Суми Хан

Сирена морских глубин

Моим дорогим

Майку и Гриффину, Рэйвен и Кире

Sumi Hahn

THE MERMAID FROM JEJU

Copyright © Sumi Hahn, 2020 All rights reserved

Издательство выражает благодарность литературному агентству Andrew Nurnberg Literary Agency за содействие в приобретении прав.

Перевод с английского Анастасии Рудаковой

© А. А. Рудакова, перевод, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024 Издательство Иностранка®

Филадельфия. 2001 год

Тем летом эмбол притаился в своем убежище за правым коленом миссис Чунчжи Мун. Этот маленький сгусток не причинял боли и никак не давал о себе знать. Колеблемый стремительным потоком крови, он не двигался с места, пока миссис Мун часами готовила свое прославленное кимчхи, и на него ничуть не влияли ее усердные старания улучшить свою технику владения клюшкой для гольфа. Красный комочек был невосприимчив даже к изредка случавшимся у нее приступам тоски по дому, когда она, чтобы заглушить рыдания, включала душ и оплакивала остров Чеджудó, с которого бежала зимой 1948 года.

29 августа 2001 года в 18 часов 47 минут правую ногу миссис Мун пронзила острая боль. Не забыла ли она размяться после урока гольфа? Женщина позвала мужа, доктора Муна, который смотрел в гостиной обучающее видео и практиковался в выполнении ударов по мячу:

– Пора ужинать, йобо [1]!

Миссис Мун наклонилась и потерла икру, которая как будто чуть припухла. Доктор Мун отправил мячик в чашку, имитирующую лунку, и пробормотал «угу».

Семья, состоявшая из четырех человек, села за стол и вознесла христианскую благодарственную молитву за пищу. Пока разворачивали салфетки и готовили палочки для еды, миссис Мун собиралась с мыслями, чтобы обратиться к приехавшим погостить дочерям: Хане, чье имя, как уверяла акушерка в родильной палате, звучало вполне по-американски, и Окчже, которую назвали в честь прабабушки.

Обеим дочерям необходимо срочно найти себе мужей и родить ей внучат, желательно мальчиков. Миссис Мун – столп корейско-американской общины Филадельфии – желала планировать свадьбы и столетние юбилеи, а не церковные обеды и матчи по гольфу. Больше всего на свете ей хотелось положить конец вежливым расспросам о дочерях – без сомнения, умных и привлекательных, однако в свои не юные уже годы, сорок и тридцать семь лет, до сих пор остававшихся старыми девами.

Миссис Мун откашлялась, намереваясь взять слово. Одновременно крохотный сгусток оторвался, очутился в красных стремнинах кровотока и после недолгого захватывающего путешествия попал в вязкую трясину верхней доли левого легкого. Миссис Мун ошибочно приняла внезапно участившееся сердцебиение за волнение. Задыхающаяся женщина ударила себя в грудь, ощущая знакомую дрожь в теле: она тонула, хотя находилась на суше. Миссис Мун впилась пальцами себе в горло, пытаясь поймать глоток кислорода.

Ее дочери и муж замерли, не донеся палочки до рта, а миссис Мун поднялась с места, ухватилась за край стола и выхаркнула изо рта красную струю, угодившую в пустую тарелку.

Когда коллеги доктора Муна поставили диагноз: эмболия с летальным исходом, он покачнулся и ощутил, как земля уходит из-под ног. Все научные термины вылетели у него из головы, в которой теперь царил гулкий туман. Когда-то он увез Чунчжу с ее океанской родины, а теперь она навсегда уходила от него.

Его уха коснулся тихий плач. Доктор Мун посмотрел на дочерей, чьи слезы брызнули ему на лицо и наполнили рот теплой соленой влагой. Их руки удерживали его, точно якоря. Мужчина закрыл глаза.

Он вспомнил солнечный день на побережье Джерси, когда его маленькие дочери, шустрые, как крольчата, собирали камешки и складывали их в красные пластиковые ведерки. Чунчжа, присев на корточки, наблюдала за ними. Обращаясь к девочкам, она водила руками по песку.

– Что ты делаешь, Хана?

– Работаю.

– Ты так занята, Окчжа. Чем же это?

– Мы собираемся ловить рыбу, омма.

Голос у Чунчжи потеплел.

– У вас нет удочки. И сети тоже. Как же вы будете рыбачить?

Хана пожала плечами:

– Руками.

– Ты сообразительная, как хэнё, – улыбнулась Чунчжа.

– Кто это – хэнё? – прищурившись, поинтересовалась у матери Окчжа, в то время как ее старшая сестра ушла с ведерком за водой.

– Хэнё – это нечто вроде корейских русалок с острова Чеджудо, самого красивого места в Корее. Я жила там, когда была такой же маленькой, как ты сейчас.

– Они настоящие русалки, омма? Или невсамделишные?

– Настоящие. Они каждый день приносят своей семье еду.

– Я хочу их увидеть!

Чунчжа погладила дочь по волосам.

– Когда подрастешь, я отвезу тебя туда. – Женщина наклонилась и прошептала: – Давным-давно, в детстве, я тоже была русалкой, но это секрет.

Часть первая

Весло ломается, но не то, что из настоящего дерева

с горы Халласан.

Снасть рвется, но не та, что из прочных веревок

с мыса Сонхоль.

Военный корабль в океане, пожалуйста, уплывай.

Плыви куда угодно, только не сюда.

Из «Песен хэнё Чеджудо», записанных Музеем хэнё

1

Остров Чеджудо. 1948 год

– Чунчжа!

Чьи-то руки затрясли ее так сильно, что зубы застучали, словно камешки.

– Очнись, Чунчжа!

Если она не послушается, ее заставят выскребать раковины морских ушек и таскать к баку ведра с водой. Но девушка так устала, что сейчас хотела только спать.

– Чунчжа!

Ей отвесили крепкую пощечину.

Девушка открыла глаза – и тут же опять зажмурилась: слишком яркий свет! Изо рта у нее потоком хлынула вода. Она моргнула и стала хватать ртом воздух.

Над Чунчжой стояла мама, по коже которой, точно серебро, струилось море. Чунчжа начала отфыркиваться. Мама опустилась на землю и положила голову девушки себе на колени, гладя ее по волосам.

– Ты жива, Чунчжа! – Руки у мамы были очень теплые. – Ты слишком глубоко нырнула, но морской царь вернул тебя, и ты снова на суше…

Раздался голос бабушки:

– Надо расспросить ее, что она видела, пока была там.

– Тсс… не сейчас, – возразила мама. – Не беспокой ее.

Возле уха зазвучал горячий бабушкин шепот:

– Запомни свой сон про море, Чунчжа. Когда проснешься, высохшая и согревшаяся, вспомни сны наяву, которые видела под водой…

В кулаке у Чунчжи было зажато нечто твердое и колючее, что причиняло боль. Она разжала пальцы. На окровавленной ладони лежала раковина. Девушка протянула ее матери, которая высоко подняла раковину и крикнула:

– Она ее не выпустила!

Послышались радостные возгласы и восхищенный ропот. Чунчжа огляделась. Она лежала окруженная женщинами, по которым, так же как по матери и бабушке, стекали океанские струи.

– Теперь ты настоящая хэнё, – прошептала мама. – Ты принадлежишь морю так же, как я, как бабушка. Ты попала к морскому царю, совсем как нищенка Симчхон, и живая вернулась назад с его подарком! – Мама разбила створки камнем и ногтями выскребла мясо моллюска. – Ешь, – велела она.

Чунчжа отвернулась. Хватит с нее моря.

Но мама поднесла солоноватую массу к ее губам и заставила проглотить. Крохотная частичка моря скользнула вниз по пищеводу и очутилась глубоко в утробе, заставив Чунчжу закашляться.

И девушка выплюнула жемчужину.

С того самого дня, когда Чунчжа чуть не утонула, ей было позволено ходить вместе с матерью и бабушкой к морю, вместо того чтобы оставаться дома и присматривать за младшим братом. Теперь этим занималась ее сестра Гончжа, которая насчитывала всего восемь лет от роду, но уже умела варить отличную пшенную кашу.

– Я, пожалуй, и курицу смогу приготовить, – похвасталась Гончжа.

– Но ты не знаешь, как ее зарезать, ощипать и выпотрошить! – воскликнул Чжин.

– Очень скоро тебе придется самому о себе заботиться, никчемный мальчишка! – не осталась в долгу Гончжа. – Потому что я вырасту и тоже буду нырять, как омман, хальман и Чунчжа.

– Тише! – отрезала мать и, опустившись перед сыном на корточки, посмотрела ему в глаза. – Слушайся свою нуну. Помни: пока нас не будет, Гончжа – твоя мама. Веди себя как мужчина. Вы вдвоем должны прополоть огород и покормить кур. Когда закончите, три раза напишете алфавит. Вон там, на земле за забором, чтобы куры не затоптали. Потом можете поиграть.

Мама встала, чтобы собрать все необходимые для работы принадлежности – кирки, ножи, серпы, пеньковые сетки и веревки, плетеные корзины, выдолбленные тыквы, куски ткани, хворост для растопки и пресную воду – и разделить их между своей старшей дочерью, матерью и собой.

Втроем с большими свертками на головах они спустились по каменистой тропинке к берегу. Предрассветное небо было чернильно-черным, но их глаза были привычны к еще более темному океану. Женщины передвигались во тьме, находя дорогу босыми ногами.

– Айгу! – воскликнула бабушка. – У меня слишком старые ноги, чтобы ходить по этим ужасным черным камням.

– Айгу, – хихикая, передразнила ее Чунчжа, – у меня слишком молодые ноги, чтобы ходить по этим ужасным черным камням.

– Тише! – прикрикнула мама. – Вы разбудите моллюсков в их постелях.

– Расскажи, что ты помнишь из своего морского сна, – попросила бабушка, когда мама опередила их на несколько шагов, чтобы пинками убирать с тропинки большие камни.

Бабушка не одну неделю каждое утро и каждый вечер задавала этот вопрос, надеясь, что у внучки что-нибудь да всплывет в памяти.

– Я мало что припоминаю, хальман, – посетовала Чунчжа. – Помню, как опускалась все ниже. Вокруг было темно, холодно и мокро. Я не могла дышать, не могла шевельнуться. Помню, как мне подумалось: «Я уже умерла». Вместо того чтобы помочь маме, я лишь принесу ей горе. И вдруг я снова смогла двигаться. Морской царь и его прислужницы смотрели, как я снова всплываю. Я изо всех сил устремилась наверх, к свету. А когда очнулась, в кулаке у меня было зажато что-то, что, я точно знала, мне нельзя выпускать.

– У тебя осталась жемчужина, – сказала бабушка, – но ты потеряла сокровище.

Чунчжа промолчала.

– Настоящим сокровищем был твой сон о море, но морской царь заморочил тебе голову жемчужиной, чтобы ты вернулась в этот мир с драгоценностью вместо истины. – Бабушка вздохнула.

Мама выменяла эту жемчужину на большой мешок белого риса и новый серп. Чунчжа не понимала, почему ее сон ценнее жемчужины, хотя бабушка рассказывала ей о своей прапрабабушке, которая запомнила морской сон и поделилась его богатствами со всей деревней.

– Она целую жизнь мечтала об этом морском сне. А когда выкашляла из своего тела океан, ра-зум ее прояснился, и у нее осталась ясная картина всего, что произойдет в будущем. Она знала, когда подует тайфун, какая зима будет морозной, а какое лето – засушливым. Знала, где океанские воды кишат лакомыми тварями, а где только голые камни и песок. Когда она встретила мужчину, за которого должна была выйти замуж, то сказала ему: «Я видела тебя во сне, и ты станешь моим мужем». Было нелегко жить, зная, что случится дальше. Обычно она помалкивала об этом. Но в тот день, когда утонула ее мать, она пыталась остановить ее, умоляла не выходить из дому. Мать, более мудрая, чем ее одаренная дочь, не послушалась: даже когда знаешь, что скоро взойдет солнце или начнется прилив, помешать им ты все равно не в силах.

Чунчжа задумалась: возможно, зная час своей смерти, можно как-то отсрочить ее?

– Твоя прапрабабушка предвидела и собственную кончину? – спросила она.

– Может, и предвидела, – фыркнула бабушка, – но никогда никому не открывала эту тайну. Ее так печалило, что ей известен конец каждого из окружавших людей, что беспокойные духи всех мастей проникли в ее разум и затуманили его. Однажды вечером она поскользнулась и ударилась головой о черные камни. И очнулась несмышленой, как двухлетнее дитя. Жителям деревни пришлось привязать ее к дереву, чтобы она не спрыгнула с обрыва. Но пока никто не видел, она ослабила путы и высвободилась. Ее выброшенное волнами тело с головой, расколовшейся как яйцо, нашли на берегу. Таким образом морской царь напомнил нам: все, что приходит из моря, обязательно туда возвращается.

На берегу пылали костры. Между ними сновали женщины, разжигая огонь, сматывая веревки и проверяя, нет ли трещин в выдолбленных тыквах и прорех на сетках. Несколько ныряльщиц пели песню, напоминавшую завывания ветра. Кто-то, потирая ладони, нараспев читал молитвы морскому богу. Когда начало светать, в небе появились морские птицы. Чунчжа бросила принесенный хворост в общую кучу.

– Выбери себе тольчу! – гаркнула староста.

Чунчжа поспешила к кромке воды, где пестрели черно-белые камни, дочиста отмытые ночными приливами. Она нашла гладкий камень размером с кабачок и показала бабушке, которая, взвесив его в руке, одобрительно кивнула. Перед костром выстроилась первая группа ныряльщиц в предназначенных для погружения льняных одеждах; глаза их были закрыты, лица освещал пылающий огонь.

– К воде! К воде! Заходим в море!

Ныряльщицы закрепили на поясах серпы для морских водорослей и кирки для откалывания моллюсков. Поплевали в свои маски и растерли слюну по стеклу. Мать Чунчжи, надев толстые шерстяные рукавицы, помешала палкой тлеющие угли в костре и вытащила из него камни, чтобы они немного остыли на песке.

Первая группа хэнё, держа в руках нагретые каменные грузила, обвязанные пеньковыми веревками, стояла наготове во главе со старостой, которая должна была вести их к месту погружения.

Босые женщины ступили в воду, обхватив руками тыквы-поплавки. Каменные грузила согревали им животы. Их льняные костюмы потемнели, затем сморщились и прилипли к коже. По мере того как они проходили сквозь волны, пение становилось все тише, уступая место плеску воды и стуку сердец.

Океан жадно всасывал каждую ныряльщицу. Но женщины были готовы к битве. Они били ножами по вцеплявшимся в них пальцам морской травы. С помощью кирок откалывали прилипшие к подводным скалам раковины. Они трудились в океане, напевая про себя песни своих праматерей, которые осваивали пучину до них.

Ты должна выбраться из океана, пока у тебя не онемели пальцы и губы. Хватай добычу и устремляйся обратно, к свету. Когда твоя голова покажется на поверхности, выпусти со свистящим стоном воздух, который ты задерживала в груди.

Прислонись щекой к выдолбленной тыкве, что покачивается на воде и мечтает о земной тверди, на которой она когда-то покоилась. Положи раковину в сетку и поблагодари морского царя за подарок. Закрой глаза и представь, что солнечный жар проникает вглубь тебя.

Сделай еще один глоток сверкающего воздуха.

И снова ныряй в пучину.

2

Мама на глазах у завистливо наблюдавшей за ней Чунчжи опустила в большой деревянный короб увесистый ком мокрых водорослей. Сверху положила притаившиеся в своих раковинах морские ушки и накрыла их другим комом водорослей. Затем, вылив сверху ковш морской воды, плотно закрыла крышку. Чунчжа крепко держала заплечную раму, пока мама привязывала к ней короб.

Раз в год, отправляясь на гору Халласан, мать надевала носки и плетеные соломенные сандалии, которые ни разу не чинили. На ней была еще не успевшая вылинять ярко-оранжевая накрахмаленная блуза с пятью деревянными пуговицами вместо обычных завязок. В узле волос на затылке поблескивала серебряная заколка, позаимствованная у бабушки. В неярком свете заходящей луны мама могла бы сойти за двойника своей дочери.

Чунчжа глубоко вздохнула и сделала новую попытку:

– Пожалуйста, омман! Ты же обещала, что в этом году пойду я!

С тех пор как мама объявила о своем намерении принести с Халласана поросенка, Чунчжа стала проситься на гору вместо нее. Она говорила шепотом, потому что в доме все спали, но куры открыли глаза и уставились на нее.

– Отпусти меня, пожалуйста! Клянусь, со мной все будет в порядке.

Чунчжа, еще не отваживавшаяся в одиночку удаляться от своей деревни больше чем на два часа пути, до сих пор не бывала на священной горе и видела ее только издалека.

Мама взвесила заплечный короб в руках, кончиками пальцев ощупывая надежность всех узлов. Вес короба напомнил ей о том, что придет день – и она уже не сможет совершать такие восхождения. Когда это время настанет, она будет встречаться со своей подругой, женой свиновода, лишь в городе, на рынке. Женщина примечала в глазах Чунчжи ту же неугомонность, которая в юности была присуща и ей самой.

Чунчжа заметила, как мать сжала губы. Девушке уже исполнилось восемнадцать, а она еще не засвидетельствовала свое почтение богу горы. Вполне понятное упущение, учитывая, что на острове полным-полно чужаков. Нынче невозможно выбраться в город, не увидев по пути по меньшей мере полдюжины повозок. А моторы проносились мимо с такой частотой, что старик, живший рядом с шоссе, стал поговаривать о том, чтобы открыть придорожную лавочку. Только вчера он насчитал два автобуса, четыре мотоцикла и военный грузовик, битком набитый солдатами.

Автомобильное движение, несмотря на его новизну, лишь усиливало всеобщую тревогу. Мама, вероятно, беспокоилась насчет ныряльщицы, согласившейся на время отсутствия занять ее место. Эта женщина стала свидетелем схватки угря с осьминогом в луче света. Фиолетовые щупальца осьминога вцепились в темного угря, а тот острейшими зубами впился в голову противника. Смертельные объятия двух существ в светящемся ореоле настолько заворожили ныряльщицу, что она едва успела вовремя всплыть на поверхность. Напуганная хэнё целую неделю не совалась в воду, однако уверяла, что справится с поручением. Мамино беспокойство было понятно: подходит ли эта женщина для того, чтобы руководить погружениями в ее отсутствие?

Почувствовав колебания матери, Чунчжа сунула руки в лямки заплечного короба. Она встала и, когда вся тяжесть короба обрушилась на нее, судорожно выдохнула. Однако притворилась, будто откашливается.

