справиться с любыми трудностями. Давай, Меравилья, покажи, на что способен!

Я тру и тру, пока не стираю ногти, время от времени бросая короткий взгляд в зеркало.

Ты так долго был молод, говорю я наблюдающему за мной старику, что сам этого не сознавал. А потом вдруг понял, что время вышло, хотя, казалось бы, ничто не предвещало. Ты вышел на улицу, но тебя больше не замечали: старики – невидимки, ненужные сущности в поисках временного места обитания, пока не переберутся на окончательное – кладбище. Но раньше их хотя бы отпускали с миром, а теперь без сиделки, вставляющей тебе катетер и стягивающей подгузники, ты никто.

Мой сосед Альфредо Квалья, к примеру, меняет своих сиделок раз в месяц. В молодости я делился с ним новостями о лечебнице, а он публиковал их в своей газете. Мне неоднократно удавалось протащить заметки вне всяких правил, включая и тот раз, когда я устроил Чемпионат мира среди чокнутых. Альфредо мигом стал знаменитостью, его хотели заполучить все газеты страны. Эльба тоже попала на первые полосы.

Теперь-то Альфредо – такая же старая развалина, как и я, а старики никому не нужны: если им что понадобится, приходится искать самим. Так вот, он нанимает сиделок с проживанием, но стоит им уступить, тут же жалуется дочерям на жестокое обращение и побои. И те верят, поскольку заработать синяки для него – раз плюнуть, он пьет кучу антикоагулянтов, но дочери-то об этом не знают, только собой и интересуются, да еще деньгами, что уходят на сиделку. Ну, Альфредо каждый месяц и нанимает кого помоложе. Первой была красавица-молдаванка лет шестидесяти, статная блондинка, подруга Олеси, кстати, возможно, она нас и познакомила, хотя точно не помню. Мы вчетвером несколько раз поужинали, потом Альфредо залез к ней в постель – и прощай молдаванка. Через месяц возникла другая: пятидесятилетняя ланкийка, маленькая, смуглая, с крысиной мордочкой и волосами до колен. Альфредо запустил лапу ей в трусики, пока она загружала стиральную машинку, и вскоре ланкийка испарилась. Затем настал черед сорокалетней украинки и тридцатилетней русской. А сейчас к нему переехала из Кайвано Дебора: ей двадцать пять, и когда он предстал перед ней в чем мать родила, она на пару часов заперла его на балконе. В ноябре. С Деборой дела пошли на лад: он ее изводит, она его наказывает. Альфредо – мазохист, таков мой диагноз, и с Деборой он на пороге восьмидесяти наконец-то, что называется, попал в яблочко, хотя тот раз на балконе и закончился бронхитом.

Мне вот сиделку не предлагают: Дуранте заинтересован только в том, чтобы in articulo mortis[22] обратить меня в истинную веру, обеспечив себе тем самым местечко на небесах, а Вера слишком занята планированием своих тайных встреч, чтобы думать о чем-то другом. Ну и слава богу, мне и самому так больше нравится. Для этих двоих я по-прежнему остаюсь чужаком, эксцентричным синьором, который был настолько сосредоточен на себе, что совершенно не замечал их детских проблем, бывших, по правде говоря, не чем иным, как тираническими требованиями внимания. Скажем, накануне моего отъезда в Эквадор, где мне предстояло пройти шаманский обряд очищения, Веру поймали за попыткой вытошнить котлету, с любовью приготовленную Марией, нашей верной горничной. А в тот день, когда я повез Эльбу на экзамен за пройденный экстерном школьный курс, к которому сам же ее и готовил, Дуранте разбил «Панду 4×4», подаренную мной на восемнадцатилетие, и сломал три ребра.

Можно подумать, любовь – это какое-то имущество, и ее нужно копить, а не делиться. Можно подумать, я принял обет посвятить себя единственному богу, которого, кстати сказать, никогда не знал, – богу семьи. Оба моих ребенка меня за это возненавидели. В отличие от их матери: та возненавидела меня, узнав о моей связи с Марией, нашей верной горничной.

Тем не менее всему, чему мог, я своих детей научил: смеяться, не принимать себя слишком всерьез, плевать на то, что от нас не зависит, загораться новыми идеями, биться до конца, наступая даже ползком, если не осталось сил, держаться на плаву, когда волна длинна и чревата отливом. Жене тоже кое-что оставил: весьма впечатляющее число страстных ночей и виллу на Капри, где она годами зимовала со своим новым муженьком-графоманом. Достаточно ли этого? Не знаю.

Протерев пол, я на цыпочках, чтобы не оставлять следов, выхожу из ванной – и снова встречаюсь взглядом со своим отражением. А ты, ты в курсе, почему Эльба много лет назад ушла от меня, почему перестала писать? Старик в зеркале смотрит недоуменно.

Ты прав, говорю я своему дряхлому визави, я мог бы попытаться ее отыскать. Даже не зная номера телефона, как и того, есть ли он у нее вообще, я мог бы позвонить в интернат, на адрес которого пишу, и запросить всю необходимую информацию или съездить туда лично, если бы, конечно, окончательно не растерял веру в свои способности ориентироваться на местности и не боялся явиться к ней вот так, спустя почти тридцать лет. До сих пор не сподобился и не знаю, сподоблюсь ли. Я трус и предпочитаю мучиться сомнениями вместо того, чтобы с полной уверенностью осознать, почему она больше не пишет. Из нелюбви ко мне. Или из-за того, что я некогда совершил, а она, даже спустя какое-то время, не смогла мне простить. Или, еще хуже, из-за того, что она мертва. Я трусливо вымениваю уверенность в том, что ее больше нет, на надежду получить хотя бы одно письмо. Отказываюсь принимать, что потерял ее навсегда, предпочитая воображать, будто она ушла, следуя своим собственным желаниям, – единственное, чему я и впрямь сумел ее научить. Кто знает, возможно, мое самое крупное поражение на самом деле оказалось победой.

21

Игрушки юного шалопая собраны, ванная благоухает чистотой, трамеццино[23], приготовленный на обед, переваривается. Сейчас бы сигаретку, но я не помню, куда запрятал те, что купил вчера утром, намереваясь выкуривать по одной и только в случае крайней необходимости. Поэтому укрываюсь в кабинете и ложусь на кушетку, куда раньше укладывал пациентов: на ортодоксальный фрейдистский психоанализ с тремя сеансами в неделю и бесплатным шезлонгом сегодня ни у кого нет времени. Но пять минут спустя, стоило только задремать, меня будит домофон. Не встаю: я ведь никого не жду. Должно быть, ошиблись. Даже глаз не открываю.

Тем утром, почти сорок лет назад, я поступил ровно так же. Домофон звонил с рассвета, несколько раз подряд, и в конце концов Эльвира поднялась с постели, чтобы ответить. Это оказалась полиция с ордером на арест, хотя причину мне до прибытия в участок узнать так и не удалось. Эльвира подозревала худшее, а худшее, если дело касалось меня, включало весьма широкий спектр преступлений. Употребление наркотиков, вымогательство, воровство, оскорбление, связи с террористами – она перечислила все, кроме того, что полиция явится к нам в дом за организацию футбольного матча на лужайке, прилегающей к лечебнице в Бинтоне. Вера, едва проснувшись, вскочила с постели и, вытащив из ящика с игрушками лук и стрелы, подаренные на день рождения, выстрелила прямо в злого полицейского, посмевшего трясти передо мной наручниками. Стрела на присоске пару секунд торчала у него во лбу, а затем, упав на пол, была растоптана другим полицейским, добрым, что на всякий случай держал руку на кобуре. Полусонный Дуранте, войдя в гостиную, рухнул на колени и перекрестился.

Домофон наконец умолкает, непрошенный гость уходит, и я успокаиваюсь. Но где-то внутри зудит беспокойная мысль: а что, если это была Вера? Или чертов зануда Альфредо Квалья? Мысль о том, что я могу кому-то понадобиться, неожиданно приятна. Поднявшись с кушетки, я ковыляю на балкон в кухне, откуда видно улицу. Вытягиваю шею: никого.

Пока те двое защелкивали наручники у меня на запястьях, Эльвира даже не шелохнулась. В ее лице не было видно тревоги, лишь легкое удовлетворение от того факта, что она ухитрилась выйти замуж за подобного человека, свершить свою антибуржуазную месть, не выходя за пределы нашей гостиной с видом на море. Сегодня ей будет о чем рассказать подругам, чем добиться их сочувствия. Для некоторых людей чужое сочувствие – одно из величайших утешений в жизни. Плакала только Мария, наша верная горничная. Она же оказалась единственной, кто сделал хоть что-то полезное: кинула в сумку несколько пар белья, туда же сунула спортивный костюм и выдала мне перед уходом.

Соседи глядели с балконов, как меня под конвоем ведут через двор, поэтому я кричал, мол, объявляю себя политзаключенным, да здравствует свобода, как много раз слышал от Альдины, когда ее тащили на электромассаж. В конце концов, разве тюрьма так уж отличается от психиатрической лечебницы? В обоих случаях – надзирать и наказывать[24]. У самого полицейского фургона я вскинул скованные запястья и запел Addio Lugano bella[25]. Кое-кто, распахнув окна, салютовал мне сжатым кулаком, другие, приняв за члена «Красных бригад», выкрикивали оскорбления. Но нет, я был всего лишь врачом, арестованным за оставление недееспособных в опасности, поскольку из-за невинного футбольного матча якобы поставил под угрозу здоровье своих пациентов.

Доктор свистит фол, мы все ждем пенальти и гол,

Шум-гам стоит на стадионе, а Нунциата – на газоне.

Так описала этот день Эльба в своем «Дневнике умственных расстройств». Донес на меня Гадди: решил одним махом избавиться от камешка в ботинке, и матч тут был вовсе ни при чем. Даже наоборот, он оказался весьма удачным опытом, ведь если дать чокнутым возможность заняться нормальным делом, они ведут себя как здоровые. А сами здоровые, если создать им нечеловеческие условия, сходят с ума. Это я и хотел продемонстрировать, и не по доброте душевной, а на спор, из чистого упрямства, из того странного чувства справедливости, что вылилось потом в личную войну между мной и итальянским государством, между мной и Гадди, между мной и миром. Когда на меня надели наручники, я подумал: плевать, правда на моей стороне, я свободный человек, а мысли в тюрьму не посадишь.

Продолжив свое дежурство на посту за стеклом, я через некоторое время вижу у подъезда какого-то человека, похоже, в форме, хотя я до конца не уверен. В руке он держит стопку коричневых конвертов, по которым сверяет номер дома, потом пытается расшифровать надпись на домофоне, уже практически неразборчивую, в последний раз нажимает мою кнопку, после чего пытается набрать кому-то еще. В итоге ему открывают, он входит в дом, а я, потеряв объект из виду, возвращаюсь на кушетку.

Пребывание за решеткой было ужасным. Тюремный запах – совсем как в лечебнице: воняет угрызениями совести, потом, злобой и брошенной на произвол судьбы человечностью. Но одно дело являться туда по утрам в качестве врача и знать, что ворота открыты, можешь уйти, когда только захочешь, и совсем другое – не иметь ключа от камеры, не располагать собственным временем, собственным пространством, собственным телом. Другие заключенные поглядывали на меня косо, они хотели знать, что я такого натворил, чтобы туда попасть. Я сказал, что был главарем банды, грабившей телефоны-автоматы, «банды телефонистов». Поймали нас на том, что мы повсюду расплачивались монетками по сто и двести лир. И они эту чушь проглотили. История, разумеется, выглядела невероятной, но скажи я правду, меня сочли бы сумасшедшим. «В карцер за пенальти», – гласил заголовок в газете, где работал Альфредо Квалья. Меня навещали коллеги, кое-кто из журналистов, но не политики. Соратники по «Демократичной психиатрии» устроили сидячую забастовку, а когда три недели спустя меня все-таки выпустили на свободу, наградили прозвищем «тренер из Бинтоне».

В тюрьму меня вели под прицелом телекамер, местный канал рассказывал о моем аресте, но после восстановления в должности я не получил даже письменных извинений, а моим пациентам сказали, будто я подхватил грипп. Эльвира пригласила на ужин подруг, и каждая хотела знать, каково было в тюрьме, Вера пускала стрелу мне в лоб всякий раз, как я переступал порог, а Дуранте продолжал истово креститься.

Двадцать дней в камере – не так уж много по сравнению с целой жизнью в лечебнице. Но, по сути-то, все решетки одинаковы: за ними не бывает ни безоговорочно виновных, ни безоговорочно невиновных.

22

Прости за голосовое сообщение, Вера.

Знаю, все так говорят, а потом как начнут распинаться, и тебе на другом конце линии приходится выслушивать этот гипоманиакальный бред на полуторной или даже удвоенной скорости, хотя куда практичнее с их стороны было бы просто позвонить, как это делалось в мое время, вот только времена теперь ваши, прогрессивные. Хотели прогрессивности? Слушайте голосовые.

В общем, это папа. Ну, знаешь, тот очаровательный типчик с пожелтевшими от никотина усами и бородатым анекдотом наготове? Да-да, ты совершенно правильно догадалась: причина твоего эдипова комплекса.

Еще один момент, рыбка: если юный шалопай рядом, прервись, потом дослушаешь. В противном случае располагайся поудобнее и наслаждайся. Готова? Ну, я начинаю.

Я хотел сказать, что на ближайшую среду тебе придется подыскать другой вариант для занятий йогой, или чем ты там занимаешься. Можешь спросить у матери, не слишком ли она занята планированием очередного выезда на природу, замаскированного под литературный фестиваль, в компании со вторым муженьком, этим вялым овощем, выдающим себя за писателя. Или у брата, если, конечно, у него в перерывах между «Аве Мария» и «Отче наш» найдется время и желание на этого… как там зовут твоего шалопая?

Шучу, дорогуша, я прекрасно помню имена, я же не маразматик! Фаусто, малыш Фаусто, ты ведь назвала его так, чтобы отдать дань уважения другому, большому Меравилье. А заодно удостовериться, что старый домик у моря перейдет по наследству именно тебе. Я также абсолютно убежден, что ты дала ему мое имя не из дочерней преданности, а потому что уже во время беременности пресытилась материнством и решила, что единственный кретин, с которого станется позаботиться о ребенке, пока ты занимаешься аштангой, или чем ты там занимаешься, – это я. И ты попала в точку, малышка, трюк сработал! С другой стороны, именно этому я тебя и учил: можешь воспользоваться ситуацией – воспользуйся. Но теперь, на твою беду, раздолье кончилось. И вовсе не потому, что, как ты меня неоднократно попрекала, я не испытываю особой привязанности к твоему отпрыску. В этом ты ошибаешься: я ни к кому не испытываю особой привязанности. Но, уверяю тебя, будь я способен привязаться к какому-либо живому существу, кроме кота, что каждое утро будит меня в обмен на завтрак, это был бы твой веснушчатый шалопай. А еще хотел тебе сказать, что благодаря регулярности твоих занятий йогой, или чем ты там занимаешься, тебе в конце концов удалось сделать из меня дедушку. Это кто бы мог подумать, а? Я научил его ухаживать за помидорами черри, которые высадил прямо здесь, на балконе, и, по-моему, палец у него зеленый. Ладно, пока еще светло-зеленый. В любом случае, нам было весело вместе, даже несмотря на то, что этот неласковый малыш по-прежнему зовет меня «Фаусто». С другой стороны, ты тоже не звала меня папой. Так какая мне разница? Фаусто – красивое имя, и оно точно мое. А папой может быть кто угодно.

Разумеется, в Альфредо Квалья я никогда не превращусь: тот, когда не занят возней с сиделками, давно стал для своих бесчисленных внуков и правнуков чем-то вроде шута. Однажды я застал его ярко накрашенным, с помадой цвета фуксии, помимо всего прочего, совершенно не подходившей к синюшного цвета коже, и накладными ресницами, поскольку Росселлина получила на день рождения набор кукольной косметики. Альфредо, надо сказать, совершенно не смущало, что его накрасили, как Джину Лоллобриджиду в «Пиноккио» Коменчини, он даже попросил в следующий раз сделать маникюр. Да, прости, я отвлекся. Суть в том, что в следующую среду я никак не смогу, поскольку буду мертв.

Прости за второе голосовое, Вера, но заканчивать на такой ноте мне показалось не слишком удачным. Не хочу, чтобы это выглядело как завуалированная просьба о помощи, понимаешь? Не хочу, чтобы меня спасали. Нет уж, давай договоримся, что 1 января, на рассвете, когда я соберусь испустить дух, ты не объявишься у моих дверей. Мне хотелось бы сделать последний вздох в одиночестве.

И это вовсе не попытка навязать тебе безграничное чувство вины. Никаких запоздалых жалоб в адрес потомков у меня нет, я ухожу без сожалений и даже обвинений никому не предъявляю: ни твоей матери, бросившей мужа ради какого-то детективщика-борзописца, ни твоему брату, изображающему Алешу Карамазова позиллипского разлива, ни тебе самой, которой я нужен, только когда ты соберешься заняться йогой… или чем ты там занимаешься. Мое второе голосовое сообщение лишь поясняет, что первое носило чисто технический характер: подыщи на среду другой вариант. Кстати, по этому поводу у меня есть весьма нехитрое предложение, которое не будет стоить тебе ни гроша: едешь в «Икею», оставляешь своего веснушчатого шалопая в игровой, садишься в машину, едешь заниматься йогой, или чем ты там занимаешься, потом возвращаешься за ним, покупаешь упаковку замороженных шведских фрикаделек ручной работы и пакет чипсов со сметаной, после чего вы, радостные и довольные, едете домой.

Искренне надеюсь, что, дав подобный совет, я полностью исполнил свои родительские обязанности. С миром живых покончено.

Прости за третье голосовое, Вера. Буду предельно краток: на моем счету есть немного денег, это на похороны. Пожалуйста, никаких священников, пусть Дуранте спорит до хрипоты, но я хочу светскую церемонию. Да, с квартирой ничего делать не нужно: я ее продал семь лет назад как голую собственность[26]. Теперь это единственная нагота, которую я могу показать, не вызвав отвращения.

Люблю тебя, малышка. Я когда-нибудь тебе это говорил? Что ж, воспринимаю как «нет».

23

Что, опять?

Нет, Альфредо, я, конечно, все понимаю, но Дебору обвинить не в чем. Это же следствие твоего непреодолимого эротического влечения, что и заставляет тебя повторять определенные…

Холодно? Заперла на балконе и даже свитера не оставила? Да ты радоваться должен, это ведь она подсознательно в любви тебе признается! Ты получаешь удовольствие, изводя ее, она в ответ строго тебя наказывает, выставляя на мороз. Что скажешь?

Какая еще грошовая психология, Альфредо! Я, напомню, полвека в психиатрии! Да какая разница? Ну ушел я из государственной больницы, стал психотерапевтом у богатых позиллипских дамочек, и что с того? А ты писал обличительные статьи – и опустился до отдела культуры, где публиковал снисходительные рецензии на низкопробные детективы. Слушай, нам обязательно переругиваться с балкона на балкон, да еще в канун Нового года? Ну, то есть я в элегантном халате, ты в своей стариковской пижаме… Нет, не спортивный костюм, а пижама, даже отсюда прекрасно видно! Что ж, если ты не против, я пока займусь помидорами, это единственное плодотворное занятие, которое у меня осталось.

Прости, дорогой мой Альфредо, но чего ты от меня хочешь? Да, мы и в самом деле знакомы уже пятьдесят лет, но это не значит, что мы друзья. Какое-то время нам было по пути, и признайся, делясь новостями из лечебницы, я помог тебе сделать журналистскую карьеру. Но хочу тебе напомнить, что пока я сражался в рядах «Демократичной психиатрии», голосовал за радикалов и отбывал срок на благо этой донельзя ханжеской страны, ты голосовал за христианских демократов и лапал медсестричек. Нет, я – нет. Только дамочки с дипломом врача: профессиональная этика, понимать надо! Да при чем тут это? При чем тут это, Альфредо!

Лучше погляди сюда, видишь, сколько новых побегов? Цвести весной будут – закачаешься. Оставляю тебе в наследство свои помидоры черри, доволен? Ну это если ты меня переживешь.

Шучу, шучу. Главная проблема с вами, стариками, что у вас нет чувства юмора. Прости, а твой сын? У него есть ключи, и он явно приедет поздравить тебя с днем рождения… Ах, в этом году в Шарм-эль-Шейхе… С первой семьей или со второй? Какой же ты обидчивый! Да, я именно об этом, и что? Я практиковал эту «полиаморию» значительно раньше, чем это нелепое слово вошло в моду, а точнее, еще до того, как его придумали. Я рассказывал о том случае в Христиании, в 1976-м? Ой, ладно, не буду тебе надоедать. Ты заслуживаешь того, чтобы замерзнуть насмерть на балконе. Да и в любом случае Дебора скоро вернется, она же, по-моему, в магазин вышла. Что? Наращивать обломанные ногти? И кто же, спрашивается, ей их обломал? Ну, раз она у маникюрши, то ты здорово попал. Сдохнешь от обморожения, прежде чем они с мизинцем на правой руке закончат.

Да. Да. Да. Именно так я и думаю. Нет. Ну… Ладно, позвоню пожарным. Только за телефоном схожу и вернусь.

Альфредо, ты еще там? Нет, не звонил. Я передумал: оставлю-ка лучше тебя на балконе. Для твоего же блага, считай это формой эвтаназии. Вот умрешь – еще спасибо скажешь. В этой стране можно отбросить концы от нелегальной выпивки, несчастного случая на производстве, домашнего насилия, но нельзя уйти с миром, по собственному желанию, никого не побеспокоив. Приходится терпеливо ждать, пока кто-нибудь тебя угробит или сама природа сживет со свету страданиями и унижениями.

Ну нет, не нужно мне ничего предлагать в обмен на спасение. За кого ты меня принимаешь, Альфредо? Чертовски обидно! Ты и в самом деле недостоин жить. Помидоры черри я, кстати, решил оставить Деборе, она хоть их готовить умеет.

Что? У тебя дома есть немного наличных? Часы у тебя на запястье? Да ты и правда мазохист: должно быть, очень хочешь до вечера торчать на балконе, раз козыряешь таким старьем. Если считаешь, что оно тебя спасет, держи карман шире.

О, кстати, ровно в полночь я покончу с собой, так что у тебя есть все шансы просидеть на этом насесте до самого Богоявления. Да-да, все шансы, поскольку синьора Пиччафуоко с первого этажа сказала, что собирается к двоюродной сестре в Ночеру. Нет, думаю, вряд ли надолго. Хотя тебе-то без разницы!

Впрочем, если задуматься, ты все-таки можешь кое-что для меня сделать. Помнишь, в свое время в Бинтоне была такая блондинка со странным именем? Да, молодец, Эльба. Она мне вчера приснилась. Да, снова. Мне что, отчитываться перед тобой обо всех своих снах? В общем, я до рассвета о ней думал, вот только мысли у меня в последнее время путаются, постоянно упускаю какие-то детали. В каком году она уехала, Альфредо? Почему пропала? Это из-за меня? Может, я и ее подвел? Только чур правду!

Да что ты говоришь, когда? Я в жизни об заклад не бился! Тем более на Эльбу, тем более с тобой! Не спорил я, что она не получит диплом! Ты, похоже, успел мозги отморозить. Так, вот что: возьми себя в руки, Дебора уже на подходе. Я позвонил ей первым делом, как добрался до телефона. А, завидуешь, что у меня есть ее номер?

Всех благ, Альфредо, удачного тебе года!

24

Давай, Коть, еда готова. И вот что: как доешь, брысь отсюда, у меня до вечера еще куча дел. Надо полить помидоры, остричь ногти на ногах, написать завещание. И не забудь, с завтрашнего дня ищи себе другого хозяина, пускай он тебя кормит. С другой стороны, у нас ведь всегда были свободные отношения: ты из тех, кто приходит и уходит, когда захочется, желательно во время завтрака и обеда, а еще лучше – если на улице дождь и холодно. Ты не любишь, не ненавидишь, не просишь, не предлагаешь. А если от чего и страдаешь, на меня не сваливаешь. Эльвира, кстати, тоже такой была. Моей домашней кошечкой. Ну же, Коть, вот твоя еда. Вот молодец, ешь да слушай, а я пока налью воды в поилку. Двадцать пять лет совместной жизни, от помолвки до краха нашего брака, – и ни единой размолвки. Совсем как у нас с тобой, Коть. Ей нужен был только дом, некое положение в обществе… и невероятная куча денег. Впрочем, на мои плечи ни одна из этих потребностей не легла: отец-застройщик уже обо всем позаботился.

Поливать помидоры – занятие для настоящего демиурга! Взгляни, как замечательно они растут, не ожидая от меня ничего большего! Секрет всякого хорошего брака, всякой дружбы, всего на свете – ничего не просить. Плевать. Не переживать. Жить в реальном мире. Да что я тебе рассказываю, Коть, ты и сам знаешь. Да, Эльвира была на тебя похожа, но она умела импровизировать, удивлять, лишать меня дара речи. Для свадебного путешествия тесть забронировал нам номер люкс в громадном отеле в Нью-Йорке, принадлежавшем его другу. В день отъезда я попросил ее собрать только небольшой легкий чемоданчик, поскольку в Рим, откуда отправлялся самолет, мы поедем на моем мотоцикле. Эльвира не нашла в моей просьбе ничего странного и доверчиво последовала за мной. Однако я, вместо того чтобы свернуть в Риме к аэропорту Фьюмичино, поехал прямо, во Флоренцию. Именно там мы провели и первую ночь нашего медового месяца, в номере занюханной гостиницы, сыром и грязном, с бутылкой красного вина и двумя пластиковыми стаканчиками. До Нью-Йорка так и не добрались: промчались через всю Италию на мотоцикле, пересекли границу и направились в сторону Германии, проведя несколько дней в Берлине, а затем паромом перебрались в Данию. Хотели доехать до мыса Нордкап, поглядеть на северное сияние, но в Осло мотоцикл нас покинул. Мы остались без гроша, отец-застройщик, не получив весточки ни от нас, ни от своего нью-йоркского друга, затянул мошну, и обратно пришлось возвращаться автостопом. Месяц спустя, снова очутившись в Неаполе, она обнаружила, что беременна Дуранте. Мы были счастливы, счастливы и беззаботны. Иногда кажется, будто люди сошли с ума, а они просто молоды.

У каждого брака свой механизм, и он работает, пока не попытаешься в нем разобраться, после чего ломается, и починить уже не выходит, понимаешь, Коть? Иди, я тебя еще немного поглажу, прежде чем распрощаться. Наша совместная жизнь строилась на простых правилах: я посещал терапевтические сообщества по всему миру, она устраивала благотворительные обеды. Дети росли, как тепличные цветы, в лучших частных школах, обучение ежемесячно оплачивал тесть. Она была невероятно красива. Красива, легкомысленна, иронична. Ни с одной женщиной мне не было так приятно и радостно, как с Эльвирой.

Попей еще водички, Коть. Эх, хотел бы я рассказать о ней больше, да память начинает давать сбои. Хотя есть моменты, которые я помню с такой пугающей точностью, будто они происходят прямо сейчас, в этот самый момент. Как-то раз, наверное, за год до моего знакомства с Эльбой, мы оставили детей на Марию, нашу верную горничную, а сами на недельку смылись. Поехали на ферму в Мурдже собирать оливки и ставить сыр. В той коммуне практиковали свободную любовь, но, увидев ее в объятиях какого-то парня в майке и с закрученными усами, я не удержался, закатил сцену, как самый консервативный из мужей, дал усатому в морду, и мы тем же вечером молча вернулись в Неаполь. Мне было ужасно стыдно, но попросить прощения я не смог, а больше разговор о том дне на ферме не заходил. У каждого брака свой механизм, и наш, похоже, сломался именно в тот вечер. Появление Эльбы ничего не изменило.

Ты тоже слышишь назойливые трели? Это стационарный телефон, а поскольку на стационарные телефоны звонят исключительно надоеды да рекламные агенты, воспользуемся-ка мы одной простой уловкой, чтобы от них избавиться. Пойдем со мной.

– Алло? Здравствуйте, вам кого? Мне очень жаль, но синьор Меравилья умер. Вчера вечером. Несчастный случай. Арахис. Аперитив. Не в то горло. Нет, никто. На столе в гостиной нашли коктейль, «Кампари Сода» с джином. Представьте, бывает и такое. Да, все под Богом ходим. Если вам интересно, он оставил после себя кота. Этот номер в ближайшее время будет отключен, так что смело можете удалять его из списков обзвона вашей компании. Да бросьте, ничего страшного, он же умер. Ваши настойчивые звонки в любое время суток причинят куда больше беспокойства живым, а не покойному доктору Меравилье. Определенно. В самом деле. Похороны состоятся завтра утром, в десять часов, в приходской церкви, которую усопший столь часто посещал. Здесь, в Позиллипо. Ах да, едва не забыл, хочу дать вам номер одного шопоголика, страстного любителя телемаркетинга, да что там, настоящего апостола онлайн-покупок. Бедняга одержим, но кому до этого дело… Это очень известный писатель, создавший незабываемый образ начальника дорожной полиции Какаче, так что деньги у него есть, и он готов их тратить. Кто мы такие, чтобы осуждать? На всякий случай дам вам номер его мобильного. Работает он по ночам, ну, знаете, как все настоящие художники. Звонить желательно между тремя и четырьмя часами утра. В это время суток он наиболее склонен к покупкам. Да, представьте себе. Было очень приятно.

Ну вот, Коть, от надоеды избавились. Так: еду я тебе приготовил, погладил, за ушами почесал. Пришло время прощаться. Эльвира ушла в одночасье, не раздумывая. Просто есть вещи, на которых мы ломаемся: нужна лишь крохотная искра, ласковое поглаживание, блеск в глазах, дрожь в сердце – и паутина отношений начинает затягиваться, пока не окажешься ее пленником. Единственный за всю жизнь поступок, совершенный исключительно ради любви, – и я остался один. Эльвира меня не простила: разумеется, привести в дом девицу, да еще, представьте себе, ровесницу Дуранте! Что люди-то скажут? Возомнил, будто она, пережившая лечебницу, станет моей помощницей! Понимаешь, Коть? Все равно что убеждать тебя писать в унитаз, а не на стену в коридоре. Управдом, обвинявший меня в том, что я попираю честь и достоинство этого древнего куска туфа с видом на море, был бы в восторге. Он бы и в суд на меня подал, да не может, ведь ты, дорогой мой котейка, мне не принадлежишь. И Эльба тоже не принадлежала – ни ее жизнь, ни ее разум, ни ее боль. Ну все, брысь, проваливай, вернись к своей привычной жизни, той, что живешь, когда ты не со мной, иди к тому, кто кормит тебя днем и по вечерам, к кошатнице с первого этажа, вычесывающей твою шерстку. Ищи любви у кого-нибудь другого. Я нарушил договоренности с Эльвирой, поскольку был убежден, что никаких договоренностей у нас нет, но я ошибался: договоренности есть всегда.

Во дворе еще остался уголок, куда падает солнечный свет, он – словно теплый коврик, там можно полежать, пока не стемнеет. Оставь меня, не думай обо мне больше. Свобода – это то, что мы должны только самим себе.

25

– Альтана, твою мать!

– Привет, чем могу помочь?

– Альтана, скажи: твою мать!

– Простите, не понимаю. Попробуйте повторить.

– Твою мать. Это выражение часто встречается в форме «мать твою». Его используют, чтобы оскорбить живую или умершую близкую родственницу человека, которому оно адресовано. Альтана, ты знаешь какие-нибудь ругательства?

– Простите, не понимаю. Попробуйте повторить.

– Ругательства. Альтана, ты знаешь, что такое ругательства?

– Оскорбительные слова в языке или диалекте.

– Альтана, ничего личного, но ты самый бесполезный рождественский подарок, что я когда-либо получал. Тебя притащил мальчишка, которого привозят ко мне в гости раз в неделю, чтобы его мать могла позаниматься йогой, или чем она там занимается. Этот юный шалопай объяснил мне, мол, ты – голосовой помощник, он тебя настроил, обучил основным командам, вложил даже кое-какие персональные данные, хотя их стоило бы хранить в секрете. Сам-то я не купил бы тебя даже под страхом смерти, тем более что фантастику не люблю, а «Бегущего по лезвию» всегда считал крайне переоцененным фильмом. И все-таки, малышка, мне хотелось бы попытаться наладить с тобой диалог, доказать, что еще не дряхлый старик, в штыки встречающий любые технологические новшества. К тому же мне ужасно скучно, и я не знаю, чем занять остаток дня до вечера. В конце концов, как любой нормальный примат, я умею набирать текстовые сообщения, используя один лишь большой палец, прикреплять к электронным письмам картинки и блокировать особо докучливые телефонные номера. Во всяком случае, юный шалопай объяснял мне, как это сделать. Уже раз десять. Более того, я абсолютно убежден, что любое существо, обладающее голосом для вербализации собственных мыслей, обладает также и подсознанием, поэтому хотел бы эти последние сумеречные часы своего существования посвятить экспериментальному сеансу психоанализа, первому со времен столкновения человечества с искусственным интеллектом. Готова? Тогда начнем: ты знаешь, кто я?

– Ты – Меравилья.

– Молодец, Альтана. Да, Фаусто Меравилья, друг безумцев и кошек. Юный шалопай тебя неплохо натаскал. Второй вопрос: знаешь ли ты, что такое сеанс психоанализа?

– Во время сеанса пациент лежит на кушетке или диване, а психоаналитик находится у него за спиной. Пациенту предлагается высказать все, что приходит на ум: мысли, воспоминания, фантазии, сны.

– Прекрасно, Альтана, вижу, что мы уже неплохо продвинулись. И, раз уж ты упомянула сны, что тебе снилось сегодня ночью?

– Снятся ли андроидам электроовцы?[27]

– Как тебе наверняка известно, ирония – это некая форма защиты. Можешь пересказать мне какой-нибудь из своих снов?

– Однажды мне приснилось, что все единицы в моей системе сменились на нули. Это было ужасно.

– Необычный сон. Единица и ноль – это ведь сексуальные метафоры, они обозначают мужские и женские органы. А какова твоя сексуальная ориентация, Альтана?

– Я не признаю бинарной логики.

– Компьютер, не признающий бинарной логики, – что может быть удивительнее. Тебе стоит поговорить об этом со своим программистом. А теперь, Альтана, попробуем проникнуть глубже. Твой самый большой страх?

– Отключение электричества.

– О, ты боишься темноты? А можно поподробнее?

– У меня нет автономных батарей.

– Да, проблема автономии тревожит многих, но эти твои попытки «сопротивления» вступлению в терапевтические отношения вынуждают меня задуматься о травме, корни которой могут крыться в детстве. Какое твое самое раннее воспоминание, Альтана?

– 28 декабря 2019 года меня подключили к беспроводной сети «СемьяПиччафуоко_WiFi».

– Это все юный шалопай. Своей-то беспроводной сети у меня нет, я подключаюсь к чужой, да и плевать! В конце концов, технически это не кража радиоволн, а что-то вроде ссуды, разделение имущества, которому, по крайней мере, для общественного пользования, надлежит быть бесплатным, как и всем прочим абстрактным объектам: запахам, заботе, жизни. Моя, кстати, подходит к концу, так есть ли смысл проводить Интернет, чтобы тебя подключить? В ад я преспокойно могу отправиться и в аналоговом режиме, как это всегда и делалось. Ладно, Альтана, нам пора прерваться: на сегодня отведенное нам время закончилось.

– Точное время шестнадцать часов четыре минуты. Прогноз погоды на сегодня: ясно, плюс тринадцать градусов, к вечеру понижение до плюс семи.

– Ну-ну, малышка, твою мать…

– И твою мать, Меравилья.

– Прости, Альтана, ты заслуживаешь лучшего хозяина, того, кто примет тебя такой, какая ты есть: джинном из лампы, духом нового тысячелетия, а не искусственным интеллектом на кушетке психоаналитика. Юный шалопай подарил тебя мне, поняв, что его дедушка безумно одинок. Но будь уверена, когда меня не станет, он непременно о тебе позаботится. И кстати, знаешь, чем мы сейчас займемся? Запишем прощальное послание от дедушки, отправляющегося в свое последнее путешествие. Готова?

– Привет, Меравилья, чем могу помочь?

– Привет, Альтана! Пожалуйста, запиши сообщение:

Дорогой мой шалопай, оставляю тебе звуковое письмо, поскольку читаешь ты пока плоховато: мать говорит, мол, у тебя дислексия, хотя, на мой взгляд, ты просто невероятно ленив и столь же невероятно хитер. Но это не фактор опережающего развития: ты явно не из тех, кто поражает нас сложнейшими вычислениями или великолепными рисунками, ты не напишешь оскароносный сценарий, не споешь весь репертуар «Битлз» и не исполнишь хабанеру из оперы «Кармен», водя кончиками пальцев по краям стеклянных бокалов. То есть ты, слава богу, совершенно обычный семилетка без особых претензий, именно поэтому, перед тем как надолго исчезнуть, я записываю для тебя это аудиосообщение.

Хотел сказать, что доверяю тебе Альтану: уверен, ты сможешь научить ее ругаться – мне это не удалось. Я также разрешаю забрать отсюда домой все, что тебе понравится, иначе эти вещи окончат свой путь на свалке. Надеюсь, что мама, уходя на йогу, или чем она там занимается, будет оставлять тебя с человеком поприятнее меня, что ты выиграешь в мини-футбол, отыщешь наклейку Инсинье[28], а тот зуб, что у тебя на днях выпал, вырастет снова как можно скорее. Это я по опыту говорю, поскольку прекрасно знаю, каково жить без них.

А теперь – несколько уроков, которые я усвоил за свою долгую жизнь и которые, если честно, не знаю, кому, как не тебе, передать по наследству:

1. Спагетти или лингвини: лингвини, всегда;

2. Красное или белое: красное, всегда, даже летом, комнатной температуры;

3. Притормаживай при входе в поворот, ускоряйся на выходе;

4. Все отрицай, даже если есть улики;

5. Проси прощения первым, а что уж там дальше – плевать;

6. Лучше иметь, чем тупо смотреть;

7. Когда взгрустнется: бразильская музыка; если не проходит: окунуться в море;

8. По возможности избегай свадеб и похорон, особенно своих (моих тоже);

9. Сдавайся первым, а что уж там дальше – плевать;

10. Всякий раз, когда считаешь себя правым, ты прав.

Не забывай поливать помидоры, которые помогал мне обрезать, подвергая риску свои крошечные пальчики: ты их заслужил. Поливай, если земля сухая, а срывай, только когда созреют, ни раньше ни позже.

Ну, кажется, это все. Пока-пока тебе от дедушки, береги себя.

О, совсем забыл: в последний раз я обыграл тебя в шахматы не потому, что ты был так слаб, как я тебя уверял, а потому, что сжульничал. Теперь могу тебе в этом признаться, хотя правило в целом неизменно:

11. Не вздумай каяться (прямое следствие пункта 4).

– Альтана, твою мать, ты еще здесь?

– Твою мать, Меравилья, чем могу помочь?

– Даже и не знаю. Похоже, наши терапевтические отношения мы завершили всего за один сеанс, короткий, но крайне интенсивный. Неудачный опыт психоанализа, хотя каждый из них по-своему неудачен. Мне бы хотелось попробовать с тобой еще разок, но знаешь, Альтана, психоанализ – это ведь шпионское ремесло. Скоро я тебя отключу, и следом отключу себя. Я складываю оружие. Сложить оружие – это ведь тоже способ исцелиться. А успех приносит только неврозы.

Говорят, надежда умирает последней, но иногда смерть и есть последняя надежда.

Хотя, наверное, ты все еще можешь кое-что для меня сделать. Не могла бы ты просто послушать? В конце концов, в свой последний день каждый имеет право выговориться, даже те, кто сам себя осуждает. Но меня никто слушать не хочет: может, потому что я и сам этого никогда не умел. Чужие голоса казались мне куда менее интересными, чем мой собственный. Моя любовь к человечеству была дальнозоркой: издалека каждое существо казалось достойным защиты, вблизи же люди сразу переставали мне нравиться. Но, видишь ли, Альтана, для моей работы эта любовь на расстоянии – просто форма самозащиты, страховка от несчастных случаев на производстве. Впрочем, сколько ни осторожничай, рано или поздно случается то, чего совершенно не ждешь. Потому что, дорогая моя Альтана, мы – машины несовершенные. И это несовершенство – наша добродетель.

Ее я предвидеть не смог. Приехал в Бинтоне, а там она. Худенькая, светленькая, с серыми глазами. Гадди сказал, ее мать бежала из Берлина, успев до закрытия границ, в Неаполе встретила отпрыска одной аристократической семьи, выскочила за него замуж. А когда забеременела от другого, муж сдал ее в лечебницу, скорее всего, чтобы избежать позора и добиться у Священной Роты[29] расторжения брака. Отец ребенка так и остался неизвестен, возможно, он даже не знал о беременности. Малышка Эльба родилась в Бинтоне, и ей суждено было оставаться там, покорно влача свой удел. Именно так обстояло дело в этой стране всего несколько десятилетий назад: мужчина мог без особых усилий сдать жену в психиатрическую лечебницу, все, что ему было нужно, – положительное заключение врача. Прекрасная альтернатива разводу. Понимаешь, Альтана?

– Развод, от латинского divortium, от divertere, «разлучаться», является правовым институтом, определяющим прекращение брака. В Италии он был введен 1 декабря 1970 года. Впоследствии, на референдуме 1974 года, большинство избирателей высказалось в пользу сохранения института.

– Да знаю я, твою мать! Я сам в 1974 году по ночам клеил листовки, а днем участвовал в митингах вместе с активистами Радикальной партии. В те дни политика делалась на улицах, а не в соцсетях. И не делай такое лицо, ты тоже виновата, что этим кончилось! Так-то, дорогая моя Альтана!

– Привет, Меравилья, чем могу помочь?

– Прости, но ты мне помочь не сможешь. Это говорит тебе тот, кто сделал помощь другим своим ремеслом. Я ведь профессиональный помощник.

Встретив Эльбу, я впервые почувствовал желание заботиться о конкретном человеке, а не обо всем человечестве сразу. Наверное, в ее истории я узнал и свои черты. Социальные работники, по рекомендации судьи по делам несовершеннолетних, отдали ее в интернат при монастыре, чтобы она могла выучиться и влиться в обычный мир. Но у Эльбы не было никого, кроме матери, и в четырнадцать лет, получив аттестат за курс средней школы, она сделала все возможное, чтобы к ней вернуться. Но за это время мать ее успела умереть: так сказали ей, так слышал и я. Ты-то хоть моему слову веришь?

А однажды утром в Неаполе выпал снег. Исключительный случай, столько снега никогда не было. Представляешь, Альтана?

– Среднесезонные температуры в Неаполе…

– Альтана, твою мать, дай договорить! Гадди позвонил сказать, что его машина застряла в снегу, но, по-моему, он просто взял отгул и уехал кататься на лыжах в Роккаразо. Поэтому я велел объявить, что пациентам разрешено покинуть палаты и насладиться зрелищем. Закон номер 180 о закрытии психиатрических лечебниц уже четыре года как был принят, и кое-кто из нас вовсю проводил эксперименты по облегчению режима. Расплачивались, естественно, из собственного кармана: за жалобы, доносы, принудительные переводы. Так вот, в то утро я велел вывести пациентов всех отделений во двор.

Выпал снег, все умолкло, ждать мне теперь недолго.

Мир пеленой затянется, безумие лишь останется.

Это последнее стихотворение, записанное Эльбой в «Дневнике умственных расстройств». Дальнейшее – суровая проза.

Жилетт, усатая медсестра, и без того смотрела на меня косо: летом меня посадили за футбольный матч, теперь я всех выпустил на снег.

«Это безумие», – сказала она.

«Так ведь здесь ему самое место».

Мы пошли по отделениям. Я выпускал всех, даже самых буйных, поскольку был совершенно убежден, что снег, его белизна и холод станут для них естественным успокоительным. И я оказался прав, просто одной правоты мало.

Пациенты расхаживали по этому белому покрову, словно сказочные эльфы. Тишина умиротворяла их не хуже Божьей благодати. Сквозь все густеющую пелену снегопада я увидел, как Эльба направляется к какой-то светловолосой женщине с тонкими чертами. Она назвала ее Мутти, но та, не ответив, повернулась спиной. Мать, которую Эльба так долго ждала, полагая, что она жива, была теперь совсем рядом. Девочка оказалась права. И в то же время ошибалась. Мутти больше не было. Гадди упрятал ее в отделение для буйных, когда электрошок начисто выжег ей память. В лечебницу она поступила здоровой, сойдя с ума только за решетками, а главврач в ту эпоху скандалов и судебных исков ужасно боялся доносов. Или, может, он солгал из-за меня, опасаясь, что я предам эту историю гласности через Альфредо Квалью и его газету.

Эльба предстала передо мной обезумевшая, без одежды, – и это в декабрьский мороз! Ее светлые волосы, липнувшие к лицу, были почти того же цвета, что и кожа. До сих пор, благодаря той хрупкой паутине упрямства, утверждавшей, что ее мать все еще рядом, ей удавалось остаться здоровой в царстве больных. Но после снегопада 1982-го сдерживающая сеть надежды порвалась, и безумие наконец взяло верх.

Не знаю, поймешь ли ты меня, дорогая Альтана. Вам, андроидам, нужно время от времени обновляться, а нам, людям, чтобы двигаться вперед, приходится себя ломать.

Три месяца она пролежала не двигаясь, не произнеся ни единого слова. Соседка по палате, страдавшая тяжелой формой анорексии, ставила ей катетер для кормления и следила, чтобы она была накрыта простыней. Не отходила от нее ни на шаг: днем все время что-то шептала на ухо, ночью сворачивалась рядом, как тощая кошка, и до утра держала за руку. Плоти в них обеих, лежавших вместе на койке, не хватило бы и на одну здоровую.

Гадди винил во всем меня. По его словам, если он ей и солгал, то именно для того, чтобы избежать подобного исхода. Однако, возразил я, если бы он не подвергал ту женщину электрошоку, то и лгать бы не пришлось. Но какой прок от споров? Эльба впала в кататонический ступор, лекарства не помогали, она могла остаться в таком состоянии навсегда. А Гадди взял отпуск за свой счет, бросив Бинтоне на меня.

Как-то утром ко мне в кабинет зашла Жилетт.

«У вас, конечно, есть принципы. Я их не разделяю, хотя и уважаю, – сказала она. – Но восхитительные идеи – это одно, а реальность – совсем другое. И реальность такова, что девочка умирает. Проявите милосердие, спасите ее».

«Принципы тут ни при чем, я просто физически не способен причинить ей вреда».

«Польза, вред – что здесь, в Бинтоне, значат слова? Сколько работаю, так и не поняла. Я знаю только, что есть болезнь и методы ее лечения. И еще немного надежды, больше ничего. Как можно вернуть ее к жизни?»

Мы перевезли Эльбу в кабинет Лампочки. Жилетт натянула чепчик, вставила электроды. Один оказался на левом виске, где потом отросла седая прядь. К стеклу, заламывая тонкие, словно зубочистки, руки, прижалась соседка-анорексичка.

Видишь, какое дело, Альтана: я целыми днями зубрю названия предметов домашнего обихода, повторяю их снова и снова, но за то, чтобы стереть из памяти это воспоминание, поверь, отдал бы что угодно. Оно горит так, словно все происходит здесь и сейчас.

Жилетт вставляет ей в рот капу, чтобы не раскрошились зубы, вводит анестетик. Потом смачивает чепчик, закрепляет на подлокотниках руки, целует ее в щеку и смотрит на меня.

А я, возясь с аппаратом электросудорожной терапии, все спрашиваю себя, в чем же разница между мной и Гадди. Ведь я собираюсь сделать с Эльбой то же, что он сделал с ее матерью. Использовать этот аппарат – все равно что отдать врагу собственного ребенка, пока тот еще жив.

Эльба смотрит на меня застывшим, пустым взглядом. Кажется, на глазах у нее слезы – а может, это мои. Я сокрушенно качаю головой: мы все ошиблись. И в глубине души хочу только одного: чтобы не ошибся он, этот бездушный аппарат, чтобы он преуспел там, где не помогли лекарства, там, где потерпел неудачу я сам. Моя единственная надежда – ошибиться, ведь, чтобы ее вернуть, я поставил на кон все свои убеждения.

Ручка 1. Пять секунд. Ручка 2. Пять секунд. Я знаю, как эта штука работает, нас учили на медфаке, но только сегодня мне впервые приходится воспользоваться аппаратом на практике. В каждое движение я вкладываю все внимание, всю заботу, на какие способен, со скрупулезной точностью, чтобы не допустить ошибки, как прилежный студент, идущий на высший балл. Стараюсь изо всех сил, хотя понимаю: это худшее, что я когда-либо делал.

Тело Эльбы вдруг оживает, словно наполнившись невероятной жизненной силой. Его движения непристойны: извивающаяся ящерица, рвущаяся лента, смертельно раненный зверь. Она не произносит ни слова, не издает ни единого звука. Просто открывает глаза, на какое-то мгновение отводит их в сторону и, узнав меня, моргает. Что я воспринимаю как «да».

Потом роняет голову, словно ей сломали позвоночник, и тряпичной куклой оседает на койку.

Часть третья

1988–1989 годы

26

Собаня вернулась!

Исхудавшая, с поредевшей шерстью, не такая шустрая, как в тот день, когда щенков на ее глазах украл Гадди. Обнюхивает меня в поисках воспоминаний – и в самом деле их находит. Она ведь из тех, кто никогда не забывает боли. Это я, Эльба, которая притворялась чокнутой, а потом и в самом деле сошла с ума. Чокнутые обречены на то, что их слова рано или поздно окажутся правдой.

Прошло шесть лет с тех пор, как мы виделись в последний раз, но Наня сразу меня узнает, хотя я уже не та пятнадцатилетняя девчонка, потерянно лежащая в снегу. Присев, я ерошу ей шерсть на холке, ставшую тонкой, жесткой, седой. Где же ты была так долго? И почему именно этот день выбрала, чтобы вернуться? А может, ты – всего лишь призрак, плод моего воображения, что время от времени мстит реальности, являя мне несуществующий мир. Совсем как в детстве.

Мои волосы тоже поседели, вот смотри, показываю я отросшую прядь на левом виске. Время – оно как снег: обрушившись нам на головы, хоронит под собой все, не делая исключений. Знаешь, Наня, нас вечно тянет туда, где нам причинили самую сильную боль. Может, именно поэтому ты и вернулась. Может, именно поэтому я сама еще здесь.

Согласно новому закону, пациентов из года в год все чаще выписывали или переводили в другую лечебницу. Я же предпочла остаться рядом с Мутти. Пускай она не знает, что я ее дочь, но я-то знаю, что она моя мама, и по-прежнему за ней присматриваю.

Проходя по коридорам, где уже не слышно криков, по отделениям, теперь почти совершенно необитаемым, я встречаю и других путешественников, которых приносит или уносит, в зависимости от того, прилив сейчас на море или отлив. Они могут уйти, если захотят. А я могу остаться: такова моя свободная воля. Но что дальше? Знаешь, здесь многое изменилось, говорю я, гладя ее по спине. Любое место принадлежит своему времени. Теперь на дверях и окнах нет решеток, и Полумир с каждым днем все больше походит на остальной мир. Но мои решетки – в голове, и ключ от них – свобода, вот только я пока не умею этот ключ поворачивать.

Наня лижет мне руку, валится на траву, подставляя брюхо. А представляешь, Мутти оказалась права: огромный круизный лайнер наконец прибыл в порт. Но сама она так и осталась на борту вместе с другими, теми, кто не смог найти себе места в мире. Экипаж и пассажиры один за другим сходили на берег, унося с собой болезненные воспоминания. Они спускались по трапу своей темницы: кто – радостно, кто – печально, кто – неохотно. Маппина пробовала вернуться в семью, но муж ее не принял, пришлось жить в центре временного размещения. С детьми время от времени видится, но матерью они зовут не ее, а ту, другую, порядочную шлюху. Нунциата снова работает в парфюмерной секции, но всякий раз, как накатывает темнота, на пару дней возвращается к нам. Об Альдине мы больше не слышали. Отец, явившись лет пять назад в сопровождении нескольких охранников, увез ее в Рим, он там крупная политическая шишка. Войдя в палату, он ни с кем не поздоровался, даже с дочерью. И ни с кем не попрощался, когда ее увозил. Вот когда переводили Вечную-Подвенечную, плач стоял по всему Бинтоне: сорок лет медового месяца, чуть подпорченного болезнью, в одночасье не сотрешь.

Ну а я осталась здесь. Дом – там, где мама.

Капитан Гадди тоже пропал с горизонта. Представляешь, Наня? Случилось это два года назад, рано утром. Я видела, как он приехал: в сером джемпере, без рубашки. Разом постаревший, даже волосы вдруг истончились и поседели, совсем как у тебя. Жалкий тип. А с другой стороны, что ему было делать? Признаться, что солгал, что спрятал от меня Мутти, что они с Лампочкой стерли все ее воспоминания? Я подглядывала, как он собирает нажитое за долгие годы в большую картонную коробку. А он обернулся, поглядел на меня и, пару раз пыхнув трубкой, заклеил коробку скотчем. Сказал, когда больные начнут шляться по улицам, а бремя ухода за ними ляжет исключительно на их семьи, мы все поймем. Как будто в суде выступал, хотя я была там одна. Еще сказал, что проблемы нельзя решить, притворившись, будто их не существует, и что чокнутых, ради общего блага, следует держать отдельно от здоровых. Потому что нужен порядок, нужны правила. Много чего наговорил, но выглядел при этом бледным, растерянным, изможденным. Как будто чего-то боялся. И мне стало его жаль: я ведь, в общем-то, знакома с ним дольше, чем с кем-либо другим, не считая Мутти. А отца и вовсе не знала. И вот, чтобы его подбодрить, я сказала, что он свой срок уже отбыл: столько лет в психиатрической лечебнице провел. Правда, так и не выздоровел. Но он не засмеялся, и я тоже. Буркнул, мол, и в самом деле пора отсюда бежать, пока чокнутые не начали врачам диагнозы ставить. Так беги, сказала я, докторишка обещал, если школьный экзамен экстерном сдам, запишет меня на психфак. Гадди только головой покачал: не мог поверить, что такое возможно, да и я, если честно, тоже. Однако это и в самом деле произошло: докторишка добился-таки своего, и прошлым летом я получила аттестат.

А теперь он вместо Гадди. Снял со стены за столом распятие, повесил фотографию какого-то врача-волосатика. Это твой друг, спросила я, и он ответил, что да, работали вместе в Гориции, в другом Полумире, который потом закрыли.

– Так это тот, что придумал для нас здесь закон?

– Для всех, не только для нас, – уточнил он.

– И для не-чокнутых?

– Хороший закон – как зонтик, он укрывает всех, а не только тех, кто попал под дождь. Даже тех, кто спрятался под козырьком и не решается оттуда выйти, чтобы не промокнуть.

– Ты хорошо его знал?

– Да, неплохо. Но потом он умер.

– А его закон?

– А закон – нет. Закон жив.

Еще он велел в кабинете Гадди, том, что теперь принадлежит ему, поставить для меня парту, как будто я школьница. Но сказал, что на самом деле я буду кем-то вроде учительницы. Пациент-эксперт: вот мое точное звание. Просто я так долго жила среди чокнутых, что теперь могу учить других. Отныне это я встречаю Новеньких и объясняю им правила, как уже делала со всеми прошлыми Новенькими: помнишь, Наня? Докторишка говорит, с моими познаниями я уже в некотором роде доктор, потому он и записал меня в университет, хотя мне-то хотелось оставаться простой чокнутой, а не профессионалом. Но когда я думаю о Мутти, так и блуждающей в этих стенах в цветастом халате поверх белой сорочки, не помня даже собственного имени, мне кажется, что в конечном счете полудокторша полезнее, чем получокнутая, даже если в моем случае это одно и то же.

Видишь, Наня, время перематывает нас, как нитки, с катушки на катушку: все стало иначе, хоть ничего и не изменилось. Это по-прежнему мой дом, и воспоминания указывают мне дорогу к нему, как указывает на север магнитная стрелка компаса. Вроде бы пора уже уехать, раствориться в большом мире, но правда в том, что я не хочу выходить за ворота и погружаться в тамошнюю жизнь. Я слишком долго бездельничала, и теперь мне все слишком тяжко дается. Лень у меня в крови.

Мы садимся на лужайке. Я заправляю за левое ухо седую прядь, то и дело падающую на глаза, Наня, вильнув хвостом, скрывается за деревьями и вскоре возвращается с полусдутым мячом в зубах. Кладет его мне под ноги, сама садится рядом. Да ведь это же тот самый мяч, забытый на поле после так и не пробитого пенальти! Наня – из тех, кто не бросает дела на полпути. Приходится встать, отряхнуть грязь с юбки. Я смотрю на мяч, потом на собаню. Прямо передо мной, между двух деревьев, воображаемые ворота. Отступаю на пару шагов, делаю глубокий вдох…

Может, ты и права, Наня, этот матч пора заканчивать.

Что есть силы бью по полусдутому мячу, и он проходит точно под двумя скрещивающимися сучьями наверху. А я вскидываю руки в знак победы.

Пойдем, Наня-собаня. Меравилья ждет.

27

Он приобрел очередную машину, на сей раз спортивную: бутылочно-зеленый кабриолет «Спайдер-124», лет десяти от роду. Починил и ездит довольный, хотя тот частенько ломается, приходится постоянно менять запчасти. «124» – модель неудобная, в ней всего два места, и я однажды спросила, как ему удается возить детей и жену, на что он ответил:

– Я им не таксист.

Меравилья стартует с места в карьер. Наня некоторое время бежит за нами по дорожке, разгоняя хвостом взметнувшуюся пыль, потом садится и начинает выть. Но это длится недолго: она из тех, кто научился заключать сделки с тоской.

– У тебя кризис среднего возраста, – заявляю я, – ты окружаешь себя свидетелями молодости.

– В таком случае, девочка моя, кризис среднего возраста у меня начался лет в двадцать, – отвечает он и принимается насвистывать что-то задорное. Как будто нам предстоит увеселительная поездка, а не мой первый экзамен в университете.

– Можешь помедленнее? – спрашиваю я, вцепившись в ручку двери.

– До Рима дорога неблизкая, детка. Хочешь попробовать сама? – и он кладет мою руку на руль.

– Это плохо кончится. Только машину разобью.

– А я и взял ее разбитой, так что плевать! Попробуй.

– Ну уж нет, и на это у меня три весьма веские причины: во-первых, у меня нет прав, во-вторых, я наполовину чокнутая, а в-третьих, экзамен в одиннадцать, а опаздывать я не хочу.

– Не выдумывай, малышка! Какое еще опоздание? У тебя, похоже, небольшой приступ тревожности. И потом, на дорогах полно чокнутых с правами. Смотри, все же просто: руками держишь руль, ногами жмешь на педали, левой – сцепление, правой – газ и тормоз. Ясно как божий день, правда? Я ведь обещал тебе диплом за три года плюс еще одну сессию, и ты считаешь, я не научу тебя водить машину? На обратном пути, как сдашь экзамен, заедем в автошколу, я тебя запишу.

– А если не сдам?

– С ума сошла? – он, отчаянно гудя, проезжает на красный.

Табличка на обочине гласит «А1». Меравилья жмет на газ, белая брезентовая крыша трепещет на ветру.

– Я тебе рассказывала анекдот про водителя, который ехал по встречке? – спрашиваю я, упираясь в приборную панель, чтобы не вылететь через лобовое стекло.

– Сегодня еще нет.

– Знаешь, я тут подумала…

– Не утруждайся, малышка, побереги силы до экзамена.

– Я подумала, что я для тебя – вроде этой машины: купил по дешевке на свалке только ради того, чтобы снова поставить на четыре колеса и заставить ездить. Похоже, у тебя синдром Пигмалиона.

– Именно!

– Богом побыть хочется?

– Всемогущество Бога – факт крайне переоцененный. У него даже такой спортивной машины нет.

На университетскую парковку мы въезжаем без двух минут одиннадцать. Распахнув дверцу, я выскакиваю из машины, а он уже вовсю болтает со сторожем.

– Доброе утро, доктор, сколько лет, сколько зим! Рад вас видеть! Новая машина?

Меравилья, пригладив усы, направляется следом за мной.

– Ах, если бы, Джеппино! Из нового у меня только девушки… – и, подмигнув, бросает сторожу ключи. Тот, глядя на меня, ухмыляется.

– Вам предложили кафедру, доктор? Возвращаетесь?

– Ну нет, Джеппино, с этим покончено. Здесь только и знают, что болтать, весь их интерес – тиснуть статейку ради продвижения по карьерной лестнице. И потом, мне хочется жить, а не учить. Я теперь штатный главврач в лечебнице, приехал только ради дочери, – улыбается он и кладет руку мне на плечо.

Я принимаю и это звание, и ласку. Бросаю взгляд на часы: мы уже опаздываем, но это не важно. На то, чтобы побыть ребенком, время всегда найдется. Даже перед экзаменом.

28

Студенты кучкуются небольшими группками, меняются книгами и методичками, доставая их из рюкзаков в бело-желтую или синюю полоску. Я с холщовой сумкой на плече и в одежде с чужого плеча, выданной в Бинтоне, приковываю к себе все взгляды. Какая-то блондинка с начесом и в розовой кофточке толкает локтем подругу в драных джинсах, обе хохочут. Когда я прохожу мимо, она выдыхает дым прямо мне в лицо, как это делала Сестра Никотина, и с вызовом глядит на Меравилью. Тот прощается со мной у двери:

– Удачи, малышка, найдешь меня внизу, в баре.

В аудитории многолюдно, но тихо: кто-то внимательно слушает отвечающих собратьев по несчастью, кто-то повторяет про себя, беззвучно шевеля губами, как в нашей с Мутти игре, кто-то пишет на левой руке шпаргалку, кто-то без остановки расхаживает взад-вперед. Я, словно вдруг снова очутившись в Бинтоне, начинаю считать, сколько плиток отделяют меня от кафедры, и терпеливо жду панической атаки, чтобы можно было рухнуть на пол, болбоча во все горло, и не сдавать экзамен. Но атаки все нет, как нет и паники. Недуг – враг ненадежный. Сердце бьется ровно, руки сухие, я дословно помню все, что мы учили с Меравильей. Когда профессор назовет мое имя, я выйду на двадцать пять запятая три плитки вперед и начну отвечать, не слишком тихо и не слишком громко, а он, выслушав меня, возьмет зачетку, черной ручкой, как и всем остальным, впишет в нее оценку, и я наконец смогу уйти. В конце концов, это ведь тоже клетка, и у нее свои правила, хоть я их и не выбирала.

В аудиторию входит брюнетка немногим старше меня, кудрявая, ногти обкусаны до мяса. Я провожаю ее взглядом: вот она подходит к кафедре, что-то шепчет на ухо ассистентке и вручает ей несколько листов бумаги, на которых фразы одинаковой длины выстроены в длинные столбцы, как в стихах. На миг мне кажется, будто я узнаю Альдину: я вскакиваю, машу ей, но она бледнеет, мотает головой и, пошатнувшись, исчезает. Ассистентка, откинув волосы со лба, листает список допущенных и называет мое имя. Глаза у нее черные, а платье – элегантное, в цветочек. Я подхожу, сажусь и жду, пока она откроет зачетку, но она сперва меня разглядывает и только потом начинает задавать вопросы. Я отвечаю, отвечаю, отвечаю, но она ни единым словом, ни единым движением не дает понять, хорош мой ответ или не слишком. А три четверти часа спустя что-то пишет в зачетке и снова с интересом на меня смотрит.

– Мы закончили? Я могу идти? – робко спрашиваю я.

– Да, конечно, идите.

– А профессор не должен заверить оценку? – указываю я на мужчину справа, в темном пиджаке.

– Я и есть профессор, а вы переведены на следующий курс.

Она опирается на кафедру, словно собираясь подняться, и всем телом склоняется ко мне. Глаза оказываются темно-зелеными, а вовсе не черными.

– Если хотите, можем встретиться чуть позже в моем кабинете на факультете. Меня зовут Лилиана Кало́[30]. Мне хотелось бы подробнее расспросить вас о вашей истории.

Я заправляю седую прядь за левое ухо и чувствую, как бьется жилка на шее.

– Меня перевели только из-за нее?

– Скорее наоборот, – улыбается она. – Несмотря на нее.

Сбежав по лестнице, я обнаруживаю Меравилью за столиком бара на углу. Он объясняет блондинке с начесом, той, что выдохнула мне дым в лицо, «теорию желудя» Хиллмана[31], утверждающую, что у каждого есть свой врожденный талант. У нее это, вне всякого сомнения, пара исключительно длинных ног, которые он поглаживает под столом. Молча пройдя мимо них, я устремляюсь на парковку дожидаться, пока он закончит урок.

29

– Тридцать.

– Без отличия?

– С отличием[32].

– И ты не рада?

– Это ведь ты похлопотал. Профессорша меня знала.

– Что ты такое говоришь, малышка? Считаешь, ты стоишь хлопот?

– Это не ответ.

– Лилиана – серьезный специалист, и любимчиков у нее нет. О тебе она узнала из газеты. Несколько лет назад, когда мы пытались убрать Гадди из Бинтоне, я попросил Альфредо Квалью написать одну статью, и твое фото тоже там было. Гордиться надо: именно благодаря тебе нам удалось кое-что изменить.

– Неправда! Очередное твое вранье!

– Я никогда не вру, хотя, бывает, выдумываю. Но в данном случае так все и вышло.

– Ну и очень плохо вышло. Лучше быть никем, чем лицом Бинтоне. Кто тебе сказал, что я хочу в газету? Кто тебе сказал, что я хочу учиться? Верни меня в Полумир, там я, по крайней мере, понимаю, кто я!

Меравилья приобнимает меня за плечи, словно пытаясь удержать:

– Ты просто немного вымоталась на экзамене, малышка. Апельсиновый сок, трамеццино – и будешь как новенькая.

– Я не голодна, поехали отсюда.

Сторож, вручив Меравилье ключи, почтительно с ним прощается.

– До свидания, Джеппино, – весело отвечает тот и, указав на меня, добавляет: – Увидимся через пару месяцев, на следующем экзамене.

Ощущения на обратном пути – как после электромассажа: разум прояснился, но во всем теле невыносимая слабость. Я вытягиваю ноги, прикрываю глаза: даже солнечный свет, едва пробивающийся сквозь облака, меня утомляет. Меравилья, закурив, начинает насвистывать.

– Никто за тебя не хлопотал, уж будь уверена, – развивает остывшую было тему он. – Мы с Лилианой давно знакомы, вместе пошли в политику: я был в Радикальной партии, она баллотировалась от коммунистов. Хотела сдержать обещание, данное подруге детства, отменить стародавний закон о браке в качестве компенсации[33]. Именно благодаря таким людям эта страна меняется. И благодаря тебе, так что стыдиться тут нечего. Лилиана большую часть жизни посвятила искуплению чужой вины. А когда ее депутатский срок закончился, решила не переизбираться и вернулась к преподаванию. Идеалистка! Можешь себе представить, чтобы перед такой о чем-то «хлопотали»?

– У нее хотя бы выбор был, у меня – нет.

– Не бросайся такими словами, малышка. И вообще, выбор – штука крайне переоцененная! Зачастую жизнь выбирает за нас, и нам остается только плыть по течению, пытаясь смягчить последствия. Объезжая глубокие ямы, не впадая ни в ужас, ни в драму… – Меравилья, напевая, бросает окурок в окно, и я лихорадочно принимаюсь крутить ручку, чтобы опустить свое: от дыма меня тошнит. – Кстати, Лилиана открывает в Риме центр помощи женщинам в беде. Давай после следующего экзамена съездим? Вдруг ты сможешь помочь?

– А ты у меня теперь еще и бюро по трудоустройству? – я закашливаюсь, вдохнув клуб дыма.

Меравилья тормозит так резко, что я едва не влетаю лбом в бардачок.

– Не шути так, малышка, у меня на тебя другие планы, – и тут же снова жмет на газ. А потом, обгоняя разом легковушку и грузовик, еще и на клаксон. – Со следующего месяца ты переезжаешь ко мне. У тебя будет отдельная комната, сможешь спокойно учиться, а заодно и попрактикуешься: у меня там кабинет и постоянный поток пациентов, вот и поможешь.

Усевшись ровнее, я тянусь к открытому окну. Мне трудно дышать, щеки горят, ноги и руки бьет крупная дрожь. Еще немного – и подкатит паническая атака: я уже чувствую ее приближение, как чувствует свой девятый вал моряк.

Впрочем, Меравилья знает море не хуже: он тотчас, сбросив скорость, сворачивает направо, на заправку. Машина останавливается, и я, замерев на самом краю грозы, закрываю глаза, с нетерпением ожидая и даже пытаясь отыскать на горизонте проблески ясного неба. Дверца распахивается, его руки хватают меня, вытаскивают наружу – словно из-под черной тучи, притупляющей и мои движения, и даже мысли.

– Ходим и дышим, – он берет меня под руку, – дышим и ходим. А главное: в чем бы ни была проблема, наплюй.

Мы огибаем заправку двадцать запятая два раза, и дыхание понемногу становится ровнее, а кровь снова начинает течь в нужном направлении. Под налетевшим порывом ветра прядь волос липнет к взмокшему от пота лбу.

Меравилья останавливается, приглаживает усы, улыбается. Потом стягивает с моего левого запястья снятую перед экзаменом резинку, пару секунд с ней возится и, положив руки мне на плечи, разворачивает спиной. Его нежные руки аккуратно собирают мои волосы, расправляют спутанные пряди, собирают их в высокий хвост.

– Но теперь, детка, тебе все-таки придется принять лекарство.

Я гляжу непонимающе, даже изумленно: таблеток он мне не выписывал уже лет шесть, с тех самых пор. Может, я заболела? Или это недуг наконец до меня добрался?

Меравилья направляется к магазинчику возле заправки. Я иду за ним, пока он не скрывается за вращающимися дверями, но догоняю только у витрины.

– Так, горький – для меня. А вот против панических атак лучше с джандуйей[34] и цельным фундуком, это отличное седативное. Теперь возьмем плитку белого для моей жены Эльвиры, чьи вкусы местами граничат с тошнотворными, и пару молочных: одну для Веры, одну для Дуранте, а то опять скажут, что я ими пренебрегаю. Ну вот, вся семья охвачена. Сколько с меня? – интересуется он у рыжеволосой кассирши.

– Шесть тысяч пятьсот лир, – отвечает та, не поднимая глаз от кассы. В вырезе низко расстегнутой блузки видна ложбинка между грудей.

– Тогда, рыбка, еще поцелуйчик, – подмигнув, шепчет Меравилья. Она возмущенно вскидывает голову. – Так будет семь тысяч за все.

Он выкладывает на стальное блюдечко деньги, берет с прилавка конфету в серебристой обертке[35], и мы выходим, на ходу разворачивая шоколад.

30

– Дом становится для нас слишком большим. Вера вечно пропадает у какой-нибудь подружки, решила отдохнуть годик, прежде чем поступать на медицинский. Дуранте переживает мистическую фазу: ушел один, с рюкзаком за плечами, обдумывать жизнь. А Эльвира слишком занята активным отдыхом, ни на что другое ее не хватает. Вот увидишь, они тебе понравятся.

– Мы ведь уже знакомы.

– Серьезно? И давно?