– Видишь, как легко я его поднимаю? Если пойду я, ты сможешь очень многое сделать тут. Пожалуйста, позволь помочь тебе, мама!

Женщина покачала головой.

– Маленькая плутовка! – Она всегда ворчала на своих детей, прежде чем уступить их просьбам.

Чунчжа подавила взволнованный вскрик и обвила шею матери руками:

– Спасибо!

Мама стряхнула с себя ее руки.

– Я отпускаю тебя не потому, что ты этого хочешь, а потому, что это поможет мне, – отрывисто проговорила она, уже заранее продумывая все, что можно будет сделать в неожиданно высвободившиеся часы. – К тому же тебе давно пора нанести визит горной богине. – Женщина покосилась на Чунчжу, которая, подражая матери, на всякий случай надела свою лучшую блузу. Девушка заплела волосы в косу и умыла лицо. Выглядела она вполне прилично, вот только ноги были босые. – Надень сандалии.

Чунчжа поморщилась:

– Они слишком тесные. И вообще, без них удобнее.

– Обувь предназначена не для удобства. Когда ты доберешься до дома свиновода, у тебя должен быть пристойный вид.

Мать села на черный камень и сняла сандалии и носки.

– Можешь взять мои.

Носки еще хранили тепло маминого тела. Девушке удалось натянуть их, а вот соломенные сандалии оказались малы.

Мама взглянула на ступни дочери:

– Ну как?

Чунчжа попыталась пошевелить пальцами ног. Сандалии матери были слишком маленькими, но девушка не хотела дать ей повод передумать. Она готова заниматься чем угодно, лишь бы не проводить еще один скучный день, собирая водоросли и обучая этому юных ныряльщиц, вверенных нынче ее попечению. А обувь, как и правда, – вещь растяжимая.

– Отлично.

– Что ж, вот и славно. Отправляйся на Халласан вместо меня. – Мать в раздумье прикрыла глаза. – Ты пройдешь мимо двух святилищ, но у тебя не будет времени останавливаться там по пути наверх. Засвидетельствуешь свое почтение после того, как доставишь морские ушки.

Когда мама повесила на шею Чунчже тяжелую выдолбленную тыкву на ремне, девушка едва не охнула от тяжести нового груза.

– Не пей из тыквы. Это морская вода – для того, чтобы водоросли оставались мокрыми. Можешь пить по пути из ручьев, как только сойдешь с повозки. Первый ручей найдешь у подножия горы, после того как минуешь последнее бататовое поле. Пару часов спустя увидишь большую скалу, напоминающую тольхарыбан. Там откроешь короб и польешь водоросли из тыквы. К тому времени ты будешь совсем близко от цели, всего в трех тысячах шагов. Солнце уже поднимется высоко, и тебе придется идти очень быстро, иначе моллюски погибнут и твои усилия пропадут даром.

Когда Чунчжа сделала первый шаг, вес заплечного короба заставил ее покачнуться.

– Тебе уже восемнадцать, и ты очень сильная, – сказала мама, чтобы подбодрить дочь. – Даже сильнее, чем была я, когда впервые поднялась на Халласан.

– А если я споткнусь и упаду? – Чунчжа уже сомневалась, хорошее ли дело она затеяла. Собирать водоросли скучно, зато нетрудно.

– Тогда ты встанешь и продолжишь путь.

– А если я слишком задержусь в дороге и морские ушки испортятся?

– Тогда ты подведешь жену свиновода, а у нас грядущей зимой не будет свинины. А я стану считать тебя глупой девчонкой. Не говори о бедах, не то накликаешь их. Выброси эти мысли из головы. – Мама свистнула, чтобы невезение перешло с дочери на нее. Она повесила на шею Чунчже маленький кошелек и спрятала его под блузу. – Одна монета – вознице, две – констеблю [2] на перевале. Скажешь ему, зачем идешь, в точности повторив эту фразу: «Я доставляю улов хэнё из деревни Одинокий Утес свиноводу с фермы „Дом в облаках“». Если он попросит тебя показать, что в коробе, немедленно повинуйся.

Чунчжа кивнула. Ее внезапные опасения исчезли, сменившись волнением, связанным с самостоятельным выходом за пределы деревни.

– Не забудь передать жене старшего сына мои поклоны, а также извинения. – Мама закусила губу. – Будь начеку. Если увидишь что-нибудь подозрительное, сойди с дороги и постарайся, чтобы тебя не заметили.

– Что значит – подозрительное, омман? – спросила Чунчжа, пытаясь подтянуть носок, но объемистый короб за плечами мешал ей.

Мама притворилась, будто поправляет веревки, которыми был перетянут короб. Буквально на днях националистские солдаты [3] совершили нечто невообразимое, войдя в пультхок, пока ныряльщицы грелись у костра. Ухмыляющиеся мужчины находились внутри, пока сгорбленная старуха не прогнала их палкой, бормоча что-то себе под нос. Если бы мужчины поняли, чтó она говорит, им стало бы не до смеха, ведь она прокляла их на древнем языке, которого жители материка не знали. Женщина развязала и снова завязала узел. Она и помыслить не могла, что вспомнит добрым словом японских негодяев [4]. Те никогда не запятнали бы себя вторжением в скромное женское пристанище.

– Просто внимательно наблюдай за всем, что тебя окружает. Не отвлекайся. Ты же не хочешь случайно наткнуться на горе на змею или кабана.

Мама направила Чунчжу в сторону большой дороги. Ее прощальное напутствие служило одновременно памяткой и талисманом, призванным избавить дочь от забывчивости и бед:

– Пусть ноша покажется тебе легкой, пусть твои шаги будут уверенными. Ты поднимешься по горной тропе, миновав два пансатхапа. Когда доберешься до тольхарыбана, польешь содержимое короба, памятуя о том, что ты почти на месте. Поторапливайся. Тебя встретит кто-нибудь из семьи свиновода. Ты останешься на ночь, а завтра вернешься домой с откормленным поросенком.

Когда Чунчжа закрыла деревянные ворота на главном въезде в деревню, на западе небосклона еще мерцали ночные звезды. Она прислонилась к стене, чтобы вытащить застрявший в подошве сандалии камешек. Ноги у нее уже подкашивались. Короб оттягивал плечи, и девушке пришлось напомнить себе, что она хэнё – женщина, которая сильнее большинства мужчин.

Тропинка, соединявшая деревню с шоссе, по мере приближения к асфальтированной дороге постепенно расширялась. Чунчжа замедлила шаг, надеясь, что вскоре мимо проедет какой-нибудь отзывчивый фермер на повозке. Шагать в соломенной обуви по земле было не так уж трудно, но на твердой поверхности ноги ощущали каждую трещинку и бугорок.

Почувствовав дискомфорт, Чунчжа вспомнила, что надо топнуть ногой и плюнуть на асфальт, как всегда делала бабушка, оказываясь на дороге, построенной японцами. Бабушка рассказывала, что в ее детстве на Чеджудо все ходили пешком или ездили на лошадях по грунтовым олле. «Дорога с одного конца острова на другой занимала несколько дней, но это было чудесное путешествие, которое мы совершали по особым случаям. Мы запасались едой и навещали друзей и родственников, живших в деревнях по пути. У каждой олле имелся свой дух-хранитель – особое дерево, камень или ручей, которому мы молились или оставляли рядом с ним небольшие подарки, например цветы или орехи. Когда явились япошки, они разровняли бульдозерами и заасфальтировали большинство древних пешеходных троп, проложенных нашими предками тысячу лет назад. Современные дороги лучше, говорили япошки. Всем будет проще путешествовать. Ха! Хорошие дороги и всякие сооружения, которые они использовали, лишь облегчили этим кровопийцам возможность грабить нас».

К тому времени, когда на шоссе появилась первая повозка, над посветлевшим горизонтом висели лишь Полярная звезда и горбатый месяц. Небо на востоке стало бледно-сиреневым, расчерченным оранжевыми полосами, а гора Халласан напоминала расплывчатый силуэт женщины, наслаждающейся отдыхом. В этот ранний час Чунчжа почти въяве видела, как дышит богиня горы, как вздымается и опускается ее грудь, когда она потягивается, как ее длинные волосы каскадом устремляются к морю.

Девушка замахала руками, чтобы привлечь внимание возницы.

– Вы направляетесь к горному перевалу, господин? – Чунчжа надеялась, что ее поклон, несмотря на сковывавшую движения поклажу, выглядел вполне почтительно.

Возница помотал головой и подстегнул лошадь. Девушка пролепетала что-то вслед удаляющейся повозке. Ни здравствуйте, ни до свидания! С подобной грубостью она еще не сталкивалась. О чужаках на острове ходили разные истории; теперь и она обзавелась своей собственной.

Несколько минут спустя из-за поворота показалась еще одна повозка. Однако облегчение Чунчжи сменилось разочарованием, когда она увидела, что рядом с возницей уже сидит пассажир. Она едва волочила ноги, а короб становился все тяжелее.

Поравнявшись с девушкой, повозка замедлила ход. Пассажир обратился к Чунчже необычайно глубоким, звучным голосом:

– Прошу прощения, юная госпожа, но куда вы идете с таким огромным коробом?

На добром лице молодого монаха играла улыбка. Он был одет в те же широкие полотняные штаны и рыжую рубашку, что носили все мужчины на Чеджудо, только голова у него была гладко выбрита.

Прежде чем заговорить, Чунчжа в знак уважения склонила голову.

– Доброе утро, сыним. Я иду на ферму «Дом в облаках», чтобы доставить морские ушки из деревни Одинокий Утес.

– Какое чудесное совпадение! – просиял монах. – Я направляюсь в ту же сторону.

Он повернулся к вознице, но не успел задать вопрос, как тот оборвал его:

– Не, моя кляча всех троих так далеко не увезет. Да еще с этаким грузом, что у нее за спиной!

Улыбка монаха ничуть не потускнела.

– Понимаю. Тогда один из нас должен сойти с повозки, чтобы помочь этой юной девице с тяжелой ношей.

Возница фыркнул:

– Ну уж не я. Это моя повозка и моя лошадь!

– Тогда сойти придется мне. – Монах взял свой посох, суму и поблагодарил возницу, вручив ему мелкую монету. – Желаю вам счастливого пути, господин.

Он слез с повозки и, улыбаясь, кивком предложил свое место Чунчже.

Девушка была польщена великодушием молодого монаха. Если она сядет в эту повозку, то наверняка доберется до горы вовремя. Задержка будет стоить ей не только поросенка, но и моллюсков, а значит, у нее нет другого выбора, кроме как принять это предложение. И все же невежливо соглашаться слишком быстро.

– Вы чересчур добры, господин. Но я никак не могу занять ваше место. Уверена, что скоро появится другая повозка.

Монах поднял руку, и лицо его расплылось в широкой улыбке:

– В отличие от вас, молодая госпожа, у меня нет тяжелой поклажи, которую нужно доставить до места назначения прежде, чем солнце поднимется слишком высоко. Как вы и сказали, скоро наверняка появится еще одна повозка.

Из приличия Чунчжа продолжала колебаться. Она попыталась поклониться, забыв, что делать это ей мешает короб. Тогда девушка как можно ниже склонила голову.

– Большое вам спасибо, господин. Спасибо!

Монах помог Чунчже забраться в повозку. Как только она устроилась, возница крикнул лошади «пошла!», и та, бодро взмахнув хвостом, тронулась с места. Чунчжа помахала монаху, который в ответ поднял свой посох и улыбнулся.

Когда повозка отъехала, девушка повернулась к вознице:

– Это самый добрый монах из всех, кого я встречала!

– Он не такой чванливый, как остальные. – Мужчина почесал за ухом. – И не говорит загадками. Хотя вообще-то болтал много. Ты ведь не собираешься прожужжать мне все уши, а?

– Нет, господин.

– Хорошо. Мне надо следить за дорогой. В наши дни, когда из-за любого дерева или камня того и гляди кто-нибудь выскочит, надо быть начеку.

Чунчжа вспомнила мамино предостережение.

– На дорогах нынче опасно? – спросила она.

Возница задумался.

– Не то чтобы опасно. Скорей чуднó. Много всяких странностей.

– Вроде той повозки, что проехала мимо меня как раз перед вами! – Чунчжа не упустила возможность поделиться своим негодованием. – Возница даже не приостановился, когда я махнула ему рукой. Увидев меня, он помчал еще быстрее, точно не хотел, чтобы его заметили.

– Этот ублюдок чуть не столкнул меня с дороги. – Фермер сплюнул. – Моя лошадь едва не охромела. Никаких манер! Определенно неместный. Поневоле задумаешься, что это он замышляет, рыская по окрестностям будто крыса.

Мужчина какое-то время брюзжал, после чего разразился последней вспышкой гнева.

– Проклятые чужеземцы даже берут с нас плату за пользование нашими собственными дорогами! Они ничем не лучше японских кровопийц. – Он снова сплюнул. – Да, кстати, у тебя есть деньги, чтобы заплатить на перевале?

Чунчжа показала на кошелек у себя на шее:

– Да, господин. И вам тоже.

Удовлетворившись этим ответом, возница до конца поездки больше не сказал Чунчже ни единого слова.

Когда они приблизились к предгорьям Халласана, лоскутные поля равнин сменились лесами, в которых росли нежно-зеленые клены и цветущие вишни. Подъехав к просвету между деревьями, где шоссе пересекала грунтовая дорога, повозка резко остановилась. Фермер спрыгнул с телеги, удивив Чунчжу, которая решила было, что он хочет помочь ей слезть. Вместо этого мужчина углубился в лес, где долго и громко мочился.

У въезда на перевал под цветущим вишневым деревом, съежившись, спал констебль в зеленой форме. Порыв ветра с горы всколыхнул распустившиеся цветы, которые обрушились на спящего человека ливнем. Бледно-розовые лепестки покрыли его густую шевелюру и пистолет, покоившийся в скрещенных на груди руках. На земле валялась зеленая шляпа, наполненная розовыми цветами. Сквозь жужжание насекомых и щебет птиц пробивался храп констебля. Приближаясь к спящему, Чунчжа беспрестанно отмахивалась от крошечных созданий, мельтешивших в воздухе.

– Господин?

Хруст гравия под колесами отъезжающей повозки заглушил ее шепот.

Констебль повел носом, на который упал цветок, но храп его отнюдь не сделался тише.

Чунчжа сглотнула и повысила голос:

– Господин! У меня плата за проезд.

Тормошить незнакомого мужчину она не осмелилась, а поскольку он по-прежнему не отвечал, Чунчжа решила тихонько прокрасться мимо. Но как только она сделала шаг за спину свернувшегося клубочком человека, тот выбросил вперед руку и вцепился в ее белый носок.

– Куда это ты навострилась, не заплатив за проход?

Констебль потянулся за шляпой и надел ее, осыпав голову новой порцией лепестков. У него был сильный материковый акцент, вероятно сеульский.

– Я не хотела вас будить, господин. Деньги у меня есть, вот они. – Чунчжа показала на кошелек у себя на шее.

Мужчина хмыкнул, поднимаясь на ноги. Девушка не могла отвести от него взгляда. Она никогда прежде не видела такого огромного брюха.

Констебль убрал пистолет в кобуру и, подтянув штаны, обошел Чунчжу кругом. С его волос и бороды сыпались лепестки.

– Собиралась тайком проскочить мимо меня, да? – Он рыгнул, смазав эффект грозного тона.

– Нет, господин. Я подумала, что смогу расплатиться с вами на обратном пути. В конце концов, это единственная дорога назад.

– Что у тебя в коробе? Оружие для коммунистических мятежников, что прячутся в горах? – Глаза, смотревшие на нее из-под буйной шевелюрой, сузились.

Прежде чем произнести то, что велела сказать мама, Чунчжа глубоко вдохнула.

– Я доставляю улов хэнё из деревни Одинокий Утес свиноводу с фермы «Дом в облаках».

Констебль сглотнул и почесал выпирающее брюхо.

– С какой стати я должен верить?

– Вы можете заглянуть в короб, господин.

– Что там? – буркнул мужчина.

– Водоросли, господин. И морские ушки.

Губы констебля, прятавшиеся в густой бороде, дернулись.

– Морские ушки – единственная отрада этого захудалого острова. Это все, что у тебя есть? Только водоросли и моллюски?

– Мне снять короб, господин, чтобы вы могли взглянуть?

– Само собой.

Чунчжа подавила вздох и начала развязывать веревки, которыми деревянная рама крепилась к ее телу.

Констебль протестующе поднял руку.

– Я не желаю тратить целый день, наблюдая, как ты снимаешь свой короб, а потом помогая тебе опять взвалить его на спину, – проворчал он. – Проклятые деревенщины считают, что у меня полным-полно времени. Просто заплати пошлину.

Чунчжа открыла кошелек, висевший на шее, и достала оттуда две монеты, которые констебль нетерпеливо выхватил у нее из пальцев и, прежде чем спрятать, внимательно изучил.

– Когда назад собираешься?

– Завтра утром, господин. Я буду возвращаться с поросенком.

– Свинина – еще одна штука, которую у вас на Чеджудо отлично готовят. – Выражение лица констебля смягчилось. – Но таких вкусных бараньих ножек, как у моей мамы, я тут покамест не нашел. – В животе у него заурчало, и он махнул девушке, чтобы проходила. – Что ж, ступай. Иди.

– Не хотите ли пиндэттока, господин? – поддалась внезапному порыву Чунчжа. – Я могу поделиться.

Она достала из поясной сумки матерчатый сверток и развернула его. Внутри обнаружились два толстых пшенных блинчика с начинкой из моркови, репы, зелени и яиц.

– Это очень мило с твоей стороны. Работая на воздухе и охраняя дорогу, можно ужасно проголодаться.

Констебль взял тот из двух блинчиков, что был толще. Он откусил большой кусок и стал с чавканьем пережевывать, пока Чунчжа заворачивала оставшийся блинчик и убирала его обратно. Кусочки блинчика валились у него изо рта, прилипая к бороде и усам.

Мужчина схватил Чунчжу за руку и с набитым ртом пробухтел:

– Вкусно. Действительно вкусно. Сама готовила?

– Нет, моя мама.

– Она живет поблизости?

– В деревне Одинокий Утес, господин.

– Как считаешь, согласится она продавать еду оголодавшему полицейскому вроде меня?

– Я узнаю у нее, господин, когда вернусь домой.

– Непременно узнай. Скажи ей, пусть спросит констебля Ли в военном комиссариате Согвипхо.

Чунчжа снова поклонилась.

– Мне уже пора, господин, – проговорила она. – Если я не поспешу, морские ушки погибнут.

– Ну так беги! – подтолкнул ее мужчина. – Ты что ж думаешь, это светская беседа?

Девушка пустилась быстрым шагом, чтобы наверстать упущенное время. Но тут же остановилась, потому что констебль крикнул ей вслед:

– Погоди! Как зовут твою мать? Я найду ее, если ты забудешь передать!