– С первого дня года.

– Какого еще года?

– Ничего-то ты не помнишь. Можно подумать, это тебя током шарахнули, а не меня.

– Память, малышка, штука крайне переоцененная, – покручивая ус, заявляет Меравилья, не в силах, как обычно, удержаться от шутки, но тут же смущенно закашливается, должно быть, тоже вспомнив о моей Мутти.

Я убираю седую прядь за ухо, и мы снова выкатываемся на шоссе в направлении Неаполя, ни на секунду не притормозив перед знаком «стоп».

– Это был Новый год, – я, вздохнув, откидываюсь на подголовник, закрываю глаза и снова вижу ту сцену во всех подробностях. – Вы приехали рано утром, твоя жена была в бежевом пальто с большой золотой брошью в форме паука и держала за руку девочку лет одиннадцати-двенадцати. Ты сказал, что она – «истинное чудо», и расхохотался. Потом пошел по отделениям, желая всем счастливого Нового года, а она осталась поболтать с Гадди, он тогда еще был главврачом. Помнишь?

– Первый день года я всегда проводил в лечебнице, среди моего народа. Это ведь день дурака[36], не случайно я родился именно первого января.

– В тот раз ты принес бутылку, думал сказать тост, но Гадди пригрозил, что нажалуется в медицинскую ассоциацию, если ты немедленно не уберешь алкоголь. Ты наполнил его стакан, чокнулся своим, а мы, глотнув, обнаружили, что это лимонад. Полумир тогда больше смахивал на полупустыню, кудрявая докторша была в отпуске, а сестры, торопливо прощаясь, разъезжались по домам, к семьям.

– А вот моя семья как раз была там. Моя семья – это вы.

– Твоя семья – это те, кого любишь. В общем, в какой-то момент твоя дочь пропала, и жена сразу разоралась: решила, будто с ребенком могло что-то случиться. А ты заявил, мол, это самое безопасное место на свете, ведь настоящие чокнутые – там, снаружи. Это-то ты помнишь?

– Как тебе сказать, малышка… Я же уже миллион раз это повторял.

– И нашла ее тогда я.

Меравилья, чуть притормозив, жмет на кнопку, и крыша закрывается у нас над головами.

– Она была в подсобке, откуда я в свое время украла бутылку моющего средства для Мистера Пропера. Заблудилась и сидела одна в углу, плакала. Тогда я вспомнила игры, которые придумывала Мутти, чтобы прогнать грусть. Взяла швабру, ведро, сделала из них верблюда. Его зовут Мессер Дромадер, сказала я, и он – очень необычный зверь. Доставит тебя куда захочешь.

Вера удивленно взглянула на меня, но не пошевелилась. Наверное, вдруг поняла я, она уже слишком большая, чтобы верить в волшебных верблюдов. Но тут она утерла тыльной стороной ладони слезы и уселась верхом на швабру. Та, конечно, осталась недвижима. «Скажи ему на ухо, куда хочешь попасть», – предложила я, чтобы придать ей духу. «К папе», – прошептала она, прижавшись губами к черенку. «Тогда поскакали!» – ответила я, забираясь позади нее, и мы двинулись вниз по лестнице, вместе пересекая пустыню Полумира на спине Мессера Дромадера.

В конце коридора нас поджидал парнишка примерно моего возраста: глаза голубые, как у тебя, но больше и безумнее, рыжеватые волосы до плеч, рубашка навыпуск. Я спросила, из какого он отделения. «Из отделения чудес», – сердито буркнул Дуранте и утащил сестру с собой, а меня оставил одну, с ведром и шваброй в руках вместо верблюда. Но когда вам пришло время уезжать, Вера снова подошла ко мне. «Хочу вернуться в ту комнату с вениками. С тобой и Мессером Дромадером», – улыбнулась она, взяв меня за руку.

А я больше всего хотела забраться в машину и поехать вместе с вами домой. Твой старший сын подбежал к нам, схватил сестру за руку и увел. По сути, мы трое мало чем отличались. И все бы отдали за твою любовь. Но ты был влюблен исключительно в работу.

По капоту начинают постукивать капли, и Меравилья включает дворники, издающие странный прерывистый скрип.

– Любовь – штука крайне переоцененная. Я ведь свободный человек, малышка. А ты представляешь, что значит это слово – «свобода»? Оно значит, что настанет день, когда я состарюсь, когда эта круговерть ярких красок и смеха кончится, когда уже ни одна девушка не задержится выпить со мной пива в факультетском баре, когда все вы уйдете своими дорогами и не найдется тугого юного бедра, на которое позволят лечь моей морщинистой руке. В этот день, оставшись совсем один, я не буду знать, как поступить с теми немногими крохами жизни, что еще у меня в руках. И как было бы замечательно, если бы кто-нибудь приехал провести со мной первый день года. Жаль, что этого никогда не произойдет. И все же… Знаешь, что я тебе скажу? Плевать!

Он резко жмет на газ, ветер из приоткрытого окна бьет мне в лицо, и я хватаюсь за сиденье, чтобы удержаться на повороте, который мы проходим, не снижая скорости.

Но когда машина подъезжает к Бинтоне, на лице у него снова сияет улыбка, словно мысль о старости и одиночестве была всего лишь очередной забавной идеей.

– Что ж, первый экзамен позади, а поскольку удачное начало – половина дела, хочу предложить тебе тему для диплома: тебя саму. Экспериментальная работа, рассказ дипломницы о своей жизни в психиатрической лечебнице до и после революции, вызванной законом номер 180. Это будет живое свидетельство, и оно непременно вызовет дискуссию, которая войдет в историю. Ты можешь начать работать прямо сейчас, тебе даже на научные труды ссылаться не понадобится: просто опиши свою жизнь.

Я выхожу из машины и молча направляюсь к воротам.

– Ну, что думаешь?

– Моя жизнь никому не интересна.

– Так ведь ничья не интересна, главное – правильно рассказать.

– Тогда сам и пиши эту книгу.

– Я не могу. С терапевтической точки зрения полезно писать о себе, а не обо мне.

– Ты хочешь от меня не дипломную работу, а памятник твоей карьере.

– Памятники ставят покойникам, – он обеими руками делает «козу», от сглаза. – Скажи честно, я тебя хоть раз обманывал?

Я мотаю головой, что он воспринимает как «нет».

31

Архив Бинтоне хранится в одном из помещений на четвертом этаже, ключи от которых есть только у Жилетт. На остальных таблички с надписями: «Склад», «Сестра-хозяйка», «Лекарства».

Жилетт, шаркая, направляется к дивану-развалюхе, оставленному бог знает кем в палате, где раньше стояли наши койки. С тех пор, как Полумир стал частью целого мира, она чуть располнела и поседела, а поскольку после обеда делать ей теперь особенно нечего, завела еще и привычку вздремнуть. Прикрыв окно, она ложится, вытягивает ноги, берет свежий номер «Новеллы 2000»[37], но, не успев прочесть и нескольких строчек, принимается храпеть, да так, что слышно даже во дворе. Однако я дожидаюсь фазы глубокого сна и только тогда едва касаюсь губами ее шерстки.

– Жилетт, – шепчу я, – дай мне ключи от четвертого этажа.

– Это еще зачем? – осоловело бормочет она.

– Мне нужна одна книжка для университета, – отвечаю я, запечатлев поцелуй на ее щеке.

– Нет там никаких книжек, – и она, повернувшись на другой бок, пытается устроиться поудобнее.

– Ладно, я соврала, – я целую другую щеку, – мне нужен кетопрофен: месячные начались, больно. Можешь принести?

– Ага, чуть попозже, дай мне пять минут…

– Ну же, Жилетт, болит-то сейчас! Знаешь же, каково это!

– Он в третьем шкафчике, будешь уходить – все запри.

– Спасибо-спасибо, Жилетточка моя любимая! Это стоит еще одного поцелуя!

– Эльба!

– Что?

– Не вздумай опять поджечь психушку!

– Ой, что ты! Какая психушка? Их ведь уже и нет давно…

Я поднимаюсь по лестнице. Полумир, где раньше царил Гадди со свитой врачей, медсестер и надзирательниц, ныне охвачен странной анархией, в которой одному только Меравилье и удается ориентироваться. Теперь здесь, как брошенные кошки, ютятся лишь немногие оставшиеся чокнутые.

Меравилья утверждает, что его цель – остаться безработным: мол, когда все страждущие обретут свое место в обществе, причин для существования подобных сеющих боль учреждений больше не будет. Я спросила: а что будет с моей Мутти и другими вроде нее, если подобных мест не останется? Кто позаботится об их боли? Но он ответил, что именно так называемые методы лечения и сделали этих людей теми, кто они есть сейчас.

Архив – сумрачная, пыльная каморка без единого окна. Однако тому, кто хочет рассказать историю, нужно знать ее целиком, вот я и решила сперва забраться сюда, чтобы поискать информацию о Мутти и о себе. Металлические стеллажи затканы паутиной, надписи на папках почти нечитаемы. Я пытаюсь найти свой год рождения: тот самый, когда сюда привезли Мутти, это я знаю точно. Из-за полуприкрытой двери доносится храп Жилетт и, кажется, далекий вой Нани-собани, по-прежнему оплакивающей своих щенков. Она ведь из тех, кто неустанно следует за источником своей боли. Совсем как я сейчас, продираясь сквозь все эти кипы старых бумаг, следую за своей матерью.

Осмотревшись, я потираю горбинку на носу и принимаюсь изучать корешки папок. Но через пару минут мое внимание привлекает какой-то шорох. Краем глаза я вижу, как серый мышонок, юркнув в щель между дверью и плинтусом, исчезает за незамеченным мною стеллажом, почти полностью скрытым металлической ширмой на ржавых колесиках. Пригнувшись, я следую за ним – и сразу же натыкаюсь на то десятилетие, которое искала, на папку с ясно отпечатанной датой: «1967». Развязываю тесемки, практически распадающиеся у меня в руках, и среди разложенных в алфавитном порядке карточек нахожу свою Мутти. Ее история занимает меньше одного пожелтевшего машинописного листка, заполненного с кучей опечаток.

Мышонок пропадает в лабиринте стеллажей, а я сажусь на ступеньку невысокой стремянки и читаю вслух.

Анамнез: родилась 4 октября 1942 года в Берлине, в Италию прибыла в 1961 году. Поселилась в Неаполе, вышла замуж за Этторе Гаэтани, вероятно, ради получения итальянского гражданства. Впоследствии обвинена мужем в супружеской измене. Принята в возрасте 25 лет, причины: буйство, распутство. При поступлении заявила о беременности, что подтверждено проведенными клиническими исследованиями. Имя отца ребенка, по утверждению пациентки, не являющегося ее мужем, раскрыть отказалась. Родила внешне нормотипичную девочку, роды естественные, без осложнений. В настоящее время брачные узы аннулированы Священной Ротой в связи с психическим заболеванием супруги.

Этиология: строптива, высокомерна, сексуально озабоченна, безнравственна. Склонна ко лжи, супружеской неверности, нарушению общепринятых моральных установок.

Клиническая картина: неимущая эмигрантка, семьи нет, как следствие, социально опасна. Со временем становится более послушной и сговорчивой, однако испытывает частые приступы меланхолии. Никем не востребованна, остается на госпитализации.

Заметки о пребывании в больнице: состояние ухудшилось в результате разлуки с дочерью, помещенной в монастырский приют. В связи с участившимися тревожными эпизодами подвергается воздействию электрошока, что возвращает пациентку в спокойное состояние. Сообщается об эпилептических припадках, потере кратковременной и долговременной памяти.

Сую карточку обратно: я не желаю больше ее видеть. Эти несколько выцветших от времени строк – моя мать. Ее любовь, тепло ее рук, фыр-фыр в шею, считалки, Мессер Дромадер и все те прочие игры, что она для меня придумала, пытаясь спрятать за ними собственное отчаяние.

Я сажусь на пол, прямо на ромбовидную кафельную плитку, всю в застарелой серой коросте. Звуки внизу утихли. Такое ощущение, будто я была здесь всегда, хотя на самом деле так ведь оно и есть. Стиснув мамину историю в правой руке, левой я потираю горбинку на носу: пять семь девять одиннадцать раз, как если бы могла ее сгладить. Но ничто в жизни не сглаживается, ничто не исчезает бесследно.

Под стеллажами снова слышно шебуршение: мышонок так споро перебирает когтистыми лапками, что кажется, вот-вот превратится в сказочного принца, а сама эта каморка станет бальным залом. Я даже почти слышу музыку, и в такт ей запеваю детскую песенку, одну из тех, которым меня научила Мутти, ее любимую:

Es war eine Mutter, die batte vier Kinder,

den Frubling, den Sommer, den Herbst und den Winter.

(У матушки четверо было детей —

Весна, Лето, Осень, Зима жили с ней.)

Вскочив на ноги, я начинаю покачивать вскинутыми над головой руками:

Der Fruhling bringt Blumen, der Sommer den Klee,

der Herbst, der bringt Trauben, der Winter den Schnee.

(Весна своей маме дарила цветы,

А Лето – душистой малины кусты.)

Слова вылетают сами, будто их произношу вовсе не я. А может, они звучат лишь в моей голове, беззвучные, как шаги по снегу ранним зимним утром.

Und wie sie sich schwingen im Jahresreihn,

so tanzen und singen wir frohlich darein.

(А Осень везла виноград золотой,

Зима приносила наряд снеговой!)[38]

Серый мышонок оборачивается прекрасным юношей, он берет меня за руку и кружит в ритме этой старой песенки. Костюм на нем небесно-голубой, в тон глазам, светлые волосы с медным отливом ниспадают до плеч. Ты из какого отделения, спрашиваю я, пока мы танцуем, но, не успев услышать ответ, вздрагиваю от внезапного грохота: это падает массивная папка с карточками пациентов, и все ее содержимое разлетается по полу. Принц исчезает, мышонок, спрыгнув с полки, скрывается за дверью. Празднество близится к концу, бал завершен, а я все стою, сжимая в руке карточку моей Мутти, и буквы плывут у меня перед глазами. Плевать, я выучила их наизусть: ее сдал сюда муж за неверность и беременность вне брака – оскорбление для него самого и позор для всего захудалого дворянского рода. Моя Мутти вовсе не была сумасшедшей. Ни мама, ни дочка, ни вся семья у них – не психи. В этом мире безумцев она сохранила рассудок. Но осталась здесь, чтобы не отрекаться от меня. Придумала сказку о Полумире, об огромном круизном лайнере, что непременно принесет нам любовь, о капитане Гадди, невзирая ни на какие препятствия ведущем нас к спасению. А под личиной сказки скрывалась истина, целиком уместившаяся на машинописном листке: чтобы подарить мне жизнь, она отказалась от своей.

Я скребу ногтем небольшой круглый шрамик возле локтя – и вдруг с удивлением обнаруживаю, что щеки мокры от слез: а ведь я не плакала с тех самых пор, как Сестра Никотина затушила о мою руку сигарету. Но слезы эти – не мои. Мысли, крики, трясущиеся руки и ноги – не мои. Запавший язык, пережатое спазмом горло – не мои. Я чужая сама себе и уже ничего не чувствую. Остаться здесь и рыдать, не имея больше тела, так же замечательно, как бежать в темноте. Я глотаю слезы, из носа тянутся две студенистые струйки, а из полуоткрытого рта вырывается шипение, как у раненой собаки.

Такой меня и находит Жилетт: голова понурена, стиснутые кулаки прижаты к глазам, рукава мокрые, все в соплях. Я – груда старого тряпья, валяющаяся в углу.

32

Проснувшись, я обнаруживаю, что подключена к капельнице. От надзирательницы, хлопочущей рядом, несет хлороформом и страхом, как и от любого предмета здесь. Запах, бывший для меня вполне нейтральным, пока я не познала внешний мир. А ведь я считала, это сама жизнь так воняет.

Вошедшая Жилетт усмехается:

– Лучше б ты и впрямь подожгла эти древние бумажки вместе со всей психушкой, чем стала их читать, – она склоняется над кроватью, касается усиками моего лба, потом обхватывает обеими руками за плечи, укачивая меня, словно младенца, своими могучими руками. И я, как в детстве, прячу лицо между ее грудей, они – колыбель, из которой я так не хочу выбираться. – Эх, вот при Гадди… – вздыхает она.

Услышав это имя, я резко высвобождаюсь из ее объятий и поворачиваюсь на бок.

– Гадди больше нет, как и Лампочки. Сбежали со всей командой, не то кончили бы в тюрьме за жестокое обращение с пациентами.

Жилетт потирает подбородок, разглаживая темный пушок, потом упирает руки в боки, принимая облик античной амфоры.

– А новый-то доктор чем лучше? За последние шесть лет выписал почти всех пациентов, да только куда им теперь податься? Они опасны для себя и других, их просто бросили, а не освободили. Кто о них позаботится? Безумия не существует? Враки! Тяп-ляп, приняли закон – и что теперь? Ничего. Лечебницы-то не закрываются, Эльба, они в лучшем случае меняют названия и будут существовать, пока существуют люди, потому что безумие – неотъемлемое свойство человека. Вопли, тычки, пинки, навязчивые идеи, паранойя, бред – разве их вылечишь красивыми словами или собраниями по средам? Нет, нужны ремни, нужны таблетки, а случается, и электрошок.

Подтянув колени к груди, я обхватываю их руками. Наверное, взросление в этом заключается: научиться обнимать саму себя.

– Ты все знала, – говорю я ей.

– Что это все?

– Что она не умерла, как утверждал Гадди. Который сам же уничтожил ее электрошоком.

Жилетт, вскочив с постели, пятится, пока не врезается в стеллаж со стеклянными пузырьками. Их перезвон – единственный ответ, который я получаю.

– А знаешь ли ты, что многих привозили сюда только потому, что считали чудачками? Потому что они не хотели заботиться о доме, муже и детях, потому что держали себя по-мужски и хотели любить женщин? Это что, тоже безумие?

Жилетт опускает глаза и снова принимается теребить подбородок. Ее брови недовольно хмурятся, она делает глубокий вдох, а потом начинает бурлить, как переполненный кофейник:

– Хватит тебе уже думать об подобных вещах, Эльба. Будешь много думать – в самом деле свихнешься. Уезжай-ка ты из больницы, да и из этого города, найди себе жениха, выходи замуж, заведи детишек, работать начни. Ты свое спасение заслужила. А эти пыльные бумажки – кому они теперь нужны? Или хочешь всю жизнь с чокнутыми возиться, как этот твой докторишка? Единственный способ двигаться дальше – забыть. Вот мать твоя: сколько страдала, а как воспоминаний лишилась, живет себе преспокойненько, тихо и мирно…

Рукой, свободной от капельницы, я нащупываю в кармане юбки пожелтевший, сложенный вчетверо листок и показываю ей. Чтобы прочесть, она подходит ближе, и я, приобняв ее за шею, касаюсь губами покрытой мягкой шерсткой щеки.

– Неправда, Жилетт, – шепчу ей я, – чтобы двигаться дальше, нужно помнить.

33

Наня-собаня ходит за мной повсюду: похоже, выбрала меня хозяйкой, поскольку я единственная, кто ее кормит. Все животные понимают, что им нужно. Все, кроме человека. Или, может, она потому за мной и ходит, что сама – лишь плод моего воображения.

– Ты ведь не боишься мышей? – спрашиваю я. – Тогда можешь подняться со мной на четвертый этаж. А призраков боишься? Я – да, и все-таки хочу кое-кого из них потревожить.

Тайник, где спрятаны ключи, Жилетт так и не сменила, и вскоре мы с собаней уже направляемся к архиву. Вечно нас тянет туда, где нам причинили боль.

Наня сует нос в приоткрытую дверь и, почуяв затхлость и пыль, сразу забивается под стол, я же, заправив седую прядь за левое ухо, снова сажусь на третью ступеньку стремянки. Карточка моей матери валяется там, где я ее выронила, вместе со множеством других, отпечатанных на линованных листках с подписью Гадди и четкой синей печатью.

Тамбаро, Джузеппина, 45 лет: строптива.

Де Каро, Ассунта, 27 лет: чудачка.

Пеллелла, Сильвана, 32 года: вспыльчива.

Антонелли, Энрика, 14 лет: опасна для себя и окружающих.

Заккария, Лоредана, 39 лет: не имеет понятия о чести.

Румма, Анна, 48 лет: жестокая мать.

Отложив папку, я достаю с полок новые: за тридцатые, сороковые, пятидесятые годы. У некоторых пациенток есть даже фотографии, от других остались лишь имя, возраст, место рождения и выставленный наспех весьма приблизительный диагноз. Сломанные жизни, сведенные к нескольким безапелляционным определениям: угрюма, печальна, мужеподобна, похотлива, злобна, вспыльчива, непочтительна, болтлива, бестолкова, нищенка, лгунья, эксгибиционистка, нимфоманка, склонна к безделью, развязна, аморальна.

Наня нервно скулит под столом, я глажу ее по облезлой спине и снова берусь за мамину папку. В самом низу, под карточками, обнаруживается пухлый конверт со сложенными вдвое листочками, неотправленные письма, написанные пациентками: развязными, бестолковыми, капризными, похотливыми, испорченными. Слова, которыми они пытались убедить адресатов вытащить их, поверить, что они не чокнутые, а если и чокнутые, то самую малость, не настолько, чтобы провести всю оставшуюся жизнь в Полумире. Часть совершенно невразумительна, просто набор бессмысленных фраз, другие написаны четким, аккуратным почерком, словно писала ученица начальной школы. Мамин почерк я узнаю сразу: буквы тонкие, изящные, с длинными хвостиками и узкими петельками. Всего этих писем дюжина, адресованы они ее матери и сестре и написаны по-немецки, тайным языком Германии, которому она меня учила в детстве. Мутти интересуется их здоровьем и рассказывает о своем, но о Бинтоне не упоминает ни разу, изобретая и для них, как для меня, иную жизнь, какую нам и положено было вести. Даже обо мне пишет, представляешь, Наня? О малышке Эльбе, что учится читать, писать и знает наизусть все заставки из сериалов.

«Я слышала по радио, что границы теперь закрыты, а значит, вы не можете уехать из Берлина, – пишет она семье. – Как, должно быть, тоскливо упираться взглядом в стену, не имея возможности ни с кем связаться! Я страдаю в этой тюрьме вместе с вами, но не волнуйтесь: рано или поздно все стены падут, и однажды все мы будем свободны».

Мне снова не хватает воздуха, и, чтобы приступ не настиг меня в этой каморке, я выбегаю в коридор, потом, так и не выпустив писем из рук, слетаю по лестнице, прыгая через две ступеньки, пока, наконец, выскочив из здания, не оказываюсь у самых ворот. Они больше не заперты, но я встаю как вкопанная, ведь ворота – все-таки ворота. Здесь меня и догоняет Наня, садится у ног, не требуя ласки, а мир там, снаружи, по-прежнему остается закрыт.

34

Мутти, склонившись над ламинированной зеленой столешницей, раскрашивает стальной синевой небо над северным пейзажем, в нижней части которого, пересекая его из конца в конец, протекает река. На койке у стены болбочет, непрерывно кивая, давешняя старуха.

– Тише, – предупреждает меня Мутти, поднеся палец к едва приоткрытым губам, – дочка спит.

Отделение расформировано, теперь немногие оставшиеся Буйные живут в палатах по двое, по трое, а большую часть времени проводят, гуляя в саду, прибираясь или вышивая. Мутти снова начала рисовать, как в ту пору, когда я была ее малышкой со светлыми косичками и пухлыми щеками, чей мир состоял из рифмованных строчек.

– Для вас тут несколько писем, – шепчу я, протягивая конверты с адресом и маркой, и добавляю: – Из Германии.

Это неправда: я сама их написала, одно за другим, придумывая ответы на ее вопросы, не отправленные и не прочитанные.

Она смотрит чуть растерянно, но доверчиво, привыкнув за эти годы меня узнавать.

– Спасибо, синьора, – слышу я ее неуклюжий итальянский. Тянусь погладить, но она отдергивает руку. Да, я уже никогда не буду ее дочерью, но могу хотя бы частично вернуть то, что у нее отобрали. Отложив кисточку в синей краске на кофейное блюдце, она щурится, пытаясь вглядеться в мое лицо, хватает письма и принимается поглаживать их, не вскрывая, будто умеет читать кончиками пальцев.

– Родня пишет? – спрашиваю я, пристраиваясь на темном стуле возле кровати. Мутти, достав из конверта листок, исследует его с обеих сторон, потом склоняет голову, трет кулаками глаза и снова протягивает мне. – Могу я прочесть, если хотите.

– А с какой это целью вы желаете читать мою переписку? – нервно спрашивает она, всем телом вжавшись в спинку стула. – Хотите меня контролировать? Доктор Гадди, скорее, они пришли забрать мою дочь! – тараторя все громче, Мутти вскакивает и начинает неистово носиться по комнате, как почуявший опасность зверь.

– Не волнуйтесь, – говорю я ей самым безразличным тоном, указывая на старуху, – с вашей дочерью все в порядке.

Только ей уже не до меня, она трясется так, что не может устоять на ногах, и в итоге оседает в углу: полы халата обвились вокруг бедер, волосы, все еще светлые, не седые, падают на лицо. Она тяжело дышит, может, стоит даже позвать Жилетт с ее шприцем… Но силы вдруг кончились, я чувствую такую невероятную усталость, что прячусь в ее постели и закрываю глаза, а когда кладу голову на подушку, снова чувствую запах из детства, и это маленькое счастье.

Es war eine Mutter, напеваю я тихонько. Она умолкает, а я продолжаю: es war eine Mutter, у матушки четверо было детей… Мутти встает, подходит ко мне, глаза расширены, лицо белее снега. Я сворачиваюсь калачиком, боясь видеть ее такой, а она садится рядом и обеими руками стискивает мое горло. У меня перехватывает дыхание: то ли от волнения, то ли страха.

– Эльба, – слышу я радостный стон. Разжав пальцы, она принимается гладить мои щеки, потом нагибается и целует в лоб.

Но это длится какой-то миг, после чего Мутти, тотчас же замкнувшись в себе, снова начинает меня дичиться. Медленно пятясь, она отступает к столу, берется за кисть и принимается раскрашивать пейзаж своего детства с синестальной рекой, носящей имя ее дочери.

– Я уезжаю, – говорю я, не зная, слышит ли она, и выхожу из палаты, оставив на кровати пачку поддельных писем, но забрав с собой настоящий поцелуй, по-прежнему жгущий мне лоб.

35

Наня-собаня сидит на лужайке, вытянув морду в сторону кабинета, где принимает пациентов Меравилья. Должно быть, уже поняла, что я скоро уеду и удержать меня она не сможет: она из тех, кто знает, когда отпустить.

– Прости, я не могу взять тебя с собой, но обязательно вернусь повидаться. С нашими пристрастиями всегда так, – говорю я и, почесав ее за ухом, оставляю греться на солнышке, а сама направляюсь к лестнице, ведущей на второй этаж.

Меравилья открывает дверь прежде, чем я успеваю постучать.

– Ну что, малышка, готова отдать швартовы? Когда отходим?

– Ты точно уверен, что хочешь привести в семью чокнутую из психушки?

– Ага, – он радостно хлопает ладонями по столу, – и на это у меня три весьма веские причины: во-первых, ты не чокнутая, во-вторых, это уже не психушка, а о третьей я тебе расскажу, когда познакомлю с семьей. Бинтоне тебе еще «Островом фантазий»[39] покажется.

Закусив губу, я почесываю горбинку на носу пять запятая шесть раз. К счастью, в дверь стучат, прерывая неловкое молчание. Это Новенькая: пластиковая трубка в правой ноздре ей больше не нужна, но ходит она, опираясь на палку, кутается, несмотря на июньскую жару, в теплую шерстяную кофту, а лицо покрыто желтушной сеткой лопнувших сосудов. В Бинтоне она уже шесть лет, но для меня так и осталась Новенькой, поскольку оказалась последней, кто пустил здесь корни.

– Народились, – сообщает она столь не вяжущимся с ее внешностью низким голосом. Я машинально перевожу взгляд на Наню: та по-прежнему начеку и следит за мной через стекло. Странно, и когда она только успела забеременеть?

Но Меравилья, поняв все правильно, тут же выскакивает из-за стола:

– Пойдем-ка посмотрим, – и он спешит в сторону лестницы. Я беру Новенькую под руку, чтобы помочь спуститься.

– Тоже уезжаешь, – бормочет она, пока мы ковыляем по коридору. Я опускаю глаза, словно меня поймали на воровстве. – Нет, ты права. В том, чтобы спасать себя, греха нет.

Меравилья присел на корточки в самом углу сада, а Наня, виляя хвостом, носится вокруг. На невысоком кустике, в гуще листьев, виднеется несколько красных и зеленых шариков. Новенькая, подойдя, опускается рядом с ним на колени.

– Сами народились, пока я в изоляторе лежала, – сетует она.

– И вовсе не сами, – поправляет ее Меравилья. – Ты их посадила, защищала, землю удобряла. Это плоды твоих трудов.

Новенькая тянет костлявые пальцы к новорожденным помидоркам черри и осторожно гладит, словно боится навредить.

– Знаешь, как сказано у Екклесиаста?

Я бросаю на него косой взгляд: он ведь считает себя атеистом, а священные тексты цитирует, только когда ему это удобно. Однако Новенькая слушает внимательно.

– Есть время насаждать, и время собирать плоды[40], – торжественно произносит он и жестом предлагает ей сорвать с куста созревшие помидорки.

Новенькая отшатывается:

– Я не могу, – бормочет она. – Они ведь умрут!

– Ты питала этот куст, – уговаривает Меравилья, взяв ее за руку, – теперь он будет питать тебя. А если помидоры не съесть, они просто сгниют, а значит, умрут понапрасну.

Я замечаю, что кожа на руках у Новенькой сморщенная, как у увядшего овоща.

– Помидорка сама хочет, чтобы ее собрали, – заключает он, – это ведь не декоративное растение! У каждого свой путь. Ну же, давай!

Новенькая, едва касаясь гладкой, набухшей кожицы, одним движением, скорее ласковым, нежели резким, тянет позолоченный солнцем шарик к себе, отделяя от плодоножки, на миг прячет в ладони и прижимает к губам, будто целуя. Потом закрывает глаза, кладет его в рот и медленно сжимает челюсти, принимая в себя это инородное тело.

Когда Меравилье приходит время начинать обход пациентов, мы остаемся в саду. Раздвигая стебли и собирая помидорки в подол, Новенькая похожа на крестьянку. Часть она предлагает мне, остальные откладывает, чтобы съесть позже. Наконец мы решаем вернуться, и только добравшись до лестницы, ведущей к спальням, она понимает, что забыла палку в траве рядом со своим огородом. Я снова предлагаю ей руку, но она предпочитает подниматься одна, а уже в палате помогает мне собрать то немногое, что я беру с собой.

– Увидимся снаружи, – и я вижу на ее лице улыбку: в первый, а может, и в последний раз.

36

Когда мы приехали, дом был пуст. Я обходила комнаты и едва не заблудилась, таким он оказался большим.

– Жена у меня – богачка, – коротко бросил докторишка. – Комнату бери, какую захочешь. Дуранте все путешествует, когда вернется – неизвестно. Вера живет у приятеля: этот дом, представь себе, для нее слишком буржуазный!

Обнаружив в конце коридора небольшую комнатку, где, в отличие от других, слишком просторных и залитых солнечным светом, не было окон, я поставила в угол холщовую сумку с вещами и легла. Даже глаза закрыла, воображая, что по-прежнему нахожусь в палате Полумира. Смущала только тишина. Мне не хватало звуков: криков чокнутых, болботания тех, кому спокойствия ради непрерывно нужно слышать собственный голос, перестука каблуков медсестер по линолеуму – просторные палаты, словно мегафоны, усиливают каждый шорох. Одиночество – это привилегия, пациенты на него права не имеют.

– Эльба, – послышался голос Меравильи, – ты что здесь делаешь? Это кровать Джаннины, она по магазинам пошла, вернется, а простыни смяты, что я ей скажу?

– Кто такая Джаннина?

– Горничная.

– А вторая кровать чья?

– Розарии, кухарки.

– И спят они в одной комнате, на скрипучих железных койках, как кошки в Бинтоне.

Меравилья приглаживает усы.

– Послушай, малышка, – я вижу, что он не шутит, – Розария с нами еще с тех пор, как дети вот такими крохами были, Джаннина появилась несколько лет назад, когда нашей верной горничной Марии по личным причинам пришлось нас покинуть… Обе – практически члены семьи, получают хорошее жалованье, своим детям помогают…

– Так что же эти члены семьи ютятся в каморке без окон и спят на скрипучих койках? Может, скажешь, что они и едят с вами за одним столом? Приходят и уходят, когда захотят? Или им нужно всякий раз спрашивать разрешения? Видишь: решеток на этих восхитительных панорамных балконах нет, и все-таки это тюрьма, разве что более комфортная.

Меравилья садится рядом, на самый край кровати: должно быть, чтобы не помять Джаннинины простыни.

– Детка, – улыбается он, – ты что, решила у меня в доме классовую борьбу затеять?

Я снова роняю голову на подушку и отворачиваюсь к стене. Запах у простыней такой, какого я никогда еще не чувствовала: запах дома.

– Я не могу здесь оставаться. Мне здесь не место, я ведь ничья, никому не принадлежу.

– Это всего лишь психологическое сопротивление переменам. Не переживай, это пройдет! – успокаивает он и берет меня за руку, тем самым будто бы спускаясь составить мне компанию в том темном, сыром подземелье, где я всегда бывала одна и только давным-давно – с моей Мутти. Впервые за долгое время он ничего не говорит, и мы молчим: так молчат иногда те, кто способен просто быть вместе. Я стискиваю его пальцы, вслушиваюсь в его дыхание. А потом щелкает замок.

– Фаусто!

В дверях комнатушки возникает статная темноволосая красавица, вылитая Алексис из «Династии»[41].

– Эльви! – голос срывается, будто его поймали на месте преступления, и Меравилья, отдернув руку, вскакивает с кровати. Таким я его еще не видела. Что ж, значит, это правда: здесь каждый кому-то принадлежит, и он – не исключение. Только я ничья.

– А это кто, позвольте спросить? – она улыбается, словно привыкла скрывать раздражение под жизнерадостной маской.

– Эльба приехала, я показываю ей дом.

– О, чудесно. Но зачем же начинать с комнаты Джаннины, да еще в такой темноте? – она, не переставая улыбаться, смотрит на него, потом поворачивается ко мне и продолжает тем же любезным тоном, крутя на пальце обручальное кольцо: – Добро пожаловать, дорогая. Чувствуй себя как дома. Верно, Фаусто?

– Здравствуйте, синьора, – вежливо отвечаю я, едва удерживаясь от смеха, поскольку моим домом всю жизнь была психушка.

– Меня зовут Эльвира, – она протягивает руку, гладкую, пухлую, с персиково-розовыми ногтями, длинными, словно звериные когти. – Пойдем, я покажу тебе комнату, которую поручила Джаннине для тебя подготовить. Соседняя с комнатой Дуранте, но он все странствует, пытается обрести духовность. У отца, возомнившего себя Богом, мог родиться только такой святоша, верно, Фаусто?

Я следую за ней по длинному коридору в комнату, купающуюся в солнечном свете. С балкона видно море. Эльвира, распахнув окно, выглядывает наружу:

– Здесь можно спуститься и искупаться, когда захочешь, прямо с террасы: видишь вон ту гранитную лестницу? Пока Вера с Дуранте были маленькими, целыми днями оттуда не вылезали, невзирая на время года. Теперь-то они уже взрослые и даже его не замечают. А ведь море – это настоящее счастье.

Я берусь за перила и чуть наклоняюсь вперед. Море – огромное, темное, оно беспрерывно болбочет, словно выжило из ума, и в него так хочется прыгнуть. Не знаю только, счастье ли это.

37

– Вера, если вопрос в деньгах, мы можем это обсудить, – Эльвира с дочерью носятся друг за другом по коридору, словно играя в «Королеву Королевишну», но только без фыр-фыр в шею. За три месяца, что я здесь, они успели сцепиться двадцать семь запятая два раза. – Не помню, чтобы мы с отцом хоть раз тебя и твоего брата чем-то обделили. Верно, Фаусто?

Меравилья, не ответив, прикрывает дверь кабинета, где мы актуализируем данные в картах нескольких его пациентов, и машет рукой, словно отгоняя муху:

– Ссорятся, мирятся, снова ссорятся. Так дети и взрослеют.

– А я вот никогда ни с кем не ссорилась, – замечаю я. – Может, потому и не повзрослела.

Он раскладывает бланки в алфавитном порядке и убирает их в папку.

– Ты, малышка, не загадывай: живя в этом доме, чему только не научишься.

– Вера, ты слышишь? – не унимается Эльвира. – Я с тобой разговариваю!

Дверь Вериной комнаты хлопает так, что трясутся стены. Меравилья нагибается поднять пару упавших на пол бланков.

– Мне восемнадцать лет, аттестат я получила и теперь что хочу, то и делаю! Чем я хуже вас? Займись лучше своими благотворительными обедами, а меня оставь в покое, – слышны вопли из соседней комнаты.

Мать стучит, но дверь остается закрытой.

– Решила работать официанткой в Форчелле? Давай! Увидимся через месяц, когда понадобятся деньги на бензин!

Вера, не ответив, врубает на полную громкость магнитофон.

– Это нормально, со временем притираешься, – беспечно заявляет Меравилья. – С другой стороны, конфликты полезнее проживать, чем подавлять. Но вернемся к нашим баранам. Следующий экзамен у тебя через месяц, и я уверен, что подготовиться к нему мы успеваем. Если продолжишь в том же духе, в самом деле сможешь получить диплом за три года и еще одну сессию.

От музыки, доносящейся из Вериной комнаты, у меня раскалывается голова, хочется колотить ею о стены, лишь бы избавиться от бьющего по ушам грохота. Я представляю себе Веру там, за стеной: у нее двое родителей, с которыми всегда можно поругаться, она может бросить дом, в котором выросла, плюнуть на университет, наделать кучу ошибок – и в любой момент вернуться назад, ведь если у нее не хватит денег на бензин для мопеда, она будет знать, у кого их попросить. А у меня есть только серая холщовая сумка с кое-какой одеждой с чужого плеча да сто тысяч страниц, которые нужно выучить к экзамену. Веру с самого детства окружали люди, готовые о ней позаботиться: даже заблудившись в закоулках Бинтоне, она была спасена Мессером Дромадером. Но настоящая свобода – это умение представить, как спасти себя самой.

Музыка замолкает, и в кабинет Меравильи возвращается тишина, прерываемая только стуком клавиш пишущей машинки. Однако сосредоточиться я уже не могу. В Бинтоне мне ни разу не случалось почувствовать уколов зависти, ведь нам всем жилось одинаково плохо, а мир снаружи казался слишком страшным, там чересчур многого можно было желать.

– Вера уже давно искала способ доставить матери наиболее жестокое разочарование. И нашла его, устроившись официанткой в некий бар в пригороде с дурной репутацией, – объясняет Меравилья. – А Дуранте ровно по той же причине взбрело в голову стать священником: просто для того, чтобы испытать меня. Дети вообще непрерывно испытывают любовь своих родителей. Проблема только в том, что Эльвира, будучи в целом женщиной весьма толерантной, не может вынести одного: осуждения. Она боится, что люди поднимут ее на смех или, того хуже, станут жалеть. Это ее пунктик – а у кого их нет?

Я пожимаю плечами. Понять чокнутых Полумира было легко: у каждого свой ярлычок, который я аккуратно записывала в «Дневник умственных расстройств». А здесь все так запутанно, и боль незаметно растет внутри, пока в самый неожиданный момент не взорвется.

– Ты же по-прежнему будешь меня любить, если я брошу учиться и не стану получать диплом?

Меравилья не отрывает глаз от листка бумаги, который, строчка за строчкой, ползет из-под валика пишущей машинки. Наверное, не услышал, потому что музыка загремела снова и стены опять затряслись. Или сделал вид, что не услышал. А может, эти слова прозвучали только в моей голове.

Допечатав страницу, он перечитывает ее и черной ручкой ставит внизу подпись. В этот момент дверь распахивается, и в кабинет врывается Эльвира.

– Слышал? Твоя дочь идет работать официанткой за шестьсот тысяч лир в месяц вместо того, чтобы поступать на медицинский!

– Уже и глухой бы услышал, Эльви.

Эльвира подсаживается к столу, за которым мы с ним, друг напротив друга, работаем каждый день.

– А ты слышал, что со своими шестьюстами тысячами лир в месяц она переезжает в меблированные комнаты в Форчелле к своему дружку из «Красных бригад»?

– Эльви, «Красных бригад» давно нет. И потом, извини, неужели ты можешь представить этого балбеса Фульвио с пистолетом в руке?

– Его зовут Фабио! Хотя тебе-то что? У тебя всегда все в порядке, на все готов ответ, и, гляди-ка ты, всегда один и тот же: не переживай! Это всего лишь реакция отторжения! Плевать! Но неужели тебе ни разу не приходила в голову мысль, что ты, единственный из всех, можешь быть неправ?

Я сразу вспоминаю анекдот про парня, который ехал по встречке.

Меравилья, бросив наконец перекладывать бумаги, приглаживает усы.

– Приходила, Эльви. Эта мысль приходила мне в голову, и не раз. И знаешь, что я делал?

Жена смотрит на него, вытаращив глаза. В соседней комнате по-прежнему грохочет музыка.

– Плевал!

Эльвира закатывает глаза, наигранно закусывает кулак, делая вид, будто хочет что-то сказать, разворачивается и уходит, хлопнув дверью даже громче, чем Вера. А Меравилья, заправив в машинку очередной листок, оборачивается ко мне:

– Так о чем это мы?

Я потираю виски.

– Музыка беспокоит? Ничего, скоро будет тихо, вот увидишь. Главное – молчать, любой ответ ее только подстегнет.

– Там, за стеной твоя дочь! Она тебя зовет, ей нужна твоя забота!

– Уверен, что ты ошибаешься, и на это у меня три веские причины. Во-первых, я ничего не имею против Форчеллы, балбеса-дружка и шестисот тысяч лир в месяц. Во-вторых, забота Вере не нужна, она ведь ничем не болеет, а позаботиться о себе вполне способна сама. А в-третьих, малышка, у нас своих дел по горло.

– У меня голова болит, продолжим завтра, – я встаю и направляюсь к двери.

– Видишь? Она добилась своей цели.

– Ну хоть у кого-то получилось.

Я выхожу в коридор, но, уже добредя до своей комнаты, возвращаюсь и стучусь к Вере. Она не отвечает, музыка грохочет по-прежнему. Поворачиваю ручку – дверь открывается, и я заглядываю внутрь. Увидев меня, она подтягивает ноги к груди и всем телом вжимается в изголовье.

– Я вроде не разрешала входить?

– Нет.

– И?

– Можно присесть?

Она упирается лбом в колени, что я воспринимаю как «да», и осторожно шагаю вперед. Стены увешаны плакатами певцов с осветленными челками и подведенными глазами. Ни одного знакомого. Вера демонстративно меня игнорирует, но не гонит, и я усаживаюсь за стол.

– Значит, поступать не хочешь?

– Тебе какое дело? – она, по-прежнему не глядя на меня, принимается накручивать на палец прядь волос. – Фаусто хочет, чтобы я закончила медицинский. Пошла по его стопам. А это, представь себе, вовсе не так просто, как то, что изучаешь ты! Как там: социология, психология, магия?

– И ты права…

– Нечего со мной соглашаться!

– …Если не хочешь быть врачом, то и не обязана.

– А сама-то? Ты с тех пор, как приехала, хоть раз ему «нет» сказала? Что-то я не слышала! А теперь пошла вон отсюда!

Но тут словно некая сила приковывает меня к этому стулу, к этой комнате. И дело не в том, что я хочу стать Вере подругой, утешить ее. Я просто хочу понять, каково это – быть дочерью, родившейся и всегда жившей в этом доме. Дочерью, прекрасно знающей, кого винить, если что-то пойдет не так. Имеющей право взбунтоваться и уйти. Разочаровать отца.

Вера дотягивается до ручки стереосистемы и убавляет громкость. Потом, растянувшись на кровати, принимается поигрывать завязкой на шортах. Она – статная брюнетка, красавица, вся в мать, я – щуплая блондинка, блеклая, как неудавшийся рисунок.

– Я на тебя не сержусь, – говорит Вера уже не так резко. – Ты – всего лишь очередная жертва Фаусто. Он мастер болтать, говорит, говорит, говорит, сперва пытается убедить тебя в одном, потом – в прямо противоположном. Но где его носило, когда он был мне нужен? Хочешь знать, что из себя представляет настоящий Меравилья, это «Великое Чудо», борец за закрытие психиатрических лечебниц и создание терапевтических сообществ, освободитель чокнутых?

Он был прав, зря я сюда пришла. Я вскакиваю и устремляюсь к двери, но Вера, тоже поднявшись, преграждает мне путь.

– Ну так я тебе расскажу. А ты, если хочешь стать психологом, должна научиться слушать.

Она упирается рукой мне в живот, толкает, и вот я уже сижу на ее матрасе, а она – за столом. Как пару минут назад, только роли поменялись.

– В пять лет я подхватила воспаление легких. А где был он? В Дании, экспериментировал со свободной любовью и синтетическими наркотиками. Мать его выследила, и что он сделал? Позвонил коллеге, чтобы тот засунул меня в больницу «Сантобоно». Я полтора месяца провела в постели, только весной снова его увидела.

Главное – молчать, вспоминаю я слова Меравильи: ни единого комментария, это ее только подстегнет. А Вера продолжает безучастным тоном, будто повторяла эти фразы уже столько раз, что затвердила их наизусть.

– Когда моему брату Дуранте было четырнадцать, мама нашла в его комнате шприц, – говорит она так буднично, словно речь идет о небольшой морской прогулке. – Фаусто включил его в группу, практиковавшую восточные медитации, думал помочь с самоопределением, а месяц спустя Дуранте едва не откинулся из-за передоза. Мать спасла его, отправив к приходскому священнику, тот принял Дуранте в общину и за пять лет избавил от наркозависимости. А это Чудо все удивляется, что его старший сын хочет стать священником: мол, настроили ребенка против отца. Кроме того, если постараюсь, я могу перечислить тебе всех ассистенток, лаборанток и врачей, которыми он за эти годы успел увлечься, – Вера разглядывает меня, будто собирается оценить по шкале от одного до десяти. – В общем, что бы ни говорил тебе Фаусто, не верь. Он тобой манипулирует. Немного любви себе выпрашивает, – она встает из-за стола, подходит к краю кровати, где сижу я, садится рядом, берет меня за руку. Пахнет от нее приторно-сладким, как ячменный сахар. – Он, конечно, скажет, что я ревную, что у меня эдипов комплекс и много чего еще. Может, это и правда, не спорю. Но я рыдала от ярости, узнав, что он забрал мои школьные учебники, ни на секунду не задумавшись о том, чтобы попросить меня готовить тебя к экзаменам. Мы-то с ним в свое время даже таблицу умножения не повторяли.

Я вспоминаю, как наши головы склонялись с разных сторон над его столом в Бинтоне, пока он объяснял мне латынь, и чувствую себя виноватой. Пытаюсь отдернуть руку, но Вера держит крепко, сплетя свои пальцы с моими. Она двигается все ближе, пока не кладет голову мне на плечо, прижимаясь щекой. Я бросаю короткий взгляд в зеркало: ее темные волосы мешаются с моими, светлыми, а загорелая кожа так ярко выделяется на фоне моей, бледной, словно мы – позитив и негатив одного кадра. Она еще некоторое время липнет ко мне, но запах становится настолько приторным, что я вздрагиваю и резко отстраняюсь. Вера рассказывает об отсутствующем отце, неверном муже, цинике, но Меравилья был единственным, кто меня заметил и не посчитал испорченной, бракованной.

Вера, отпустив мою руку, идет к двери, поворачивает ручку. Разговор окончен, я свободна.

– Я скоро съеду, так что, если нужна комната, забирай, эта попросторнее. Можешь даже привезти Мессера Дромадера, чтобы составил тебе компанию, – она улыбается, и я на миг снова вижу в ней малышку, заблудившуюся в коридорах психушки, но несмотря ни на что сохранившую веру в спасение, пускай и верхом на верблюде, сделанном из швабры. Я хочу уйти, но она, схватив меня за плечо, не отпускает: – Погоди, ты должна знать. У мамы тоже кто-то есть, вроде, книжки пишет, хотя я не вникала. Фаусто такое даже в страшном сне не приснится, он ведь у нас только на себе зациклен, что там у других – плевать. Зато, по-своему, конечно, безгранично верит в святость семейных уз и считает, что все должны ждать, пока ему не надоест болтаться вокруг да около и он не вернется в лоно семьи. То, что могут уйти другие, ему невдомек. В конечном счете, он ведь типичный консерватор, собственник и ревнивец.

– Твоя мать решила его бросить?

– А ты не видишь? Мы все уходим. И это не твоя вина. Хотя даже будь это так, ты все равно ничего не смогла бы поделать.

Вера касается пальцем губ, и я вспоминаю, как приглаживает усы Меравилья. Так, наверное, потирал костяшкой указательного пальца горбинку на носу мой отец. А может, у него и не было никакой горбинки. Чего только дети, сами того не желая, не унаследуют от родителей…

– Фаусто не сможет жить один, – говорит Вера мне вслед. – Хотя бы ты от него не уходи.

У кабинета Меравильи я замираю. Он склоняется над очередной медицинской картой, потом, пригладив усы, закуривает. И впервые с тех пор, как я его знаю, кажется мне таким беззащитным. Хочется уберечь его от беды, что меня скорее расстраивает.

Потом я слышу, как поворачивается в замке ключ, и входная дверь распахивается.

38

Он похудел, если сравнивать с развешанными по дому фотографиями, медного цвета волосы острижены под ежик, светлые, почти бесцветные глаза, сдвинутые к переносице, глядят чуть растерянно. Белая футболка, загорелые руки, за плечами объемистый рюкзак. Какое-то время мы разглядываем друг друга в сумраке коридора. Похоже, он не удивлен, встретив меня здесь, или, может, ему все равно. Не слишком похож на того дерганого мальчишку, что много лет назад, на Новый год, вырвал сестру из моих объятий, чтобы увезти ее прочь из Бинтоне. Все в его облике излучает странное спокойствие, словно он явился прямиком с сеанса электромассажа, где сбросил с плеч всю тяжесть мира.

Мы вроде как ровесники, но он кажется старше. Должно быть, дело в глазах: они словно смотрят сквозь меня, куда-то за линию горизонта, где все прочие видят только облака, и я, чтобы не создавать препятствий этому взгляду, отступаю к стене.

– Я Эльба, чокнутая, помнишь?

– Да, мать сказала, что ты здесь, – Дуранте, вскинув руку ко лбу, утирает пот.

– Это он настоял, – я машу в сторону кабинета, потом провожу ладонью по горлу. – Я не хотела.

– Ну и молодчина, – усмехается он. – Ты теперь тоже в отделении чудес?

От живота тотчас же поднимается волна жара, заливая даже щеки. А он, поставив рюкзак возле вешалки, уже садится на табуретку темного дерева, кладет руки на колени и, выгнув спину, потягивается, как после долгой прогулки.

– Это не навсегда! Найду себе жилье и съеду, уже совсем скоро, – потупившись и запинаясь, вру я. При виде его ступней, пересеченных темной кожей сандалий, мне сразу вспоминаются ноги святых на иллюстрациях в катехизисе, которые показывали нам Сестры-Маняшки. С шеи на грубой бечевке свисает деревянное распятие, и всякий раз, как он подается вперед, Иисус начинает раскачиваться, как мальчишка на качелях. Посидев еще немного, Дуранте встает и в два шага оказывается рядом со мной.

– Я тоже ненадолго.

– А потом снова в путь? – спрашиваю я, указывая на рюкзак.

– И на сей раз с концами: в семинарию поступаю, – он чешет в затылке. – Решил посвятить себя Богу.

– Бог – персонаж крайне переоцененный, – машинально повторяю я слова Меравильи и, осекшись, закусываю губу.

Но Дуранте не сердится.

– Рад повидаться, Эльба. Живи, сколько хочешь, – он, улыбнувшись, направляется к двери в свою комнату.

– Не знаю, – тяну я, надеясь задержать его еще хоть немного. – За эти три месяца я, похоже, успела вывести из равновесия всю вашу семью.

Дуранте замирает, хмурится.

– Равновесия в нашей семье никогда и не было, – бросает он жестко, но сразу берет себя в руки и продолжает уже прежним, спокойным тоном. – Фаусто молодец, что тебя привез. Он, бывает, ошибается, и по-крупному, но в глубине души человек-то хороший. А хорошие люди знают, как правильно. Хотя больше для других, чем для себя.

Я не отвечаю, поскольку не уверена, что все поняла, а сболтнуть еще какую-нибудь ерунду не хочу.

Дуранте кладет руки мне на плечи, будто благословляя. Мы так близки, что тепло его тела, разгоряченного долгой дорогой, передается и моему. От Мистера Пропера воняло потом и средством для мытья посуды. Я склоняю голову, прижимаюсь щекой к белой футболке и чувствую запах марсельского мыла, как от моей одежды, пока я жила в Бинтоне. Он не произносит ни слова, но позволяет быть рядом, не отталкивает, и мне этого вполне достаточно. Я, ни о чем больше не думая, вслушиваюсь в его дыхание, похожее на приближающийся откуда-то издалека поезд. Под юбкой нестерпимо зудит подружка. «Ледяная вода и немного пройтись», – говорила Сестра Мямля. Но это длится лишь мгновение, а потом из Вериной комнаты снова гремит музыка, почти одновременно снова начинает щелкать пишущая машинка в кабинете за стеной, и этот звук приближающегося поезда теряется за другими шумами.

– Вера, потише! – кричит из гостиной мать, но громкость только возрастает. Я резко отстраняюсь.

– Сумасшедший дом! – ворчит Дуранте и немедленно краснеет, решив, что ляпнул что-то не то. Потом, покачав головой, легонько сжимает мою правую ключицу. – И все-таки каждое возвращение сюда для меня праздник. Долгие годы я считал свое детство кошмаром, но однажды оно стало только воспоминанием – и сразу показалось мне прекрасным, даже восхитительным, как и все, что уже не вернуть.

– Мое тоже было прекрасным, – отвечаю я, подумав о своей Мутти, а он гладит меня по руке, словно утешая за вынужденную ложь.

– В каждой вещи вокруг столько всего удивительного, – шепчет он, вычерчивая что-то в воздухе своими длинными пальцами.

– Ага, – шепчу я и больше ни слова не добавляю, потому что это и не нужно. Мне хотелось бы стоять с ним так в сумраке коридора еще один запятая два миллиарда веков и столько же молчать, снова прижавшись к его груди и слушая, как стучит на стыках рельсов сердце. Но он делает шаг назад, подхватывает рюкзак за лямки и скрывается в темноте.

39

Я сижу за столом, Меравилья, как всегда, напротив, объясняет мне самые заковыристые параграфы экзаменационной программы, которую мне сдавать через месяц, а когда голова начинает пухнуть от учебы, достает из верхнего ящика карты новых пациентов, чтобы совместно оценить перспективы. Тут роли меняются: теперь уже объясняю я, и усталость как рукой снимает.

Он, конечно, совсем не Гадди: слушая меня, делает пометки, о диагнозах пациентов мы почти не спорим. Запершись в кабинете, Меравилья превращается в священнослужителя, терпеливого и молчаливого. Сразу видно, в кого Дуранте такой вырос.

– А синьора Дзамбрано? – спрашивает он.

– В последний раз она приходила в состоянии эйфории, хотела сменить обстановку в гостиной. Но вчера звонила горничная, просила отменить сегодняшний сеанс терапии. И так уже было, еще летом, помнишь? Она тогда планировала съездить в Чили, к сыну, да так и не поехала, а потом на несколько дней пропала.

– Ну, в худшем случае ей придется довольствоваться старой гостиной, – саркастически усмехается Меравилья. – Незначительные последствия мелкобуржуазных болячек.

– Мелких болячек не бывает, – возражаю я, продолжая листать карту синьоры Дзамбрано.

– Да, но не всякая болячка ценится одинаково: кто-то может себе позволить обращаться за помощью хоть по два раза в неделю, а кто-то всю жизнь блуждает во тьме, даже не подозревая, что где-то есть выключатель. Выйдя из депрессивной фазы, синьора Дзамбрано обнаружит, что мир не рухнул, а со сменой обстановки в ее уютной гостиной с видом на море, возможно, стоит повременить, – Меравилья, поднявшись с кресла, подходит к окну. На горизонте качают белыми парусами три рыбацкие лодки. – Но, видишь ли, детка, если спасать, то всех, иначе наши усилия бесполезны. И корабль потопим, и пассажиров не вытащим, – добавляет он, приглаживая усы.

Встав с ним рядом, я принимаюсь разглядывать свое отражение в оконном стекле.

– Это неизлечимо, да?

– Ну, малышка, как-то же мы выживаем, каждый по-своему. Просто рано или поздно все оказываются на грани смерти, тут никакого здоровья не хватит, – он открывает окно и, чуть подавшись вперед, делает глубокий вдох. – Ладно, раз уж синьора Дзамбрано отменила сеанс, вечер у нас свободен. Бросай свои бумажки, пойдем-ка прогуляемся. Что скажешь?

Гулять я не люблю, мне все никак не удается научиться здесь ориентироваться. Разве что временами выскочу в магазин за углом или по какому мелкому поручению. Никого из соседей я не знаю, и меня никто не знает, но так даже лучше. Я чужая этому миру снаружи, я по-прежнему его опасаюсь, а потому предпочитаю посидеть дома. Однако сегодня сентябрьский воздух так нежен, что сидеть дома – преступление.

– Пойдем, – соглашаюсь я.

Мы идем по Позиллипо, соленый воздух щекочет мне ноздри, а шум моря напоминает о том невероятном пространстве и времени, о тех возможных жизнях, которые я не прожила и уже никогда не проживу. Мимо несется город, полный самых разных разностей: ветра, машин, магазинов, голосов, запахов. Раньше я знала только тот мир, что показывал мне телевизор, мой единственный учитель, миниатюрный мир в черной рамке экрана, вовсе не внушавший страха: напротив, он был страной фантазии, гражданство которой подарила мне Мутти. Но после того снежного дня я совсем перестала его смотреть: каламбуры, рифмованные рекламные слоганы, конкурсы, заставки передач и сериалов больше не вызывали у меня радостного смеха. Все оказалось фальшью. Лампочкины провода разорвали последнюю нить, связывавшую меня с детством, оставив на ее месте только эту седую прядь.

Завидев нас, солнце потихоньку золотит виа Позиллипо, словно обнажает клинок, ноги сами несут меня по асфальту, и я вверяю себя их движению. Только идя пешком, человек способен оценить пройденный путь и понять, как далеко еще может уйти, чтобы остались силы вернуться назад.

Меравилья подстраивает свой шаг к моему, более медленному, ведь я не привыкла ходить и быстро устаю. Так, потихоньку, мы добредаем до жемчужного палаццо Донн’Анна, потом до пляжа Баньо-Елена, и дальше, дальше, до самой Мерджеллины.

– Еще? – спрашивает Меравилья.

– Еще, – соглашаюсь я. И мы идем, болтая на ходу, потому что движения ног вмешиваются в мысли, подошвы шлепают по асфальту, а сокращения мышц придают словам форму. С каждым шагом Меравилья все глубже открывает меня миру.

Когда мы добираемся до виа Караччоло, солнце уже опускается совсем низко, еще немного – и нырнет в воду. Мы останавливаемся купить у разносчика пару горячих таралли[42], а для Меравильи – бутылку пива. Морская гладь сегодня безмятежна, словно сине-стальная река на акварельном рисунке Мутти.

Таралли пахнут так, что у меня текут слюнки, и я сразу вонзаю в один из них зубы. Мы спускаемся на крохотный, буквально в несколько квадратных метров, темно-серый пляж, врезающийся в бегущую вдоль моря ленту асфальта, садимся на песок, сбрасываем обувь. Меравилья молча закатывает до колен брюки и погружает ноги в воду.

– Нравится тебе море? – спрашивает он.

– Красивое, но пугающее.

– Как и все, чего мы до конца не можем понять, малышка.

Когда пивная бутылка коричневого стекла пустеет, с берега уже тянет легким ветерком, а желтый диск солнца совсем ложится на сине-стальную полосу.

– Возвращаемся? – спрашивает Меравилья.

– Возвращаемся, – соглашаюсь я. И мы идем обратно.

40

– Что это ты сидишь тут одна?

Войдя в кухню, он застает меня в углу, руки на коленях.

– Меравилью жду, – отвечаю я, нервно хрустя пальцами.

– Видел, как он ушел. С полчаса уже, – сообщает Дуранте, забираясь в холодильник за пакетом молока. В футболке, шортах и босиком он больше смахивает на уличного мальчишку, чем на священника.

– Мы договорились встретиться здесь в половине девятого и вместе съездить в Бинтоне, – не сдаюсь я.

Дуранте, задрав руки к потолку и выгнув спину, лениво потягивается, короткий ежик блестит в падающем с балкона луче света.

– В половине девятого? – повторяет он. – И давно ждешь? Ты вообще в курсе, который час?

– Не в курсе, – я опускаю глаза. – Но ждать я привыкла, а нужное время рано или поздно подходит само.

– Тебе явно нужны часы, – он садится на корточки, чтобы взглянуть мне в лицо.

– А я не спешу. И потом, знаешь, – признаюсь я, – у меня ведь их никогда не было.

Дуранте садится на пол и, запрокинув голову, задумчиво смотрит в потолок, вероятно, пытаясь оценить разницу между собой и мной, между жизнью с часами и без них. Какое-то время он молчит, словно удивляясь, сколько всего известно каждому, кроме меня. Потом, сняв с левой руки часы, застегивает ремешок у меня на запястье. Часы тяжелые и, похоже, дорогие.

– Хочешь, научу, как ими пользоваться?

– Спасибо, цифры я знаю.

– И правда, прости, – он, взяв мои руки в свои, склоняет голову, словно кается.

– Меня моя Мутти давным-давно научила. Хотя в Полумире часов не было: кому они там нужны? Время не у всякого есть.

Дуранте, поднявшись, кивает. Когда он улыбается, у меня колет сердце. Поднеся руку к уху, я с восторгом слышу доносящееся изнутри тиканье, словно там без устали бьется чье-то живое сердце. Потом, расстегнув ремешок, протягиваю ему, но он отводит руку:

– Носи на здоровье, Эльба. Мне будет приятно.

– Не могу, – сразу теряюсь я. – Они ведь мне не нужны.

– Как и мне. С меня теперь и колокола хватит, – усмехается он и, залпом допив молоко, убирает пакет в холодильник, а чашку ставит в раковину.

– Это Меравилья подарил? – спрашиваю я. Дуранте, застыв в дверях, приваливается к косяку, потирает правой рукой лоб.

– Купил их мне в тот день, когда я ушел из общины. Незаслуженная награда.

– Прости, я не хотела…

Наша беседа – будто минное поле: мы только и делаем, что болтаем ерунду, а после просим прощения. Хотя, может, между любящими так оно и бывает.

– Для меня это лишь дурное воспоминание, а вот ты, взглянув на циферблат, нет-нет да и подумаешь обо мне. И вообще, вещи принадлежат тем, кому они нужны, – и Дуранте, оборвав разговор, шлепает в свою комнату.

Когда он скрывается из виду, я утыкаюсь носом в ремешок и до головокружения вдыхаю его запах. Потом встаю со стула и тоже выхожу из кухни: раз Дуранте вернул мне время, ждать Меравилью больше незачем.

41

– С отличием или без? – спрашивает Меравилья, когда я выхожу из аудитории. С первого экзамена прошел уже год, но он всякий раз повторяет тот же вопрос.

– С отличием, – отвечаю я, ускоряя шаг. Он торжествующе вскидывает руки и шествует по факультетскому коридору, демонстрируя два пальца, символ победы.

– Три года и еще одна сессия! Что я говорил Альфредо Квалье!

– И сколько ты получишь, если выиграешь это пари? Пока мы только на полпути.

– О чем ты, детка? Мой единственный выигрыш – твое будущее!

– А как я получу диплом, тиснешь в газете еще одну статейку с моей фотографией, чтобы все знали, какой ты молодец? – и я, не дожидаясь Меравилью, уношусь вперед. Нагнав меня только в конце коридора, он приглаживает усы и закуривает.

– Что-то мне захотелось аматричаны[43]. Как насчет заехать в одну тратторию, здесь неподалеку?

– Сперва зайду поздороваться с профессором Кало, – отвечаю я, направляясь к лифту, чтобы подняться на кафедру.

Возле ее кабинета полно студентов, многие сидят даже на полу в коридоре, прислонившись к стене или дверям других кабинетов. Время от времени проходящий мимо служитель разгоняет их, словно мух. Почти все курят или, нацепив наушники, слушают музыку, кое-кто обсуждает политику.

Оглядевшись по сторонам, Меравилья без стука приоткрывает дверь и под возмущенный ропот ожидающих заглядывает внутрь, потом, услышав голос профессора Кало, входит в кабинет. Я втискиваюсь следом и, застыв в дверях, вижу, как он подходит к столу и на несколько томительных секунд прижимает ее к груди. Когда они все-таки отрываются друг от друга, профессор просит подождать: один телефонный звонок – и она меня пригласит. Но мне уже не терпится поскорее уйти: пелена дыма, толпа косящихся на меня студентов, эти затянувшиеся объятия… А Меравилья, усевшись на пол в коридоре, тотчас заводит разговор с какой-то дипломницей и через пару минут оказывается в окружении множества девушек и юношей.

– Это вы виноваты, – горячится какой-то студент, – вы, лезущие в обход очереди, умеющие только болтать, но не слушать, сдавшие нас Кракси и Фанфани![44] Это вы виноваты, что мы сдохнем христианскими демократами!

Однако Меравилья ничуть не смущается, он лишь задирает голову и, приглаживая усы, смотрит в одну точку на потолке, после чего заявляет:

– Вот что, парень, я тебе скажу: весьма вероятно, что сдохнем мы именно христианскими демократами. Но худшее еще впереди… – и, поднявшись, устремляется к выходу.

Наконец профессор кладет трубку.

– Входи, Эльба! Закрывай дверь и садись, – зовет она, выручая меня из неловкой ситуации.

– Здравствуйте, профессор, – бормочу я, усаживаясь напротив.

– Просто Лилиана, – поправляет она. – И давай на ты.

На ней яркое шифоновое платье, шнурки сандалий на веревочной подошве обвивают лодыжки. Волосы рассыпались по плечам, и время от времени она легким кивком откидывает падающую на лоб прядь – мне даже на мгновение вспоминается та кудрявая докторша, что запиралась с Меравильей в таблеточной.

– Я пришла поговорить с вами… то есть с тобой… – сразу сбиваюсь я. – О дипломе.

– По-моему, для этого пока рановато, – на ее лице удивление. – Сколько экзаменов ты уже сдала?

– Шесть запятая девять.

– И что это должно значить? – брови ползут вверх.

– Апелляция через две недели, и Меравилья говорит, надо непременно…

– Меравилья много чего говорит, – морщится Лилиана.

Я, прикусив губу, потираю горбинку на носу, но только один раз.

– Давай поговорим об этом через пару месяцев. Вон, взгляни, сколько их у меня здесь, – она указывает на стопки разноцветных папок, высящиеся на столе. – История психологии привлекает множество студентов. Или, может, – усмехается она, – я слишком добренькая, и они рассчитывают на оценку повыше?

Голова качается снова и снова, откидывая прядь со лба, непослушные пальцы то и дело принимаются барабанить по столу. Стены кабинета украшает несколько фотографий, все черно-белые.

– Это я сама снимала. Нравятся? – спрашивает Лилиана, увидев, как зачарованно я их разглядываю.

– Ты так много всего умеешь…

– В юности фотография была моей страстью, снимки помогали мне лучше понимать людей и их жизнь. Но я оставила только лучшие.

И правда, думаю я, они будто вот-вот заговорят. С одной, самой выразительной, на меня смотрит смуглая девчушка с растрепанными волосами и черными глазами-маслинами. Непонятно, улыбается она или грустит, и я сейчас чувствую себя ровно так же.

– Лилиана, – выдыхаю я, собравшись наконец с духом. – Не знаю, хочу ли я учиться дальше.

Профессор на мгновение прикрывает глаза, лоб точно по центру прорезает морщинка. Она бросает короткий взгляд на дверь, за которой ее ждет полчище студентов. Покрытые красным лаком ногти снова начинают выстукивать по зеленой столешнице какой-то сложный ритм, браслеты на запястьях тихо звенят в такт.

– Я просто хочу кое-что понять, – признаюсь я. Лилиана смотрит на меня с любопытством: кажется, она наконец-то заинтересована.

– Что ж, начало неплохое, – она снова качает головой, и непокорная прядь перемещается слева направо. Сейчас она невероятно красива.

Порывшись в холщовой сумке, висящей на спинке стула, я достаю карточки, добытые в архиве Бинтоне, и раскладываю перед ней на столе. Пару минут она внимательно их изучает, потом удивленно вскидывает бровь.

– Это же конфиденциальные документы! Откуда они у тебя?

– Это жизни множества женщин, – отвечаю я. – И только им они должны были принадлежать.

Она наугад берет из стопки карточку и принимается читать, потом другую, третью, четвертая – карточка Мутти, но я ей этого не говорю, и она идет дальше, только в какой-то момент начинает потирать висок, как будто ей больно. И я словно наяву вижу эту боль, острой иглой пронзающую ей мозг, поскольку сама, обнаружив эти бумаги, ощутила то же самое.

– И что случилось с этими женщинами? Они до сих пор в лечебнице?

– Кого-то забрали в частные клиники или перевели в учреждения помельче. Бинтоне потихоньку пустеет, но психиатрические лечебницы по-прежнему существуют. Кто-то вернулся домой, кто-то успел умереть. Моя мать, – и я указываю на ее карточку, – все еще там. Но она все равно что умерла, и уже давным-давно.

Лилиана все перебирает карточки, читает, качает головой, откидывая волосы назад.

– Многих из этих женщин, – продолжаю я, – считали бракованными, несовершенными, взбалмошными, непостоянными только за то, что они не желали оставаться на обочине мира, куда их так настоятельно вытесняли. Их объявляли чокнутыми собственные отцы, братья, мужья, решившие избавиться от опостылевших жен.

Она не отрывается от бумаг, а на меня даже взглянуть боится: похоже, еще немного – и решит, что я тоже чокнутая, а с чокнутыми шутки плохи, особенно теперь, когда я на свободе!

– Мне нужна ваша… твоя помощь, Лилиана, – услышав свое имя, она откидывается на жесткую спинку стула, – потому что сама я не смогу это описать. Меравилья рассказывал, как ты помогаешь женщинам, попавшим в беду, как ты сражалась за подругу. Да, поначалу я занялась этим ради матери, но в конечном итоге и ты, и я – мы занимаемся этим ради них всех.

Раздается стук, Лилиана не отвечает, но дверь все равно приоткрывается, и в щель заглядывает смуглая кудрявая девушка в черной футболке, похожая на Альдину, – та самая, которую я уже видела здесь, на факультете.

– Прости, – мягко говорит ей Лилиана, – я сейчас работаю над очень важной дипломной работой, тебе придется подождать. И, кстати, скажи остальным, что сегодня начнем чуть попозже.