– Го Сукчжа.

И констебль махнул девушке, отпуская ее.

Чунчжа щурилась на солнце. Воздух быстро нагревался, и после обеда в пути она потеряла счет времени. Над головой кружили черные дрозды, пронзительно крича: «Ва-ва, ва-ва!» Заслышав журчание ручья, девушка пробралась к нему между деревьями, сняла короб и стала полными пригоршнями пить воду. Прежде чем снова взвалить на себя ношу, она ополоснула лицо и шею.

Широкая пешеходная дорога, сперва пологая, петляя между вечнозелеными растениями, становилась круче и ýже, лишалась гладкой, утоптанной поверхности и все больше походила на едва заметную тропу, проложенную дикими животными. Короб якорем тянул Чунчжу вниз. По ее спине струйками стекал пот, раздражая кожу, до крови натертую веревками. В соломенные сандалии набивались песок и камешки.

Чунчжа с кряхтеньем продолжала идти вперед, не обращая внимания на боль в ногах и головокружение, вызывавшее у нее желание лечь и уснуть. Она полностью сосредоточилась на сохранении темпа и, когда прямо ей в лицо метнулась звериная морда со взъерошенной шерстью, от неожиданности даже не успела испугаться.

Кабан? Чунчжа отшатнулась, приготовившись к мучительным ударам копыт и клыков.

Тяжелый короб с глухим стуком врезался в дерево, смягчив столкновение. Зажмурившись, Чунчжа закрыла лицо и грудь. Сама виновата, надо было помнить наказ матери и быть начеку.

– С тобой все в порядке?

Сначала девушка подумала, что это зверь заговорил с ней человеческим голосом, как в сказках, которые рассказывала бабушка. Чунчжа посмотрела сквозь пальцы. Перед ней стоял большой рыже-белый пес. Он смотрел на девушку снизу вверх, высунув розовый язык.

– Что ты сказал? – Чунчжа уставилась на пса, который, услышав ее голос, закрыл пасть и склонил голову набок.

– Моя собака ничего не говорила.

Из зеленого полумрака вышел рослый юноша с посохом. Он удивленно приподнял густую бровь. Его вихрастые, коротко стриженные волосы были перехвачены налобной повязкой ученого человека – мангоном. Если не считать этой черной повязки, он был одет как любой другой мужчина на Чеджудо – в широкие штаны и рубаху цвета засохшей грязи.

– Ты кто? – насторожилась Чунчжа.

Вид у этого неказистого юноши был настолько странный, что он вполне мог оказаться горным злым духом, тотчебби, который украдет у нее короб и будет издеваться над нею. Ну почему эти дурацкие мысли так и лезут в голову! Мама была права: своей глупой болтовней она накликала беду.

– Меня зовут Ян Суволь. Рад познакомиться, – сказал юноша и церемонно поклонился.

Изъяснялся он складно, как настоящий грамотей. Нос у него был крупный и кривой, точно решивший на полпути изменить направление, а подбородок имел форму лопаты. Когда он улыбался, глаза его почти исчезали за щеками.

Улыбался он или ухмылялся? Чунчжа нахмурилась, убедившись, что не может сдвинуться с места.

– Твоя бестолковая псина не должна носиться где попало и пугать людей.

Девушка попыталась было сделать шаг, но короб не сдвинулся с места. Юноша скрестил руки на груди и ухмыльнулся еще шире.

– Это не мой пес тебя напугал, ты сама себя напугала. И вовсе он не бестолковый, это самая умная собака на Халласане.

Чунчжа хмыкнула. Короб оказался плотно зажат между двумя молодыми деревцами.

– И вообще, он поумнее некоторых людей. – В тоне юноши угадывалась насмешка.

Девушка сверкнула глазами.

– Не стой столбом! – воскликнула она. – Я должна отнести этот короб жене свиновода из «Дома в облаках», пока морские ушки еще живы.

Юноша ахнул и устремился к коробу.

– Мама все утро их ждет!

Пытаясь высвободить зажатый между стволами короб, он с усилием напряг ноги.

– Осторожно! Если наклонишь, они выплеснутся!

Короб зловеще заскрипел, но уцелел и через миг очутился на свободе. Тяжкая ноша опять навалилась на плечи Чунчжи, заставив ее охнуть.

Юноша, не говоря ни слова, начал развязывать веревки у нее на поясе.

– Что ты делаешь? – Чунчжа была шокирована такой бесцеремонностью.

Кем он себя возомнил, если думает, что может приблизиться к ней настолько, чтобы она ощутила его запах?! Девушка покраснела.

Суволь прокашлялся.

– Я хочу взять короб. Кстати, у тебя сбиты ноги.

Развязывая веревки, он старался не прикасаться к ней. Чунчжа опустила взгляд. Одна соломенная сандалия свалилась с ее ступни. Белый пес нюхал красное пятно, проступившее на носке.

– Меня это не слишком беспокоит.

– А меня беспокоит.

Юноша жестом велел Чунчже снять с шеи бутыль из выдолбленной тыквы. При этом он столь изящно взмахнул рукой, что Чунчжа не могла не заметить, какие у него длинные пальцы и чистые, коротко стриженные ногти.

Девушка заколебалась, однако решила, что на споры нет времени. Она отдала Суволю бутыль, которую тот поставил на землю, после чего снял с ее плеч короб.

Внезапно лишившись своего груза, Чунчжа ощутила странную легкость в теле: казалось, еще немного – и она поднимется в воздух. Земля закачалась под ногами, и девушка ухватилась за ствол дерева.

– Он и впрямь тяжелый! Поверить не могу, что ты так долго его тащила! – Юноша посмотрел на Чунчжу с уважением. – Кто ты? – Он с кряхтеньем взвалил короб себе на спину.

– Го Чунчжа.

– Кажется, правду говорят о вас, хэнё, что вы сильнее большинства мужчин. – Юноша начал обматывать веревки вокруг пояса. – Не поможешь закрепить эту штуку?

Чунчжа примотала короб к раме и передала Суволю свободные концы веревок, которые он завязал на поясе сложным узлом. Опираясь о палку, юноша бодро зашагал вверх по горной тропе. Белый пес последовал было за ним, но тут же, озабоченно поскуливая, остановился.

Чунчжа все еще держалась за дерево, а мир точно вращался вокруг.

Обернувшись, юноша поспешил назад и, скрестив на груди руки, воззрился на нее.

– Голова закружилась?

Чунчжа кивнула.

– Тебе надо попить.

Юноша протянул ей бутыль из тыквы, жестом предложив сделать глоток. Чунчжа оттолкнула ее.

– Это соленая вода для моллюсков. Я должна была полить ею содержимое короба, когда доберусь до тольхарыбана. Скоро солнце будет совсем высоко, и морские ушки погибнут.

Она отвернулась, чтобы юноша не мог увидеть у нее на глазах слезы отчаяния.

– Не волнуйся, девушка. Я обо всем позабочусь.

– Я должна пойти с тобой… – Чунчжа попыталась встать.

– Ты только задержишь меня. Я не забуду полить моллюсков. Прошу тебя, останься здесь, и я пришлю за тобой. Поняла?

Внезапный приступ головокружения заставил Чунчжу осесть на землю. Она закрыла глаза и заставила себя кивнуть.

Юноша и его белый пес быстро зашагали прочь.

– Проснись, сестрица! – раздался в ушах у Чунчжи высокий голосок, и тоненькие ручки потрясли ее за плечи.

Открыв глаза, Чунчжа увидела перед собой детское личико; внимательные глазки так пристально уставились на нее, что, казалось, сошлись во лбу, над переносицей. Девушка взяла бутылку из выдолбленной тыквы, которую протягивал ей ребенок.

– Мама сказала, что ты должна выпить это, пока сидишь. Маленькими глотками, иначе тебя вырвет.

Девочка драматично распахнула глаза, продемонстрировав трепещущие длинные, тонкие ресницы и яркие, как у птицы, белки́.

– Кто ты? – спросила Чунчжа, сделав глоток.

– Все зовут меня Крошкой. Мне восемь лет, но люди говорят, что я выгляжу младше. Вообще-то я так не считаю. – Она стиснула свои пухлые щечки грязными кулачками и выпятила нижнюю губу; черные волосы доходили ей до мочек ушей, на глаза падала густая челка.

Девочка действительно была необычайно мала для своего возраста, но Чунчжа не стала этого говорить.

– Думаю, ты выглядишь так, как и должна.

– Мой старший брат сказал, что ты сама притащила сюда этот огромный короб! А еще – что ты русалка. Это правда?

Крошка не была красива, но ее любопытные глазки ярко сверкали. Сходство малышки с братом было несомненным.

Когда девочка упомянула о коробе, Чунчжа встрепенулась:

– Морские ушки были еще живы?

Крошка состроила гримаску.

– Мама полила их водой, и они зашевелились. Она собиралась заставить меня развешивать водоросли для просушки, но я сказала, что хочу найти тебя. Быстрее меня тут никого нет, потому что я знаю все тайные кроличьи тропы. – Девочка покосилась вниз, на ноги Чунчжи. – Но ты мне не ответила. Ты в самом деле русалка, как уверял братец? Значит, ты умеешь плавать будто рыба? И ты вправду сильнее его?

Чунчжа улыбнулась и отхлебнула еще один глоток чая. Крошка опустила голову и вздохнула, проговорив:

– Мама велела, чтобы я помалкивала, пока ты не допьешь чай. И чтобы потом мы пошли домой.

Чунчжа, ухватившись за дерево, поднялась. Ноги у нее дрожали, ступни ныли, но голова стала кружиться меньше, и она снова могла передвигаться. Крошка взяла ее за руку и повела по тропе вверх. Небо было ясное, маленькие весенние листочки шевелил легкий ветерок. Могучая, неподвижная гора составляла яркий контраст с волнующимся морем.

Поднимались молча, пока Крошка не потянула Чунчжу за руку. Девочка зажимала рот ладошкой, раздувая щеки.

– Зачем ты закрыла рукой рот?

Крошка громко выдохнула:

– Мама сказала, что я должна только отвечать на вопросы.

– Ты по-прежнему хочешь знать, умею ли я плавать как рыба?

– О да, да! – Крошка запрыгала на месте.

– Ну, когда я в воде…

Девочка тут же перебила Чунчжу:

– Когда ты в воде, твои ноги превращаются в рыбий хвост, верно? Вот почему ты можешь заплывать в самую глубину, как рыбы, да? А еще, как рыбы, дышать водой? Ты видела морского царя?

Чунчжа рассмеялась:

– Ты словно кролик: перескакиваешь с мысли на мысль. В воде я пользуюсь ногами, как рыба хвостом. Нет, я не дышу водой, как рыба. Я задерживаю дыхание. На длительное время. Да, я видела морского царя. И его жен тоже.

Разочарование на лице Крошки сменилось благоговейным трепетом.

– Какой он из себя?

– Большой и толстый, как ламантин, с длинными щетинистыми усами. Он носит одеяние из зеленых и фиолетовых водорослей, перехваченное поясом из блестящих жемчужин.

Девочка от изумления только рот раскрыла.

– Он, должно быть, страшно богат!

– Именно. Морскому царю принадлежит все, что находится под водой, даже сокровища с затонувших пиратских кораблей.

– Я хочу быть хэнё, как ты! – Крошка, дрожа от волнения, сжала кулаки. – Я найду сокровища морского царя и стану такой богатой, что смогу сколько угодно есть рисовых конфет и пить медовой воды. И мои поросята каждую ночь будут спать на новой соломе.

– Если будешь так кричать, у тебя не хватит дыхания, чтобы дойти до дома!

Над ними на повороте тропинки показался брат Крошки. К девочкам, тяжело дыша, подбежал белый пес.

Крошка бросилась к брату.

– Понеси меня, охрабан! – крикнула она. – Пожалуйста!

Когда Суволь притворился, будто отказывается, Крошка принялась молотить его маленькими кулачками:

– Неси меня! Неси меня!

Юноша протянул свой посох Чунчже. Девочка забралась ему на спину. Суволь, подхватив сестру под ноги, приподнял ее. Крошка победно ухмыльнулась, а пес помчался вперед.

3

Чунчжа ожидала, что ферма свиновода будет напоминать ее собственный дом – каменную хижину с соломенной крышей, огородом и грязным свинарником, обнесенную низким черным тольдамом. Она растерянно захлопала глазами, уставившись на защищавшие вход неприступные каменные стены, что возносились так высоко, точно окружали военную крепость. Пройдя через ворота, девушка тут же поняла: «Дом в облаках» – усадьба знатного человека. Изогнутая черепичная кровля главного строения величаво выдавалась вперед, затеняя соседние здания поменьше.

В просторном внутреннем дворе было полно людей. Мимо проплелся тощий мужчина с привязанным к спине веревкой глиняным кувшином, за ним следовала тучная женщина, выкрикивающая указания. На шатких приставных лестницах балансировали два кровельщика, менявшие солому на крыше опрятной хижины рядом с главным домом. Стайка малышей гонялась за цыплятами, а двое мальчиков постарше тащили на веревках визжащих поросят. Несколько сидевших на корточках женщин пригоршнями зачерпывали только что процеженный твенчжан и раскладывали каплющую ферментированную массу по соломенным корзинам, чтобы дать стечь жидкости. В тени красного клена играл с кучкой камешков и палочек маленький мальчик.

– Как много людей здесь живет! – Чунчжа изумленно огляделась, а Крошка тем временем соскользнула со спины брата.

Суволь шикнул на нескольких карапузов, подошедших поглазеть на Чунчжу. Они были еще слишком малы для горшка или уборной, а потому ходили без штанишек.

– У меня семь маленьких дядьев и десятки двоюродных братьев и сестер. А у тебя? – полюбопытствовала Крошка.

Чунчжа ответила не сразу:

– Нас всего пятеро: бабушка, мама, младший брат, младшая сестра и я.

– А отец? – перебила ее девочка. – Разве с ним вас не шестеро?

– Моего отца… больше нет с нами. – Чунчже не хотелось выдавать постыдную правду: он бросил семью и уехал на материк.

– Как грустно. Я бы очень скучала по своему папе, если бы он умер! – На лице Крошки на мгновение появилась скорбная мина, но, когда через двор пробежала кошка, оно тут же просветлело. – А животные? Вы держите кур? Собаку или кошку?

– У нас есть куры, но собак нет. Впрочем, в деревне живет кот.

Суволь бросил палку. Белый пес умчался, и Крошка последовала за ним. И собака, и девочка одновременно откликнулись на зов какой-то женщины.

Чунчжа засмеялась:

– Похоже, твой пес считает себя человеком.

– Поси – самая умная собака на Халласане. А значит, и на всем Чеджудо. Может, даже во всей Корее.

– Поси? – Чунчжа подавила смешок. – Любишь этот суп? [5]

– Именно его мама и грозилась сварить, если Поси будет плохо себя вести, – усмехнулся юноша.

Вернулась Крошка с маленьким деревянным ящичком и узкими полосками ткани.

– Мама велела мне отвести тебя к источнику, где ты вымоешь ноги. Тебе надо смазать раны этим снадобьем и забинтовать ступни, чтобы они не распухли. А потом ты должна сходить к святилищу – так всегда поступает твоя мама. Я могу отвести тебя туда! – Дергая себя за мочку уха, девочка повернулась к Чунчже боком. – Братец, ты должен что-то сделать со свиньями. Маленький дядя так сказал, но я забыла, что именно.

Суволь расхохотался:

– Крошка, всякий раз, когда ты врешь, ты дергаешь себя за ухо. Каждому известно, что тебе запрещено ходить к источнику. Отдай Чунчже бинты и мазь.

Крошка сунула ящичек и бинты Чунчже в руки, отвернулась от нее и сердито воззрилась на брата.

– Думаешь, ты такой умный только потому, что учишься на паксу?! – воскликнула она. – Повязка на лбу еще не делает тебя ученым!

Суволь жестом поманил Чунчжу за собой. Юноша с девушкой ушли, а Крошка взвыла и принялась топать ногами.

– И долго она будет так орать? – спросила Чунчжа, оглядываясь, потому что Крошкины вопли становились все громче.

Ее мама отхлестала бы детей хворостиной по ногам, вздумай они так себя вести.

Суволь продолжал шагать.

– Если будешь обращать на нее внимание, она разорется еще сильнее, – проговорил он. – Просто игнорируй ее.

Источник находился неподалеку от главного дома, за небольшим увалом. Суволь вскарабкался на него и протянул спутнице руку.

– Доберемся кратчайшим путем.

Когда Чунчжа взобралась на увал, ветер мгновенно подхватил ее волосы. Тяжело дыша, она откинула пряди с глаз. Внизу под ней расстилалась береговая линия: светлый песок, темные скалы, мерцающий океан. И яркая голубая ширь неба.

– Здесь чудится, будто стоишь на вершине мира, верно? – заметил Суволь.

Ветер взъерошил его стриженые волосы. «Они точь-в‑точь как перья черного дрозда», – подумала Чунчжа. Юноша отвернулся, чтобы достать ведро, вставленное в расщелину скалы рядом с небольшим каменным колодцем. Приподняв деревянную крышку колодца, он сбросил это ведро, привязанное к крышке длинной веревкой, в темную глубину.

– Остальные пользуются новым колодцем с вóротом. Вон там. – Вытягивая веревку, Суволь кивком указал направление. – Но я предпочитаю старый колодец. Отсюда вид лучше.

Он поставил наполненное до краев ведро на землю рядом с Чунчжой, уже снявшей соломенные сандалии и носки. Девушка опустила в воду сложенные лодочкой ладони, чтобы напиться.

– О! Как хорошо!

Она намочила полоску ткани, чтобы протереть раны.

Суволь отвернулся, не желая смущать девушку, пока она занимается своими ногами. Он присел на корточки неподалеку и, сорвав травинку, произнес:

– Святилище в нескольких шагах отсюда. Но если ты считаешь, что дойдешь до храма, я мог бы тебя проводить. Это всего в часе ходьбы, у перевала Ёнсиль.

– Боюсь, сегодня мне не стоит много ходить. – Чунчжа с сожалением посмотрела на свои ноги. – Тем более нам следует поскорее вернуться на ферму, чтобы я могла помочь с ужином. – Ей было жаль отказывать. – Пожалуй, ты мог бы сводить меня туда в другой раз.

– Значит, ты придешь опять? – спросил юноша так быстро, что Чунчжа смутилась.

– Да. Возможно. Не знаю. Это будет зависеть от мамы. Сегодня должна была идти она, но я упросила ее разрешить сходить мне. Я раньше не бывала на Халласане.

– То есть ты еще никогда не видела Пятьсот генералов вблизи? – Суволь кивнул на далекую гряду валунов, обращенных к морю.