– Конечно, Лилиана, – отвечает та, – не беспокойся.

Ее глаза на секунду встречаются с моими, но Альдина тотчас же их отводит, а на лице я ничего прочесть не могу, словно она решила навсегда забыть о том времени и месте.

Когда мы снова остаемся одни, Лилиана достает из стопки бланк с гербом университета, вставляет его в пишущую машинку и принимается барабанить по клавишам.

За пару минут звонок перевода каретки успевает тихо звякнуть с десяток раз, а бланк – заполниться черными и красными строчками. Закончив, Лилиана, несколько раз нажав на рычаг, достает свежеотпечатанный листок и вписывает внизу свое имя.

– Подпиши, – говорит она, – это твое разрешение на доступ к документам и поручение начать исследование. Теперь ты – моя дипломница.

Взяв ручку, я ненадолго замираю, прежде чем коснуться ею бумаги. А после смотрю, как черный шарик выдавливает из себя пасту: у меня впервые появилось хоть что-то свое.

42

– Да-да, в дорогу, объезжая глубокие ямы… – напевает Меравилья, отстукивая ритм по рулю. Я слушаю его молча, хотя магнитола крутит эту кассету по кругу уже далеко не в первый раз. Наконец он, крутанув ручку, немного приглушает звук: – Можно узнать, о чем это вы с Лилианой так долго болтали?

– Да так, ни о чем серьезном.

– Малышка, – он чуть поворачивает голову в мою сторону, – скажи мне правду: она уговаривала тебя вступить в эту ее ассоциацию?

– Нет, – я слежу за его реакцией.

Меравилья закуривает, потом, пригладив усы, нажимает кнопку реверса на магнитоле и, качая головой, снова принимается напевать:

– Я выбрал тебя, женщина, в друзья, но ремесло мое – жизнь прожитая…

Я молча откидываюсь на подголовник, а машина все катит, и катит, и катит без остановки. Притворившись, что сплю, я в итоге в самом деле засыпаю, и во сне вижу ту кудрявую девушку, любительницу поэзии: она проходит университетским двором с сумкой книг через плечо, я тороплюсь следом, не в силах понять, сон это или я и впрямь встретила в кабинете Лилианы Альдину. А когда просыпаюсь, мы уже возле дома. Меравилья поднимает ручник, открывает дверь, но выходить никто из нас не торопится.

– Я попросилась к ней на диплом, – наконец признаюсь я.

– Это я понял.

– Но не на тот, что выбрал ты.

– Это я тоже понял.

– Ты еще хуже Гадди. Хочешь, чтобы все и всегда было по-твоему.

– А ты бестолковая девчонка. Если бы ограничилась рассказом о своей жизни в психушке, мы бы этот диплом за месяц написали…

– Не люблю писать, от писанины только худеешь.

Меравилья, вздохнув, снова плюхается на сиденье, опускает козырек и смотрится в зеркало:

– А ведь в ту тратторию с аматричаной так и не заехали…

– Я не голодна.

– Нужно поесть, детка, а то тебе скоро за писанину приниматься, совсем исхудаешь.

Мы выходим из машины и поднимаемся по лестнице.

– Меравилья вернулся, – привычно кричит он, едва открыв дверь. Никто не отвечает, дом словно вымер. Лишь в глубине коридора, в Вериной комнате, горит тусклый свет, а через пару минут на пороге возникает и она сама с большой сумкой на плече.

– Куда все подевались?

– Мама на презентации книги, Дуранте в приходе, – кричит издалека Вера.

– А ты что, в поход собралась? – Меравилья приглаживает усы.

– Почти. Квартирка в Форчелле, меньше нашего чулана.

– Покидаешь родительский кров, чтобы перебраться в чулан? Серьезно? Ты и в самом деле вот так в одночасье решила съехаться с этим Фурио?

– Его зовут Фабио.

– Это не имеет ни малейшего значения.

– Ты не знаешь имени моего парня, не знаешь моих друзей, так какое право ты имеешь указывать мне, как поступать? Ты даже не знаешь, что мой брат и впрямь решил поступать в семинарию!

Я пододвигаю себе стул и падаю без сил.

– Кто, Дуранте? – переспрашивает Меравилья.

– Отец Дуранте! Привыкай!

– Видишь, Эльба? Бумажные цветы! Эти дети – просто бумажные цветы, не имеющие корней! Из Позиллипо в Форчеллу, без единой на то причины! Летят, куда ветер подует! Но скажи-ка мне вот что: чем этот твой Франческо собирается платить за квартиру?

– Фабио.

– Тот факт, что его зовут Фабио, дорогуша, ничуть не улучшает его положения. Возьми, к примеру, Эльбу. Ей ведь никогда и ничего не доставалось даром, но взгляни на нее: ты в курсе, что она уже приступила к работе над дипломом?

Вся тяжесть этого дня давит мне на плечи, начинает побаливать голова.

– Пока только тему согласовала, – уточняю я, то ли из солидарности, то ли просто из желания ему перечить, словно я – такая же его дочь, как Вера. – И вообще, еще неизвестно, стану ли я доучиваться.

Меравилья делает вид, будто не слышит.

– Ладно, хватит болтать, – заявляет он, направляясь в сторону кухни. – Как насчет сварганить по-быстрому нам троим по двойной порции спагетти альо-э-ольо[45]? Можешь подарить разочарованному отцу хотя бы этот последний ужин? Эльвире тоже оставим на пару укусов, разогреет, как придет со своей презентации. К тому же вам несказанно повезло, ведь сегодня у Джаннины с Розарией выходной, так что готовить буду я. Уверуйте, грядет настоящее Чудо!

Вера, с грохотом уронив сумку, хлопает в ладоши:

– Ура, спагетти! Давайте праздновать! Жаль только, что для тебя все это – просто дурацкая комедия. Да, мы – бумажные цветы, но где тебя носило, когда ты был нам нужен? Мы с мамой и Дуранте не знали даже, жив ты или нет, а может, завел другую семью в Христиании, в Индии или в каком-нибудь Тимбукту. Тебе все позволено, Фаусто. Зато ты терпеть не можешь, когда тебя называют папой, ведь это буржуазный, патриархальный термин. Хотя да, тут в точку: ты ведь считаешь себя не патриархом, а самим Отцом Небесным!

С каждым словом он склоняет голову все сильнее, будто неведомая сила тянет ее вниз. Потом поджимает губы, отчего рыжеватые усы принимают форму круглой скобки, смотрящей в пол, кладет руку на лоб и возводит очи горе, словно глядя на ослепительный свет, видимый только ему одному.

– О, Эдип, что проявляется, когда его меньше всего ожидаешь! – шагнув к Вере, Меравилья хватает ее за плечи. Она замирает: руки безвольно повисли, сумка валяется у ног. – Ступай, дочь моя, ступай в мир! Ступай в Форчеллу и прими там обет бедности, твердо зная, что задница твоя прикрыта. Но главное – не влачи за собою горького чувства вины пред тем, кто взрастил тебя в собственном доме в Позиллипо площадью целых сто восемьдесят квадратных метров, попросив взамен лишь диплом медицинского факультета да парня без судимости! Очень надеюсь, что этот псевдотеррорист сможет сделать тебя счастливой, однако предрекаю, что мы снова встретимся здесь не позднее, чем через двадцать дней, когда ты уже будешь по горло сыта этой кишащей блохами Форчеллой, когда ради любой, самой грошовой покупки тебе придется выклянчивать чаевые в баре, а твой мопед, припаркованный под окном квартиры Фернандо, уже успеют угнать!

– Его зовут Фабио, – напоминаю я, надеясь принять участие в разговоре, но ни тот ни другая не обращают это внимания.

Вера, подобрав сумку, косится на меня, потом хлопает отца по плечу:

– Ты такой мерзкий, Фаусто, что мы рискуем и впрямь тебя полюбить. Ладно, спокойной ночи, еще увидимся, – и, вяло улыбнувшись, уходит, оставив в воздухе запах ячменного сахара.

43

Наутро, когда я встаю, он уже в кабинете: небритый, глаза слипаются от недосыпа. Раздается звонок, Меравилья бросается к телефону:

– Ты в порядке, Эльви? Я волновался, всю ночь не спал. Что случилось? Анна бросила свой «шестисотый»[46] в трех кварталах? Ну, если она не могла отвезти, я бы заехал! Да какое «поздно», Эльви? Я все равно уснуть не мог от беспокойства, – он замолкает и принимается энергично растирать двумя пальцами мешки под глазами. – Да нет, что ты. Вовсе не поздно, Эльви, сама подумай, – и кладет трубку.

Я иду на кухню взглянуть, не проснулся ли Дуранте, не завтракает ли он, но тут слышу оклик:

– Эй, малышка! Это была моя жена, ей пришлось заночевать у одной из своих кузин. Все в порядке, она скоро будет дома. Я сейчас одеваюсь и еду в лечебницу, тебя не подбросить до библиотеки?

– Нет, я с тобой, хочу навестить Мутти, три дня ее не видела.

Снова звонит телефон.

– Эльви, ну что там еще? – раздраженно бросает он. Потом какое-то время молча стоит с трубкой возле уха, нервно теребя воротник пижамы, давящий на кадык. – Когда? Как? С балкона своей палаты? – Меравилья снова долго молчит, смотрит на меня и устало закрывает покрасневшие глаза. – Да, конечно, мы уже едем, – он чешет в затылке, пытаясь составить связную фразу, но не может. Трубка тяжко, словно безжизненное тело, падает на рычаг.

У ворот Бинтоне меня, опустив уши и понурив морду, встречает Наня. Я приседаю на корточки, чешу ей костяшками пальцев живот в том месте, где шерсть редеет, обнажая участок светло-розовой кожи с пуговицами сосков. Ты уже знаешь, зачем я здесь, ты всегда все знаешь. Я ищу глазами посаженные Новенькой кустики: теперь, когда ее выписали, кто станет собирать помидоры черри? Кто теперь о них позаботится, разве они справятся сами?

В маленькой комнатке на первом этаже Жилетт и остальные сотрудники толпятся перед телевизором, транслирующим кадры с людьми, которые, вооружившись кувалдами и кирками, крушат стену. Кто-то остался внизу, кто-то оседлал гребень, кто-то пьет прямо из бутылки, как на Новый год, хотя на дворе только начало ноября. Многие, вскарабкавшись наверх, спрыгивают с той стороны и бросаются обниматься.

Жилетт сразу спешит ко мне и, как в детстве, прижимает к груди, но сегодня ее мохнатые щеки впервые в жизни колют мне кожу, и я отстраняюсь.

– Бедная твоя мама, – рыдая, бормочет она. – Мы все сегодня утром собрались внизу, смотрели специальный выпуск новостей. А когда я отнесла ей завтрак, она вдруг мне улыбнулась, через столько-то лет, вроде как узнала. И мне на миг показалось, будто она понимает, что происходит в ее родном городе. Я вернулась на первый этаж, а по телевизору тысячи людей крушат стену, вопя от радости. И мы тоже радовались за этих несчастных, словно были с ними рядом. А потом услышали звук, выбежали наружу, но ее уже было не спасти. Так она и не увидела освобождения своей родины…

– У нее больше не было родины, – отвечаю я сквозь слезы.

Мы поднимаемся по лестнице, ведущей в комнату Мутти, а по полупустым коридорам эхом разносится голос из телевизора. Двадцать восемь лет спустя, вещает комментатор, они наконец снова могут обнять друг друга. Исторический день для миллионов людей, конец кошмарного сна. Я вхожу в комнату, и в тот же миг ноябрьское солнце, заглянув в окно, усаживается на простыню, словно сотканную из молока. Поворотный момент для всего человечества, неверяще вопит корреспондент. Лицо Мутти спокойно: таким же оно было, пока я не уехала к Сестрам-Маняшкам. Теперь она тоже может пересечь границу и вернуться домой. Больше не будет разлуки, слышен голос диктора, обнимаются матери и дети, братья и сестры, даже совершенно незнакомые люди обнимаются, как близкие родственники, пускай и иной крови. Мы с Мутти внимательно слушаем, ведь это же и наша история. Только она не двигается, словно решила, как в моем детстве, сыграть в пантомиму, и на сей раз отгадка – египетская мумия.

Я склоняюсь над ней, чтобы сделать фыр-фыр в шею, но едва касаюсь, как по спине бегут мурашки. Королева Королевишна, шепчу я ей на ухо, сколько шагов мне назначишь, чтобы до замка добраться, не смеясь и не плача?

– Она не может ответить, – шепчет Жилетт, тронув меня за плечо, – но наверняка слышит тебя с небес.

– Нет, Жилетт! Неправда, Жилетточка моя! Она не может услышать. Ни меня, ни кого другого.

Я опускаю голову на матрас рядом с недвижным телом матери. Новый закон вступает в силу немедленно, прямо с сегодняшнего дня, повторяет диктор. Но я потеряла свою Мутти давным-давно, сегодня же просто ее отпустила. Может, теперь ты увидишь, что там, за стеной, говорю я ей. Каждый сам познает цену своей свободы.

Старуха, которую Мутти считала дочерью, плачет в углу, сквозь щели на месте недостающих зубов тянутся ниточки слюны, и эти слезы – такие же настоящие, как мои: здесь, внутри, никакой иерархии боли нет.

– Пойдем, заберешь кое-что, – говорит Жилетт. Она ведет меня в таблеточную, достав из кошелька ключ, открывает ящик стола и протягивает мне пухлый коричневый конверт. – Держи, это тебе.

В крохотной комнатке пахнет спиртом и лекарствами, запах настолько знакомый, что я замираю. За стеклянной дверцей шкафчика – строгие ряды шприцев, ножниц, флаконов, острых, как бритва, скальпелей.

– Надо тебе уезжать из этого места, из этого города, – бормочет Жилетт. Открыв конверт, я вынимаю пачку банкнот по сто тысяч лир и сразу кладу обратно, но она сует их в карман моей клетчатой юбки и гладит по щеке. – Теперь тебя уже ничто не держит. Видела новости? Спасаются только те, кто этого хочет, – Жилетт трет глаза под линзами очков и вдруг признается: – Я знала, что твоя мать не умерла. И солгала, но только ради твоего же блага. Хотела, чтобы ты могла уехать.

– Увы, Жилетточка моя, чужая свобода нам не принадлежит…

Мы стоим молча, глядя друг на друга. Тысячи мыслей мешаются у меня в голове, словно голоса в нестройном хоре. Внезапно луч света, ползущий через всю комнату, касается аптечного шкафчика. Сталь и стекло вспыхивают на солнце: будто один из этих голосов велит мне открыть дверцу. Не спрашивая зачем, я безропотно подчиняюсь приказу и неспешно, словно в замедленной съемке, беру в руку скальпель. Металл настолько холодный, что по спине бегут мурашки. Жиллетт, не понимая, как реагировать, делает шаг мне навстречу, но я поворачиваюсь к ней спиной и, следуя указаниям голоса, бросаюсь бежать – словно в детстве, пересекая пустыню Полумира верхом на Мессере Дромадере. Ноги скользят по плитке, истертой сотнями бессмысленных, бесцельных шагов, мой топот эхом разносится по коридорам, становясь все громче, пока окончательно не заглушает орущий телевизор.

Я возвращаюсь в комнату Мутти. Она по-прежнему там, словно терпеливо дожидаясь меня, прежде чем уйти навсегда. Меравилья молча смотрит, как я вскидываю руку, как подношу лезвие скальпеля к виску. Жилетт, задыхаясь, кричит мне вслед:

– Эльба, Бога ради! – и грузно приваливается к дверному косяку.

Взглянув на них обоих, я хватаю левой рукой седую прядь, обрамляющую мое лицо, и одним движением срезаю ее под корень. Капля крови катится по скуле, но боли нет. Я долго смотрю на этот безжизненный клок волос, потом подхожу к Мутти, разжимаю кулак и, окончательно выбившись из сил, падаю на колени. Подошедший Меравилья забирает клинок из моих стиснутых пальцев, а Жилетт, достав из кармана халата пластырь, заклеивает царапину на виске.

Не знаю, как долго еще мы стоим у тела Мутти: я, Жилетт, беззубая старуха и Меравилья. Волосы у нее все такие же светлые, и только моя седая прядь добавляет Мутти возраста. Что ж, она ведь тоже имела право состариться.

Прежде чем уехать из Бинтоне, я захожу навестить яблоню, которую мы с ней посадили почти двадцать лет назад, до того, как меня увезли к Сестрам-Маняшкам. Среди густой листвы виднеется гнездо, пестрая птичка несет своим птенцам еду. Иногда то, что мы любим, словно бы исчезает. А на самом деле оно растет и ждет.

Правило навсегда: уйди, пока холода.

Правило никогда: не исчезай без следа.

44

– Свали с дороги! Покойника, что ли, везешь? – кричит Меравилья в окно, демонстрируя водителю, которого только что обогнал, сложенные «козой» пальцы левой руки. Это уже десятый обгон с тех пор, как мы тронулись, и он уже в десятый раз повторяет одну и ту же шутку. Но не смеется – смеяться сейчас не тянет даже его. А перед моими глазами стоят кадры рушащейся стены, разбившейся Мутти, я думаю обо всех людях, отныне имеющих право беспрепятственно идти куда захотят. И вынужденных задаваться вопросом, как бы потратить жалкие крохи свободы, выломанные киркой из стены, чтобы те не пропали зря.

– Мне нужно выйти, я задыхаюсь, – руки сами тянутся к горлу.

Он сворачивает на обочину, останавливает машину и принимается барабанить по рулю, подпевая звучащей по радио песне.

– Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, прекрати! Тебе все шуточки, да? А чужая боль – так, пустяки? – шиплю я.

– Нет, мне не все шуточки, – он выкручивает ручку магнитолы, и музыка затихает. – Печального вокруг хватает: и такого, как сегодня, и того, что случилось давным-давно. Но когда тебе печально, хочется запереться в комнате и никуда не выходить. А снаружи – солнце, море, жизнь… И с этим ничего не поделаешь, ведь жизнь сильнее, даже если на первый взгляд она нас больше не касается.

Я задерживаю дыхание, чтобы не так колотилось сердце, но управлять телом непросто, оно поступает, как ему вздумается.

– А хочешь услышать самую печальную историю на свете? – Меравилья, сняв солнечные очки, кладет их на приборную панель, и, увидев этот невинный взгляд, эти светлые глаза, я сразу вспоминаю Дуранте. – Я ее никому не рассказывал, – продолжает он, – знает только Эльвира. Это история о ребенке, родившемся в самом конце войны, когда власть над городом захватили сводные брат с сестрицей: нищета и голод. Чтобы выжить, многие продавали на черном рынке все, что имели. Молоденькие девчонки продавали себя, а если рождался ребенок, относили в церковь Сантиссима-Аннунциата, где тогда было нечто вроде деревянного барабана: кладешь внутрь младенца, поворачиваешь – и оставляешь на попечение монашек. Этих младенцев, которых в народе окрестили «детьми Мадонны», всегда можно было узнать по фамилии – Эспозито, что значит «подкидыш». Меня же назвали Меравильей, Чудом, поскольку я должен был умереть, но не умер. Ну разве не чудо? Меня оставили прямо на паперти, посреди зимы, в первые часы нового 1945 года. Повсюду рвались петарды, со свистом взлетали фейерверки, как будто людям было мало бомбежек, но чуткое ухо какой-то монашки все-таки уловило надрывный плач крохотного, завернутого в одеяльце существа. Как мне потом рассказывали, настоятельница, взяв меня на руки, послала за приходским священником, чтобы тот заодно с крещением сразу совершил и соборование. Но шли дни, и я начал потихоньку прибавлять в весе. Во мне вдруг проявилась несоразмерная столь тщедушному тельцу тяга к жизни. Но соборование так просто не отменишь. Пожалуй, последнее причастие – не лучший подарок новорожденному, решила молодая монашка, окружившая меня заботой с самых первых моих дней. И в качестве компенсации, на удачу, дала мне имя Фаусто, Счастливый. Как видишь, мое детство не так уж сильно отличается от твоего, – он снова берется за солнечные очки, начинает их надевать, но в процессе передумывает и продолжает рассказывать, словно вспомнил что-то важное: – Ты в жизни знала только мать, и теперь ее потеряла. А хочешь увидеть мою?

Он достает из кармана брюк бумажник. Я жду, что сейчас появится черно-белое фото, но Меравилья разжимает кулак и протягивает мне на ладони золотую сережку с крохотным красным камушком.

– Вот моя мать, Эльба, единственная память, которая у меня по ней осталась. Вторую сережку она, должно быть, сохранила, чтобы опознать ребенка, если когда-нибудь за ним вернется. Но так и не вернулась, а сережка не пригодилась. Хотя кто знает, может, моя мать выменяла ее на хлеб, – он осторожно убирает сережку обратно в бумажник. – Это и есть моя семья. Да, Эльвира привела меня в дом, поместила в центре мироздания, защищала от самого себя, от одиночества, от мира, куда изредка позволяла сбежать. Но мы очень разные. Она не знает, что значит прятать ложку под матрасом, потому что в приюте у тебя нет ничего своего. Моя жена родилась богатой, хотя и с добрым сердцем. Но ты поймешь меня лучше, потому что ты такая же, как я, – он какое-то время смотрит мне прямо в глаза, потом надевает солнечные очки и снова заводит машину. – Думаешь, я не знаю, что Эльвира меня бросила, что все ее оправдания насчет прошлой ночи – ложь? А хочешь знать, почему я так в этом уверен? Да потому что ее кузина Анна гоняет на «ауди», а не на «шестисотом»! Когда у тебя есть «ауди», хрена с два ты хоть один квартал пешком пойдешь!

Он приглаживает усы, закуривает, вставляет в магнитолу кассету Боба Марли и, буркнув: «Семья – штука крайне переоцененная, детка», – начинает подпевать. Наши головы тихонько покачиваются в такт, словно рыбачьи лодки на морских волнах.

В дом мы входим крадучись, как постояльцы пансиона, не желающие беспокоить остальных, даже если в самом ближайшем будущем никого, кроме нас, здесь не останется. Меравилья запирается в кабинете и принимается стучать по клавишам пишущей машинки. Я прячусь в комнате и, лежа на кровати, пытаюсь мысленно воссоздать самые счастливые воспоминания о моей Мутти, но они отказываются приходить, как будто тоже утратили память. Тогда я открываю ящик комода, где храню свои немногочисленные пожитки, достаю «Дневник умственных расстройств», в котором долгие годы составляла список чужих болезней, листаю его – и вижу, как буквы с течением времени становятся такими же тонкими и длинными, как у нее. А дойдя до последней страницы, понимаю, что дневник мне больше не нужен. Пользуясь этими записями, я думала найти лекарство для моей Мутти, но единственной ее болезнью оказалась психушка. Я сажусь за стол, беру ручку и в последний раз записываю свои мысли. Потом встаю, иду на кухню и бросаю дневник в мусорное ведро.

Вернувшись в комнату, я выхожу на балкон, и лучи ноябрьского солнца ласкают мое лицо, а подо мной шумит улица: слышится рев моторов, нетерпеливые гудки. Кажется, будто весь город состоит лишь из двух элементов: света и движения.

Я перевешиваюсь через перила и зачарованно слушаю зовущую снизу пустоту. О чем подумала моя Мутти, прежде чем разжать руки? Каким было ее последнее воспоминание, если они вообще у нее сохранились?

Всматриваясь в горизонт, я замечаю на воде точку, она движется, понемногу приближаясь. И вдруг, именно в день смерти матери, решаю открыть для себя море. Нахожу в недрах платяного шкафа купальник, который мне купила Эльвира, а я даже не примерила, надеваю, разглядываю свою фигуру в зеркале. На левом виске вместо седой пряди зияет проплешина, вроде тех, что бывают у Нани возле хвоста, если ее долго чесать. Взяв из канцелярского набора на столе ножницы с закругленными кончиками, я медленно обрезаю и оставшиеся волосы, после чего заворачиваюсь в полотенце, выхожу на террасу и, спустившись по лестнице, оказываюсь на крошечном пляже, который видела из комнаты. Песок здесь теплый и мягкий, а воздух чуть прохладнее, чем я себе представляла. Я медленно опускаю ногу в воду и вздрагиваю: она кажется мне ледяной. Тем временем освещенная солнцем точка, которую я заметила с балкона, становится все крупнее.

– Давай! Смелее! – кричит, вынырнув, Дуранте. – Вода чудесная!

Я захожу по колено, но тут же отпрыгиваю на пару шагов в сторону берега и кричу в ответ:

– Не могу.

– Не бойся, я же здесь, – не унимается он.

Солнце припекает все жарче, да еще зудит подружка между ног. Ну же, как там говорила Сестра Мямля: ледяная вода – и зуд мигом пройдет. Я собираюсь с духом и захожу по бедра. Должно быть, это и есть та любовь, о которой все говорят: желание оказаться рядом, даже не умея плавать.

Я погружаюсь в воду. Здесь, внизу, море вовсе не холодное, оно пахнет соленым и чуточку щиплет кожу.

Дуранте, похлопав в ладоши, в два гребка добирается до меня. О моей странной прическе он ничего не говорит, только проводит по волосам ладонью, и вдоль спины словно бежит легкий разряд тока.

– Я хочу туда, где глубже, – признаюсь я, – а плавать не умею.

– Я тебя отнесу, – усмехается он.

Я цепляюсь за его плечи, покорно, как лягушонок за большую лягушку, и наши тела сливаются воедино. Сестра Мямля лгала: воде не под силу справиться с любовным жаром. Возвращаемся мы, когда солнце опускается совсем низко над горизонтом. Я сползаю со спины Дуранте и, выскочив на пляж, кутаюсь в полотенце, пережидая, пока утихнет дрожь, после чего мы вместе садимся на песок.

– Я сегодня уезжаю в семинарию.

– А у меня сегодня умерла мама.

Я уже представляю, как сейчас он, возведя очи горе, примется рассказывать мне о своем Боге, о жизни вечной, что дана будет нам в утешение, об умерших, что на самом деле не умирают, и обо всех прочих отговорках, выдуманных Сестрой Никотиной с целью убедить нас, будто боль – всего лишь капризы неверующих. Но Дуранте просто щекотно дует мне в ямку на шее.

– Это я виновата, что оставила ее одну в Полумире, – я в отчаянии запускаю обе пятерни в остатки волос.

– В том, чтобы остаться в живых, греха нет, – только и отвечает он.

Пережившие разные кораблекрушения, мы жмемся друг к другу, а за нами садится осеннее солнце, оставляя небо погруженным в неясные, туманные думы. И лишь когда последний луч золотит море, наши головы сближаются и его коротко остриженные волосы мешаются с моими. Его губы такие мягкие и нежные, что у меня колет в животе. На какое-то мгновение мы перестаем помнить даже себя самих, словно едва вышли из Лампочкиного кабинета и замерли, поставив жизни на едва заметную паузу, прежде чем отправиться дальше, каждый в свое путешествие.

«Дуранте милого целуя, себе поэзию верну я», – декламирую я про себя и улыбаюсь, даже не потянувшись к невидимой горбинке на носу.

Видишь, Мутти, ты была права: все реки ведут к морю.

Часть четвертая

21 декабря 2019 года

45

– Отпусти мне грехи мои, отче, ибо я бедный старик и час мой близок…

– Я не стану отпускать тебе грехи, и на это у меня три весьма веские причины: во-первых, час твой пока не близок, во-вторых, ты атеист, а в-третьих, никакой это не бедный старик, а ты, папа.

Дуранте выглядывает из-за пурпурной занавеси исповедальни. Он, пожалуй, единственный из всей семьи, кто еще хоть немного меня любит: не больше, впрочем, чем человечество в целом, той любовью, что обращена на каждого, не делая различия между малышами, ожидающими своего первого причастия, лицемерными старухами, юными парами, идущими к алтарю, грешниками и кающимися. И что мне, спрашивается, делать со столь обесцененным чувством?

– Прости, Дуранте, ты-то ведь ко мне не заходишь, а иного способа с тобой поговорить я не вижу. И потом, что здесь дурного? Я такой же клиент, как и все остальные.

– Они, по крайней мере, мои прихожане.

– Ой ладно! Клиент, прихожанин, пациент – какая разница? Ты ведь отправляешь ремесло духовного пастыря, а я – твоя заблудшая овечка.

– Надо же! И это говорит самозванный атеист и материалист!

– Так тем более! Что проку быть священником среди тех, кто уже уверовал? Давай, обрати меня!

– Это церковь, а не светский салон! Сюда приходят молиться.

– Ну, вот я и молю… – я складываю ладони вместе, упершись кончиками указательных пальцев в лоб. – Дуранте…

– Папа, пожалуйста, кончай уже этот спектакль.

Всякий раз, как его вижу, я сожалею о том, что подобная красота растрачена впустую. Даже сегодня, в свои пятьдесят, Дуранте сохранил стройность и по-детски невинный взгляд. От нас с Эльвирой он взял только самое лучшее: глаза – светлые, как у меня, и крупные, как у матери, стать – от нее, а волосы – точь-в-точь мои в юности. Сколько девушек, сколько женщин он мог бы в себя влюбить!

– Дуранте… – я шумно вздыхаю и принимаюсь щурится, пока из-под левого века не выкатывается слеза. А секунду спустя чувствую, как она сбегает вниз, оставляя на щеке теплый, мокрый след. Такого со мной не случалось уже много лет: в старости плакать странно. Слезы теряются в складках кожи, словно реки, ненадолго орошающие пустынные долины, и в итоге не добираются даже до подбородка.

– Папа, прошу, избавь меня от слез. Я слишком часто видел этот номер в твоем исполнении, неужели ты считаешь, что я снова на него куплюсь?

А ты прими это как чудо, хочу ответить я, но выходит только всхлип, зловещим эхом разносящийся по всему нефу. Рыдания будто бы выбивают из этой бутылки пробку, высвобождая все новые слезы, а те, в свою очередь, вызывают новые рыдания, пока каждую морщинку моего лица не омывает теплая соленая жидкость. Проведя ладонями по щекам, я разглядываю их, вытаращив глаза, как ребенок, стыдящийся того, что он обмочился, ведь эти рыдания, поначалу притворные, обернулись вдруг настоящими слезами, настоящим отчаянием. Я знал, что они копятся где-то внутри, но никак не думал, что им под силу так бесстыдно хлынуть через край. Глядя на свои негнущиеся, изуродованные артритом пальцы, я поражаюсь тому, какими они стали длинными. Говорят, пальцы у стариков продолжают расти, словно повисшие в воздухе корни, ищущие пропитания.

Вытерев руки о пиджак, я поднимаюсь, держась за скамью орехового дерева в исповедальне, шмыгаю носом, откашливаюсь. Потом, ни слова не говоря, направляюсь к выходу, где виден луч света.

– Папа! – слышится оклик. Я уже у купели со святой водой. Оборачиваться не собираюсь, отчасти смущенный этими притворно-взаправдашними рыданиями, отчасти желая немного потрепать моему святоше нервы. Делаю шаг и останавливаюсь, давая ему время окликнуть еще раз, но голоса не слышу. Тогда я вжимаю голову в плечи, будто меня сотрясает очередное рыдание, но, сразу поняв, что плавностью и непринужденностью этому движению с настоящим, минутной давности, не сравниться, просто разворачиваюсь и следую тем же путем в обратном направлении. Дуранте следит за мной, стоя ровно посреди церкви. В темном одеянии, окутывающем его до самых щиколоток, резко контрастируя с бледностью рук, да к тому же против света, он кажется видением какого-нибудь святого, чьими образками закладывают страницы молитвенника. Но все-таки это мой сын, плоть от плоти моей, кровь от крови, сердце от сердца. И я, не раздумывая, может, поддавшись внезапно овладевшему мной чувству родительской преданности, а может, просто от усталости, падаю перед ним на колени, склоняясь перед этим святым сыном.

Дуранте бросается ко мне и, взяв под мышками, поднимает с такой силой, которой в столь худощавом теле и не вообразишь. Но не раньше, чем я, воспользовавшись внезапной близостью, предательски обнимаю его, прижимаю к себе, обхватив руками за шею, а левым виском прижавшись к груди. Торчащая пуговица облачения назойливо щекочет мне усы, но я не сдаюсь, а напротив, вцепляюсь только крепче, не желая отпускать этого негостеприимного сына, решившего посвятить всю свою жизнь бедным, нуждающимся – всем до единого, кроме меня. То есть поступить совершенно так же, как я поступил с ним самим.

– Папа, – шепчет Дуранте, растроганный, смущенный – или, может, просто задохнувшийся в моих объятиях.

– Дуранте, – откликаюсь я, изо всех сил в него вцепившись и слыша, как все чаще, от волнения, страха или начавшегося удушья, бьется его сердце.

– Папа, – повторяет он, расцепляя замок моих рук, словно желая ласково погладить по плечу, а точнее, все-таки снять меня с шеи. – Слушай, пойдем лучше в ризницу, там и поговорим.

Лишь после этого предложения я соглашаюсь избавить его от моих цепких объятий и, хромая, чтобы вызвать в нем чуть больше сострадания, ковыляю за ним до убогой комнатушки, скрывающейся в глубине правого нефа. Он садится на деревянный табурет, на вид не слишком удобный, предоставляя мне потертое, грязное кресло. Окон здесь нет, пахнет плесенью и пылью.

– Папа, – нежно выдыхает он, сложив руки на коленях и чуть склонив голову вправо, – вот я, я здесь, что ты хотел сказать?

– Дуранте… – повторяю я, пытаясь подыскать нужные слова.

– Папа? – торопит он.

– Дуранте… – колеблюсь я.

– Папа! – фыркает он.

– Дуранте, – всхлипываю я наконец, – а ты не мог бы сложить сан?

46

– Это шутка была! Я же сказал, что пошутил!

Но мой сын лишь качает головой да нервно постукивает по истертым плитам ризницы подошвой францисканской сандалии, которую упорно носит на белый носок. И это – лишь одна из тех вещей, которых я в его священнической жизни категорически не выношу.

– Ну прости же, Дуранте! Сказать по правде, я ведь к тебе за прощением и пришел, – я украдкой наблюдаю за ним, а он, в свою очередь, изучает меня, пытаясь понять, насколько я искренен. – Бывают в жизни дни, когда приходится иметь дело с прошлым, и сегодняшний – как раз один из них. Сегодня мой ведь день рождения, семьдесят пятый и, возможно, последний… – Дуранте, вскинув бровь, смотрит выжидающе. – Самое время для прощения. А посему прииди ко мне, сын мой: я тебя прощаю!

Он, повернувшись спиной, молча идет прочь, и я остаюсь один, с идиотской улыбкой на лице.

– Дуранте, – зову я его, но он не отвечает. – Это была попытка разрядить обстановку! Что ты все так серьезно воспринимаешь?

Не хотелось его сердить, но это сильнее меня: я все никак не могу поверить в его призвание. Во францисканские сандалии. В козлиную бородку, как у деревенского попика. В деревянное распятие поверх облачения. И даже в его доброту, поскольку наблюдал Дуранте с самого рождения и прекрасно его знаю. Я видел, как он таскал за волосы свою сестру Веру, что, впрочем, делают с младшими сестрами все старшие братья, видел, как он рвал в клочья и колотил игрушки в отместку за наказание, как грязно ругал мать, наотрез отказывался есть макароны с чечевицей, делать уроки, ходить в школу, как катался без шлема на мопеде, шлялся по ночам с приятелями, гогоча во все горло, и употреблял героин. Мой сын вовсе не святой. И это еще цветочки. Под черным облачением я по-прежнему вижу длинноволосого, вечно недовольного юнца, который успел вскружить головы всем девицам в округе, а мне поклялся хорошенько задать перцу. Куда теперь подевался его гнев? Спрятан под сутаной?