Действительно, Чунчжа впервые в жизни оказалась настолько близко от охраняющих южное побережье Чеджудо каменных столбов. Бабушка часто рассказывала легенды о них, утверждая, что в валунах обитают духи воинов – сыновей великанши, которая создала остров Чеджудо всего за семь натужных усилий. Великанша погибла, готовя сыновьям последнюю еду. Когда сыновья узнали о ее кончине, то с горя превратились в камни.

В знак уважения к ним девушка склонила голову.

– Монахи говорят, что Пятьсот генералов – вовсе не воины, а мудрецы, достигшие полного просветления, – сказал Суволь, догадавшись, что Чунчжа вспомнила легенду, которую слышали все дети на Чеджудо. – Вот почему они построи-ли рядом с перевалом храм: это место считается священным.

– Моя бабушка говорит, что у каждой семьи своя легенда про эти скалы, но все эти легенды схожи между собой.

Чунчжа закончила бинтовать ноги и встала. Она подошла к юноше, чтобы получше разглядеть каменные столбы, и встала с ним рядом. Суволь покосился на нее: глаза девушки сияли, а ослепительная улыбка и его заставила улыбнуться.

– Как бы ни было на самом деле, в них определенно есть нечто необычное. Я много раз поднимался на Ёнсиль и встречал людей, рассказывавших странные и удивительные истории.

– Какие?

– Кое-кто слыхал, как столбы переговариваются между собой. Другие будто бы видели проявляющиеся на их поверхности лица или дотрагивались до теплых слез.

В камнях, как объясняла Чунчже бабушка, обитают всевозможные духи, как правило милостивые.

– Неужели люди и впрямь проделывают весь этот путь наверх? – Теперь, после того как Чунчжа преодолела такое расстояние, как сегодня, ей было трудно поверить, что кто-то проходит еще больше.

– Да, – кивнул Суволь. – Многие – и не только монахи. Рядом с вершиной есть хижина для медитации, которой монахи разрешают пользоваться всем желающим. Оттуда, сверху, вид еще лучше. Но это полдня ходьбы отсюда.

Их разговор был прерван протяжным тарахтеньем. Чунчжа и юноша, прикрыв глаза ладонями, прищурились. В небе низко летел серый самолет, оставлявший за собой полосу грязного дыма.

Суволь с трудом удержался, чтобы не выругаться.

– Это уже второй за неделю. – Он нахмурился, следя за полетом самолета к воде.

– Китайский?

Еще несколько лет назад все военные машины были японскими.

Юноша помотал головой:

– Американский.

Самолет отбрасывал на море тень, и по ряби скользил его черный близнец.

– Что он делает? – Чунчжа ощутила, как от этого зрелища ее бросило в дрожь.

– Ищет.

– Что?

– То, чего там нет.

Суволь пристально следил за воздушной машиной, пока та не скрылась за горизонтом. Он молчал так долго, что Чунчжа решила вернуться в дом, чтобы предложить помощь в приготовлении ужина. Но как только она сделала шаг в сторону, Суволь опомнился:

– Ну, пошли к святилищу.

Горное святилище представляло собой гладкий выступ на замшелой расселине скалы, словно расколотой надвое топором великана. Чунчжа услышала, как внизу, под угловатыми шершавыми валунами, нагроможденными друг на друга, точно они были сброшены с большой высоты, бежит вода. С обеих сторон расселины зелеными водопадами низвергались побеги лиан и листья папоротника. Сквозь кроны деревьев пробивался солнечный свет, освещая каждую мошку и пылинку в воздухе.

– Это тот самый источник, что питает наши колодцы, – объяснил Суволь, подтверждая догадку Чунчжи. – Вода здесь подходит близко к поверхности, а потом опять ныряет глубоко под землю. – Суволь почтительно поклонился выступу. – Если идет дождь или богиня не в настроении, святилище скрывается за водяной завесой.

– Мне повезло, что сегодня гора благоволит ко мне. – Чунчжа тоже поклонилась святилищу, после чего сунула руку в поясную сумку и достала горстку риса и сушеных плодов унаби – приношение, данное ей матерью.

Девушка положила угощение на выступ рядом с небольшим углублением, заполненным песком.

– Ты принесла благовония или свечи? – спросил юноша.

Чунчжа помотала головой, щеки ее вспыхнули.

– У меня была слишком тяжелая ноша.

Хотя Чунчже было известно, что боги не настаивают на таких тонкостях, она задалась вопросом, не скудны ли ее дары для столь примечательного святилища.

– Каждая капля пота, пролитая во время восхождения на гору, стоит палочки благовоний, – торжественно проговорил юноша.

– Кто тебе сказал?

– Я где-то прочел. – Суволь сунул руку в карман и вытащил свечу. – В отличие от тебя, я не испытывал себя столь долгим восхождением, поэтому захватил с собой это. – Он воткнул свечу в небольшой песчаный холмик. – Могу ли я засвидетельствовать свое почтение вместе с тобой?

– Конечно!

Суволь зажег свечу, после чего, став рядом с Чунчжой, преклонил колени перед природным алтарем. Оба сложили ладони перед грудью и закрыли глаза, чтобы вознести божеству горы личные молитвы.

Стоя с закрытыми глазами, Чунчжа ощутила умиротворяющую прочность этого святилища. Трепещущая листва колебала воздух, смешивая насыщенный запах влажной земли с искристым ароматом воды. Повторяя про себя мантру благодарности, девушка представляла горного духа: старца с деревянным посохом в руках и сопровождающего его тигра с яркими, как пламень, глазами. Мама, которая видела божество во всех его обличьях, говорила Чунчже, что горный дух также может представать в виде беловолосой женщины с белым оленем.

Юноша и девушка закончили молитвы, трижды склонившись ниц. Они поклонились всем четырем сторонам света, после чего возблагодарили небо и землю.

Когда они отвернулись от алтаря, Чунчжа стала ждать, пока Суволь первым нарушит молчание. Она откашлялась, но, поскольку юноша по-прежнему не произносил ни слова, заговорила сама, не в силах совладать с любопытством:

– Чем ты зажег свечу? Зажигалкой?

Суволь воспользовался не спичкой, а небольшой вещицей, похожей на зажигалку, которая принадлежала одному из мужчин в деревне Одинокий Утес и была получена им от американского солдата. Этот человек так берег свою «зиппо», что никому не позволял к ней прикасаться.

Суволь вытащил из кармана тонкий цилиндрический предмет и протянул девушке:

– Хочешь попробовать?

Чунчжа опасливо взяла латунную зажигалку, которая, к ее удивлению, оказалась прохладной на ощупь.

– Я думала, она горячая. Как ты зажигаешь с ее помощью огонь?

– Чтобы высечь искру, надо крутануть вот это кремневое колесико, – показал Суволь.

Чунчжа со второй попытки зажгла огонек и ахнула от восторга:

– Как здорово! Где ты ее взял?

– Ее сделали из гильзы австрийские солдаты. Она принадлежала японскому генералу, а потом попала к моему отцу. Он подарил ее мне на восемнадцатилетие.

Маленькая вещица вдруг словно обожгла руку Чунчжи. Она торопливо вернула зажигалку Суволю и осторожно поинтересовалась:

– Твой отец знал этого генерала?

Суволь поднял бровь.

– Ты спрашиваешь, не был ли мой отец настолько близок с японцами, что получил от одного из их генералов подарок? Ответ – «нет». Эта зажигалка осталась тут после того, как пес Хирохито [6] вывел свои войска. – Он сплюнул.

Чунчжа облегченно выдохнула. В ее семье все ненавидели японцев и отказывались прикасаться к любой вещи, когда-либо принадлежавшей кровопийцам. Предатели, которые с ними сотрудничали, считались хуже воров.

– Я рада, что они ушли.

– Я тоже, – кивнул Суволь, и лицо его потемнело. – Но те, кто пришли на их место, возможно, ничуть не лучше.

Чунчжа, которую предостерегали от разговоров о политической ситуации, сменила тему:

– Не мог бы ты показать мне обратную дорогу к дому? Я не хочу, чтобы твоя мама думала, будто я уклоняюсь от своих обязанностей на кухне.

Ужин в тот вечер напоминал деревенский пир, на котором количество закусок панчхан равняется количеству присутствующих. Мать Суволя, будучи женой старшего сына свекров, непринужденно заправляла в доме, с любезной улыбкой отдавая негромкие приказания всем женщинам на кухне. Миниатюрная пышнотелая красавица с ямочками на щеках и необычайно светлой кожей, какой Чунчжа никогда прежде не видела, она явно происходила не с Чеджудо, что подчеркивал и ее мягкий певучий акцент.

– Младшая тетушка, не могли бы вы принести еще вашего супа из пророщенных бобов? Он так хорош, что одного горшка, пожалуй, не хватит.

– Матушка Вонбин, это кимчхи из шнитт-лука, кажется, знавало лучшие времена. Не могли бы вы попробовать его, прежде чем подавать на стол?

Поскольку стояла прекрасная весенняя погода, мужчины, включая Суволя, ужинали на открытом воздухе в главном дворе, а женщины и дети – во внутреннем дворике кухни.

Мать Суволя предложила Чунчже миску косáри:

– Мы собираем этот папоротник на горе, в особом месте, где растет самый вкусный. Это любимое блюдо твоей мамы, она лакомится им всякий раз, когда приходит. Попробуй!

Чунчжа заколебалась, чувствуя себя виноватой. Теперь она понимала, почему мама ежегодно отправлялась на гору повидаться с подругой. Они познакомились, когда эта миниатюрная женщина впервые приехала на Чеджудо юной невестой, и с тех пор дружили. Хотя мать Суволя встретила Чунчжу приветливо, она явно огорчилась.

– По крайней мере, ты похожа на свою мать, и я могу представить, что ты – это она.

Пока Чунчжа помогала с ужином, хозяйка дома забрасывала девушку вопросами о здоровье, расположении духа и работе матери.

Она снова принялась угощать Чунчжу:

– Давай! Ешь!

Чунчжа из вежливости попробовала косари. Мясистые коричневые побеги оказались нежными и сочными.

– Очень вкусно!

– Тогда возьми еще. – Мать Суволя палочками переложила большой комок стеблей папоротника в миску с рисом, стоявшую перед Чунчжой.

– Это чересчур много! – ахнула девушка: такой порции хватило бы на ужин для всей ее семьи.

– Твоя мама может съесть вдвое больше! – улыбнулась мать Суволя, и ее щеки покрылись ямочками. – Для обитателей гор косари столь же привычны, как водоросли для людей с побережья. – Она указала на перебинтованные ступни Чунчжи. – Теперь твоим ногам лучше? Эта медовая мазь очень действенна.

– Они уже не болят, спасибо за ваши заботы. Кажется, вода тоже помогла. Ваш горный источник – самое прекрасное место, какое я когда-либо видела.

Миниатюрная женщина рассмеялась:

– Отец Суволя тоже так говорит, но мне хотелось бы наливать воду в кастрюлю, стоя во дворе своей кухни. Вот это куда прекраснее, чем таскать тяжелые кувшины сверху, как по-твоему?

– О, это было бы замечательно. – Чунчжа вздохнула.

В ее обязанности входило наполнение глиняных кувшинов водой из деревенского колодца. Она ходила к нему дважды в день, покачиваясь под тяжестью привязанного к спине сосуда.

– Мир так быстро меняется. – Мать Суволя похлопала девушку по руке. – Когда-нибудь каждый дом в деревне соединят с колодцем трубой. Уверяю тебя, когда это произойдет, твоя мать будет первой в очереди!

Их внимание отвлек шум в кухонном дворе. Суволя окружила стайка ребятишек во главе с Крошкой, которые требовали подкидывать их в воздух.

– Хм, что делает здесь этот парень? – удивилась хозяйка дома.

Она поднялась с пола, разглаживая юбки. Чунчжа тоже встала.

Суволь, волоча за собой малыша, уцепившегося за его правую ногу, заковылял к ним. Он кивнул Чунчже, после чего обратился к матери:

– Ты хорошо поела, мама?

– Так же хорошо, как и ты.

– Тогда, должно быть, и впрямь хорошо. – Суволь почесал живот и рыгнул.

Женщина рассмеялась и ударила сына по руке.

– Ты должен находиться с мужчинами, а не играть здесь с детьми.

Суволь наклонился, чтобы оторвать мальчугана от своей ноги. Он поставил ребенка на землю и шлепнул его по попке.

– Я поиграю с тобой позже, карапуз. После того, как закончу разговаривать со старшей тетушкой.

Когда Суволь выпрямлялся, Чунчжа заметила, как ему на глаза упала длинная прядь волос. Беседуя с матерью, он откинул ее.

– Заходил монах с новостями из Согвипхо. Он спрашивал, благополучно ли добралась сюда девушка с большим коробом. Я хотел проверить, о какой именно особе он говорит. – Суволь повернулся к Чунчже. – Тебе встретился по дороге монах?

Чунчжа кивнула.

– Он уступил мне свое место в повозке. Благодаря его доброте я прибыла вовремя. – Ей захотелось еще раз выразить признательность этому человеку. – Он еще здесь?

– Нет.

Мать Суволя, нахмурившись, вмешалась в разговор:

– Какие новости из Согвипхо могли заставить монаха зайти к нам в это время суток?

Юноша пожал плечами.

– Не особенно интересные. Думаю, он просто хотел убедиться, что Чунчжа добралась в целости и невредимости. – Проговорив это, Суволь шикнул на мальчугана, покачал головой и прижал палец ко рту.

Женщина пристально посмотрела на сына. Объяснение было вполне правдоподобным, и она успокоилась.

– Что ж, весьма любезно с его стороны. В следующий раз обязательно пригласи его к столу. Ох уж эти мужчины! Когда же наконец они научатся учтивости?!

Суволь, не ответив на увещевание матери, позволил малышам утащить себя со двора. Юноша случайно слышал, как его отец уговаривал монаха присоединиться к вечерней семейной трапезе, но тот с сожалением отказался. Монах объяснил обеспокоенному отцу Суволя, что ему необходимо как можно быстрее вернуться в храм – новости, которые он принес, не могли ждать: по приказу американских военных схвачены и заключены в тюрьму сотни жителей Чеджудо. Надо предупредить людей. Они должны быть готовы к худшему.

Гладя мягкое стеганое одеяло, Чунчжа удовлетворенно вздыхала, вспоминая события минувшего дня, который привел ее сюда, в спальню с шелковыми одеялами в дворянском поместье. За ужином все блюда были сервированы не на раковинах моллюсков, а на деревянных блюдах. В конце трапезы мать Суволя подала лакированные чашки с соком ягод омичжа, охлажденным кусочками льда, который Суволь и его дяди привезли с озера на вершине горы. Чунчжа впервые попробовала эту горную ягоду, обладающую сразу пятью вкусами, и окружающие посмеялись над недоуменным выражением ее лица.

Патриарх семейства Ян, дедушка Суволя, настоял на том, чтобы вынесли большой деревянный футляр, и продемонстрировал гостье его содержимое. Внутри лежал кривой меч, сделанный из сложенного тысячу раз стального листа. Это была старинная придворная реликвия, подарок последнего настоящего короля Чосона самому надежному члену королевской гвардии. Старик прослезился, описывая, как всех верных королю гвардейцев отослали и это помогло им избежать смерти от рук японцев. Чунчжа опустилась на колени, чтобы поклониться старику, который был в восторге от проявления почтительности такой хорошенькой девушкой.

После того как Чунчжа помогла женщинам прибраться в кухне, Крошка отвела ее в свинарник, где они вдвоем скормили остатки ужина хрюкающим поросятам. Девочка показала уже позевывавшей Чунчже пару своих упитанных любимцев, посулив ей одного из них.

На обратном пути в главный дом Крошка и Чунчжа столкнулись в большом дворе с Суволем. Юноша решил сделать перерыв в занятиях, чтобы подышать свежим воздухом. Пальцы его были перепачканы, на рубашке с левой стороны, над сердцем, виднелся чернильный след. Все трое устремили взгляды в сверкающее небо, выискивая созвездия. Выяснилось, что Суволь и Чунчжа любят одно и то же созвездие – семь звезд Большой Медведицы. Крошка же беспрестанно дергала девушку за руку, страстно желая показать ей комнату для гостей. Она отказалась спать с родителями, настояв на том, чтобы составить компанию Чунчже. Две ее двоюродные сестрички Принцесса и Малютка, упросили, чтобы им тоже разрешили переночевать вместе с гостьей. Кончилось тем, что Чунчжа принялась рассказывать трем маленьким девочкам историю о нищенке Симчхон, которая принесла себя в жертву морскому царю во имя того, чтобы ее слепой отец смог прозреть.

Девочки, уже знавшие эту сказку, заставили Чунчжу в красках изобразить подводный дворец. Конец истории потерялся в описаниях крабов, прячущихся за завесами из морской травы, дельфинов, запряженных в гигантские раковины, и осьминогов, следующих за своими хозяевами, точно собаки за людьми.

Наступила ночь, и пение сверчков стало громче. Чунчжа, привыкшая к убаюкивающему шелесту прибоя, обнаружила, что ей трудно заснуть в этом шуме. Наконец, уходя в свою комнату во флигеле, она заметила в главном доме освещенное окно. Вероятно, подумалось ей, это комната Суволя, где он сейчас занимается.

Осторожно закрыв за собой дверь, Чунчжа тихонько заползла на тюфяк и натянула на себя шелковое одеяло, поразившись его легкости. Девушка ожидала, что такое толстое одеяло, как здесь, окажется тяжелым, но оно окутывало ее словно ворох невесомых перьев. Рядом, посапывая, спали вповалку Крошка и две ее маленькие сестрички.

Пение сверчков становилось все громче и звонче. Чунчжа натянула одеяло на уши и перевернулась на другой бок. Она задалась вопросом, заснул ли уже Суволь, потом мысленно упрекнула себя за глупость. Тот, кто учится на паксу, будет заниматься при свете фонарей до поздней ночи. Наверное, сейчас юноша, сверяясь с книгами, водит по рисовой бумаге длинной деревянной кистью. Скорее всего, он сосредоточенно хмурится, и налобная повязка не дает его черным прядям падать на глаза.

После долгих ворочаний на тюфяке Чунчжа наконец погрузилась в глубокий, без сновидений, сон. На следующее утро ее разбудила одна из тетушек.

– Простите, что заспалась! Я и не слышала, как кричали петухи! – воскликнула Чунчжа, огорченная тем, что со стороны выглядит нерадивой бездельницей.

Она начала сворачивать свою постель. Девочек уже было не видно.

– Горный воздух повергает в крепкий сон, – сказала тетушка, – что очень хорошо, ведь ты прекрасно отдохнула перед обратной дорогой. Я принесла тебе еще мази и чистых бинтов для ног. Когда вернешься домой, подержи ступни в морской воде и высуши их на солнце. На кухне, в одном из маленьких горшочков, есть каша. Подкрепись. Крошка приведет тебе твоего поросенка.

– Спасибо вам за гостеприимство! – Чунчжа поклонилась женщине, а та улыбнулась и ушла, унося с собой постель, которую надо было проветрить на солнце и взбить, после чего убрать в пропахший камфарой деревянный сундук.

На кухне было пусто, если не считать Поси, свернувшегося калачиком в небольшом углублении возле каменного очага. Прежде чем подбежать к Чунчже, пес потянулся, выгнувшись дугой и ощетинив шерсть. Он завилял хвостом и положил лапу на колено девушке.

Темные собачьи глаза следили за каждым ее глотком. Закончив есть, Чунчжа провела пальцем по миске и протянула собранные остатки каши псу, чтобы он их слизал.

– Поси опытный попрошайка. – В дверях стоял ухмыляющийся Суволь с посохом в руке и коробом за спиной. – Я собираюсь спуститься вниз, чтобы выполнить кое-какие поручения, а заодно провожу тебя до твоей деревни. Мои родители сейчас в семейном святилище, и мама попросила меня попрощаться с тобой за них.

Чунчжу удивил внезапно нахлынувший прилив радости.

– Мне жаль, что я не смогла попрощаться с твоей мамой сама. Пожалуйста, передай госпоже Ян, что я очень благодарна ей за гостеприимство. – И девушка отвесила искренний поклон.

В кухню заглянула Крошка. Она держала в руках веревку, конец которой был обвязан вокруг шеи лохматого черного поросенка.

– Я выбрала для тебя второго из своих любимцев, потому что он немного толще, чем самый любимый мой поросеночек, который ужасно умен и слишком сильно меня любит, чтобы покинуть.

Девочка наклонилась, подняла животное и протянула его Чунчже, которую передернуло. Она отлично знала, что бóльшая часть корма черных свиней происходит из уборной.

Суволь подмигнул ей:

– Не волнуйся. Этого малыша отлучили от матери всего несколько дней назад. Он питался только объедками со стола. И пока еще не перешел на взрослую пищу, если ты понимаешь, о чем я.

Он отдал Чунчже ее бутыль из выдолбленной тыквы, теперь наполненную родниковой водой, и полегчавший короб. Забрал у младшей сестры поросенка и поставил его на землю.

– Крошка, скажешь маме и папе, что я пришлю весточку, если задержусь. Пока меня не будет, хорошенько заботься о Поси, ладно?

Девочка кивнула и, прильнув к Чунчже, обвила ее руками за талию.

– Возвращайся к нам поскорее, – попросила она.

– Если ты навестишь меня, мы вместе поищем дворец морского царя. – Чунчжа погладила Крошку по волосам.

– Обещаешь?

– Обещаю.

4

Спускаясь по горной тропе рядом с Суволем, Чунчжа изумлялась: со вчерашнего утра так много всего произошло, что казалось, будто бы это было в другой жизни. Словно изменилось что-то в ней самой, и за один день она повзрослела на целый год.

Суволь удивил девушку, эхом повторив ее мысли:

– День за днем в моей жизни ничего не меняется: просыпаюсь, учусь, работаю, ем, сплю… Но вчера все было по-другому. И сегодня тоже ощущается иначе.

Чунчжа не смогла удержаться от улыбки. Поросенок, с хрюканьем натягивая веревку, принюхивался к влажному запаху земли.

– Я хочу тебе кое-что показать. – Суволь остановился. – Да, твое возвращение домой задержится, но, думаю, тебе очень понравится. Хочешь увидеть?

– О чем ты?

– Ничего, если я не отвечу на этот вопрос? Мне хочется тебя удивить. Но я обещаю: ты останешься довольна.

– Мне так любопытно, что я вынуждена согласиться, – рассмеялась Чунчжа. – Лишь бы это не отняло слишком много времени. Я обещала маме помочь сегодня.

Юноша улыбнулся:

– Ты не пожалеешь!

Он осматривался и раздвигал посохом кусты, пока не нашел то, что искал, – узловатое вечнозеленое деревце с изгибом в нижней части ствола.

– Здесь мы свернем с большой тропы. – Суволь приподнял ветку, жестом предложив девушке поднырнуть под нее.

Они прошли несколько шагов бок о бок, после чего Чунчжа, ощутив чрезмерную близость, навязанную им узкой тропинкой, замедлила шаг, пропустив юношу вперед.

Оглянувшись и прокашлявшись, он спросил:

– Как твои ноги? Надеюсь, не беспокоят?

Его заботливость вызвала у девушки прилив благодарности.

– Повязка такая толстая, что я, наверное, смогу пройти по полю из камней и ничего не почувствовать.

– Прекрасно… Потому что если бы ноги болели, я понес бы тебя на спине. – Суволь внимательно посмотрел на нее. – Уверена, что тебе не больно?

– Совершенно уверена. – И Чунчжа продемонстрировала это, пнув ногой камень.

– Ну и отлично!

Суволь резко ускорил шаг, вынудив Чунчжу перейти на бег, чтобы не отстать. Поскольку она молчала, юноша тоже надолго прикусил язык, но в конце концов выпалил первый пришедший ему в голову вопрос:

– Все хэнё такие же сильные, как ты?

Чунчже вспомнилась худенькая девочка, игравшая с ней в «веревочку». Она зажмурилась, радуясь, что Суволь не видит ее лица.

– Мы не можем позволить себе быть слабыми.

– Давно ты этим занимаешься?

– Пять лет.

Чунчжа уставилась в спину Суволя. Какой странный юноша – интересуется женскими делами.

– В каком возрасте девочки впервые ныряют?

– Мы начинаем плавать, как только научимся ходить. Но к погружениям приступаем не раньше тринадцати-четырнадцати лет, как только тело немного обрастет жиром. Иначе в море будет слишком холодно. Вот почему ныряльщиками становятся именно женщины: мы можем продержаться в воде дольше, чем мужчины.

– Это правда? – Суволь обернулся. – Женщины действительно могут продержаться в воде дольше? Или это одна из тех старых бабушкиных сказок, которые рассказывают так давно, что все в них верят?

– Тогда почему этим занимаемся только мы? Уж конечно, не потому, что мужчины трудятся усерднее женщин!

Не испугавшись нотки раздражения в голосе Чунчжи, юноша продолжил расспросы:

– Сколько тебе лет?

Чунчже из вежливости пришлось ответить:

– Я родилась в год Овцы.

– А я – Дракон. – Суволь был явно доволен своим старшинством, что тут же сказалось на его речи: – Каково это – нырять в морскую пучину?

Переход Суволя на непринужденный тон поразил Чунчжу, которая, будучи девушкой, не могла позволить себе подобных вольностей. Она задалась вопросом, не покровительственно ли с нею обращаются, однако юноша как будто не выказывал высокомерия, и она решила благосклонно отнестись к тому, что этот юный студент говорит с нею по-дружески, и ее настроение улучшилось.

– Нырять всегда холодно и тяжело. Но весело, особенно если добыча обильная.

– И вместе с тем довольно опасно, да?

Чунчже вновь вспомнилась худенькая девочка, ее холодное синее тело, всплывшее на поверхность воды. Море, объясняла бабушка, безжалостно уничтожает непригодных.

– Это зависит от твоей судьбы и от того, благоволит ли к тебе морской бог, – глубоко вздохнула Чунчжа. – Некоторые девочки погибают при первом же погружении. А есть старушки, совершившие тысячи погружений, – на суше они едва таскают ноги, зато в море плавают проворнее всех.

Именно такой была ее собственная бабушка.

Суволь откликнулся не сразу, и Чунчжа решила, что он, вероятно, уже удовлетворил любопытство. Однако юноша задал очередной вопрос:

– Тот свистящий звук, с которым вы, хэнё, всплываете на поверхность, – для чего вы его издаете?

– Сумбисори? – «Просто издаем, и все», – подумала Чунчжа, пытаясь вспомнить, чему ее учили. – Мы производим этот звук, чтобы из легких вышел весь плохой воздух. И чтобы другие ныряльщицы знали, что мы всплыли.

Суволь остановился. Он улыбнулся, и эта улыбка преобразила изменчивые черты его лица так, что Чунчжа не могла не улыбнуться в ответ.

– Прошу тебя, не могла бы ты воспроизвести сумбисори прямо сейчас? – Он воткнул посох в землю и застыл в ожидании.

– Здесь?!

– Да! – Суволь сверкнул глазами.

Чунчжа задумалась. Этот ярко освещенный склон горы был совсем не похож на темную пучину. Сможет ли она издать такой же звук, не ощущая противодействия моря и отчаяния своего тела? «Не смогу, если этот парень будет продолжать так пялиться».

– Сначала тебе придется отвернуться, – краснея, проговорила она.

Суволь немедлительно подчинился.

– Готовься, сколько нужно, – сказал он. – Я не шелохнусь, пока ты настраиваешься.

Чунчжа закрыла глаза, втянула воздух глубоко в живот. И представила, как идет ко дну. А вокруг бурлит и завихряется море, такое же живое и огромное, как гора, на которой она стоит. Девушка вскинула руки, устремляясь вверх, к свету. Задержанное дыхание начало трепыхаться у нее в груди. И Чунчжа позволила ему вырваться наружу.

Вспорхнули с деревьев птицы, с визгом подскочил поросенок. На миг воцарилась изумленная тишина, после чего обычный для горы гомон возобновился: зажужжали насекомые, защебетали птицы, зашелестела листва.

– Ты издала крик ястреба! – Суволь обернулся, улыбаясь так широко, что глаза совсем исчезли с лица.

Чунчжа залилась румянцем.

Шагавшие по лесистому подножию Халласана юноша и девушка показались летящей над их головами вороне настолько любопытными, что она сочла их заслуживающими еще одного пролета. Однако, не обнаружив ни интересных запахов, ни блестящих безделушек, ради которых стоило бы задержаться, ворона взмыла вверх и улетела прочь, громким карканьем выражая свое разочарование.

Чунчжа вздрогнула, когда рука Суволя коснулась ее плеча. Его голос прозвучал так близко от ее уха, что она ощутила жар его дыхания.

– Взгляни. – Юноша кивнул вниз, на нежный зеленый побег, пробившийся из почвы. – Косари. – Он раскинул руки. – Это мое тайное убежище. Здесь, внизу, теплее, поэтому папоротники распускаются раньше. За час мы соберем достаточно побегов, и ты отнесешь их домой, маме. Вы сможете есть их все лето. – Юноша шагнул в курчавые зеленые заросли, присел на корточки и развернул два больших квадратных куска материи. – Один для тебя, другой для меня. – Он указал на место рядом с собой.

Чунчжа присела на корточки и подтянула к себе один из кусков ткани. Она чувствовала, как колотится в груди сердце. Почему оно стучит так громко? Вдруг Суволь тоже слышит?

– Можешь воспользоваться этим ножом. – Суволь положил нож на землю так, чтобы острие было направлено в противоположную от девушки сторону.

Неужели он спланировал все это только ради нее? В душе Чунчжи расцвело незнакомое ей дотоле чувство, нежное и доброе.

Они работали бок о бок, настолько близко, что Суволь ощущал тепло тела девушки, смешивавшееся с прохладным горным воздухом. Чунчжа слышала или, скорее, чувствовала дыхание Суволя. Ножом, зажатым в одной руке, они срезали стебли, другой рукой поднимали срезанные папоротники. По небу плыли маленькие облачка. Солнце поднималось все выше. Юноша и девушка смеялись и болтали. Квадратные куски ткани были уже полностью завалены молодыми, нежными побегами косари. Руки Суволя замерли. «Пора идти», – подумала Чунчжа. Она закрыла глаза и вздохнула, не желая уходить. Если бы можно было остаться в этом тихом зеленом уголке навсегда!

Суволь шевельнулся и придвинулся так близко, что Чунчжа почувствовала его запах. От волнения кожа у нее покрылась мурашками. Она едва могла дышать и не смела шелохнуться. Суволь нежно коснулся ее щеки пальцем. Голос юноши был так тих, что Чунчжа усомнилась, не послышались ли ей его слова.

– Когда я впервые увидел тебя на горе, то подумал, что ты – кумихо. Очень жестокая и дикая. – Он сглотнул. – А прошлой ночью, после того как мы смотрели на звезды… я никак не мог сосредоточиться. – Он провел пальцем по изгибу ее губ.

Чунчжа подняла голову. В глазах Суволя появились крошечные отражения ее лица. Как она могла всю жизнь жить у моря, не зная, что он здесь, на горе? Ее руки, задрожав, потянулись к его лицу, но тут же замерли. Чунчжа отодвинулась и стала возиться со своей охапкой папоротника. Она пыталась спрятать свой румянец.

– Прошу прощения. – Суволь отвел руку. – Это было слишком самонадеянно с моей стороны. Извини, пожалуйста. Не сердись.

Девушка покачала головой. Она испытывала не гнев, а некое другое чувство, столь же пылкое и жгучее. Что бы подумала мама? Внезапно возникшее в воображении лицо матери, искаженное душевным смятением, поразило Чунчжу.

– Ты не чувствуешь себя такой же счастливой, как я? – спросил Суволь.

Вид у него тоже был взволнованный.

Чунчжу одновременно охватили радость и ужас. Что же это за счастье, если его омрачает такая тревога? Девушка оглянулась на подлесок. Если бы их кто-нибудь увидел, что предстало бы этому постороннему взору? Пальцы Суволя, коснувшие-ся ее лица. Ее рука, поднявшаяся и застывшая на полпути. Ничего зазорного.

Чунчжа осадила юношу:

– Кто-нибудь может тебя услышать!

Искушать судьбу, шумно разглагольствуя о своем счастье или везении, – не самая хорошая идея.

Суволь рассмеялся:

– Я не слишком суеверен.

Чунчжа принужденно улыбнулась:

– Глупая я, да?

И все же она не могла унять дрожь. Не облако ли только что наползло на солнце?

Когда они связывали охапки папоротника, на девушку навалилось уныние. Даже когда Суволь взял ее за руку, она не сумела избавиться от мрачного предчувствия.

– Ты когда-нибудь задумывалась, какой жизнью хотела бы жить?

Суволь выпустил руку Чунчжи, чтобы потыкать посохом в заросли. От этого беспокойство девушки усилилось, и когда он снова взял ее за руку, она стиснула его ладонь и улыбнулась:

– Не совсем понимаю, что ты имеешь в виду.

Странный вопрос Суволя озадачил Чунчжу. Жить – значит выживать и выполнять свой долг, зарабатывать на пропитание и заботиться о своей семье. Она всегда делала то, что надо делать. Трудилась под водой, трудилась по дому, трудилась в полях, трудилась в школе… Мама говорит, что для женщины на Чеджудо жить – значит трудиться.

– Я имею в виду, хочешь ли ты быть хэнё, как твои мать и бабушка? Или не против заняться чем-то другим и прожить совершенно иную жизнь?

Эти вопросы поразили Чунчжу. Неужели Суволь полагает, что у нее есть выбор? Не желая показаться недалекой, девушка тщательно подбирала слова:

– Мама говорит, что в следующей жизни не хочет родиться хэнё. Пожалуй, я тоже.

– Я спрашиваю тебя об этой жизни, а не о следующей.

Чунчжа пожала плечами.

– В этой жизни я – хэнё, – сказала она.

Сувол, невольно зашагав размашистее, произнес:

– Семья моего отца всегда жила на горе. Никто из нас ни разу не покидал Корею. Я хочу быть первым. Я хочу поехать в Америку.

А отчего не улететь на сороке на луну?

– Почему именно в Америку?

Суволь остановился.

– Тебе известно, что в Америке людям не нужно носить или накачивать воду? Они всего лишь поворачивают металлическую ручку – и вода течет прямо к ним в дом.

Чунчжа попыталась представить себе подобное устройство, но не смогла уяснить, как оно работает, не затопляя дом.

– Клянусь, это правда. И это еще не самое удивительное: они пользуются фарфоровыми ночными горшками, подсоединенными к трубам. Закончив свои дела, дергают за ручку, и всё смывается.

– Куда?

– Я решил, что, может быть, в свинарник, – пожал плечами Суволь. – Но ясно, что нечистоты утекают куда-то очень далеко.

– Тогда что же едят их свиньи?

– В Америке так много еды, что свиней, очевидно, кормят кукурузой.

– Я тебе не верю.

Суволь вздохнул.

– Вообще-то, я завел этот разговор не для того, чтобы обсудить, чтó едят свиньи, – сказал он, – а чтобы узнать твое мнение. Ты считаешь меня сумасшедшим? Или тебе тоже хотелось бы поехать в такое место, как Америка?

Он что, предлагает ей присоединиться к нему? Чунчжа не осмеливалась в это поверить.

– И что ты будешь там делать?

– Я мечтаю изучать английский язык в одном из тамошних университетов. Это самое главное.

– Откуда у тебя так много сведений об Америке?

– Помнишь миссионеров, которые приезжали на Чеджудо?

Как же это забыть? Японские военные подняли из-за чужеземцев шум, точно у них было какое-то право возмущаться. В деревне ходили слухи, будто эти странные люди открыли школу, которую дети могут посещать бесплатно.

– Миссионеры пробыли у нас несколько дней, – продолжил Суволь. – Отец позволил мне слушать их рассказы. Они много говорили. Особенно о своем боге.

Чунчжа тоже слышала об их боге. Вся соседняя деревня целиком обратилась в христианство, примкнув к божеству, которое изгнало японцев. Их священник часто посещал деревню Чунчжи, пытаясь убедить людей, что христианский бог могущественнее всех богов Кореи, вместе взятых.

– Моя бабушка говорит, что любой, у кого есть хоть капля здравомыслия, поймет, что боги Чеджудо не позволили бы иностранному богу вмешиваться в наши дела.

– Знаешь, не все верят в богов и духов. – Суволь посохом столкнул с тропинки камень. – Некоторые полагают, что существует только физический мир.

Чунчжа от удивления выпучила глаза. В воздухе летают птицы. В воде плавают рыбы. По суше ходят люди. А в призрачном царстве грез живут духи, посещая и покидая мир людей и животных, когда им заблагорассудится.

– Как же эти люди объясняют невезение? Удачу? Совпадения? И что, по их мнению, происходит, когда мы умираем? – Девушке с трудом верилось, что такие люди существуют.

Суволь пожал плечами:

– Они думают, что когда мы умираем, то перестаем существовать. Навсегда.