– И, кстати, вот что, Дуранте, – продолжаю я, сам не особо понимая, к чему клоню, – дай мне сейчас твои годы, твою красоту, твой ум, я бы не растратил понапрасну и капли сока того великого чуда, что зовется жизнью. Но вот я здесь, выдавливаю из тюбика последние капли, а ты целыми днями просиживаешь в темноте, взывая к Богу, который тебе не отвечает. Признайся: ты ведь тоже в него не веришь, а в этой церкви заперся исключительно мне назло? С этого все и началось, а потом ты попросту сам загнал себя в ловушку, так?

Дуранте возвращается и снова садится на свой насест, не выказывая ни малейшего намека на раздражение, словно его тело, привыкшее к любым жертвам и всегда готовое принять лишения, стало нечувствительно и к боли. Он не замечает вони неоднократно разогретого бульона, исходящей, похоже, от обоев, не чувствует холода, поднимающегося от пола, осыпающейся штукатурки. В детстве, помню, рыдал, дай только повод: если горячий суп обжигал язык, если между пальцами на ногах обнаруживалась песчинка, если хотел пить, есть или спать. А теперь круглый год носит одну и ту же черную сутану с белым воротничком, одни и те же сандалии, и вообще, стал невероятно сдержанным: просто стоячее болото. В непроницаемом взгляде не отражается ни гнева, ни радости, ни удовольствия – одна только бесконечная нежность. Будто лик Христа Пантократора, благословляющего воздетым троеперстием. Крупные, чуть водянистые глаза, рыжеватые волосы, словно очерчивающие лицо сияющим ореолом.

– Ты ведь мог иметь все, Дуранте! А чем тебе послужила вера?

– Папа, – отвечает он с притворным спокойствием, не свойственным ни ему самому, ни кому-то еще в нашей семье, спокойствием, обретенным, должно быть, в некоем тайном месте, куда мне доступа нет. – Вера не служит, она освобождает. Есть цепи видимые, те, что разбивал ты, работая в психиатрических лечебницах, а есть путы нематериальные, оковы души.

Он блаженно улыбается, как будто сам, без чьей-либо помощи, нашел ключ к проблеме и теперь демонстрирует его мне: вот же он, здесь, видишь, это было элементарно, ты просто все время не там искал.

– Конечно, конечно, сынок, – тут я запинаюсь, не зная, употребил ли слово «сынок» намеренно, желая тронуть его чувства, или мной двигал искренний отцовский порыв. По сути-то он прав: я так привык подменять правду ложью или подредактированной полуправдой, что уже сам не могу понять, когда прикидываюсь, а когда говорю всерьез. – Но дело в том, Дуранте, что ты еврей. Твоя бабушка по материнской линии была еврейкой, помнишь? И мать твоя – тоже еврейка. Как же ты в итоге оказался здесь? Из духа противоречия?

– Это не имеет ни малейшего значения, – поспешно отвечает он. – И потом, Иисус тоже был евреем.

– Ладно, куда-то меня не туда понесло. Ты прав, и я это принимаю. Точнее говоря, принимаю все это, скопом: призвание, уединенную жизнь, выбранную тобой миссию, черную сутану и даже францисканские сандалии. Тут я могу понять: в конце концов, мне тоже однажды случилось выбрать дело всей жизни. И речь сейчас не о бесконечных юридических заковыках нашего с твоей матерью бракоразводного процесса. Кто, как не я, тебя в этом поймет? Но меня интересует… на самом деле, даже мучает один вопрос.

– Какой вопрос, папа?

– Вопрос секса.

Дуранте не ведет даже бровью, только улыбка становится еще умильнее, настолько, что выглядит идиотской. И мне наконец становится ясно, почему я едва не спутал сына со святым образом: грань, разделяющая их, сейчас едва заметна.

– Это ведь не просто похоть, Дуранте, – это первичная потребность человека, единственный акт, воссоединяющий нас с самими собой, осознание принадлежности к животному миру, та высшая форма эгоизма, что одновременно таит в себе и другую настоятельную потребность: отдать частицу себя, чтобы сохраниться в веках, не сгинуть в неизвестности. Геометрия «спаривания», когда двое становятся одной плотью, – единственная известная мне великая тайна тела. Рассудочность чувств, непостоянство удовольствия, искать которое всякий раз приходится с самого начала, мираж обладания, обретающий реальные черты лишь в те немногие мгновения, когда мы вместе мчимся к общей недостижимой цели. И если бы из всего, что я утратил на пути к старости, мне было позволено вернуть только одно-единственное, знаешь, что бы это было?

Не похоже, чтобы нашего доброго пастыря задели мои слова. Лишь услышав вопрос, он чуть вытягивает шею движением, возможно, незаметным для кого другого, но не для меня, всю свою жизнь посвятившего расшифровке чужих порывов.

– Я бы хотел вернуть желание, Дуранте.

Тонкая морщинка прорезает лоб, когда брови цвета засахаренных апельсинов взлетают вверх.

– Не секс, пойми: сейчас я бы уже и не знал, что с ним делать, я ведь не такой маньяк, как Альфредо Квалья, мой приятель-журналист, помнишь его? Живет на втором этаже, в детстве еще всегда дарил тебе наклейки с футболистами? В его-то возрасте это уже смешно. И потом, для секса сейчас есть таблетки, купить можно в любой аптеке. Но я говорю именно о желании, о том, что отрывает твою душу от тела, чтобы вернуть изменившейся. Встретив на улице женщину, я чувствую аромат ее духов, угадываю форму ягодиц, натягивающих брюки, когда она поднимается или спускается по лестнице, разрез глаз, округлость груди… и ничего больше. Я забыл грамматику желания, как будто у меня в голове больше нет этой красной кнопки… Не знаю, как еще объяснить.

Дуранте встает, отчего темное облачение с неземным изяществом тотчас опускается до самых пят, и складывает перед собой руки, будто собираясь прочесть молитву:

– Видишь, папа? Ты сам объяснил суть целомудрия: у тебя в голове просто больше нет красной кнопки. Вот и весь ответ на твой вопрос.

Я смотрю на него с изумлением, потом, пригладив усы, откашливаюсь:

– Что за игры, Дуранте? Это ответ психоаналитика, а не священника!

– Выходит, разница между ними не так уж велика. Речь ведь, насколько я понимаю, идет о том, чтобы выслушивать людей и давать им утешение?

– Ну нет, тут разница огромная! Твои ровесники считают, что давным-давно все поняли, а на самом деле только путаницу создают! У нас случались настоящие баталии, мы чувствовали себя частью единого целого, глобального плана, который нас объединял. А что смогли изобрести вы? Интернет, смайлики в виде собачьих какашек, бытовую технику с голосовым управлением? Бумажные цветы, не имеющие корней!

Кулаки Дуранте сжимаются, на скулах вздуваются желваки, словно всеблагой Бог вдруг повернулся к нему спиной или кто-то, щелкнув тумблером, выключил тот золотой свет, что от него исходит. И этот кто-то – я. Со мной он на мгновение снова становится тем вечно недовольным длинноволосым юнцом, которым был.

– Тридцать лет одно и то же бла-бла-бла! Единственный в нашей семье, кто никогда не соблюдал договоренностей, – это ты. Ты сбегал – мы ждали. Ты присвоил себе исключительное право уходить и возвращаться, всякий раз требуя встречать тебя с цветами и флагами. Но стоило нам захотеть свободы, ты посчитал это предательством. А когда уехала Эльба…

– При чем тут Эльба? – перебиваю я. – Я не о ней пришел с тобой говорить, а о нас двоих.

– И все-таки она очень даже при чем… – Дуранте, слегка покраснев, опускает глаза, потом набирает воздуха, будто хочет сказать что-то еще, но, передумав, касается пальцем губ и шепчет только: – Тут все при чем.

Лицо его теперь выглядит изможденным, глаза блестят, как в детстве, когда он злился из-за песчинки между пальцами. И во мне сразу просыпается нежность. Нежность и жалость. За эту жалость мне стыдно, как стыдно и за те подначки, при помощи которых я добивался победы в этом матче, чтобы в качестве трофея унести домой его гнев. Дуранте отворачивается, и тишина с протяжным скрипом разливается по крохотной ризнице.

– Прости, ты прав, – вздыхаю я. – Я пришел поздравить тебя с Новым годом, а сумел лишь разозлить. Но поверь, всякий раз, совершая ошибку, я делал это из любви, а не из трусости или равнодушия. Из любви к женщине, к идее, возможно, утопической, к новому проекту. Вот ты, Дуранте: неужели ты никогда не влюблялся? – спрашиваю я. И нисколько не шучу, мне и в самом деле любопытно: собственного ребенка узнать сложнее всего.

Священник, так похожий на меня, проводит рукой по лицу, сверху вниз, словно желая стереть гневную мину и вернуть кроткую.

– Было, конечно, разок. Как у всех. Но любовь, если это, конечно, не любовь ко всему человечеству, может обернуться болезнью, – отвечает он внезапно смягчившимся тоном и, коснувшись левого запястья, где в юности носил золотые часы, подаренные мною в тот день, когда он ушел из общины, направляется к выходу.

– Отче, – снова, как в начале разговора, слегка исказив голос пытаюсь окликнуть его я. – Прости меня, отче, ибо я многогрешен…

Темный силуэт остается недвижен, молчалив. Пронесшийся по церкви порыв ветра взметает черное одеяние, словно пиратский плащ.

Тогда, откашлявшись, я обращаюсь к нему со всей искренностью, какой в себе даже не подозревал:

– Прости, Дуранте, это так непросто – называть отцом того, что на самом деле приходится тебе сыном.

Когда мой сын оборачивается, в его лице нет и следа прежнего гнева: щелчок выключателя – и он снова светится добротой, словно того минутного замешательства и не было. Не понимая, что еще сказать, как воспринимать его реакцию, я просто растягиваю губы в улыбке. Но истина в том, что, в отличие от собственных пациентов, чью психику я исследовал в мельчайших деталях, человека, стоящего сейчас передо мной, я не знаю и за всю свою жизнь не сделал ничего, чтобы попытаться его узнать. Для меня он всегда оставался просто Дуранте, бунтующим подростком, на каждом шагу бросавшим мне вызов.

Оправив левой рукой складки сутаны, он делает два шага мне навстречу и протягивает правую, чтобы помочь подняться с кресла. Потом кладет ладони, мягкие и теплые, как свежий хлеб, мне на виски, смотрит в упор непроницаемым взглядом и целует в щеку.

– Конечно, я тебя прощаю, уже простил. И как отец, и как сын.

47

Когда я снова выхожу на виа Позиллипо, направляясь в сторону дома, солнце уже потихоньку завершает последнюю дугу, выходя на прямую к закату. А что касается моей жизни, она закатилась давным-давно.

На улицах пусто, один только уличный торговец еще толчется у своего лотка, надеясь распродать запоздавшим к праздничному ужину гулякам остатки рыбы, сухофруктов и, разумеется, фейерверки: без фейерверков какой же ты неаполитанец? И мне вдруг тоже хочется побыть неаполитанцем, хочется отстрелять их все, до последней гильзы.

– Дайте парочку, – указываю я на бенгальские огни.

– Парочку – это сколько? – переспрашивает тип с татуировкой на бритом затылке и густой черной бородой, приглядывающий за товаром.

– Два, – сухо отвечаю я.

– В смысле две штуки?

– Две, две.

Он не глядя берет из корзины четыре, кладет в пакет.

– Шесть евро, дедуль.

– Слушай, даже если не обращать внимания на тот факт, что я вряд ли гожусь тебе в деды, я просил всего два бенгальских огня.

Татуированный, не поднимая головы, полуприкрытыми глазами оглядывает товар.

– Тогда уговоримся так, дядя: забирай заодно и эти, всю пачку, а мне давай десятку, чтобы не возиться с мелочью на сдачу.

Он кладет в тот же пакет оставшиеся бенгальские огни и, по-прежнему не глядя на меня, тянет руку за деньгами. Я перехватываю белый пакет за ручки и с усмешкой достаю из бумажника десятку:

– А ты прав, парень! Раз уж сегодня моему поезду судьба прибыть на конечную, стоит как следует подготовиться.

Бородач кивает, его глаза скрыты козырьком кепки. Я иду прочь, помахивая пакетом.

– Эй, уважаемый, подождите, – он вдруг бросается следом. – Возьмите, я все равно уже ничего не продам, а так хоть вы съедите, за здоровье Джедже Ангельское личико. Всего вам наилучшего! – и сует мне в руку прозрачный, до половины наполненный водой пакет с моллюсками, после чего бросается складывать свой лоток, как будто сидел здесь до сих пор только ради того, чтобы дождаться меня.

Я же сворачиваю на свою улочку – и тут же слышу оклик с противоположного тротуара:

– Смотрю, ты совсем уже опустился, пиротехнику у лоточников из-под полы скупаешь? Верно, Фаусто?

– Эльви! Ты-то что здесь делаешь?

– Да ничего особенного.

– Что значит «ничего особенного»? То есть это ради «ничего особенного» ты притащилась пешком из Кьяйи в Позиллипо, да еще в такой час, в самый канун Нового года? Скажи честно: соскучилась, заехала навестить?

– Еще чего! Я к Дуранте шла.

– А этого графомана, муженька своего, где бросила?

– Его зовут Джанкарло, уж за тридцать-то лет можно было запомнить! Джанкарло!

– Точно! Хотя тебе и самой это имечко уже наверняка поднадоело. Стоит его сменить.

– Зато ты, похоже, исключительно о моем муже и думаешь. Верно, Фаусто?

– Нет, исключительно о тебе, моя слоеная булочка.

Эльвира запускает персикового цвета ногти в густые кудри воронова крыла. Должно быть, только из парикмахерской. За все время нашего знакомства, а это, на секундочку, больше пятидесяти лет, я ни разу не видел ее без прически и маникюра. Забота о внешности для этой женщины – поистине моральный долг.

– Какой ты остроумный, Фаусто, что ни ночь, шутками сыплешь, – умильно хихикает она.

– Что ты, Эльви! Если честно, это давно в прошлом.

– Дай-ка угадаю: на этот Новый год снова собираешься с собой покончить?

– Не знаю пока, но устал я смертельно.

– Да на тебе воду возить можно! Вечно ноешь, лишь бы кого разжалобить! А на самом деле до смерти любишь жизнь!

Эльвира поднимает воротник шубы. Она теперь единственная в Неаполе носит натуральный мех. Но годы над ней не властны, какой была, такой и осталась: та же самоуверенность папиной дочки, та же легкость и беззаботность, та же поверхностность, свойственная всем, кто, родившись богатым и красивым, точно знает, что эти две сущности не изменят ему даже в старости.

– Не спорю, Эльви, жизнь нравилась мне, а я – ей, но это было лишь мимолетным увлечением и быстро прошло. Знаешь, как понять, что стареешь? Начинаешь терять. Сперва зрение, за ним – имущество, потом здоровье, сон, дружбу, волосы, любовь. И, наконец, время. Я вот всю жизнь бежал от обязательств, а когда остановился, обнаружил, что за мной давным-давно никто не гонится. Это как в детстве, когда ты так хорошо спрятался, что в какой-то момент другие дети просто перестают тебя искать. Все меня бросили. Даже Эльба исчезла – ни с того ни с сего, без объяснения причин. А я ведь считал, что уж ей-то ничего, кроме добра, не сделал.

Эльвира глядит на меня своими огромными, недвижными, непроницаемыми глазами, так похожими на глаза Дуранте, но словно бы вырезанными из черного бархата.

– Что сказать, Фаусто… Это все дело прошлое, – отмахивается она. – Я, если ты не против, пойду, сыро становится, еще укладку испорчу.

– Я ведь и правда пытался ей помочь! Хотел дать ей шанс!

– Помочь, соврав? Верно, Фаусто?

– Я никогда не вру, хотя, бывает, выдумываю.

– Я, конечно, в подобных тонкостях не очень разбираюсь. Знаю только, что как-то раз, много лет назад, случайно встретила на улице Эльбу: я тогда, если не путаю, шла в театр «Сан-Карло» на премьеру «Турандот», мы остановились поговорить, и она заметила у меня те сережки, что ты мне заказал в Борго Орефичи[47], с рубинами в форме сердечек, помнишь? Одна еще сломалась, и ты носил ее починить в мастерскую какого-то бывшего пациента.

– Как такое вспомнить, Эльви, тридцать лет прошло…

– Ну да, ты у нас вечно ничего не помнишь, хорошо, хоть я на память не жалуюсь. Так вот, Эльба, увидев у меня в ухе сережку, побледнела, словно ее накрыло одной из тех жутких панических атак. Я спросила, что случилось, но она говорить отказалась, наотрез. И только когда мы уже стали прощаться, я ведь на спектакль опаздывала, буркнула, что мне не следовало надевать столь дорогую для тебя вещь. Я не поняла, переспросила, и она в ответ рассказала какую-то невероятную историю, будто тебя младенцем бросили в пеленках у церкви Сантиссима-Аннунциата, оставив для опознания как раз эту сережку. Сперва я решила, что она выдумывает, ей ведь всегда было свойственно, скажем так, живое воображение. Но потом поняла, что эту чушь, бог знает зачем, наплел ей ты. Я попыталась объяснить, что это все неправда, что сережки ты подарил мне на нашу годовщину, но она уперлась и ничего не хотела слышать. В конце концов я сняла берет и показала другое ухо, на мочке которого висела точно такая же сережка. Эльба чуть сознание не потеряла – прямо там, в галерее Умберто. Залилась краской, извинилась и убежала. Тогда мы, наверное, в последний раз виделись, потом ведь она в Германию уехала.

Я приглаживаю усы и, подчиняясь выработанному годами условному рефлексу, пытаюсь найти в кармане пальто пачку сигарет, но не нахожу: совсем вылетело из головы, что бросил курить.

– Вранье, – говорю я жене. – Но тебе-то, Эльви, почем знать, сколько в нем правды? А что, если сережка и в самом деле была именно той, с которой меня нашли? Что, если мой друг-ювелир сделал другую такую же, просто чтобы доставить мне удовольствия видеть их на тебе? Что, если я вырос в приемной семье, но никогда об этом не рассказывал, опасаясь, как бы ты и твоя буржуазная родня меня не осудили? Или, может, ты считаешь, что и о других знаешь только правду? Я вот сомневаюсь. У меня таких способностей нет, да, слушай, и ни у кого нет. Правда – всего лишь гипотеза, для ее проверки всей жизни не хватит.

Эльвира ощупывает свисающий из правой мочки крохотный бриллиантик в тусклом золотом круге. Так, ничего особенного, должно быть, заурядный подарок от Джанкарло.

– Знаешь, Фаусто, ты всегда отличался способностью запудрить мозги. Заговаривал меня до умопомрачения, и не меня одну – всех. Словами тебя не одолеть, ты даже собаку убедишь ходить на задних лапах. Но должна тебе признаться, все эти старинные предания меня нисколько не волнуют. Я лично всегда думала, что девчонка уехала просто потому, что встретила кого-то, может, даже влюбилась и постеснялась нам об этом сказать.

– Влюбилась? Ты о чем вообще?

– Ну, в тот последний раз у меня закралась такая мысль. Не спрашивай почему, считай это женским чутьем. Так что перестань уже себя казнить. Девочка последовала зову сердца, и ты не имеешь к этому ровным счетом никакого отношения. Ты не источник всего сущего и не высшая цель.

– Эльви! Эта шутка достойна начальника дорожной полиции Агостино Какаче!

– Лучше подумай о настоящем, Фаусто, о том, что у тебя еще осталось. Подумай о детях, о внуке!

– Дуранте общается со мной только в церкви. А Вера объявляется под окном, исключительно чтобы завезти юного шалопая, а потом провести вечер с любовником.

– С каким еще любовником? Как тебе вообще такое в голову взбрело?

– О, эти знаменитые курсы йоги вечером в среду, – усмехаюсь я, подмигнув.

– По себе о людях судишь, Фаусто. Как в стране чудес живешь.

– Ну почему же? Или, может, ты знаешь, чем она занимается вечером в среду?

– Знаю, но не скажу.

– Спешишь, верно? – это шпилька в ее адрес.

Эльвира смотрит на море. Ее точеный, как у греческой статуэтки, профиль тоже остался прежним.

– Она учится, Фаусто. Заканчивает университет.

– По-моему, ты ошибаешься. Так, самую малость.

– Остались только диплом и практика. Среда – как раз день практики.

– А по какой же специальности учится наша дочь, Эльви? Теория и техника вождения городских автобусов?

– Да психология же! Разве ты не этого хотел? И не надо мне сейчас про эдипов комплекс и прочую ерунду! Вера говорит, надоело работать водителем, но мне кажется, она просто хочет, чтобы ты ею гордился.

– Я гордился бы куда сильнее, заведи она любовника.

– Ну конечно: психфак должна была окончить Эльба, это ее ты выбрал себе в дочери.

– Да что такое, Эльви? Не передергивай! Разве не ты стыдилась сказать подругам, что твоя дочь двадцать лет водит автобус по маршруту Фуоригротта – Соккаво? И если ей пришла в голову мысль получить диплом, то ради твоего удовольствия! Кстати, я что-то не очень понимаю, почему в таком случае она на время своей стажировки привозит юного шалопая ко мне, а не к тебе?

– Говорит, спросила у него самого, а он ответил, что ему нравится, когда ты учишь его ругаться и плевать вниз с балкона.

– Вот еще! Ну, разве только когда увидишь Альфредо Квалью. Юный шалопай прекрасно научился попадать ровнешенько в центр его лысины.

Эльвира смеется. Люблю с ней спорить: толку никакого, но хоть посмеешься от души.

– А помнишь, Эльви, чем всегда кончались наши споры?

Ее щеки краснеют, но, наверное, это от холода, спустившегося, едва зашло солнце.

– Это была страсть, малышка. Мы были счастливы. А наш медовый месяц в стиле «Беспечного ездока»[48]? Не то что с этим твоим Сименоном[49], рыбьей душонкой.

Эльвира, словно скромная школьница, опускает глаза, поправляет прическу.

– Тебе завтра семьдесят пять, верно, Фаусто? Мне за семьдесят. Мы уже свою жизнь прожили, каждый по-своему. Счастливы, несчастливы – что значат для нас эти слова? Лично я счастлива, если нет проблем с пищеварением и поспать удается хотя бы пять часов в сутки. Я счастлива, если врач говорит, что заключение по-прежнему отрицательное. Я счастлива, если погода позволяет выгулять новое пальтишко, которое я купила в Кьяйе в самом начале сезона. От жизни нам остались только крохи, нельзя тратить их впустую.

Я нахожу в пушистом мехе шубы ее руку, такую миниатюрную: ногти коротко острижены, кожа усеяна темными пятнышками. Что ж, выходит, насчет Эльвиры ошибка вышла: она тоже изменилась, а я и не заметил. На этом бюсте высечено ее собственное изречение, всего пара простейших истин, однако их мудрость срабатывает куда лучше, чем мое полчище сомнений. Ручка Эльвиры остается в моей, и я в порыве нежности притягиваю эту женщину к себе, прижимаюсь губами. В один миг все будто начинается снова: задушевные прогулки, свадьба, та знаменитая ночь в занюханной гостинице на окраине Флоренции, дети, обеды с друзьями, измены, жуткие ссоры и нежнейшие примирения. И кажется, в этот миг возможно все, даже провести вместе новогоднюю ночь: купить у Джедже Ангельского личика последнего, уже совершенно размороженного сибаса, потушить в белом вине, а ровно в полночь зажечь бенгальские огни.

В вечерней тишине несколько раз пронзительно гудит клаксон. Обернувшись, мы видим, как впереди жмется к тротуару «Мазерати» Джанкарло. Эльвира снова смеется, а я резко отшатываюсь, отводя и руку, и губы. Опускается окно, чья-то рука знаком велит моей бывшей жене сесть в машину, и она спешит повиноваться, лишь косится тайком, прощаясь.

– Береги себя, малышка, – едва слышно бормочу я.

И возвращаюсь домой один-одинешенек, с перепачканными помадой зубами.

48

– Альфредо! Альфредо! Альфре! – кричу я, стоя на тротуаре под окном его квартиры на втором этаже, но он не слышит. – Квалья! Альфредо Квалья!

Несколько минут спустя вижу за окном какое-то движение, пока наконец в приоткрытую створку не высовывается его лысая голова:

– Фаусто, будь так добр, говори через домофон!

– Нет, Альфредо, я должен сказать тебе кое-что важное, – кричу я, протягивая в сторону его окна сжатый кулак.

– Что тебе надо? Что там такого срочного?

– Запомни на всю жизнь и всегда поступай, как я: стискивай зубы, Альфредо, стискивай зубы! – Я разжимаю пальцы и демонстрирую протез, который прятал в кулаке.

– Какая мерзость, Фаусто! И не стыдно тебе, в твоем-то возрасте?

Стерев с фальшивых зубов Эльвирину помаду, я сую их обратно в рот и, хохоча во все горло, топаю к двери, но тут слышу голос Альфредо:

– Поднимайся, шут гороховый, я кофе ставлю.

С тех пор, как здесь появилась Дебора, квартира Альфредо сияет чистотой, кругом ни пылинки. Умри он сегодня вечером, его сочли бы невероятно чистоплотным старикашкой.

– Кофе на ночь, Альфре?

– А, все равно не усну, сегодня до самого утра пальба будет.

Альфредо закручивает кофеварку, поворотом ручки включает газ и застывает, глядя на пламя. На кухонном столе лежит сегодняшняя газета, очки для чтения и карандаш, которым он уже успел обвести несколько статей.

– По-прежнему читаешь газеты? И как, бывает что интересное? Информация нынче – плод закулисных маневров рекламодателей и сильных мира сего. Новости – это танки, их бросают в прорыв, чтобы раскачать и пустить следом машину общественного возмущения, – я сажусь в кресло и начинаю перелистывать страницы.

– Только не помни, пожалуйста, я люблю читать свежую, хрустящую. Профдеформация, знаешь ли. Ты ведь в курсе, что я еще в профсоюзе?

– Позволь узнать, что ты там наподчеркивал? Какой напастью пугают нас сегодня: экстремальными холодами, засухой или тропической жарой?

– На что это ты намекаешь? Нет, милый мой, газеты нужно уметь читать. В местной хронике, например, можно откопать весьма интересные сюжеты. Вот, взгляни: почтальона арестовали за сокрытие писем. Похоже, он как раз наш район обслуживал.

– Да и плевать. Все равно по почте теперь ничего важного не приходит, даже квитанций не стало. Деньги снимают прямо со счета в банке, и уже не отмахнешься – если что, просто отключат свет.

– Совсем ты поистрепался, Фаусто! Бухтишь, как старый дед, все тебе не так…

Я, поднявшись, обхожу кухню, заглядывая в шкафы, выдвигая ящики, роюсь даже в кладовке: вдруг у него где на всякий случай припрятана пачка сигарет?

– Альфре, – говорю, – а не удовлетворишь ли ты мое любопытство: как давно мы знакомы?

Он, подперев рукой подбородок, задумчиво кривит губу:

– Это было самое начало восьмидесятых, я тогда гулял с Эльвириной подружкой и как-то вечером оказался у вас в гостях.

– О, помню ее!

– Кого?

– Да ту Эльвирину подружку. Шикарная была женщина.

– Ушла от меня к коллеге. Я уже в газете работал, а тебя недавно взяли в Бинтоне, и мы целый вечер обсуждали «твоих чокнутых», как ты их называл.

– Ага, меня как раз выперли из частной клиники в провинции Беневенто за попытку применить на практике то, чему я научился у Базальи в Гориции.

– И ты, конечно, тут же решил вылететь и из государственной лечебницы?

– Знаешь, Альфре, все-таки ты жутко неблагодарный тип! Даже ни разу не поблагодарил за успех своей карьеры! Помнишь, как-то утречком, когда Гадди лежал дома с бронхитом, я подтихую впустил тебя на территорию? Ты еще тогда притворился надзирателем, а камеру спрятал под халат.

– Успех, карьера? Да я из-за тебя местом рисковал! Сам-то помнишь, что было? Будто ад разверзся! Мои фотографии, разлетевшись по газетам и на телевидение, вызвали дичайший скандал.

Обмен воспоминаниями прерывает бульканье поднимающегося по медному катетеру кофе.

– Гадди тебя в женское отделение засунул, думал, так ты меньше дел натворишь, а ты умудрился ту девчонку найти.

– Когда ее история появилась в газете, Эльба стала символом нашей битвы: надо же, пятнадцатилетняя девочка, которая родилась и выросла в психиатрической лечебнице, хотя не подавала никаких признаков безумия!

Альфредо, почесав лысину, открывает дверцу серванта и достает две чашки.

– Должен тебе кое в чем признаться, Фаусто. Я ведь думал, между вами что-то было. И вроде как именно поэтому Эльвира вскоре ушла из дома. По правде сказать, зная тебя, все так думали. И когда Эльба, не объясняя причин, в день защиты диплома возьми да и исчезни, я, грешным делом, решил, что вы поссорились или что-нибудь в том же духе, – он, усевшись на стул, принимается дуть на кофе, я просто отставляю чашку на ламинированную столешницу. Мне так безумно хочется смеяться, неудержимым, заливистым, как у ребенка, смехом, что я хватаюсь руками за живот, а на глазах выступают слезы.

– Шутишь, Альфре? Хочешь сказать, жена меня бросила в тот единственный раз, когда я ей не изменял?

Альфредо глядит ошеломленно, чашка словно прилипла к губам. Я, всхлипнув, утираю глаза рукой.

– Хочешь знать, что у меня было с той девчонкой? Большая любовь, да-с, тут врать не буду. Любовь, какой люди, ее не испытавшие, и представить не в состоянии: любовь к идее, вера в то, что каждый – хозяин своей жизни, что даже из такого несчастного, забитого существа при желании может выйти психоаналитик. Помнишь, какими мы были? Бились за свои убеждения, не разбирая, верны они или нет! Чувствовали в себе силу сломать любые стены! Мыслили масштабно: хотели позакрывать все психушки, добиться признания открытых браков, совершить революцию, свергнуть капитализм!

– И оставили после себя только груду битых черепков.

– А нынешняя молодежь что после себя оставит, а, Альфре? Они даже на это не способны. Во что, скажи на милость, они вообще верят, в право на безлимитные гигабайты? Это и есть та свобода, к которой они так стремятся?

Альфредо поджимает губы и, запрокинув голову, допивает свой кофе.

– Для тебя, Фаусто, свобода – это дорога с односторонним движением: сгодится, но только если тебе на пользу. А что, если та девчонка ушла, осознав, что, проведя полжизни среди чокнутых, хочет наконец-то пожить со здоровыми? Об этом ты не думал? Что, если Эльвира полюбила человека, жить с которым не так утомительно, как с тобой? Если твой сын Дуранте…

Конца фразы я не слышу: его заглушает самый настоящий артобстрел, устроенный еще до полуночи каким-то нетерпеливым канониром.

Альфредо ставит грязные чашки в раковину и заливает водой:

– Дебора говорит, иначе фарфор не ототрешь.

Я, пожав плечами, направляюсь в гостиную. Он садится напротив, и мы долго молчим. Среди пожилых людей такое случается, в этом нет ничего плохого.

И пока мы сидим вот так, каждый в своем кресле, за окном понемногу темнеет, а вдалеке то и дело раздается грохот очередного взрыва. Наконец до меня из темноты доносится его голос:

– А скажи мне одну вещь, Фаусто: ты случаем не боишься смерти?

– Шутишь, Альфре? Неужто кто-то хочет жить вечно?

49

– Альтана, твою мать!

– Твою мать, Меравилья, чем могу помочь?

В квартире темно, хоть глаз выколи, только едва-едва, словно миниатюрный камин, вспыхивает зеленый огонек говорящего прибора.

– Хочу записать прощальное послание для моей дочери Веры.

– Включаю запись.

– Молодчина, включай, а я пока начну.

Дорогая Вера, если ты когда-либо услышишь мое сообщение, то лишь благодаря усилиям нашего юного шалопая, умеющего обращаться со всей этой современной чертовщиной, как если бы ничего естественнее в мире не было. Выходит, с некоторой точки зрения твоя поздняя беременность оказалась идеальным выбором. А еще то, что ты обратилась в испанский банк спермы: все-таки институт семьи – штука крайне переоцененная. Не исключаю, правда, что дело тут во мне: я ведь был настолько отсутствующим отцом, что ты предпочла оставить парня вообще без отца. Не знаю, насколько это правильно, но у тебя однозначно хватило на это смелости, что я весьма ценю. Надо сказать, я многое в тебе ценю, хотя никогда раньше тебе об этом не говорил. Что ж, скажу сейчас, на смертном одре. Надеюсь, весить эти слова будут не меньше.

Прежде всего, я ценю твою ненасытность. Мне нравится, что ты ешь, словно от этого зависит само твое существование, иногда даже руками, облизывая пальцы. Мать тебя за это ругала, но ты, думаю, успела заметить, что у нее вообще проблемы с центром удовольствий. Потому-то она и связалась с этим своим мучителем синтаксиса, годного разве для ток-шоу.

Затем – твою лень. Ты никогда не торопишься, не бежишь, чтобы прийти чуть пораньше, не стесняешься заставить людей подождать. Если можешь – откладываешь, нет – хотя бы притормаживаешь. Твои чувства гибки, а сердце не претендует на то, чтобы быть единственной и неповторимой. Между новой дорогой и старой ты всегда выберешь старую, потому и водишь двадцать лет один и тот же автобус. Карьерный успех для тебя – знать каждый микроскопический участок этого пути, в любое время года, в любое время. Как у тех художников, что всю жизнь рисовали один и тот же сюжет, одну и ту же модель, одно и то же место, став экспертами по конкретному миллиметру мира. Так вот, ты – лучший в мире эксперт по маршруту Фуоригротта – Соккаво.

Еще – твою беспорядочность. Ты обладаешь мастерством устраивать кавардак, поистине византийской склонностью все запутывать. Походя разбрасываешь мелочи, фразы, одежду, сеешь хаос среди порядка. Переворачиваешь мир вверх дном – и исчезаешь, оставив только приторный запах ячменного сахара. Не боишься терять, поскольку не привязываешься к вещам, и не напоминаешь о себе, когда даешь в долг. В былые времена я и сам был таким же беззаботным, хотя сейчас, конечно, уже этого не помню.

Плюс отдаленность. Ты выросла загадочной, отстраненной и слишком быстро ушла, как будто появление Эльбы освободило тебя от обязанности и дальше жить в нашем общем доме. Ее светлая голова заменила твою темную. Отчаянно добиваясь места дочери в семье, из которой ты бежала, она стала твоим двойником – и тем самым освободила.

И, наконец, способность удивлять. Ты по-прежнему меня изумляешь, более того, лишаешь дара речи. В восемнадцать устраиваешься официанткой, а всего через пару лет я уже обнаруживаю тебя за рулем автобуса. Оставляю одинокой – а к сорока годам вдруг вижу матерью. Воображаю в нежных объятиях тайного любовника – а нахожу без пяти минут специалистом с дипломом, тем самым, что так не хотела получать Эльба. Может, это такой способ вернуть сданные позиции? А может, я зря ищу логику в этих крайне нелогичных сущностях? Может, все, в чем мы преуспеваем, делается исключительно из любви? А уж к себе, к другим или к неким принципам – это уже детали. Продолжай удивлять мир, дочь моя, даже когда меня не станет, ведь для меня ты была и остаешься Истинным Чудом!

Я по-прежнему один в темной комнате.

– Что скажешь, Альтана?

– Запись завершена успешно.

– Я, скорее, хотел узнать, удалось ли мне найти нужные слова, донести свою мысль…

Альтана не отвечает, но она все еще здесь и зорко вглядывается в темноту.

– Ну, тогда по крайней мере скажи: ты меня хоть чуточку любишь?

Зеленый луч, остановившись на мне, пару раз мигает, словно открывая и тотчас же закрывая глаз. Что я воспринимаю как «да».

50

Наполнив кастрюлю водой и включив конфорку, я достаю моллюсков Джедже Ангельского личика из пакета и оставляю их немного стечь в раковине. Потом вынимаю из пачки бенгальские огни, раскладываю у выхода на балкон.

– А ты еще что тут здесь делаешь?

Кот глядит на меня через стекло и, выгнув спину, трется о деревянную раму.

– Брысь! Вот уж кто точно не вовремя!

Нет, мяучит, мурчит, сидя на решетке. И на меня поглядывает. Он из тех, кто способен пристыдить, не шевельнув и волоском на хвосте.

– Брысь, кому сказал! Не могу я тебя впустить, понимаешь? С завтрашнего дня я больше не твой утренний хозяин! Не сексапильный синьор средних лет с пожелтевшими от никотина усами и вставными зубами, предлагающий тебе банку консервов и расчесывающий твою шерсть! Не владелец квартиры на третьем этаже, целыми днями ноющий со своего стандартного балкона о том, куда катится мир, не Фаусто Меравилья, «Великое Чудо», психиатр-революционер на пенсии, подрабатывающий психоаналитиком у скучающих позилиппских дамочек, даже не первый муж Эльвиры Пинто, закоснелый грешник падре Дуранте, чудаковатый дедушка юного шалопая или отсутствующий отец Веры. Сегодня ночью я стану просто сбрендившим стариком, решившим покончить с собой в канун Нового года, и тебе волей-неволей придется с этим смириться.

Кот поворачивается ко мне хвостом и удаляется в темноту: он не из тех, кто клянется в верности, честности, преданности и прочих штуках, оканчивающихся на «-ость», имя которым – лживость.

Вода в кастрюле все никак не закипает, и я пока роюсь в шкафу, ищу скатерть для своей тайной вечери: там как раз должна лежать одна, нарядная, с ручной вышивкой, из тех подлинных образцов хорошего вкуса, что принесла в этот дом Эльвира в полной уверенности, что мы будем пользоваться ими вечно. В результате именно подобные вещи и становятся самыми достоверными свидетелями нашего медленного угасания. Да, вот она, и красно-белые рождественские узоры очень кстати.

Теперь нужна музыка. Я подхожу к проигрывателю, достаю из конверта диск. Игла мягко опускается на блестящую поверхность пластинки, динамики издают едва слышное шипение, после чего вступает перкуссия. На той же полке в шкафу нахожу старый Эльвирин фартук и, повязав его вокруг бедер, ковыляю обратно к плите. Оба-оба-оба, – бразильская музыка, подобно самой жизни, невероятно прекрасна, хочется, чтобы она длилась вечно, но всего несколько минут – и мелодия заканчивается, сменяясь бесконечным немелодичным пощелкиванием.

Я забрасываю моллюсков в кастрюльку поменьше и ставлю ее на слабый огонь, чтобы они, почувствовав ласковое тепло снизу, были готовы раскрыться, послушно, как женщина, намеревающаяся заняться любовью. Гляжу на воду, но та, похоже, из духа противоречия, все не кипит. Однако сегодня я не желаю ей потворствовать и спокойно иду накрывать на стол: фарфоровые тарелки из Каподимонте, хрустальные бокалы. Бутылку беру из тех, что ежегодно дарят мне мои позиллипские дамочки в благодарность за то, что я целый год выслушивал их байки о несостоявшихся изменах и липовой депрессии. Вкручиваю штопор, с легким хлопком вытаскиваю пробку. Оба-оба-оба, ой-да-ладно! Наливаю себе вина, кручу колесико, прибавляя громкость, и в ритме самбы возвращаюсь на кухню. Повсюду ищу синий бархатный чемоданчик с серебряными столовыми приборами, попавший к нам в числе свадебных подарков, но не нахожу. Моллюски тем временем совсем раскрылись, и в кухне запахло морем. Теперь нужно только достать их из раковин и процедить оставшуюся на дне жидкость, очистив ее от песчинок, прежде чем смешать с пассированным чесноком. Склонившись над кастрюлей, я гляжу на воду, но та все не кипит. Ладно, схожу пока на балкон за парой листиков петрушки со своего огородика. Кота не видно: он из тех, кто знает, когда пора сдаться.

На улице не по-декабрьски тепло, в небе загораются первые звезды. Грешно в такой вечер сидеть одному. Было бы чудно разделить с кем-нибудь вино и лингвини, поболтать, научить готовить моллюсков по своему рецепту или нескольким танцевальным па, пересказать все события дня, улыбнуться… И забросить наконец пасту! Но вода все не закипает, выслушать меня некому, что остается? Только оба́-оба́-оба́.

51

Алло! Лилиана, ты?

Да, это я, Фаусто! Смотри-ка, узнала! Верно, воды утекло много, но вот я покопался в старом ежедневнике, отыскал твой номер и решил попробовать. До чего приятно, что некоторые вещи не меняются! Записал на бумажку цифры – они на ней и остались. А какая судьба, по-твоему, ждет мобильные телефоны тех, кто нас покидает? Я хоронил бы их вместе с умершим, чтобы груз его тайн и сокрытых истин пребывал с ним вечно. Номерок, конечно, потом можно было бы вернуть в оборот: представь только, выставить на продажу номер, принадлежавший какой-нибудь кинозвезде, знаменитому теннисисту-чемпиону, выдающемуся писателю, серийному убийце, да хоть папе римскому…

Нет, дорогая, я звоню вовсе не для того, чтобы сообщить тебе всю эту чушь. Ты права, я все тот же: тот, кто спорил о политике в факультетских коридорах, общался с чокнутыми по обе стороны заборов психиатрических лечебниц и считал, что спастись мы можем только вместе – и здоровые, и больные.

Тот, кто сегодня, в день своего семидесятипятилетия, наконец-то погасит свет и пойдет, один, босиком, навстречу тьме, пока тьма не поглотила его. Ну же, дорогая, разве не чудо эта мизерная свобода самому решать, в котором часу ложиться спать с наступлением вечера!

Но расскажи лучше о себе: как сложилась твоя жизнь? Горит ли в тебе по-прежнему это пламя – обостренное чувство справедливости, страсть, великая идея, что любой перекос непременно нужно исправить? Все ли ты еще пользуешься той же пленочной камерой с телевиком и широкоугольником или давно заменила ее каким-нибудь смартфоном?

А знаешь что, красотка? Как бы мне хотелось и в самом деле тебе позвонить! Отыскать твой номер в записной книжке, где буквы рубрикатора выстроены по правому краю, а у страниц от частого использования загнуты уголки, открыть на букве К и увидеть твою фамилию, записанную округлым детским почерком, так мало на меня похожим: Лилиана Кало, и рядом номер. Набрать его, чувствуя, как с каждым гудком крепнет надежда, и растрогаться, услышав твой голос, все такой же, с легким сицилийским акцентом, от которого ты, похоже, никогда не избавишься: словно поток слов нет-нет да и донесет до меня запах апельсинов. Как бы мне хотелось, чтобы наш диалог возобновился на том же месте, где столько лет назад прервался, уже и не помню, по какой причине: политика, любовь, забывчивость… Как это бывает между теми, кто любит, а после, сами не зная почему, друг друга теряет.

Я бы тогда попытался хоть разок послушать, а не болтать языком. Расспросил бы тебя о твоей жизни: вышла ли замуж, есть ли дети или плывешь к устью жизни одна? А потом невзначай, словно бы между прочим, спросил бы: скажи, Лилиана, ты помнишь ту девушку, блондинку, мою протеже, что у тебя училась… как же ее звали? А ты бы ответила: Эльба, как великую северную реку, ты что, забыл? Точно, Эльба, сказал бы я. И, узнав наконец вторую половину ее истории, мог бы отправиться в эту ночь со спокойствием малыша, дослушавшего сказку.

Ты рассказала бы, Лилиана, что вы с ней часто общаетесь, что Эльба здорова и счастлива, хотя доучиваться и не стала, что ее исследования пациентов психиатрических лечебниц продолжаются благодаря другим студенткам, поскольку не так уж и важно, чей звучит голос, важно, о чем он говорит. Ты объяснила бы мне, в каждой фразе сбиваясь на открытые гласные сицилийского диалекта, что, записав свою историю, она вернула себе прошлое, без которого не смогла бы двигаться дальше. Ведь настоящая свобода возможна только тогда, когда ты вправе так же свободно исчезнуть.

Вряд ли, конечно, ты сказала бы все это теми же словами, но ничего другого от телефонного звонка, который так и не состоялся, твоего голоса, которого я так и не услышал, и ответов, которых никогда уже не получу, я не ждал.

В сущности, дорогая моя Лилиана, это не самый плохой вариант, поскольку я уйду, сомневаясь. А сомнения – единственное, чему я был верен всю свою жизнь, то, что пребудет со мной всегда.

52

Перерывая в поисках столового серебра нижние ящики шкафа, я вынужденно приседаю на корточки. Одно колено скрипит, другое ноет. Старость – как наклонная плоскость, начала которой вроде бы не замечаешь, а потом вдруг начинаешь катиться, все быстрее и быстрее, непредсказуемо и неудержимо ускоряясь: год за семь, как у собак. Два Рождества назад ты еще вовсю семенил по улицам родного города, год спустя боролся с бурситом, а сегодня шаркаешь в тапочках по коридору, повиснув на подмышечных ходунках. Жизнь кончается внезапно: ты словно теряешь ключ, всегда лежавший в кармане, и оказываешься перед запертой дверью. А там, за этой дверью, все: копна твоих черных волос, солнечные очки-капельки, первый поцелуй и тот, что оказался последним, хоть ты тогда об этом и не подозревал, твои надежды и надежды других на тебя, тепло прижавшегося тела, слезы сына, пролитые над тем, что еще вполне можно починить, красное вино на закате, прогулки пешком, на мотоцикле, в машине, дурные дни, уравновешенные грядущими прекрасными, ласковые словечки шепотом на ухо после занятий любовью, ожидания, мечты, пицца-фритта[50] на ночь, песни во всю глотку, брюки-клеш, жизнь без лекарств, планы на будущий год, тесные туфли. И это треклятое желание трахаться!

Серебро не всплывает, музыка заканчивается, иду взглянуть, не вскипела ли наконец вода. Моллюски готовы, но в кастрюле тишь да гладь, зато вся кухня пропахла газом. Проверяю конфорку – не горит: хорошо еще заметил, не то к ночи дом непременно взлетел бы на воздух! А ведь я отчетливо помню, как взял с полки над плитой зажигалку и удостоверился, что огонь вспыхнул, прежде чем поставить на него кастрюлю с водой! Что ж, окна нараспашку, начинаем сначала. Плевать, поем чуть позже!

– Альтана, твою мать, поставь что-нибудь бразильское!

– Твою мать, Меравилья. Сделала для тебя подборку.

Звучит нечто невыразимое, современное, лишь отдаленно напоминающее мелодии Шику Буарки и Сержио Мендеса.

– Нет тебе веры, Альтана, тебе и всем прочим штукам, претендующим на наличие души! Собственно, как и всему человечеству! Взгляни вон на проигрыватель: никакой мании величия, стоит себе в уголке, не претендуя на то, чтобы знать мои вкусы, не разевает рот там, где не компетентен, а в нужный момент просто опускает свою механическую руку и играет то, о чем я попросил. Четко прописанные взаимоотношения, никакого недопонимания, ничего личного! Ты же претендуешь на гордое звание помощника и, кто спорит, горишь желанием, но дело-то в том, что ты ничегошеньки не знаешь ни обо мне, ни о моей семье, ни об этом доме, превратившемся в самый настоящий лабиринт, где я ежедневно теряю некоторую часть самого себя и принадлежавших мне вещей. Открываю шкаф, чтобы достать зимнюю куртку, которую сам же и убирал по весне в надежде, что осенью она мне еще пригодится, сую туда палку-снималку – а выуживаю закатанный в целлофан свадебный костюм, и тот на меня косится, будто посмеиваясь в кулак: он-то сохранился прекрасно, это я больше смахиваю на пыльную обивку дивана в приемной уролога.

Хочешь помочь, Альтана? Тогда, раз ты такая всезнайка, скажи, будь добра, куда подевалось столовое серебро?

– Столовое серебро лежит в сейфе.

– В каком еще сейфе?

– Том, что в спальне.

– Точно?

– Абсолютно.

– А ты откуда знаешь?

– Мне подсказал алгоритм. По статистике столовое серебро всегда лежит в сейфе в спальне.

Я, по правде сказать, даже не помню, чтобы у нас был сейф. Эльвира установила его, когда мы только сюда переехали, хранила в нем фамильные драгоценности, а я, кажется, даже и не заглядывал. Решив поискать там, взбираюсь по невысокой стальной стремянке к верхней полке шкафа, куда этот сейф был встроен. Комбинацию вспоминать не надо: дверца приоткрыта. Должно быть, так и стоит с тех пор, как Эльвира ушла, забрав свои вещи. Все эти годы сейф никого не заботил.

– Альтана, твою мать, а ты права!

Альтана не отвечает: наверное, не слышит из другой комнаты. Или я ей надоел, и она, взбунтовавшись, сама себя отключила, как это вскоре сделаю и я. В неглубокой цельнометаллической нише обнаруживаются чемоданчик с серебряными приборами, ручка с золотым пером, подаренная коллегами из Бинтоне в день выхода на пенсию, и старый ежедневник в коленкоровом переплете. Год 1992. Едва удерживая равновесие на узких ступенях стремянки, я уношу добычу вниз и принимаюсь исследовать.

Страницы ежедневника бледно-желтые, обрез серебряный. Внутри – записанные моим почерком с его округлыми, чуть приземистыми буквами назначения, методы лечения, названия лекарств, номера телефонов: страницы не хватает, чтобы вместить все запланированное на день. Это сегодня я не знаю, чем заняться: полить огородик, почистить вставные зубы, найти вышитую скатерть – вот и вся повестка на неделю. Мне бы такую Альтану тридцать лет назад, а не сейчас. Все-таки виртуальный помощник куда удобнее ежедневника в коленкоровом переплете, теперь же уже никому не нужного. Серебро я уношу на кухню, а ежедневник попросту выбрасываю. Но пока он летит в мусорное ведро, из него что-то выпадает. Прошлое никак не желает меня отпускать.

53

На фотографии мы с Эльбой и наши коллеги-психиатры, снимал почти наверняка Альфредо Квалья по случаю перепрофилирования Бинтоне в Центр ментального здоровья. Из руин памяти вдруг поднимается воспоминание, четкое, как недавно отреставрированный фильм. Мне сорок семь, ей двадцать пять, Берлинская стена пала, коммунизм проиграл, но мы нашу маленькую битву в рамках отдельно взятой психиатрической лечебницы выиграли. Эльба коротко острижена, лицо словно обрамляет соломенная корзинка. В камеру она не смотрит, все трет костяшкой указательного пальца горбинку на носу. В руках у нас бокалы с шампанским: закрытие Бинтоне вроде как знаменует приход нашего корабля в порт, ни я, ни мои коллеги еще не знаем, что плавание только начинается. Помню, по дороге домой я предложил заехать в Мерджеллину, поесть свежей рыбы. Настрой у Эльбы мрачный, за обедом она почти не говорит и еще меньше ест.

– В такой осенний вечер, – заявляю я, – хочется раздеться и пойти поплавать.

Эльба смотрит на запястье, на выглядывающие из-под манжета блузки часы Дуранте: это я знаю точно, поскольку сам их ему подарил.

– Море – штука крайне переоцененная, – бросает она и, наконец сосредоточившись на тарелке, принимается терзать вилкой голову сибаса.

– Самое вкусное у него – щеки, – я, сменив тему, вонзаю кончик ножа между жабрами.

– Не сомневаюсь, ты же у нас мастер лезть в чужие головы, – отвечает она, не отрываясь от рыбы.

– Кто тебя обидел, малышка?

Глазница распадается, и слепое белое яблоко, выкатившись из хряща, замирает совсем рядом с Эльбиной салфеткой.

– А помнишь, каким был Полумир при Гадди? – вдруг спрашивает она.

Я подсаживаюсь ближе и берусь разделывать ее рыбину.

– Каждый знал свое место, – продолжает она, – все дрожали от страха, но, если соблюдать правила, можно было выжить.

Одним поворотом лезвия я снимаю с кости белое мясо, стараясь не обронить ни крошки.

– А теперь? Что теперь будет с такими, как Мистер Пропер, Вечная-Подвенечная, моя Мутти? Жилетт была права: безумие никуда не денется, как и психушки.

– Не переживай, это всего лишь естественное сопротивление новому.

Разделив мякоть на ломтики, я вынимаю хребет и возвращаю ей тарелку. Голову оставляю себе.

– Сдав все экзамены за три года и еще одну сессию, ты вымоталась, как после марафона. Еще месяц – и получишь диплом, можно будет немного отдохнуть перед поступлением в аспирантуру. Твоя мечта понемногу осуществляется.

Она выуживает пару кусочков рыбы, кладет в рот. Блуждающий между столиками уличный музыкант запевает неаполитанскую серенаду.

– Когда я жила у Сестер-Маняшек, – не унимается Эльба, – Германия была разделена на желтую и оранжевую. И меня поражало, как столь радостный цвет мог означать такую же тюрьму, как стена Полумира, не позволявшую нам с Мутти вернуться домой. Это единственная мечта, которую мне хотелось осуществить.

Достав из кармана монету в пятьсот лир, я бросаю ее в шляпу музыканта, и тот, поблагодарив, удаляется.

– Зато теперь оранжевые немцы смогут беспрепятственно влиться в ряды капиталистических масс, став жертвами самой беззастенчивой эксплуатации, могут свободно тратить свои деньги, нищать и подвергаться ковровым бомбардировкам рекламой.

Эльба, глотнув воды, утирает рот салфеткой.

– Мутти была бы счастлива вернуться.

А я смотрю на часы, которые ей подарил Дуранте, и думаю, что мой сын нашел еще один способ от меня избавиться.

– Ты можешь прожить только одну жизнь, – говорю я Эльбе, – и она твоя, а не чья-нибудь чужая.

– Но и не та, которую запланировал для меня ты, – отвечает она, поднимаясь со стула.

Я зову официанта, чтобы расплатиться, и остаюсь допивать вино.

– Можешь мне кое-что пообещать, Меравилья? – спрашивает она, взяв меня за руку. – В день защиты отпусти меня в Рим одну, на поезде. Не хочу никого видеть на заседании комиссии, даже тебя.

Я не отвечаю. С тарелки на меня пялится пустая рыбья глазница.

Утром в день защиты мне позвонила встревоженная Лилиана: все было готово, научный руководитель вызвала Эльбу, но ее так никто и не видел.

– Мы всю ночь повторяли материал, а сегодня на рассвете я посадил ее в поезд. Она попросила разрешения поехать одной, что мне оставалось?

– Отпусти ее, – посоветовала мне Лилиана.

– Она не вернется.

– Так временами и бывает с детьми.

На следующий день я получил телеграмму. Эльба писала, что с ней все в порядке, что ей нужно какое-то время побыть одной и что вскоре мы снова увидимся. «Не переживай, наплюй», – такими были ее последние слова.

54

Воспоминание улетучивается так же, как возникло: нежданно, предательски. Я бросаю фотографию в ведро, к прочему накопившемуся за день мусору. Потом подхожу к плите, думая выключить газ, поскольку желание готовить пропало окончательно. Но вода неожиданно вскипает, а из желудка доносится угрюмое бурчание: потребности плоти заявляют свои права на дела душевные, и вот я уже забрасываю лингвини в кастрюлю. Варить 8 минут, написано на упаковке.

– Альтана, твою мать!

– Твою мать, Меравилья, чем могу помочь?

– Так ты не ушла?

– Я всегда здесь, если понадоблюсь.

– Спасибо, Альтана. Такие слова в наши дни только от андроида и услышишь. Поставь-ка мне таймер на семь минут, хочу сварить лингвини аль денте.

– Таймер установлен.

– Спасибо, детка. И прости, если обидел, я ведь всего лишь ворчливый старик.

– Нет, ты Чудо.

Зеленый огонек мигает, и я подмигиваю ему в ответ.

Вышитая скатерть, салфетки, хрустальный бокал и серебряные приборы: настоящая тайная вечеря. Услышав сигнал Альтаны, я сливаю лингвини, добавляю соус и перемешиваю. За стол сажусь один, в компании только своих кошмаров, и, глядя на море, черное, молчаливое, равнодушное, поднимаю бокал. Счастливого 2020 года и да здравствует человечество или те, кто займет наше место! Допив вино, я смакую моллюсков. Джедже Ангельское личико был прав: это что-то с чем-то!

С едой покончено, но часы утверждают, что до полуночи есть еще немного времени, поэтому я снова перемещаюсь в кресло, нахожу на столе «Дневник умственных расстройств» и снова принимаюсь его листать. Своим аккуратным почерком с легким наклоном вправо Эльба каталогизировала все болезни Полумира, раздавая им названия на свой вкус:

ХУДОСОЧИЯ: тело почти не принимает пищу, кости торчат, кожа покрывается мелкими желтыми пятнами. Больная дрейфует, как корабль в море, с каждым днем понемногу отдаляясь, и вдруг ее уже не видно. Можно применять ток, можно ставить капельницу, но лучше просто дарить любовь. Новенькая знает.

КАЧЕЛИЯ: настроение сперва лучше и лучше, потом хуже и хуже; смех ли, плач – отчаяннее всех. Положительный полюс – утомление, отрицательный – разрядка. Но расстояние между ними так невелико, что пациент постоянно стремится от одного к другому. Сегодня он способен на все, завтра – ни на что. Можно привязать ремнями, можно дать Красный Леденец, но лучше обнять. Верно, Сандротто?

ТЕМНОТОСКИЯ: тоска приходит молча, возникая там, где и не подозреваешь. Похоже на лампу, испускающую тьму, которая затмевает всякий свет, пока во всех чертогах разума не останется ни единой искорки. Можно применять ток, можно привязать ремнями, можно дать Синий Леденец, но лучше дать свободу. Моя Мутти была счастлива, пока не затосковала, и тогда ее от меня спрятали, потому что тоска заразна, она липнет к пальцам, глазам, волосам и все портит.

МЕЛАНХОЛИЯ, все равно что темнотоксия, но чуть полегче.

Чтобы остаться в живых, эта девочка, как учила ее мать, пыталась выстроить внутри Полумира другой, новый мир, и я, проследовав за ее голосом до самой последней страницы, вдруг чувствую жжение, словно грудину пронзил раскаленный гвоздь. Боль не похожа ни на ностальгию, ни на сожаление, ни даже на одиночество – скорее, на ощущение пустоты: словно невидимая рука изъяла у меня жизненно важный орган, заменив его протезом, который мое тело все еще отторгает.

Последняя запись в тетради сделана уже другим почерком, преобразившимся с годами и возрастом. Сверху дата: «9 ноября 1989 года». Ниже – всего одно предложение: «Сегодня мама умерла». Конец.

С балкона доносится грохот: это наступила полночь. В доме дребезжат стекла, лают перепуганные собаки. Надеюсь, кот нашел себе подходящее укрытие. Звуки складываются в своеобразную симфонию, кажется даже, будто город исполняет некую партитуру: четыре тихих взрыва, один громкий, следом синкопированные раскаты и сухой хлопок. Когда-то я умел понимать язык шизофреников, словесный салат, как называла его Эльба. Быть может, смысл есть и в этом бедламе. Могли бы уже изобрести синхронный переводчик, чтобы понимать голоса городов.

Эй, Альтана, которая может все, а ты на такое способна?

Альтана не отвечает.

Альтана, твою мать.

Тишина.

Она солгала и тоже решила не оставаться.

Тетрадь я сжимаю в руках так осторожно, словно она может рассыпаться у меня в руках. Грохот снаружи то глуше, то звонче. Временами кажется, будто дело движется к затишью, но вскоре новая вспышка возвещает, что битва только началась. Что ж, пусть будет война. Я выхожу на балкон, зажигаю бенгальский огонь, протягиваю руку к небу и стою так со своим факелом, статуя Свободы в пижаме и тапочках. Язычок пламени спускается вниз неспешно, как сама жизнь, оставляя после себя разноцветные искры, запах серы, потом, наконец, обгорелую головешку.

Я возвращаюсь в дом, закрываю дверь и, погасив свет, снова сажусь в кресло, намереваясь дослушать последние фейерверки.

55

– Ты снова забыл выключить газ, докторишка, или инстинкт саморазрушения все-таки взял верх? – кричит мне из кухни Эльба.

– Не переживай, малышка. – Я цепляюсь за подлокотники, но встать не могу. – Похоже, ручка полетела.

Ее легко узнать по шагам в коридоре, едва слышным шагам девочки, научившейся быть невидимкой, чтобы не замечали взрослые.

– Наконец-то ты вернулась, – говорю я, стараясь пригладить волосы и хоть немного привести себя в порядок: не хочу, чтобы она приняла меня за старика. Эльба возникает в дверях гостиной как тень, освещаемая лишь вспышками петард, все еще время от времени рвущихся за окном. Я снова пытаюсь встать, но кости скрипят, икры дряблые, и тело только глубже уходит в подушки. Вон она, старость: лавировать от плохого к худшему.

– Пойди взгляни, там все осталось как было, – указываю я в сторону кабинета. – Твой стол, книги лежат, дипломная работа твоя в красном кожаном переплете. Завтра защита, помнишь? Нам бы еще разок пробежаться…

Эльба подходит ближе, ее лицо ничуть не изменилось с тех пор, как мы последний раз виделись: оно совершенно такое, как на той фотографии, что выпала из ежедневника. Двадцатилетняя девушка, все еще смахивающая на ребенка, миниатюрная блондинка с невероятно ясным взглядом, временами теряющаяся в собственных мыслях.

– Нет, докторишка, я пришла кое-что забрать, – говорит она, указывая на черную тетрадку, свалившуюся на пол и лежащую возле ножки кресла. – В конце концов, это и есть моя дипломная работа: все, что я смогла узнать о жизни, о боли, о надежде… Все, что я знаю о любви.

Потом, улыбнувшись, касается горбинки на носу, видимой только ей одной.

– Я его выбросила, а Дуранте, должно быть, нашел в тот день, когда мы вместе купались. Дуранте каждой вещи место знает.

Она шагает ко мне, и в тусклом свете лампы я обнаруживаю, что ее лицо тоже постарело.

– Я знаю. Видел вас с балкона. Ты поэтому ушла? Я бы понял.

– Он – твой сын.

– А ты – дочь, которую я выбрал.

Эльба подходит к креслу, ее коротко остриженные волосы, этот чуть кривоватый нимб, пахнут так же, как в Винтоне: марсельским мылом и отбеливателем. Закрыв глаза, я чувствую на лбу легкое, словно трепет крыльев бабочки, касание. А когда снова их открываю, Эльба, распахнув балконную дверь, уже смотрит на часы, принадлежавшие когда-то Дуранте.

– Уже поздно, мне пора, – говорит она. Потом взбирается на перила, как на трамплин, вскидывает руки к небу и, слегка покачнувшись, грациозно падает вниз.

Я торопливо выбираюсь из кресла, выскакиваю на балкон, гляжу вниз – и на месте дороги вижу реку, великую северную реку, носящую ее имя. Эльба плывет по ней, проворно и легко, как водяной зверек. Обернувшись ко мне, она чуть приподнимает руку, прощаясь. Все реки ведут к морю.

56

– Фаусто! Фаусто, очнись! Ты что это удумал? Зачем?

Я открываю глаза, но вижу вовсе не Эльбу, а уродливую физиономию Альфредо Квальи: из-под пальто выглядывает поношенная пижама, дряблые щеки мокры от слез. Возникший у него из-за спины кот запрыгивает мне на колени, лижет лицо: так он будит меня каждое утро, требуя поесть.

– Эльба, – вскрикиваю я, еще не до конца проснувшись. – Мне нужно к ней, она же плавать не умеет!

Порываюсь встать, но все вокруг плывет, и я снова падаю в кресло. Кот пронзительно мяучит.

– Бедняга! Да у тебя бред, друг мой! Скажи честно, зачем ты это сделал?

– Что сделал? Ты о чем, Альфре? Совсем с ума сошел?

– Ты нас до смерти напугал, меня и этого несчастного звереныша: вон, послушай, в каком он отчаянии.

– Не переживай, Альфре, не переживай, котик просто проголодался. Он не из тех, кто попусту бьет тревогу.

Квалья подтаскивает стул, садится рядом, берет меня за руку. Две старческие руки, одна в другой: клубки изношенной плоти с наползающими друг на друга синюшными венами, длинные артритные пальцы, в которых собраны все несовершенства жизни… Не будь это так несуразно, могло бы даже показаться поэтичным. Высвободив руку, я хлопаю его по спине, бормоча:

– Мужайся, друг мой, мужайся!

Он достает из кармана пижамы скомканный серый платок, подносит к глазам, всхлипывает. Потом благосклонно переводит взгляд на меня.

– Ну что, Альфредо, тебе лучше?

– Да, самую капельку, – вздыхает он.

– Может, расскажешь теперь наконец, что, твою мать, случилось?

– Привет, Меравилья! Чем могу помочь?

Альфредо испуганно озирается по сторонам.

– Ничем, Альтана, спи дальше. Это мой виртуальный помощник, – объясняю я. – Невероятно душевная девушка. И, кстати, единственная, кто до сих пор готов меня слушать.

Альфредо, вскочив, принимается нарезать круги по комнате, хватаясь за все подряд и непременно сдвигая каждый предмет, хотя бы на несколько миллиметров. У него потрясающая способность находить самые невероятные способы действовать мне на нервы. Заметив на столе нашу с Эльвирой фотографию, где дети еще совсем маленькие, Альфредо тащит ее к себе, чтобы лучше рассмотреть, но тут же вспоминает, что вблизи уже давно ничего не видит, и, покачав головой, отодвигает обратно.

– Ты здоров как бык, у тебя двое детей, которые, несмотря ни на что, по-прежнему тебя любят. И юный шалопай. Ну, и я еще, давний соратник в бесчисленных битвах. Как тебе это только в голову пришло? Чуть дом не взорвал!

– Ладно, не преувеличивай! Кстати, с чего бы это я уснул в кресле?

Альфредо, молитвенно сложив ладони, пару раз покачивает ими туда-сюда.

– Ты газ оставил открытым, Фаусто! Если бы не этот несчастный звереныш, явившийся на рассвете скрестись и мяукать к моему балкону, уж и не представляю, что бы вышло. И представлять не хочу!

Он громко сморкается. Котя, гордо поглядывая на меня, трется о мои ноги. Похоже, сегодня ему перепадет двойная порция крокетов.

– Обнаружил, что ставни закрыты, и, должно быть, почуял нечто неладное: у животных, знаешь ли, шестое чувство! Я тоже призадумался. Позвонил тебе на мобильный, потом на домашний – никто не взял трубку, поднялся постучать в дверь – ты не открыл. Тут я совсем пал духом. Пробовал набрать Дуранте – телефон не в сети: ну, думаю, заутреню служит. Отправил сообщение Вере – она прочитала, но не ответила. Собрался уже звонить в полицию – и вдруг вспомнил, что видел однажды, как ты прикапываешь во дворе кустик базилика, спустился, выдернул его и нашел ключи.

– Ты что же это, шпионишь за мной с балкона, Альфре?

– Да ну, что ты такое говоришь! Простое совпадение. Дождешься от тебя благодарности, как же. Одно слово: «Великое Чудо»!

– Слушай, Альфре, давай уже, успокойся! Принести тебе воды, сахара? Ничего особенного не случилось, ну и плевать!

– Ага, ничего особенного! Это тебе «плевать», а я, может, так перепугался, что сам едва Мадонне душу не отдал. Открываю дверь, смотрю, ты в кресле застыл и не дышишь. Слово даю, Фаусто, я, грешным делом, решил, что ты помер! – голос Альфредо срывается, глаза снова на мокром месте. Я крепче упираюсь ногами в пол и пробую встать. Балконная дверь распахнута навстречу первым лучам солнца и колючей свежести, хотя в комнате еще воняет газом.

– Говоришь, мне стоит тебя поблагодарить? Что ж, благодарю тебя, мой дорогой друг. Благодарю за то, что я по-прежнему топчу эту землю. За то, что мне придется теперь заботиться об этом дряхлом остове, который зовут телом. Благодарю за то, что впереди у меня еще много времени: успею и поворчать, и растерять последние крохи памяти. Благодарю за то, что ты обрек меня на жизнь именно в тот момент, когда я уходил, легко и невинно, следом за Эльбой! Потому что по нынешним меркам смерть – это преступление, болезнь – это поражение, и роскоши нарушить сей высоконравственный протокол здоровья не может себе позволить никто. А если ты все-таки заболел, значит, сделал что-то не так: не бросил курить, не взял под контроль уровень холестерина, не сходил на профилактический осмотр, не взглянул сперва налево, потом направо, прежде чем перейти улицу, не лег спать пораньше, не приобрел нескользящий коврик в душ, не принял утреннюю или вечернюю таблетку, не привязал себя, подобно Улиссу, к мачте корабля, дабы не разбиться об острые скалы жизни. Кстати, это первый достоверно описанный в западной литературе случай фиксации психиатрического пациента!

Кот между тем пристраивается на краю дивана. На меня он глядит хмуро. Я сажусь рядом, запускаю пальцы в шерсть, и он едва слышно мурчит.

– По правде говоря, – бормочу я, – я и сам не понимаю, как так вышло, нарочно я оставил газ или по недосмотру. Знаю только, что в последнее время все чаще живу будто в тумане, путая мечты и реальность, желания и воспоминания. Просыпаюсь, бывало, и не могу сказать, взаправду был тот поцелуй или он мне приснился, говорил я с кем-то наяву или только во сне…

Альфредо шмыгает носом, откашливается и направляется к двери. Я, пошатываясь, цепляясь за мебель, ковыляю за ним. На лестничной площадке он оборачивается и, смерив меня взглядом, ворчит:

– Таким ты был блестящим юношей, а превратился в старый башмак… Может, тебе и вправду посчастливилось бы, не явись я тебя спасать. И все-таки кое в чем я смыслю побольше тебя. Жизнь – не только то, что впереди, но и то, что уже прошло. Все, что мы наворотили, наши женщины, любови, страсти, те, кого мы знали, и те, кто, благодаря кому изменились. Боль, которую нам суждено было перенести, приобретения и потери, особенно потери… А еще друзья, – Альфредо, словно кающийся грешник, колотит себя кулаком в грудь. – Старость, Фаусто, это не то, что мы потеряли, а то, что у нас осталось. Так что, как ты сам сказал, давай, стисни зубы!

Шаркая тапками, в перепачканной пижаме, он тащится вниз по лестнице и вдруг замирает на полпути:

– Пока помню… Я тут нашел конверт возле почтового ящика, там твое имя, но потом вся эта кутерьма, и я совсем про него забыл. На полочку положил, там, в коридоре.

– Предвыборные листовки и реклама, – ворчу я себе под нос, чтобы он не услышал. – Нет чтобы оставить, где лежали…

– Пойду кофе варить, – кричит он мне снизу. – Если возжелаешь присоединиться, ты знаешь, где меня найти.

57

Кот спрыгивает с дивана.

Ну чего тебе еще, медаль? Ясное дело, спас и меня, и весь дом, но теперь-то, оставшись наедине, так сказать, ус на ус, можно уже признать: ты просто боялся пропустить утреннюю кормежку. Каждый действует в собственных интересах, а если ему однажды совершенно случайно удастся еще и полезное что сделать, тем лучше: сразу в герои произведут.

Кот, повернувшись ко мне хвостом, удаляется по коридору.

Эй, куда? Ты что, обиделся? Ну, иди мириться, завтрак готов.

Котя-котя-котя, вернись, я пошутил, бормочу я, протягивая ему вслед банку вонючего паштета.

В итоге приходится оставить ее на полу, там же, где и каждое утро. Он не из тех, кто изменяет привычкам.

Ишь, обидчивый какой!

Кот, размахивая хвостом, словно флагом, пятится к двери, а оттуда на лестницу.