Чунчжа вздрогнула. Подобным людям не хватает главного, как тому младенцу, что родился без глаз. Бедняжка из милосердия был задушен, и шаман очистил дом от скверны. Те, кто отрицает существование мира духов, – уродцы, как этот самый младенец, у них отсутствует нечто, что делает их полноценными людьми. Без духовного чутья, которое руководило бы их действиями, эти люди способны на невообразимые поступки.

Размышляя обо всем этом, Чунчжа снова ощутила укол беспокойства. Она услышала голос матери, упрекавший ее и напоминавший, что неосторожные раздумья навлекают несчастье. И девушка пробормотала себе под нос заклинание на удачу.

Вишневые деревья внизу, у шоссе, сбросили весь цвет, и на земле остались лишь потемневшие лепестки. Констебль, с которым Чунчжа познакомилась накануне, уже не охранял перевал. Его место занял худосочный мужчина без передних зубов, который, почесываясь, стал шепеляво допрашивать путников. Чунчжа пустилась в объяснения о моллюсках и поросенке, но мужчина, махнув рукой, прервал ее на полуслове:

– Хорошо, хорошо. Идите уже.

Когда сторож оказался вне пределов слышимости, Суволь выругался, напугав поросенка, который шарахнулся в придорожный кустарник.

– Ублюдки! Куражатся, оттого что американцы снабдили их оружием. Я тоже отправлюсь на танкере в Сеул и буду допрашивать каждого жителя материка, проходящего по мосту Ханган.

Чунчжа огляделась, чтобы удостовериться, что никто не подслушал гневные слова, вырвавшиеся у Суволя. Она со страхом увидела позади них на дороге приближающийся зеленый военный мотоцикл. Девушка всмотрелась в лесную чащу. Может, националистские солдаты прячутся и на деревьях? Она потянула Суволя за руку и шикнула на него.

Поравнявшись с молодыми людьми, мотоцикл замедлил ход и остановился. Прежде чем заговорить, солдат снял защитные очки.

– Вы двое, хотите прокатиться? – указал он на пустую коляску. Судя по акценту, солдат был местным. – Я еду в Согвипхо, если вам туда.

Суволь злобно уставился на молодого мотоциклиста, и Чунчжа решилась ответить за двоих:

– Я иду в деревню Одинокий Утес, которая лежит по дороге. А вот он направляется в Согвипхо.

Суволь перебил ее. Речь его была отрывистой, но вежливой:

– Зачем вы носите эту форму, господин?

Молодой солдат взъерошил свои недавно остриженные волосы. У него было потемневшее от солнца лицо, казавшееся приятным, и загрубевшие от работы руки.

– Думаешь, у меня был выбор? А где во время призыва был ты? Прятался на горе, да? – Он подмигнул Чунчже и фыркнул, точно отпустил смешную шутку. – Так хотите вы прокатиться или нет? – И ухмыльнулся, когда Чунчжа кивнула.

Суволь махнул рукой:

– Мы не желаем разъезжать на мотоциклах янки.

– Нет, желаем! – поспешила возразить Чунчжа. Она повернулась к Суволю: – Я еще не ездила на таких штуках.

– Ты не так уж много упустила. – Юноша скрестил на груди руки.

Чунчжа нахмурилась:

– Возможно, нам придется брести несколько часов, прежде чем на дороге появится кто-нибудь еще.

– И прекрасно. Я предпочел бы пройти весь путь пешком.

– Ну а я нет!

Девушка поставила короб на пол коляски и наклонилась, чтобы поднять визжащего поросенка. Суволь, кипя от злости, наблюдал за тем, как она вместе с коробом и поросенком устраивается в коляске. Мотоциклист вручил Чунчже запасные защитные очки и, взглянув на Суволя, пожал плечами.

– Если поедешь с нами, тебе придется сесть у меня за спиной и закрыть глаза. Решай.

Когда стало ясно, что Чунчжа собирается уехать без него, Суволь в самый последний момент все-таки оседлал мотоцикл. Однако вместо того, чтобы обхватить мотоциклиста за талию, как было велено, предпочел взяться за спинку сиденья.

Молодой солдат, перекрывая рев мотора, крикнул Суволю, кивнув на коляску:

– Твоя младшая сестренка, верно?!

Ответ Суволя утонул в грохоте, но мотоциклист услышал то, что хотел.

– Надо сказать, я тебя понимаю. Мне это знакомо. Она миленькая. Как думаешь, ей понравится парень вроде меня?

– Сомневаюсь.

– Типичный старший брат. Не слишком-то рьяно ее опекай. Ты ведь не хочешь, чтобы она осталась в девицах! – Мотоциклист покосился на Чунчжу, чья радостная улыбка побудила его поддать газу и прибавить скорость. – Ей быстрая езда по душе, верно?

Суволь, невольно ухватившись за солдата, когда мотоцикл рванул вперед, сжал парня словно в тисках.

– Полегче, охрабан, – передернул плечами тот. – Чтобы управлять этой штуковиной, мне необходимо дышать. Что тебе вообще понадобилось в Согвипхо?

– У меня там дела.

– Это может означать что угодно. – Мотоциклист снова покосился на Чунчжу. – Позволь ради твоей сестры дать совет. В городе сейчас не очень спокойно. Лучше бы тебе держаться подальше. Но учти: я этого не говорил. И вообще, ты меня не видел, и я вас не подвозил. Соображаешь, о чем я?

Суволь сглотнул.

– Что происходит? – Он надеялся, что монах на горе ошибся.

– Коммуняк берут под стражу и допрашивают.

– А как определяют, что это коммуняки?

– А у нас свои способы. В большинстве случаев это можно выяснить, просто взглянув человеку в глаза.

– Сдается мне, метод не слишком точный.

– Именно так говорят коммуняки. Ты ведь не коммунист, а? Иначе мне придется сообщить про тебя куда следует.

– Я такой же уроженец Чеджудо, как ты. И она. – Суволь указал локтем в направлении коляски.

Молодой солдат взглянул на Чунчжу и снова поддал газу.

– Твоя сестра слишком хорошенькая, чтобы быть коммунисткой, так что, полагаю, ты тоже не коммунист.

Мотоцикл с ревом умчался прочь, а Чунчжа еще какое-то время удивленно качала головой. Суволь, отказавшись от предложения подбросить его до города, поклонился молодому человеку и поблагодарил его за совет, однако вид у него был встревоженный. Чунчжа тем временем, прощаясь, расхваливала чудо-машину, которая так быстро домчала их до деревни:

– Я не могу поверить, что мы уже здесь! Чудеса, да и только! Спасибо вам, господин!

Суволь был слишком поглощен своими мыслями, чтобы принимать участие в прощальном разговоре. Чунчжа объясняла мрачное настроение юноши заигрываниями мотоциклиста, который осведомился, как ее зовут, и, лихо подмигнув, обещал вернуться, чтобы снова покатать ее. Девушка уже собиралась ответить, но Суволь ее опередил:

– Я – Ким Докмун, а ее зовут Ехвá. Вообще-то мы не отсюда. Мы живем у перевала, где вы нас подобрали. Везем папоротники для продажи местным хэнё.

Он развязал один из матерчатых свертков и продемонстрировал его содержимое.

– Почему ты соврал этому парню? – спросила Чунчжа после того, как мотоциклист уехал.

– Потому что не стоит называть свое настоящее имя солдату, если можно этого избежать. Никогда не знаешь, как используют эти сведения.

Бабушка и мама согласились бы с ним.

– Я не подумала. Спасибо тебе. А почему ты сказал ему, что мы брат и сестра?

– К счастью для нас, он сам так решил.

Молодые люди двинулись от шоссе к деревне, время от времени замедляясь, так как Чунчжу тянул за собой поросенок, упорно стремившийся обнюхать каждое растение. Некоторые прохожие бросали на Чунчжу странные взгляды, которые девушка приписывала тому, что ее сопровождает незнакомый парень. Когда они дошли до каменного бассейна в центре деревни, Суволь предложил остановиться, чтобы он мог наполнить свою бутыль из выдолбленной тыквы.

Чунчжа сделала долгий глоток из ковша и передала его Суволю. Поросенок потянул ее за собой, и она посмотрела вниз, чтобы утихомирить его. А когда снова подняла взгляд, ей в лицо был выплеснут полный ковш воды. Захлебываясь, Чунчжа стала протирать глаза. Наконец открыв их, она увидела, что Суволь ухмыляется.

– Ты собираешься кататься на быстром мотоцикле с каждым солдатом, сестренка?

– Только с твоего разрешения, охрабан!

Произнеся последнее слово, Чунчжа облила Суволя водой из ведра, а тот в ответ выплеснул на нее еще несколько ковшей. Оба насквозь промокли и громко хохотали, и тут к ним, заламывая руки и причитая, подбежала одна из деревенских старух.

– Чунчжа, живо беги домой! Тебя ждет мама! – крикнула она. – Случилось нечто страшное!

Улыбка сползла с лица Чунчжи. Оправившись от первого потрясения, она бросилась бежать по пыльным улицам, таща за собой перепуганного поросенка. Суволь устремился за ней; длинные ноги позволили ему скоро нагнать девушку. Чунчжа тяжело дышала, взгляд ее обезумел. Юноша забрал из ее рук поводок, на конце которого визжал поросенок.

У дома Чунчжу караулила группа хэнё в мокрой одежде, окруженная кудахчущими курами.

– Наконец-то ее дочка явилась!

– Она успела?

– Быстрее, быстрее!

Дверь дома распахнулась, заставив женщин умолкнуть, и на пороге показалась бабушка.

– Что случилось?! – бросилась к ней Чунчжа. – С мамой все в порядке?

С ее волос на крыльцо капала вода. Суволь помог ей снять короб.

Пожилая женщина взглянула на юношу и поросенка, затем посмотрела вниз, на темную лужицу воды, натекшую им под ноги. Ничего не сказав, она втащила внучку внутрь и захлопнула за собой дверь.

Во внезапно наступившей полутьме Чунчжа точно ослепла. Она зажмурилась, а бабушка втолкнула ее в комнату, служившую всей семье спальней.

На мамином тюфяке лежала женщина, которую девушка не узнала. Рядом с ней, прижавшись друг к другу и заходясь рыданиями, сидели младшие сестра и брат Чунчжи. Седовласая женщина перебирала в руках четки. Маленькая девочка трясла над распростертым телом погремушкой.

Когда шаманка почувствовала присутствие Чунчжи, она прекратила священнодействовать и жестом велела ей приблизиться.

Чунчжа, мотая головой, упала на колени. Это распухшее лицо принадлежит не ее матери. На маминой подушке покоится голова незнакомки.

Прозвучал голос бабушки, чересчур громкий:

– Твоя старшая, Чунчжа, вернулась.

Эта незнакомка не могла быть матерью Чунчжи. На тюфяке лежало какое-то усохшее, покрытое синяками создание. Мама никогда не ложилась днем. Мама никогда не болела. Чунчжу затрясло. Незнакомка попробовала открыть опухшие глаза. С окровавленных губ сорвалось одно-единственное слово:

– Чунчжа…

Бабушка подтолкнула внучку локтем:

– Отвечай, живо!

Чунчжа опять замотала головой, пытаясь подняться, отшатываясь от лежавшей на полу самозванки. Бабушка потянула ее вниз. Прежде чем накрыть рукой Чунчжи руку женщины, она вытерла влажную ладонь девушки о свою одежду.

Женщина на тюфяке кашлянула. На губах у нее выступила розовая пена. Глаза незнакомки были устремлены на нечто за плечом Чунчжи. Девушка оглянулась, но ничего не увидела.

Женщина крепко сжала руку Чунчжи своими пальцами.

– Поросенок?

Это был голос матери. Ошибки быть не могло. Чунчжу захлестнул ужас.

– Я… п‑привела хорошего, жирного. Он на улице.

Девушка с трудом сдержала рвоту. Она растирала руки матери, которые на ощупь казались ледяными. Та снова сжала ее пальцы. Нет, всё, безусловно, закончится хорошо. В маминых руках еще столько силы.

– Славная девочка… – Голос женщины стих, и глаза ее закрылись.

Чунчжа затрясла мамину руку, по-прежнему сжимавшую ее пальцы.

– Мама! – пронзительно вскричала она.

Та опять открыла глаза. И посмотрела на Чунчжу так, словно хотела сказать что-то еще, но с ее губ не сорвалось ни звука.

Рука, которую держала Чунчжа, обмякла.

Увидев выходящих из дома Чунчжи седовласую женщину и девочку, Суволь остановил их.

– Что происходит? С матерью Чунчжи все в порядке?

Шаманка покосилась на стоящую рядом с ней девочку. Девочка устремила на Суволя невидящий взгляд, ее черные глаза блестели. Она наклонила голову набок.

Наконец седовласая шаманка произнесла:

– Ее мать была изувечена.

– Во время погружения?

Прежде чем ответить, седовласая женщина оценивающе посмотрела на юношу.

– Остальные принесли мать девушки домой. – Она кивком указала на ожидающих женщин, которые стояли неподалеку, безмолвные, точно каменные.

– Не следует ли вам вернуться в дом? Чтобы помочь?

Шаманка отдала четки, ножи и погремушки девочке, и та положила их в корзинку. Женщина устремила глаза ввысь, на небо над крытой соломой хижиной. Внезапный порыв ветра всколыхнул деревья. Шаманка повернула седую голову и прислушалась. В доме кто-то заголосил.

Когда толпа хэнё, пронесясь мимо Суволя, хлынула внутрь, тот ошеломленно заморгал. Он двинулся следом за женщинами, но тут же, вспомнив о поросенке, задержался, чтобы привязать животину к забору.

Седовласая шаманка коснулась его руки.

– Ты родич? – спросила она.

Он помотал головой:

– Нет. Я помог довести поросенка.

– Не родственник… – Старуха с интересом изучала Суволя. – Но в тебе течет та же кровь.

– Не понимаю. – Юноша подумал о своей матери – уроженке материка, всегда боявшейся шаманок с Чеджудо.

Седовласая женщина схватила Суволя за руку, понуждая выслушать ее.

– Держись подальше от горы, – сказала она.

– Не могу. Халласан – мой дом.

Шаманка отпустила его руку. Больше она ничего не могла поделать, ибо не все истины можно поведать. Вместо этого она благословила юношу, а девочка, стоявшая рядом с ней, молча наблюдала.

Один за другим жители деревни приходили в скорбный дом с едой и аккуратно складывали свои приношения на крыльце. Пока кишечник еще не оправился после потрясения, пища должна легко проскальзывать внутрь и усваиваться: жидкие супы, каши, подливки. Позднее приношения станут более соблазнительными, дабы разжечь притупленный печалью аппетит: появятся лоснящаяся от жира жареная макрель, маринованные в соевом соусе и меде побеги черемши, приготовленные на пару морские ушки и мидии. Чунчжа послушно подавала эти блюда бабушке, брату и сестре. Младшие уже снова улыбались, набитые животы отвлекали их от тоски по матери. Но Чунчжа могла проглотить лишь несколько кусков. Свои объедки она отдавала повизгивавшему от удовольствия поросенку.

После трехдневного траура Чунчжа с бабушкой вновь пришли на берег. Другие ныряльщицы уговаривали обеих отдохнуть подольше, беспокоясь, что их горе слишком тяжело. И обещали делиться своим уловом. Бабушка отмахнулась от их опасений. У Чунчжи очень бледные щеки, она заметно похудела. Подводная пучина притупит любую скорбь. Старуха рассудила и пришла к выводу: пускай тогда уж морской царь заберет свою десятину – всё лучше, чем смерть от горя. И тем не менее она молила о пощаде.

Они много ныряли – это был способ хоть как-то возместить потерю.

Ночью, после того как Чунчжа заснула, бабушка сидела рядом и пела, пытаясь облегчить страдания девушки. Каждое утро она задавала внучке один и тот же вопрос. Всякий раз Чунчжа давала один и тот же ответ:

– Ничего, хальман. Мне вообще ничего не снилось.

Вместо нее о своих снах принялись рассказывать младшие дети, Чжин и Гончжа; их звонкие голоса перекрывали монотонную речь Чунчжи.

– Мне снилось, что я выросла большая-пребольшая, – объявила Гончжа. – Сделалась ростом с дом и носила его на себе вместо платья. Моя голова пробила крышу, а руки торчали из окон. Я стала высокой, как дерево!

Бабушка кивнула, не сводя глаз с Чунчжи.

– Двенадцать – самый подходящий возраст для снов, в которых растешь. Значит, твое детское тело готовится к превращению в женское. Этот сон приснится тебе еще несколько раз. Как только твое тело изменится, сон перестанет к тебе приходить.

Настал черед Чжина.

– А мне приснилось, что я лечу, как птица! – воскликнул он. – Когда я подпрыгивал вот так и поднимал руки, то взмывал в воздух. И в небе я нашел омман. Она тоже парила, и я полетел за ней. Мы вместе улетели в сторону горы.

Бабушка погладила мальчика по волосам.

– Ты помнишь, куда вы с мамой направились?

Чжин на мгновение задумался.

– Мы улетели из деревни и полетели над горой. Я не знаю, куда я направился. Но когда я там очутился, омман со мной уже не было.

– Так и должно быть, – кивнула бабушка. – Твоя мама теперь обитает в мире духов, а ты еще слишком мал, чтобы быть с ней. Прежде, чем ты сможешь с ней воссоединиться, тебе придется закончить эту жизнь здесь.

– Но что означает мой сон?

– Вскоре ты отправишься в путешествие.

– Правда? – встрепенулся Чжин.

Бабушка покосилась на старшую внучку. Чунчжа носила оставшуюся после завтрака посуду на кухню, где протирала ее песком, а потом ополаскивала. Пожилая женщина наклонилась к внуку.

– Никому не рассказывай об этом сне. Такой прекрасный сон нужно оберегать от злых демонов.

Чжин кивнул. Тотчебби вечно воровали его любимые камешки и палочки и перепрятывали их, чтобы не дать с ними играть. Он был умный мальчик и умел хранить тайны.

5

Чунчжа вздрогнула и проснулась. Светил полумесяц. Прислушавшись к дыханию окружающих ее родных, она начала понимать, где находится: дома, в деревне, на своем напольном тюфяке. Рядом лежала бабушка, по бокам от которой спали Чжин и Гончжа. Девушка закрыла глаза, стараясь не проснуться окончательно. Ей хотелось еще немного поплавать в этом тихом месте, где все, что она хотела забыть, казалось далеким, – на окраине памяти. Но она была не в силах остановить набегающие волны своего беспокойного разума.

Луна, сияющая в ночном небе, и неумолчный хор сверчков. Живительная сладость горного источника. Белые пальцы Суволя на фоне зеленых папоротников. Испачкавшая мамины носки алая кровь, становящаяся бурой.

Чунчжа свернулась клубочком, пытаясь выдавить эти ощущения из своего тела.