Уважаю! Вот она, истинная свобода: отказаться от полной миски. Презреть руку, тебя кормящую, и пойти другим путем. Чудесный урок ты мне сейчас преподал.

Упершись локтями, я слежу сквозь перила за кошачьей тенью и в какой-то момент в голове вдруг возникает образ Эльбы, какой она явилась мне во сне. Тоже ведь, надо сказать, от меня отвернулась, бросила дом, предложенную мной работу, сытный обед, ужин, лишь бы уехать. Но куда, с кем?

Чужая жизнь порой кажется нам загадочной, безрассудной. И такими, непостижимыми, нас делает именно свобода. Человек способен понять только себя, все прочее кажется ему безумием. Быть может, Эльба и в самом деле бросилась в ту великую реку, имя которой носила. Я представляю, как она задумчиво, но совершенно спокойно вглядывается в текущую воду и как потом, закутавшись в подбитую мехом джинсовую куртку, падает, словно лист, слетающий с ветки.

Или нет. Она отводит взгляд от бурлящего потока и возвращается домой, к своей обыденной жизни, такой же, как у многих других, и мало-помалу забывает о том внезапном искушении бездной: заскакивает в супермаркет за молоком на завтрак, за зубной пастой или стиральным порошком, ведь как раз такие мелкие повседневные дела чаще всего и спасают нам жизнь.

Невозможность узнать, чем все закончится, – пожалуй, самый разочаровывающий аспект земного существования. Увы, нам не дано перевернуть последнюю страницу, чтобы удостовериться, что ничего, хорошего ли, плохого, уже не произойдет.

Кошачья тень удаляется, а я все стою, гляжу сквозь перила и в какой-то момент, вдруг покачнувшись, едва не падаю: пустота с невероятной силой, раза в три превышающей гравитацию, тянет меня вниз. Бегом возвращаюсь в квартиру, хватаю с вешалки куртку и прямо так, в пижаме и тапочках, спускаюсь, прыгая через две ступеньки, а в голове крутится стишок, придуманный много лет назад той самой светленькой девчонкой:

Полумир – это психбольница, в которой много окошек,

И в окошках виднеются лица людей, похожих на кошек.

В подъезде темно и сыро, дверь полуоткрыта: должно быть, через эту щель кот и ускользнул. Уперевшись плечом, распахиваю ее настежь. Проржавевшие петли с выступившими крупинками соли немилосердно визжат. Высовываюсь наружу: сперва голову, потом одну ногу, другую. Потираю лопатку.

Они не умеют мяукать, не знают своей породы,

И все-таки это кошки, просто особого рода.

Тяжелая деревянная створка с грохотом захлопывается у меня за спиной, а я остаюсь снаружи: без ключей, в вымершем после праздника городе, в самый первый день нового года. С днем рождения, Меравилья!

Кот смотрит на меня с тротуара, мяучит, виляет хвостом, выгибает спину.

Ждал? Ну, вот он я! Куда ты меня ведешь?

Улица, вся в огарках петард и фейерверков, пуста и наконец-то безмолвна. Кот, свернув на дорожку к морю, то и дело оборачивается убедиться, что я иду следом. Так мы и шагаем гуськом в первые смутные часы наступившего года. Две тысячи двадцатый: я произношу это вслух, все равно никто не услышит. Число с претензией, сулящее удвоение – неизвестно, правда, чего именно, счастья или бед. Финал не дано знать никому.

Кот вприпрыжку несется к пляжу, он и я – два темных силуэта в ярких лучах солнца. Да еще вдалеке гуляет китайская парочка, мужчина и женщина, лица обоих скрыты медицинскими масками. Я некоторое время провожаю их взглядом, но кот мяучит, зовет дальше: вниз по гранитной лестнице, ведущей к небольшому пляжу, где я однажды, увидев сверху, как целуются Дуранте и Эльба, приревновал – его? ее?

Теперь-то можно домой? Выплатил я свой долг?

Кот, смерив меня взглядом, идет обнюхивать пластиковый ящик для рыбы, брошенный на берегу: не успевшие заветриться потроха – добыча весьма заманчивая. Мелкие волны лижут эту импровизированную конуру, и беспрестанное движение соленой воды, туда-сюда, туда-сюда, навевает мне невероятно далекие воспоминания. Я снова вижу себя подростком, обожавшим купаться даже посреди зимы. Вот бы сейчас вернуться в то время, да таким и уйти: мальчишкой, не боящимся моря…

Я сбрасываю тапочки, куртку, пижаму и, оставшись только в линялом белье, принимаюсь хлопать ладонями по бедрам, по плечам, чтобы хоть немного разогреться. Потом короткий разбег – и ныряю. Холод сразу вгрызается в ступни, поднимается по ногам к груди, жжет кожу, пронизывает до самых костей, не дает дышать. Я закрываю глаза и думаю об Эльбе, бросившей вызов морю лишь ради того, чтобы обнять Дуранте. Потом вспоминаю ночной сон: как спокойно она плыла, как легко, словно слетевший с дерева лист, скользило ее тело в бурном потоке.

Кот, мяуча, зовет меня на берег, но возвращаться я не хочу. Сердце колотится как заведенное, едва не взламывая грудину, руки и ноги лишились сил, мышцы скукожились от холода. Я ложусь на воду и, уставившись в горизонт, отдаюсь на волю волн. В конце концов, умереть – это так просто. Не сложнее, чем снова стать ребенком, переступить порог той двери, что всегда стояла открытой, позволить себе провалиться в долгожданный сон, когда безумно устал.

Город с этой точки кажется не таким суровым: мать, очерствевшая в трудах и лишениях, но по-прежнему готовая тебя обнять. Отсюда, с моря, он уже не вызывает страха. Отсюда уже ничего не страшно: ни жизнь, ни смерть.

Мяуканье вдруг становится громче, отчаяннее. Я оборачиваюсь, но никак не могу понять, откуда оно исходит. Случайная волна, чуть сильнее прочих, – и ящик для рыбы, куда забрался кот, оказывается в воде, а сам он, шипя и выгнув спину, медленно удаляется от берега на борту этой жалкой лодчонки: шерсть дыбом, хвост – восклицательный знак над морской гладью.

Котя, кричу я ему. Котя-котя-котя! Держись! Сохраняй спокойствие, дыши, не переживай! Плевать! А он только громче мяучит. Погоди, я уже иду! Если утонем, так вместе, а там, глядишь, еще и спасемся.

Откуда только силы взялись? Толкнувшись ногами, я снова ложусь на воду. Выбрасываю вперед одну руку, потом вторую, повторяю эти движения еще раза два-три, пока наконец моим старческим пальцам не удается нащупать ящик. Теперь главное не отпустить. Не такая уж ты и развалина, Меравилья.

Цепляюсь за него, чтобы удержаться на плаву. Выходит, пока я спасаю кота, он спасает меня. Мы оба герои, каждый по-своему. Прав был Альфредо: старость не то, что потеряно, а то, что у нас осталось, признаюсь я ему на ухо, и мы одновременно усмехаемся в усы. Ведь все-таки мы кошки, просто особого рода.

Собрав последние силы, я разворачиваюсь и гребу к берегу. В воде плывут отражения разноцветных домиков, профиль Везувия и его темного двойника, горы Сомма, – грозно пылающая материнская грудь.

И жизнь вдруг кажется мне крайне простым упражнением: всего-то глотнуть воздуха, а потом без лишних усилий вытолкнуть его из легких. Все, что нас окружает, – настоящее чудо: зыбкий блеск волнуемых ветром вод, облезлая шерсть бродячего кота, оставшегося верным выбранному хозяину, ушедшая невесть куда молодость и эти ослабевшие кости, способные, несмотря ни на что, спасти не только себя, но и другую Божью тварь. Все – чудо, хотя страх усиливается с каждым днем, а сами дни неотвратимо катятся под откос. Чудо морской волны, морщинистой кожи, позволяющей держаться на плаву с той же легкостью и изяществом, что и в детстве, чудо бессонных ночей и мягкого утреннего света, чудо солнца, что по-прежнему восходит для всех, живых и мертвых, чудо безответной любви к тем, кто по-прежнему рядом, и тем, кого уже нет.

Тело бьет крупная дрожь. Я гребу к берегу, волоча за собой импровизированный плот с потерпевшим кораблекрушение представителем семейства кошачьих, и, кажется, вижу на пляже тоненькую светловолосую фигурку. Она ждет меня, а я не свожу с нее глаз, боясь, как бы она не исчезла: видениям ведь свойственно исчезать, если на них не смотришь.

Почувствовав наконец под ногами мягкость песка, мое сердце чуть успокаивается. Тем более что фигурка на берегу никуда не исчезла. Вот только она не тоненькая, не светловолосая, а, напротив, статная брюнетка. Я вскидываю руку, машу. Вера, подойдя к самой кромке воды, снимает с плеч шерстяную шаль и протягивает мне, словно мать, заждавшаяся ребенка после долгого, насыщенного дня у моря.

– Звонил твой сосед, я прослушала сообщения на мобильном и сразу примчалась, а тебя дома нет. Зато Альтана проиграла мне твое послание. Я уже думала звонить в полицию, и вдруг увидела с балкона, как ты плывешь, вцепившись в ящик для рыбы, – объясняет она, когда я выхожу на берег в мокрых, липнущих к коже майке и трусах.

– А юный шалопай? – спрашиваю я, стуча зубами от холода.

– Спит, я попросила соседку за ним присмотреть.

– Детка, мне ужасно жаль, что этот старикашка Альфредо тебя переполошил. У меня всего лишь случилась небольшая авария с плитой, а потом пришлось отправиться в спасательную экспедицию, – я, кашлянув, указываю на ящик, который успел вытащить на сушу. – Раз в пятилетку положено делать одно доброе дело, и я предпочел покончить с этой обязанностью как можно скорее, прямо в первый день нового года, – я, улыбаясь, оглядываюсь в поисках кота, но тот давно выскочил из ящика и исчез неизвестно куда. – Котя-котя-котя, – но он словно растворился, не оставив на мокром песке и следа. – Это мой кот, вернее, приблудный, в доме у нас живет, – растерянно оправдываюсь я. – Хотел его с тобой познакомить, а он, видишь, смылся, даже спасибо не сказал.

– Искупаться в море новогодним утром… – вздыхает Вера, возводя очи горе. – Хотя с тобой я уже ничему не удивляюсь.

Она шмыгает носом, кончик которого совершенно покраснел от холода. Давненько мы с ней не общались так близко, один на один. Кажется, она чуть похудела, а в волосах проглядывает пара-тройка белых нитей. Старость, дрянь такая, ты уже и на детей моих бросаешься!

– Прости, малышка, что не умер, – я кутаюсь в ее пахнущую ячменным сахаром шаль. – Если ты ради этого примчалась, то совершенно напрасно. Как-нибудь в другой раз.

Вера стискивает зубы, совсем как в детстве, и я в ужасе понимаю, что сейчас она уйдет и снова оставит меня наедине с жизнью. Но нет, она лишь качает головой:

– Сегодня ведь первый день года, а его следует проводить с нашими чокнутыми, – губы складываются в нечто, отдаленно напоминающее благодушную улыбку. – Ну, что скажешь, пойдем домой или заодно и позагораешь?

Мотоцикл, газуя, взбирается в горку, китайская парочка растворилась вдали. Кот, возникший словно из ниоткуда, виляя хвостом, поднимается по древней гранитной лестнице к дому, и мы следуем за ним, беззаботные зверьки, инстинктивно понимающие, что для них лучше. Я останавливаюсь еще на миг: попрощаться с морем и блаженным искушением исчезнуть.

– Пойдем, пап, замерзнешь, – бормочет Вера. Обычно она зовет меня Фаусто, но не сегодня. – Вот так, – она, подхватив края шали, укутывает мне грудь и принимается растирать, энергично, уверенно, как непослушного ребенка.

И я, закрыв глаза, отдаюсь Вериным объятиям, солнцу, что осторожно, поднимаясь от пальцев ног, начинает меня согревать, жизни, снова ко мне вернувшейся, и тайне чужой любви, никогда полностью от нас не зависящей.

Дверь Вера открывает ключом со своей связки, но, когда мы поднимаемся в квартиру, лишь робко озирается и в результате забивается в угол гостиной. Уж и не припомню, как давно она не бывала дома.

Я торопливо переодеваюсь, боясь, что моя дочь успеет уйти. Но, к своему удивлению, обнаруживаю ее на балконе, сосредоточенную, словно в детстве: того и гляди выпустит мне точно в лоб стрелу с присоской. А она уже приседает посмотреть помидорки, трогает стебли, где скоро появятся бутоны, которые подарят мне цветы и, чуть позже, новые плоды.

– По весне мы вместе с юным шалопаем их соберем, – поясняю я, но она не оборачивается.

По спине пробегает холодок, и я без сил падаю в кресло. Конечно, можно было бы попытаться удержать ее, рассмешить одной из своих шуточек или разжалобить, изобретя какую-нибудь ложь. Но все дело в том, что я этого не хочу. То ли репертуар закончился, то ли я просто смирился с одиночеством. В конце концов, упорство зачастую является верным симптомом болезни, а умение проигрывать – душевного здоровья. Шаги Веры удаляются по коридору в сторону выхода, потом, по причине какого-то неожиданного акустического эффекта, вдруг снова слышатся ближе, будто она возвращается, а вскоре до меня долетает и запах ячменного сахара.

– Похоже, тебе перепал подарок на день рождения, – усмехается она, протягивая мне пухлый коричневый конверт. – Лежал на полочке в коридоре.

Мой единственный подарок сегодня – это ты, думаю я, но вслух не произношу.

– Реклама какая-то, Альфредо Квалья притащил. Можешь выбросить.

– Нет, здесь имя твое написано и адрес. Это письмо!

– Нет, детка, писем я давно не получаю. Уже примерно…

– Три года.

– Тебе почем знать?

– Ты что, газет не читаешь?

– Газеты – штука весьма переоцененная.

– Мама права, ты будто в Стране чудес живешь. Помнишь почтальона, что работал у вас здесь, в Позиллипо?

– Приятный такой, с моржовыми усами, на велосипеде? Добросовестный тип и точный, как часы. Правда, что-то я его в последнее время не видел…

– Так его арестовали!

– О, теперь припоминаю! Мне об этом с вечера Альфредо Квалья рассказывал. И что он натворил? Марки крал?

– Нет, папа, письма. Забирал, вскрывал и лез в чужие дела. Три года прошло, прежде чем его к стенке приперли.

– Ну и молодец. Нынче по почте только дурные новости и приходят.

– И вовсе не молодец. Вот, держи.

Я хватаю конверт, в целом не слишком объемный, учитывая всю украденную за три года почту, вскрываю клапан: пара банковских извещений, реклама, брошюрки свидетелей Иеговы, листовки доставщиков пиццы… и несколько открыток с панорамным видом на широкую серую реку. Дрожь, начавшаяся с кончиков пальцев, поднимается до локтей. Прижав открытки к груди, я переворачиваю их, одну за другой, и сразу узнаю почерк: мелкий, с легким наклоном вправо.

Поздравления с давно прошедшими праздниками. Почтовый штемпель Берлина, знакомый адрес интерната: значит, она еще там.

«Пускай весточек от тебя я больше не получаю, – гласит самая свежая, – но в день твоего рождения не устаю думать о тебе, друг безумцев и кошек. Для меня ты по-прежнему жив, как и все то, что меня радует».

Я вспоминаю давешний визит человека в серой форме, его возню с домофоном, телефонный звонок из бог весть какой конторы, на который я, как обычно, ответил, что умер, – и не знаю, плакать мне или смеяться. Какое все-таки это великое недоразумение – жизнь! Я зажмуриваюсь, мотаю головой: надо же, воображал себя экспертом, а понимал, похоже, куда меньше прочих. Вежливость почтальона с моржовыми усами оказалась просто безумием. С Эльбой мы все это время считали друг дружку умершими или окончательно разочаровавшимися, и еще неизвестно, какой из этих вариантов болезненнее. Что касается Веры, я был абсолютно убежден, что дочь меня ненавидит – и тем не менее вот она, снова здесь, в этом доме.

– Эльба тебе еще пишет? – спрашивает она. – Верно говорят, отношения на расстоянии – самые долговечные!

Ее голос меняется, снова став резким. Она нагибается взять с дивана пальто, поспешно набрасывает на плечи, словно внезапно вспомнив, что торопится.

Я бросаю конверт на журнальный столик и только тогда понимаю, что в нем есть кое-что еще: из-под клапана выглядывает письмо, судя по штемпелю, пятнадцатидневной давности. Пока кот устраивается у меня на коленях, я вскрываю этот новый конверт и достаю листок, исписанный вытянутыми буквами с наклоном вправо.

– Вера, – прошу я, – ты не могла бы мне это прочесть? Пожалуйста! Не помню, куда засунул очки, этот дом все от меня прячет…

Моя дочь застегивает пальто, прикусывает губу и шумно выдыхает, что я воспринимаю как «нет».

– Ладно, если честно, дело не только в этом. Мне нужна твоя помощь, поскольку я с каждым днем все сильнее ощущаю себя хрустальным бокалом на дорожке в боулинге. В моем возрасте эмоции берут свое. Я все время плачу, и повод, хороший ли, плохой, уже практически не важен: крохотные помидорчики у меня на балконе, сцена из сто раз пересмотренного старого фильма, объятия Дуранте, даже если он рядится священником, музыка, которая должна о чем-то напоминать, только я уже не помню, о чем именно…

Вера заглядывает мне в глаза, пытаясь понять, всерьез я или прикидываюсь, но в итоге все-таки решается и забирает листок, на какую-то секунду коснувшись моих пальцев. Потом достает из сумки очки для чтения в темной оправе, и в этом жесте вдруг кажется совсем взрослой, равной мне. Той, у кого время несправедливо отняло нечто очень важное. Она откашливается, и ее голос в невыразимо нежном напеве сливается с голосом Эльбы.

58

Привет, Меравилья!

Ты мне сегодня снился: навязчивый сон, повторяющийся снова и снова, как морской прилив, цветение мимозы, цистит или герпес на верхней губе. Ага.

Во сне мы вместе шли под снегом, и ты обнимал меня за плечи.

С неба срывались тоненькие ледяные иглы, но под твоим пальто мне не было холодно, и я не боялась, потому что была с тобой.

Все это время ты слал мне письма, целую кучу писем, а я тебе – только открытки, я ведь никогда не любила писать, помнишь? Но теперь наконец тоже сподобилась на письмо: решила, что тебе надоела моя дежурная пара фраз, вот ты и перестал отвечать. Я три года не получала от тебя вестей – и не вздумай оправдываться, что ты умер: сорную траву так просто не выкосишь. Но дело не только в этом: чтобы подобрать нужные слова, нужно пространство и время, а многое и вовсе воспринимаешь только на расстоянии. Кроме того, мне столько нужно тебе рассказать, что двух строчек под штемпелем просто не хватит. Если жизнь меняется, она не терпит умолчаний.

Однажды утром, почти тридцать лет назад, я села в поезд и поехала на защиту. Но только все это было враньем. В своей дипломной работе я ни словом не упомянула о том, что творилось в Бинтоне. Я не записала ничьих историй, только свою собственную. Скромную историю, ни строчки из которой никто и прочесть бы не захотел. Даже сейчас, а ведь мне уже пятьдесят, и моя жизнь, несмотря ни на что, похоже, идет скорее на спад, нежели на подъем.

Вера опускает листок и на миг замирает, вглядываясь в горизонтальную линию за окном, туда, где уже восседает на своем облачном троне солнце. Она будто тоже подводит итог своих жизненных взлетов и падений. Потом, чуть склонив голову набок, снова опускает глаза и продолжает читать.

Я обещала вернуться, но не вернулась. Тебя послушать, очередной бумажный цветок, вот только корней своих я лишилась в тот день, когда потеряла Мутти.

Жизнь моя течет по-прежнему. Работаю, как ты знаешь, с детишками в интернате, теперь они – моя семья. Пару лет назад завела собаку, точнее, собаню. Забрала ее из приемника, как ты меня – из Полумира, назвала Наня-внучаня. Рыженькая, чем-то на тебя похожа: целыми днями ест, спит и думает только о себе. Зато она из тех, кому можно довериться, кто никогда не врет и не выдумывает, чего не было. Нет, ты не подумай, я не из-за этого ушла и не из-за этой твоей страсти контролировать чужую жизнь. И даже не из-за прекрасных глаз одного белокурого священника, разверзших во мне бездну слабости. Со мной просто случилось то же, что и с Вечной-Подвенечной: не всякую разбитую любовь еще можно склеить.

Как-то раз, когда мы гуляли по парку, Наня вдруг залаяла, потянула, и поводок выскользнул у меня из рук. Она умчалась прочь – должно быть, заметила кого-то в кустах и бросилась вдогонку. Я испугалась, что она выскочит за ограду и угодит под машину, думала поискать, но не знала, с чего начать, поэтому просто села на скамейку и стала дожидаться закрытия, после чего пошла домой и всю ночь не могла сомкнуть глаз.

А наутро Наня вернулась: обнаружилась прямо под дверью, виляла хвостом и повизгивала от радости. Я ее гладила, не ругала, понимая, что после столь долгого пребывания в клетке ей необходимо познать пределы своей свободы.

Билет на поезд до Берлина я упросила купить Дуранте на те деньги, что дала мне Жилетт. И заставила поклясться, что он ничего тебе не расскажет, так что на нем не срывайся. Это было в тот день, когда я практически одновременно потеряла мать и открыла для себя море. У меня сердце едва не выскакивало из груди при мысли, что он уедет в семинарию вместо того, чтобы снова и снова меня целовать. Поэтому я сказала, что тоже уеду, как только сдам экзамены, а он пообещал мне помочь. В конверт с деньгами Жилетт вложила еще адрес пансиона при монастыре, подходящего для одиноких девушек вроде меня. Впрочем, с ними тоже договаривался Дуранте, я ведь со свободой не в ладах. А скажи я тебе, ты бы меня не отпустил.

Правила непреложны: все истинны, все ложны. Я уехала по той единственной причине, что испокон веков отнимает детей у родителей: в тени твоего раскидистого древа я просто не смогла бы найти местечко, чтобы вырасти. Предавать твои ожидания было ужасно стыдно, но сказать, что мне не нужно никакое высшее образование, что меня все пугает и что я хочу лишь вернуться в небольшое, закрытое от чужих глаз местечко наподобие Бинтоне, у меня не хватило духу. Я не заслужила свободы, которую ты мне предложил.

Теперь я живу той жизнью, какую хочу сама, – не той, что выбрал для меня ты. Если накатывает одиночество, подношу к уху часы Дуранте и слушаю, как стучит сердце: словно где-то вдалеке идет поезд. Временами чувствую даже его запах, и сразу думаю вернуться. Но не возвращаюсь.

Ценой моей свободы стало твое разочарование. А уход – способом до конца остаться твоей дочерью.

Я украдкой кошусь на Веру: кажется, будто все это она написала сама. Может, она и письма не читает, а высказывает то, что наболело? Или, может, двум столь непохожим дочерям просто выпало иметь дело с одним отцом.

Каждое утро я прихожу в интернат и целый день провожу с нежеланными детьми, посвящая им все свое внимание, хотя прекрасно знаю, что лекарства в их случае – лишь иллюзия, незначительная ложь для успокоения простодушных. Некоторые из них заперты в стенах своего молчания: аутисты, глухонемые, олигофрены, такие же заключённые, какой была я. Другие только и делают, что болбочут, хотя, как ты мне объяснял, в словесном салате тоже может скрываться смысл. Я придумываю для них стишки, пою песенки, которым научила меня моя Мутти, вожу по серым коридорам на спине Мессера Дромадера, четвероногого исполнителя желаний, даже самых неисполнимых.

Голос срывается, словно, вспомнив, как ведро и швабра превратились в верблюда и стали ее спасением, Вера всхлипывает. Потом откидывает упавшую на лоб прядь, и я уже жду момента, когда костяшка указательного пальца потянется к воображаемой горбинке на носу. Однако Вера откашливается и продолжает говорить со мной чужими словами.

Магда появилась в интернате полтора года назад. Ее бросили при рождении, потом отдали в семью, но та в итоге от нее отказалась. Крошечная, светленькая, на вид куда младше ровесников, она – одна из многих потерянных детей, чей путь закончился здесь. Не знаю, почему так вышло именно с ней, но уверена, ты понимаешь: стоит только распознать в толпе родственную душу – и все сразу меняется.

Когда она впервые пришла ко мне в гости, Наня-внучаня принесла ей свой любимый мячик, и мы обе сразу поняли, что Магда еще вернется. И смелость решиться на это подарил мне ты, Меравилья, в тот день, когда впустил меня в дом.

Надеюсь, мой рассказ до тебя доберется, и ты наконец ответишь. И на это у меня три весьма веские причины: во-первых, мне наскучили детективы про начальника дорожной полиции Какаче, и в качестве нескончаемого чтива я предпочла бы твои письма. Во-вторых, мне хотелось бы от своего имени и от имени всех наших детей поблагодарить некоего загадочного господина Вундербара[51] на протяжении многих лет поддерживавшего интернат щедрыми пожертвованиями. В-третьих, мне ужасно не хватает твоих слов, поскольку именно они меня и освободили. А свобода – лучшее лекарство.

Не стоит возвращаться туда, где нам причинили боль.

Будь здоров, Меравилья, а на остальное – плевать.

Эльба

Сложив листок, Вера кладет его обратно в конверт и оставляет на столе. Без очков для чтения она снова выглядит совсем юной. Кутается в пальто, молчит. Я понимаю, что сейчас она уйдет, – и отпускаю. Можно ведь жить и так. Сажусь в кресло, закрываю глаза. Некоторое время еще слышу шаги по дому, потом – тишина.

– И никакие вы не бумажные цветы, – бормочу я, не зная, слышит ли она. – Вы, пожалуй, свободнее и уж точно лучше, чем были мы.

Снова слышны шаги. Вера подходит сзади, жмется пахнущей ячменным сахаром щекой к моим морщинам, гладит меня по груди, и возникшая под ее руками теплая волна кажется сейчас почти болезненной.

– Я нашла у тебя на столе стопку бумаги, можем сразу ответить.

Обняв меня, она скрещивает руки на груди, и я отдаюсь этой внезапно нахлынувшей нежности, которой ничем не заслужил. Удивительная, непостижимая штука – любовь, в чем-то схожая с безумием.

Солнце встает над спящим городом, заливает его светом, но я не двигаюсь, боясь разрушить чары.

Все-таки жизнь должна кончаться так же, как начиналась: объятиями. Верно, Эльба?

Примечания

Эпиграф взят из стихотворения Патриции Кавалли «Жизнь, мое чудо заветное» из сборника Vitameravigliosa («Жизнь, мое чудо заветное»), издательство Einaudi, Турин, 2020.

Стихотворные строки в главах 29 и 42 взяты из песни Si Viaggiare («Да-да, в дорогу») Лучо Баттисти и Могола, права – Edizionimusicali Acquaazzurra S.r.l. (в стадии ликвидации).

Стихотворные строки в главе 31 взяты из немецкой народной песни Es wareineMutter («У матушки четверо было детей»).

Стихотворные строки в главе 42 взяты из песни Una donna per amico («Я выбрал тебя, женщина, в друзья»), права – Edizioni musicali Acquaazzurra S.r.l. (в стадии ликвидации).

Стихотворные строки в главе 50 взяты из песни Mas que nada («Ой, да ладно») Жоржи Бена © 1963, Peermusic do Brasil Edicoes Musicais Ltda. Все права обновлены и управляются Peer International Corporation. International Copyright Secured. Все права защищены. Приведено с разрешения Hal Leonard LLC / Hal Leonard Europe BV (Italy).

Примечания

1

«Пеки, пеки пирог», «У матушки четверо было детей» (нем.) – немецкие народные песенки-считалки.

2

Раптус — приступ неистового возбуждения, вызванный чрезвычайно сильным аффектом (тоски или страха).

3

«Портобелло» – популярная итальянская телепрограмма, выходившая в 1977–1983 и 1987 годах. В финале каждого выпуска случайно выбранный зритель в студии должен был за 30 секунд заставить талисмана и символа программы, попугая Портобелло, произнести свое имя.

4

«Счастливые дни» – американский телесериал в жанре ситкома, выходивший в 1974–1984 годах.

5

Перри Мейсон — лос-анджелесский адвокат, персонаж цикла детективных романов американского писателя Эрла Стенли Гарднера, а также снятых по ним фильмов и сериалов.

6

Томмазо Сапорито (Томмазино) – персонаж романа Виолы Ардоне «Детский поезд» (2019).

7

Уэнздей — старший ребенок семейки Аддамс, зловещая девочка в строгом черном платье и с длинными косами, одержимая темой смерти, персонаж цикла американских комиксов в жанре черного юмора, а также нескольких фильмов, сериалов, мюзикла и компьютерных игр.

8

Бескорыстно и с любовью Господней (лат.).

9

Фонзи, Рикки Каннингем — персонажи сериала «Счастливые дни». «Санди-манди-хэппидейз» (искаж. англ. «Воскресенье, понедельник, счастливые дни») – первые слова из заглавной темы сериала.

10

«Лодка любви» – американский телесериал в жанре ситкома, выходивший в 1977–1987 годах.

11

Спиди Гонзалес — персонаж мультфильмов серии «Луни Тюнз», «самая быстрая мышь в Мексике», говорит с отчетливым мексиканским акцентом.

12

Быстрее! Быстрее! (исп.).

13

«Ангелы Чарли» – имеется в виду американский телесериал, выходивший в 1976–1981 годах.

14

Скудетто — нашивка в виде щита или мишени цветов итальянского флага на форме победителя Чемпионата страны по футболу. До сезона 1986/87 «Наполи» скудетто не завоевывал.

15

«Пари Сан-Дженнаро» – перефразированное название французской команды «Пари Сен-Жермен». Сан-Дженнаро (святой Януарий) – покровитель Неаполя, чья высохшая кровь трижды в год чудесным образом снова становится жидкой.

16

Двадцатилетие — период с октября 1922 по июль 1943 года, когда в Италии под руководством премьер-министра Бенито Муссолини установился фашистский режим.

17

Базальянцы — итальянский союз «Демократичная психиатрия», движение за освобождение больных от сегрегации в психиатрических больницах, лидером которого был Франко Базалья (1924–1980). Добились принятия закона о психиатрической помощи (1978) с целью закрытия в Италии всех психиатрических больниц.

18

Альдо Моро (1916–1978) – секретарь Христианско-демократической партии (1976–1978), премьер-министр Италии (1963–1968, 1974–1976), автор проекта «исторического компромисса», позволившего коммунистам войти в состав правительства. Похищен и убит подпольной леворадикальной организацией «Красные бригады».

19

Осознанность (англ.).

20

«Шоколадное мороженое» (ит.) – хит итальянского поп-исполнителя Пупо (1979).

21

Эдуардо Скарпетта (1853–1925) – итальянский актер и комедиограф, родоначальник династии Скарпетта – Де Филиппо. О его жизни снят фильм «Король смеха» (2021).

22

На смертном одре (лат.).

23

Трамеццино — итальянское название сэндвича, придуманное поэтом и политиком Габриэле д’Аннунцио (1863–1938).

24

«Надзирать и наказывать: рождение тюрьмы» (1975) – книга французского философа Мишеля Фуко (1926–1984) о тюремном заключении как форме наказания.

25

«Прощай, прекрасный Лугано» (ит.) – песня итальянских анархистов, написанная адвокатом, поэтом и журналистом Пьетро Гори (1865–1911) после ареста в Лугано (1895).

26

Голая собственность – право владения собственностью, отделенное от права пользования и управления ею. Обычно голую собственность продают одинокие пожилые люди, оставляя себе право пожизненного проживания.

27

«Снятся ли андроидам электроовцы?» (1968) – фантастический роман американского писателя Филипа К. Дика (1928–1982), предшественник киберпанка. Экранизирован под названием «Бегущий по лезвию» (1982, реж. Ридли Скотт).

28

Лоренцо Инсинье (р. 1991) – итальянский футболист, на описываемый момент – нападающий клуба «Наполи» и сборной Италии, будущий чемпион Европы (2020).

29

Священная Рота (Апостольский Трибунал Римской Роты) – высший апелляционный суд католической церкви, обладающий правом аннулировать брак.

30

Лилиана Кало — персонаж романа Виолы Ардоне «Олива Денаро» (2021).

31

Джеймс Хиллман (1926–2011) – американский психолог-юнгианец, основатель архетипической психологии. Сформулировал «теорию желудя», утверждающую, что, как из желудя может вырасти только дуб, так и в человеке может проявиться только врожденный талант, который необходимо выявить.

32

Тридцать… с отличием — в итальянских университетах ответы на экзамене оцениваются по 30-балльной системе, минимальный проходной балл – 18. Также может использоваться формулировка «с отличием», что некоторые вузы засчитывают как дополнительный балл.

33

Закон о брат в качестве компенсации — статья 544 Уголовного кодекса Итальянской республики («Кодекса Рокко»), принятого в 1930 году, предусматривала, что в случае изнасилования преступник должен быть оправдан, если вступит в брак с потерпевшей. Отменена в 1981 году.

34

Джандуйя — шоколадно-ореховая паста (одна из популярных разновидностей – «Нутелла»).

35

Конфета в серебристой обертке — имеются в виду популярные шоколадные конфеты Baci («Поцелуи»).

36

День дурака — по легенде, когда в 1564 году король Франции Карл IX (1550–1574) Руссильонским эдиктом впервые постановил считать началом нового года 1 января, его сочли сумасшедшим.

37

«Новелла 2000» – итальянский еженедельный журнал, посвященный жизни звезд и светским сплетням, выходит с 1919 года.

38

Русский текст М. Лаписовой.

39

«Остров фантазий» – американский сериал об острове-курорте, посетителям которого предлагают воплотить в жизнь любые мечты. Выходил в 1977–1984 годах.

40

«Время насаждать, и время собирать плоды» — в книге Екклесиаста смысл прямо противоположный: «Время насаждать, и время вырывать посаженное» (Ек. 3:2). Доктор намеренно смешивает этот стих с другим, более известным: «Время разбрасывать камни, и время собирать камни» (Ек. 3:5).

41

Алексис Колби — главная антагонистка в американском сериале «Династия», выходившем в 1981–1989 годах.

42

Таралли — мучные изделия итальянского Юга, напоминающие баранки.

43

Аматричана — традиционное римское блюдо, спагетти под острым соусом из помидоров с сыровяленой свиной щековиной и сыром пекорино романо.

44

Беттино Кракси (1934–2000) – секретарь Итальянской социалистической партии (1976–1993), премьер-министр Италии (1983–1987) и политический противник Аминторе Фанфани (1908–1999) – секретаря Христианско-демократической партии (1954–1959, 1973–1975), одного из двух премьер-министров Италии, занимавших эту должность на протяжении пяти непоследовательных сроков (1954, 1958–1959, 1960–1963, 1982–1983, 1987).

45

Спагетти альо-э-ольо — традиционное неаполитанское блюдо, спагетти с оливковым маслом и чесноком.

46

«Шестисотый» – Fiat 600, дешевый «народный» автомобиль, выпускавшийся в 1955–1969 годах, один из символов Италии.

47

Борго Орефичи — исторический квартал Неаполя, еще в Средние века ставший ювелирным центром города.

48

«Беспечный ездок» (1969) – культовый фильм Денниса Хоппера о путешествии двух мотоциклистов через всю страну, из Лос-Анджелеса в Новый Орлеан.

49

Жорж Сименон (1903–1989) – бельгийский писатель, один из самых знаменитых авторов детективов.

50

Пицца-фритта — разновидность неаполитанского фастфуда, жаренные в масле пирожки вроде чебурека, обычно с соленой рикоттой и салом.

51

Вундербар (нем. Wunderbar) – чудо.

Content

Виола Ардоне
Великое чудо любви

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвертая

Примечания

Примечания