Боль в груди вытолкнула ее из постели, оторвав от теплых тел спящих. Она ощупью, на четвереньках поползла по неровному деревянному полу. Мамины домашние обязанности теперь достались ей. Пора разводить огонь и варить кашу на завтрак.

В то утро, когда она заняла место матери, Чунчжа лежала в постели, объятая дремой, пока не вспомнила, что мама собирается в горы. Она вскочила, побеспокоив бабушку, которая что-то пробормотала, и бросилась к матери на кухню. Пока девушка подбрасывала в огонь хворост, мама налила в черный котелок с оставшимся от ужина пшеном воды. Помешивая кашу, Чунчжа молила мать отпустить ее на гору. Та, качая головой, добавила в кашу яйца и мелко нарезанный зеленый лук.

Одеваясь в темноте, Чунчжа остро ощутила свою утрату, дотронувшись до маминой домашней одежды и головной повязки. Ей хотелось закутаться в слабеющий аромат матери. Впервые увидев ее в этом наряде, бабушка вздрогнула и пробормотала что-то насчет квисина. Но она была слишком практична, чтобы позволить хорошей одежде лежать без использования, и разрешила внучке завладеть вещами покойной дочери.

Чунчжа всегда знала о своем поразительном сходстве с матерью. Однако и представить не могла, что ей так скоро придется занять мамино место. Если судьба человека действительно написана у него на лице, как вечно твердила бабушка, чем это обернется для Чунчжи? А для младших брата и сестры с их круглыми лицами, широко распахнутыми глазами и пухлыми губами, – точных копий отца?

Отец бросил их, когда Чунчже было двенадцать лет, и с тех пор о нем почти не упоминали. Мама полностью вычеркнула его из жизни, дав детям фамилию своей матери. Но недавно бабушка снова заговорила о нем, раскрыв неизвестные детям секреты. Только вчера она рассказывала, что их отец вырос на материке, недалеко от большого города Сеула, где слишком холодно для мандариновых деревьев.

– Горожане не должны заключать браки с селянами, а горцы – с жителями побережья, – поучала бабушка. – Слишком большая разница! Посмотрите, как вышло у ваших родителей!

Мама могла выбрать любого мужчину. Бабушка похвалялась, что их тянуло к ней, хотя она и не считалась признанной красавицей. Лицо у нее было слишком худое, рот слишком широкий, а подбородок свидетельствовал об упрямстве. Но Сукчжа производила впечатление: высокая, с длинными, красивой формы конечностями. К тому же она была одной из лучших хэнё – женщиной, стоящей двух мужчин. Бабушка говорила, что самое красивое в ней – светло-карие глаза: «Цвета темного меда. Глаза духа, хотя она прожила недостаточно долго, чтобы духи попали в поле ее зрения».

Сукчжа отвадила стольких поклонников, что к тому времени, как ей исполнилось двадцать шесть, ни один мужчина не осмеливался к ней подступиться. За то, что она погубила так много надежд, односельчане прозвали ее каменной девой. Одним летним днем, приехав в Согвипхо, мама приметила на пристани отца.

– Красивый мужчина, – вспоминала бабушка. – Такой привлекательный, что каждая женщина, которой он попадался на пути, пыталась его соблазнить. Ваша мама решила, что он достанется ей. Он был окружен глупо хихикающими женщинами, и все они бросали на него зазывные взгляды. Ваша мама, слишком гордая и слишком хитрая, не пожелала присоединяться к этой жалкой компании. Она скинула с себя верхнюю одежду и встала на причале в своем костюме для ныряния. Ее распущенные волосы развевались на ветру. Ваш отец сразу заметил ее, поскольку она была единственной женщиной, не обращавшей на него внимания. Сукчжа делала вид, что изучает что-то под водой. И, почувствовав, что он наблюдает за ней, прыгнула в воду. Нырнула в глубину, глаза слепило солнце, пальцы ощупывали дно. Она сказала себе: «Если я найду морского ежа, то принесу его этому красавчику. Если он съест ежа, то станет моим». У причала неоткуда взяться морским ежам. Там очень мелко, и вода чересчур мутная. Но морской царь, должно быть, пребывал в игривом настроении, потому что пальцы Сукчжи нащупали-таки колючий шарик. Когда ваша мама вынырнула на поверхность, ваш отец наклонился над водой и протянул ей руку, чтобы помочь выбраться из воды. Ухватилась ли она за нее? Разумеется, нет. Вместо этого она посмотрела ему в глаза, показала морского ежа и проговорила: «Съешь и скажи мне, какой у него вкус».

Оставаясь в воде, Сукчжа наблюдала за тем, как он пытается вскрыть колючее создание. Смеялась, когда иглы ранили его до крови и исторгали у него проклятия. И все же красавчик не сдавался. Наконец одна из женщин сжалилась над ним и принесла ему черный камень. Ваш отец раскроил ежа одним ударом, обнажив его нутро. Достал оранжевую мякоть, положил ее в рот и проглотил. «Так какой у него вкус?» – повелительно спросила ваша мама. «У него вкус свадьбы!» – воскликнул он.

После недолгого ухаживания они поженились. И поначалу были очень счастливы. Однако ваш изнеженный, выросший в городе отец не приспособился к жизни у воды. Он был ужасным рыбаком. Из-за того, что семью содержала Сукчжа, терзавшие ее мужа угрызения совести уничтожили его любовь к ней. Он сделался слабым, ведь чтобы быть сильным, мужчине необходима гордость. Однажды ваш отец сел в лодку, сказав, что собирается поймать соллани. Он уплыл, насвистывая какой-то мотивчик, и домой уже не вернулся. Сначала мы думали самое худшее – что он погиб в море. Но когда его лодка нашлась, купивший ее человек поклялся, что заплатил справедливую цену. По его словам, этих денег хватило, чтобы ваш отец купил билет в один конец до материка.

Когда Чунчжа открыла дверь кухни, чтобы принести хвороста, то увидела лежавший на крыльце круглый сверток, похожий на переросший гриб. «Еще одно запоздалое траурное приношение», – подумала девушка. Ей надо было сначала развести огонь и вскипятить немного воды, прежде чем решать, подавать ли подаренную еду на завтрак или отложить ее на потом.

Выбирая между спичками и огнивом, девушка сердито отмахнулась от воспоминания о зажигалке Суволя. Каждый раз, когда юноша наведывался в деревню, ей удавалось избегать встречи с ним, отговариваясь трауром. Чунчжа выбрала огниво. На дворе почти лето, зачем тратить лишнюю спичку. Когда девушка высекла искру, сухая трава под черным железным котелком занялась. Прежде чем раздуть пламя, Чунчжа подбросила горсть щепок. Зевая, она изучала содержимое кухонного шкафа, удивляясь, почему ей так хочется есть. Спохватившись, девушка вспомнила о приношении на крыльце.

Она положила сверток на каменную плиту рядом с очагом. Размотала несколько слоев тряпок, аккуратно скатав их, чтобы вернуть владельцу. Когда под ними показался глиняный горшок, на котором стояла накрытая крышкой деревянная миска, сердце у нее екнуло. Ей знакома только одна семья, которая может позволить себе такую посуду. Снимая крышку с миски, Чунчжа затаила дыхание. В миске лежала щедрая порция косари.

Девушка едва удержалась, чтобы не выбежать на улицу – посмотреть, есть ли там кто-нибудь. Как можно думать о Суволе, будучи в трауре по матери? Она упрекнула себя за глупые, эгоистичные мысли, которые заставляют ее уклоняться от своих обязанностей. Если бы на гору отправилась мама, в тот день она не пошла бы на берег. Хотя бабушка настаивала на том, что мамина судьба была предопределена еще до ее рождения, Чунчжа не могла не размышлять о своей роли в этом несчастье. Она захотела занять место матери, и боги, наперекор себе, позволили ей это.

Чунчжа сняла крышку с горшка. Вокруг распространился аппетитный запах тушеной курятины, который сразил ее наповал. Не стерпев, она оторвала крылышко и впилась зубами в нежную мякоть. Девушка жадно, как человек, хватающий ртом воздух, поглощала мясо. С каждым проглоченным куском она ощущала себя все менее воздушной и более плотной, точно до этого пребывала на грани исчезновения.

Чунчжа добралась до крошечных костей и дочиста обсосала их, после чего снова заглянула в горшок. Подливка из-под курицы была сдобрена плодами унаби, чесноком, имбирем и волокнистым женьшеневым корешком. Она налила в большую раковину из-под моллюска подливку, удалив из нее часть клейкого риса, которым была нафарширована курица. Оторвала еще одно крылышко.

Девушка вынесла еду на крыльцо кухни. На сей раз она ела медленно, смакуя подливку и нежное мясо. Закончив, поставила импровизированную миску на стол и поковыряла в зубах деревянной щепочкой, наблюдая за кружащими в небе морскими птицами. Затем ее внимание переключилось на мамин огород, где между колючими молодыми огурцами и стрелками чеснока пробивались маленькие зеленые ростки. При маме на грядках не было ни единого сорняка. Чунчжа опустилась на колени, чтобы выполоть растения-захватчики. Оттого, что она скребла почву руками, с корнем вырывая все лишнее, под ногтями у нее стало черным-черно.

Когда ее исступление утихло, грядки сделались аккуратными и чистыми, совсем как у мамы. Чунчжа снова ощутила голод и вернулась на кухню. На сей раз она вытащила из куриной утробы начинку из клейкого риса, добавила в миску, сделанную из раковины, косари, после чего снова отправилась на крыльцо.

– Не курятиной ли здесь пахнет? Или я сплю? – На пороге, почесывая плечо, стояла бабушка.

– Это фаршированная курица, хальман, тушенная с унаби и женьшенем. В начинку добавлены каштаны.

– Что? Кто ж это так расщедрился? – Пожилая женщина догадалась, что это блюдо стряпала не уроженка Чеджудо.

Столь вычурный и дорогой способ приготовления тушеной курицы предпочитали обитатели материка.

– Это от семьи Ян с фермы «Дом в облаках», – объяснила Чунчжа, которая не сомневалась в этом после того, как попробовала папоротник.

– Ну разумеется. Само собой. Твоя мама дружила с женой старшего сына. – Старуха жестом велела Чунчже оставаться на месте, а сама заглянула в горшок.

Почти половина курицы уже съедена. Выходит, блеск в глазах Чунчжи ей все-таки не померещился. Коли вернулся аппетит, значит, человек оправился.

– Когда я привела поросенка домой, со мной явился старший внук. Это косари на вкус в точности такое же, как то, что я ела у них в доме.

Бабушка попробовала немного.

– Довольно вкусно, – неохотно признала она.

Чунчжа поставила пустую миску на столешницу.

– Думаю, сегодня надо постирать постельное белье, – заявила она. – День будет довольно жарким, и одеяла быстро высохнут.

Пожилая женщина пристально посмотрела на внучку, с момента трагедии не замечавшую подобных мелочей.

– Тебе снова начали сниться сны, верно?

Чунчжа кивнула.

Бабушка села на корточки и похлопала по полу рядом с собой:

– Садись и расскажи мне, чтó помнишь.

Она взяла Чунчжу за руку. Кожа у старухи была прохладная и сухая, как береста. Прежде чем ответить, девушка ласково сжала ее пальцы.

– В моем сне я была замужем за морским царем. Две его придворные дамы были нашими дочерьми. Под водой все было странное и чужое. Я не очень хорошо понимала язык рыб, но обитала в доме размером с дворец и была очень богата.

Бабушка хмыкнула в знак того, что внимательно слушает.

– Я много лет вела под водой безбедную, счастливую жизнь. Но по-прежнему испытывала тоску по деревне. Когда я уже не могла ее выносить, то упросила морского царя позволить мне навестить тебя и маму. Он спросил, почему я, живя у него в такой роскоши, хочу вернуться в столь убогое место. Я ответила, что хочу полакомиться мандаринами, ведь в море нет ничего подобного им по вкусу. Морской царь пожурил меня за неблагодарность, но исполнил мое желание. Он положил мне в рот розовую жемчужину и велел проглотить. Сказал, что, когда придет время возвращаться, жемчужина приведет меня обратно.

Бабушка пальцами пощупала пульс Чунчжи: его биение было энергичным и ровным. Девушка описала, как уплыла из дворца навстречу солнцу.

– Добравшись до поверхности, я проснулась. А потом встала с постели, отправилась на кухню и нашла тушеную курицу. – Чунчжа повернулась к бабушке. – Значит, это был никчемный, пустой сон?

Старуха, опираясь на плечо Чунчжи, поднялась.

– Сдается мне, этот сон вещий.

– Что он означает?

– Что ты выйдешь замуж за богача, уедешь далеко-далеко и родишь двух дочерей.

– Но именно это и произошло во сне.

– Иногда то, что происходит во сне, совпадает с его толкованием.

– Но откуда ты знаешь? Вдруг этот сон означает нечто иное?

Бабушка пожала плечами:

– Единственный способ узнать наверняка – прожить свою жизнь и выяснить это.

Пока Чунчжа таскала с колодца ведра с водой, Гончжа поддерживала огонь под железным котлом. Чжин помог бабушке вынести из дома постельное белье и одежду.

– Какой смысл стирать, если потом все снова испачкается? – ныл Чжин.

– Какой смысл есть, если потом снова проголодаешься? Или просыпаться, если потом снова заснешь? Пожалуйста, не говори глупостей, иначе твой рот научится твердить только чепуху. – Старуха шлепнула внука по голым ногам выбивалкой, которой выбивала пыль из одеял, висевших на деревянной раме. – Снимай-ка одежду! Мерзкие японские букашки. До того, как появились эти собаки, на Чеджудо не было ничего подобного.

Чунчжа опустила в кипящий котел золу и щелок. Она вспомнила, как в детстве бегала голышом, совсем как брат и сестра, пока мама и бабушка кипятили одежду. В теплую, солнечную погоду купалась в океане, скребла тело пригоршнями мокрого песка, а потом бежала домой ополаскиваться.

После того как одежду разложили на песке для просушки, Чунчжа подошла к бабушке, которая заплетала Гончже косы. Неподалеку дожидался Чжин с чисто выбритой головой, рядом с ним на земле валялась кучка состриженных волос.

– Всё, Гончжа. Отправляйтесь на берег мыться. Чжин, бросай волосы в огонь! Держитесь левее больших скал и не заходите слишком далеко. Усерднее скребите кожу!

Двое ребятишек умчались, и бабушкины наставления прекратились.

Старуха похлопала по земле перед собой:

– Твоя очередь, Чунчжа.

Она принялась расчесывать Чунчже волосы, щурясь и рассуждая:

– Разве не любопытно, что сейчас, в старости, я могу разглядеть любую песчинку? А эти огромные деревья и валуны сделались нечеткими, и нынче я едва различаю горы и холмы.

Чунчжа ничего не отвечала, лишь вполуха слушая бабушку, которая теперь похвалялась острым зрением, которое было у нее в юности. После того как воспоминания увлекали старуху в прошлое, она долго пребывала там, прежде чем возвратиться в настоящее.

– …Вот так я и обнаружила первую устричную отмель, которая привела меня ко второй. В награду за мое острое зрение море купило мне этот дом. А нынче даже мой главный дар слабеет, как и остальное тело. Айгу! Если бы не сила духа, присущая семейству Го, думаю, я бы уже и пальцем не шевельнула.

Следующие бабушкины слова подействовали на Чунчжу так, точно ее окатили ведром ледяной воды.

– Скоро приедет ваш отец, чтобы забрать твоих брата с сестрой. – Старуха говорила тихо, чтобы ее не подслушали. – Они будут жить с ним и его новой женой.

– Что?! – Чунчжа попыталась было обернуться, но бабушкин кулак крепко сжимал ее волосы. – У отца новая жена? Откуда тебе известно?

Пожилая женщина вздохнула.

– Я ему написала. Разумеется, у него была другая. Этот человек слишком слаб для самостоятельных поступков.

– Почему он увозит только Чжина и Гончжу? Почему не меня?

Сначала мужчина осведомился только про сына. Старуха написала ответ, настаивая, чтобы он взял к себе и младшую дочь. Иначе, обремененная заботами о сестре и бабушке, Чунчжа никогда не найдет подходящего мужа. С таким же успехом он может собственными руками столкнуть обеих своих дочерей с обрыва.

– Ты достаточно взрослая и можешь позаботиться о себе. И ты нужна мне здесь, чтобы похоронить меня как полагается.

Бабушка разделила волосы Чунчжи на три части и умастила каждую прядь ароматическим маслом, после чего заплела косу.

– Я не уехала бы с Чеджудо, даже если бы отец умолял меня! – задрожав, воскликнула Чунчжа. – Чжину и Гончже не обязательно уезжать, верно? У нас есть дом, и я зарабатываю достаточно, чтобы прокормить нас всех! – Чунчжа была уже на пути к тому, чтобы войти в число лучших хэнё, как ее мама и бабушка.

Старуха обмотала конец внучкиной косы куском бечевки, наклонилась, чтобы потуже затянуть узел зубами, и только потом ответила:

– Он приедет недели через две, когда начнутся высокие приливы.

– Откуда?

– Из Пусана, где теперь живет.

Должно быть, отец познакомился с новой женой во время поездки за припасами на материк. Чунчжа вспомнила его последнюю поездку, из которой он вернулся гораздо позднее, чем ожидалось. Когда же приехал домой, мама отказалась с ним разговаривать, и в маленьком домике воцарилось гнетущее молчание.

– А Гончжа и Чжин знают?

– Чжин знает, что куда-то поедет, и только. Ты можешь сама сообщить Гончже, или же это сделаю я. Решай сама.

– Я сообщу, – ответила Чунчжа. – Скажу им, что они должны остаться, что им не нужно уезжать.

Бабушка положила руки на плечи Чунчжи.

– Твой отец обещал отправить их обоих в школу. А у тебя есть такая возможность? И подумай о себе. Какой мужчина согласится взять к себе брата и сестру жены? Ты не сможешь выйти замуж, пока они не уедут. Тебе и впрямь хочется остаться в старых девах?

Чунчжа опустила взгляд и закусила губу.

Утренняя стирка лишила старуху сил, и она ушла в дом отдохнуть. Чунчжа развесила выстиранные одеяла на двух деревянных рамах, после чего разложила под ними угли, посыпав их песком. Поднимающийся жар выпарит оставшуюся грязь, не спалив ткань. Когда с другой стороны их прогревало солнце, толстые стеганые одеяла быстро высыхали и приятно пахли.

Девушке вспомнилась ночь, проведенная на ферме «Дом в облаках». Там чистых одеял хватало и для гостей. Ей дали шелковое одеяло, такое легкое, что ее встревожило, не замерзнет ли она, но оно оказалось на редкость теплым. Бабушка объяснила, что хотя шелковая набивка легче, в то же время она более теплая, когда холодно, и более прохладная, когда жарко. «Даже во сне богачи избавлены от тяжких забот остального мира», – усмехнулась она.

Чунчжа пыталась представить свою жизнь на горе вместо побережья. Станет ли ее кожа мягче и белее, если она будет каждую ночь спать под шелковыми одеялами? Надоест ли ей косари и соскучится ли она по соленому привкусу моря? Вместо того чтобы делать приношения воде, она будет зажигать свечи и благовония в честь горы.

Блуждающим мыслям Чунчжи положил конец крик, донесшийся с улицы:

– Эй, ты! Это дом хэнё Го Сукчжи?

На дороге стоял мужчина, размахивая посохом, чтобы привлечь внимание девушки.

– Да, это дом хэнё Го Сукчжи, – кивнула Чунчжа, сощурившись на полуденном солнце.

Незнакомец неторопливо направился к ней. Однако, не доходя, остановился, чтобы поправить съехавшую набок шляпу. Но в тот миг, когда он сделал еще шаг, порыв ветра сорвал шляпу с его лохматой шевелюры.

Чунчжа едва сдержала улыбку, признав констебля, охранявшего горный перевал. Она почти ждала, что с его бороды посыплется вишневый цвет.

– Я обошел все свинарники между Мосыльпхо и Согвипхо в поисках хэнё Го Сукчжи. Неужто наконец нашел? – проворчал он, возвращая на место злополучную шляпу.

Констебль бесцеремонно приблизился, чтобы рассмотреть Чунчжу. От него несло табачным дымом. Он казался выше, чем ей запомнилось, и с сильно всклокоченной бородой.

– Точно. Ты та самая девица, которая пыталась прокрасться мимо меня, не заплатив пошлину. Веди-ка меня к своей матери, этой превосходной поварихе. – Чтобы смягчить свою грубость, он добавил: – Пожалуйста.

– Не могу, господин.

– Это еще почему?! – Констебль выпятил грудь.

Голос Чунчжи задрожал:

– Этой весной мама умерла.

Мужчина замялся:

– Ты шутишь, да?

Чунчжа помотала головой, в глазах блеснули слезы.

Сорвав с головы шляпу, он бросил ее в грязь.

– Проклятие, вечно мне не везет! – Но, заметив скорбное лицо Чунчжи, пробормотал: – Пожалуйста, прими мои искренние соболезнования. – Подняв с земли шляпу, он покосился на чурбан, на котором сидела Чунчжа. – Можно мне присесть? Я весь день шел, а твоя новость меня просто огорошила.

Девушка уступила ему место. Констебль со вздохом опустился на чурбан и начал обмахиваться шляпой.

– Я чувствую слабость. От голода. У тебя на кухне, случайно, не найдется чего-нибудь перекусить? Пусть не такого вкусного, как те блинчики, что готовила твоя мама, но с голодухи мне все сгодится. – Он бросил ей монету. – Буду рад заплатить справедливую цену.

Чунчжа поймала монету, утерла нос и неуверенно проговорила:

– Могу разогреть немного чжука.

– Нет, нет и нет! Зачем мне каша, когда у меня все зубы еще целы? Нужно что-то более существенное… – Он почесал подбородок. – Как насчет рисовых палочек? Со свиным салом?

Этот тип, должно быть, спятил. У кого в это время года есть рисовые палочки и свинина?

– У нас нет свинины, господин. А рисовых палочек не будет до сбора урожая.

– А кимпаб есть? Ты знаешь, как его готовить?

Чунчжа никогда не слышала о таком блюде.

– Я приложу все силы, чтобы приготовить вам что-нибудь стоящее.

– Вот и славно. Дерзай.

Констебль жестом отослал ее прочь, после чего вытащил из своих испачканных штанов шелковый носовой платок и, когда девушка вбежала в дом, громко высморкался.

Чунчжа прикинула, какие имеются припасы: редька, водоросли и рыба, всё сушеное; пшено, ячмень и бобы в соломенных корзинах; в темном углу – миска с проращиваемыми в воде бобами мунг. В огороде росли шпинат, зеленый лук, кабачки, чеснок и латук, а в тени магнолии были зарыты горшочки с кимчхи и соевой пастой. Чунчжа решила принести яйцо.

Куры так раскудахтались, что бабушка очнулась от дремоты. Она некоторое время с любопытством наблюдала за внучкой, после чего осведомилась, почему девушка ищет яйца, когда ей следует заниматься стиркой.

– Одеяла уже сохнут, хальман. Там, на улице, констебль, который желает пообедать. Он уже заплатил за еду. – Чунчжа показала бабушке монету.

– Констебль? – переспросила та, пряча внезапную настороженность.

– Этот человек охранял горный перевал в тот день, когда я отправилась за поросенком. Он явно был голоден, и я угостила его пиндэттоком. Он сказал, что это самое вкусное кушанье, какое он пробовал на острове, и что он хочет покупать еду у мамы. С тех пор он разыскивает ее.

– Ты об этом не упоминала.

– К слову не приходилось.

– Ну конечно. То был страшный, страшный день!

Пока Чунчжа собирала овощи в огороде, бабушка изучала констебля, который как будто уже задремывал.

– Еще нарви немного жерухи! – И пожилая женщина закатала рукава.

– Не слишком ли много всего?

– Он щедро заплатил. Также надо взять немного косари. Чтобы оправдать его траты. – Бабушка вернулась в дом. – Я сварю суп.

Когда Чунчжа и бабушка вынесли еду, констебль храпел рядом с чурбаном, накрыв лицо шляпой.

– Господин! Эй, господин? – Бабушка осторожно ткнула его носком.

Шляпа сползла с приоткрытого глаза.

– Кто тут?

– Мы принесли ваш обед, господин.

Мужчина сел, с подозрением разглядывая обильное угощение: пшено с бобами мунг, косари, рыбу, яичную запеканку, кимчхи из зеленого лука, острую сушеную редьку и миску из круглой раковины, до краев наполненную супом чвенчжан.

– Что ж, выглядит заманчиво.

Чунчжа поставила доску с блюдами на чурбан. Констебль пододвинулся и поднял одно колено, устраиваясь поудобнее. Взял миску с супом и понюхал.

– Пахнет тоже заманчиво. Но вкусно ли? – Он громко отхлебнул из миски и, выпучив глаза, пробормотал: – Кто это приготовил?

Бабушка склонила голову набок, а Чунчжа переплела пальцы.

Констебль с недовольным видом запихнул в рот несколько побегов косари. Он дважды попробовал каждый гарнир, торопливо пережевывая куски, прежде чем взялся за палочки. Потом снова придвинул к себе миску с супом и сделал из нее большой глоток, после чего поднял взгляд.

– Мне жаль это признавать, однако ваш суп чвенчжан не уступает тому, который готовит моя мать. Но вы ни за что ей этого не говорите. – Мужчина снова взялся за палочки, на сей раз с нескрываемым удовольствием. Наевшись, он объявил о своем намерении заглядывать к ним как можно чаще. Констебль обращался с вопросами к бабушке, которой, как он верно догадался, принадлежала главная заслуга в приготовлении обеда.

– Если я принесу вам мясо, сможете приготовить его, как я люблю? Например, свиные ножки?

– Если не пожалеете денег, я сумею состряпать все, что вам нравится. Даже колбасу.

Констебль скептически воззрился на старуху:

– Моя мать славится своей сундэ. Обычную колбасу я в рот не беру.

– Тогда вы сможете оценить, насколько хороша моя сундэ. Разумеется, для нее мне понадобятся соответствующие продукты.

– Я могу достать все, что вам нужно. Говядину, рис, сахар… Даже иностранные товары из американского военного магазина.

– Как интересно! Давайте обсудим подробности за чашкой чая, хорошо? – Бабушка указала на сушилку с одеялами. – Чунчжа, иди занимайся бельем. А мы с констеблем немного поболтаем.

6

Его звали Ли Кёнхо. Он не собирался идти в констебли, но из-за политических волнений был вынужден прервать занятия в Сеульском национальном университете, где надеялся стать филологом-классиком и поэтом, как его покойные отец и дед. Его мать, убежденная в неизбежности войны, подкупом добыла для него должность в отделении полиции, чтобы держать его подальше от границы, принудительно разделившей страну пополам. Талант к бюрократической прозе способствовал повышению ее сына и привел его на юг, на Чеджудо. Остров ссыльных находился далеко от назревавшего на севере конфликта, но, к сожалению, еще дальше от материнской стряпни.

– На правильном корейском здесь не говорят и уж тем более не пишут! У вас, жителей Чеджудо, не просто акцент – это совсем другой язык! – жаловался констебль Ли, за четыре дня уже в четвертый раз явившийся на обед.

На сей раз он принес пакет белой муки мелкого помола, которую старуха превратила в домашнюю лапшу.

– Эта мягкая, но в то же время упругая лапша замечательна! Не уверен, что моей матушке под силу тягаться с вами. – Казалось, борода господина Ли поглощала бульона не меньше, чем он сам.

– Я желала бы познакомиться с вашей мамой, ибо вы довольно взыскательный ценитель хорошей кухни, – откликнулась бабушка со своего места на крыльце.

– Тут вы правы. – Констебль широко развел руками. – Всем моим чувствам присуща острота, но чувство вкуса у меня совершенно исключительное. – Он поднял миску, чтобы выхлебать остатки лапши. – Я все хочу у вас спросить… – Он сощурился. – Про ваше владение корейским. Оно прямо-таки безупречно. И акцент у вас не столь резкий. Однако при этом вы – ныряльщица в захолустной деревушке. Кто вы на самом деле?

Старуха ответила констеблю столь же испытующим взглядом.

– Вы проницательнее, чем кажетесь, не так ли? – Она вздернула подбородок. – Семья Го – одна из древнейших янбанских семей Чеджудо, известная тем, что дает образование своим дочерям. До того, как во время оккупации наше благосостояние пошатнулось, я вместе со своими двоюродными сестрами училась в сеульской школе.

– Вот почему вы умеете готовить материковые блюда!

– Я научилась этому на кухне своей тетушки.

– То есть вы знаете, как делать кимпаб? Возможность брать что-нибудь с собой в дорогу пришлась бы очень кстати.

– Если сумеете верно описать вкус, я приготовлю все что угодно.

Бабушка выслушала восторженный панегирик рисовому рулету, завернутому в водоросли, и заявила, что подходящие водоросли в теплых водах Чеджудо не растут.

– Вам придется послать за ними на материк. – Она порылась в деревянном ларчике, ища огрызок карандаша. – У вас есть бумага, чтобы я могла составить список продуктов?

Господин Ли протянул ей мятый клочок, истончившийся оттого, что записанное на нем много раз стирали.

– Я могу отправить список маме, когда прибудет пароход из Мокпо.

Пожилая женщина метнула на него взгляд:

– Вам известно, когда он должен прийти?

– Через пять дней. Прибытие было отложено из-за ремонта двигателя. А теперь ждут прилива.

– Откуда вы знаете?

– От радиста в порту Чеджудо. У меня полный доступ к радиограммам.

Бабушка задумчиво вертела в пальцах карандаш.

– Вы человек со многими скрытыми талантами, не так ли?

Констебль ответил ей пристальным взглядом:

– Возможно, у вас скрытых талантов не меньше.

Старуха огляделась, чтобы убедиться, что поблизости нет никого из внуков, особенно Чунчжи, и они не услышат ее следующий вопрос:

– Вы, случайно, не знаете, какой пес насмерть забил мою дочь, а?

Выражение лица констебля осталось непроницаемым.

– Мать девушки забрала на допрос военная полиция? Значит, вот как умерла хэнё Го Сукчжа…

Пожилая женщина кивнула.

– Но об этом не нужно рассказывать, особенно детям. Пусть думают, что она погибла при погружении, так безопаснее. – Старуха вздохнула. – Нам не стоит снова привлекать внимание так называемых властей.

Господин Ли понял опасения пожилой женщины. Его полуприкрытые глаза распахнулись.

– Я выясню, на ком лежит ответственность. Но мне любопытно: что вы будете делать, когда узнаете?

Старуха долго не отвечала.

– Там разберусь, – проговорила она наконец.

Она была уверена, что на задержавшемся пароходе из Мокпо прибудет отец детей, поэтому разрешила младшим внукам сколько угодно играть в воде, не напоминая им об уроках. На севере море не такое ласковое и теплое, объясняла бабушка Чунчже, накладывая в миски добавку.

– Ваш отец приезжает завтра. Вам нужно будет собраться. – Это заявление бабушка сделала ближе к концу непривычно обильного ужина: тем утром она обменяла драгоценную серебряную заколку для волос на бычий хвост и кусок говядины размером с кулак.

Дети опустили глаза в миски. Их набитые щеки перестали шевелиться.

– Принесу еще ростков, – сказала Чунчжа, вставая из-за стола, чтобы спрятать лицо.

Чжин сглотнул.

– Папа разрешит мне взять мои камешки? – спросил он.

Гончжа наморщила нос:

– Зачем тебе камешки на материке? Все будут считать тебя неотесанной деревенщиной.

– Но это волшебные камни Чеджудо. Верно, бабушка?

Пожилая женщина кивнула:

– Черные камни на Чеджудо – это слезы пятисот сыновей Бабушки Сольмундэ.

– Как огромная бабушка могла создать целый Чеджудо всего из семи пригоршней земли? – усмехнулась Гончжа. – И если она была такая сильная, то почему не смогла выбраться из котла с супом, в который свалилась? Это глупая легенда.

– Придержи язык! – крикнула бабушка вслед Гончже, скрывшейся в кухне. – Как по-твоему, отчего тольдам так хорошо защищает от зимней стужи? Стена, сложенная из обычных камней, не смогла бы воспрепятствовать завывающим морским ветрам. Не оскорбляй духов своей бездумной болтовней!

Когда Гончжа, шмыгая носом, ворвалась в кухню, Чунчжа вытирала глаза рукавом. Крепко обнявшись, сестры расплакались.

7

– Ты уверена, что это наш отец? Он кажется мне совсем незнакомым. – Чжин теребил свой узелок, дергая за завязки.

В узелке лежала вся имевшаяся у мальчика одежда вместе с несколькими черными камешками.

– Разве он не красавец? Вы с Гончжей очень похожи на него, если не считать седины в волосах, – наигранно веселым тоном заметила Чунчжа, гладя отросший ежик волос на голове брата.

Отец приехал на наемной повозке, когда Чунчжа и бабушка готовили завтрак. Девушка издалека услыхала, как он насвистывает, и вспомнила, что когда-то с помощью этого посвиста он подзывал сидевших на деревьях горных воробьев. Отец свистел, заманивая их в клетку просяным колоском, и пичужки подпрыгивали все ближе и ближе. После его бегства мама перестала кормить птиц, и в качающейся бамбуковой клетке воцарилась тишина.

– Поверить не могу, что переселяюсь в большой город на материке! – тараторила Гончжа, прихорашиваясь перед осколком зеркала.

Чунчжа нашла этот блестящий осколок в океане, обернула его острые края тканью и подарила сестренке на прощание.

– Почему вы с хальман не можете поехать с нами? – спросил Чжин, начиная хлюпать носом.

– Бабушка слишком старая, чтобы уезжать с Чеджудо. И я должна остаться здесь, чтобы ухаживать за ней. – Попытка Чунчжи придать своим словам убедительность явно провалилась.

– Ч‑ч‑что, если хальман умрет, пока нас не будет? – По лицу Чжина заструились слезы. – Не хочу уезжать! Не хочу!

Гончжа оторвала взгляд от зеркала.

– Это плохая примета – говорить такие вещи, дурачок! – нахмурилась она.

– Сама ты дурочка! Перестань все время пялиться на свое глупое лицо.

Чунчжа шикнула на сестру с братом:

– Не препирайтесь друг с другом при отце! Пожалуйста, ведите себя прилично – ради мамы!

Гончжа и Чжин, поглядывая на отца, ели кашу. Мужчина громко хлебал из миски, заслонив ею лицо. Чунчжу поразило, насколько сильно он изменился: щеки ввалились, кожа потемнела, лоб избороздили морщины. Он весь теперь казался меньше, чем ей помнилось, и даже шевелюра сильно поредела.

Отец тоже внимательно рассматривал Чунчжу.

– Ты выглядишь точь-в‑точь как твоя мама в день нашего знакомства, – взволнованно произнес он.

Оправившись от этого потрясения, он стал возиться с Чжином, смеша мальчонку. Чунчжа немного успокоилась, увидев, как быстро они сблизились. Сыновья нуждаются в отцах. Этот переезд пойдет брату на пользу. Однако Чунчжа опасалась, что сестра никогда не покинет кухню, сделавшись служанкой второй жены отца. Бабушка, судя по всему, разделяла ее беспокойство, поскольку заставила его подтвердить обещание отправить обоих детей в школу.

Отец причмокнул губами и поставил пустую миску на стол.

– Я не из тех, кто откланивается сразу после угощения, но нам нужно поторапливаться. Пожалуйста, примите мои извинения. – И он слегка поклонился.

Бабушка нахмурилась:

– К чему такая спешка? Прошло шесть лет с тех пор, как ты в последний раз видел своих детей.

– Ожидается очередное прибытие американских кораблей. – Мужчина почесал бровь. – Как только они причалят, для парома из Мокпо не останется места. Нам нужно взойти на борт сегодня вечером, перед утренним отплытием. Если мы не успеем на это судно, то можем застрять на берегу на несколько недель, прежде чем в гавань пропустят следующий гражданский паром. Моих средств так надолго не хватит.

Бабушка обратилась к Чунчже:

– Иди помоги брату и сестре собраться.

Когда внуки оказались вне пределов слышимости, она заговорила снова, понизив голос:

– Сколько кораблей должно прибыть, чтобы они заполонили целую гавань?

– Не знаю. Но город в напряжении, все ждут, что случится нечто плохое.

– Если так будут думать слишком много людей, плохое обязательно случится. – Пожилая женщина ухватилась за последнюю соломинку: – Возьми с собой Чунчжу! Увези ее подальше отсюда!

Мужчина пристыженно опустил глаза. Ему было нелегко уговорить жену взять к себе и двух младших.

– У меня нет денег на ее проезд, – пробормотал он.

– Я тебе дам. – Старуха вспомнила про оставшуюся у нее еще одну серебряную заколку.

Мужчина не мог не считаться со вздорным нравом своей жены.

– Я не могу так рисковать. Кроме того, в Пусане американских войск не меньше. Если разразится война, безопасных мест уже не останется.

Вернулись дети, положив конец перешептываниям. И Гончжа, и Чжин выглядели подавленными. Глаза и носы у них покраснели.

Отец, широко улыбаясь, сунул руку в карман.

– Чжин! Гончжа! У меня для вас сюрприз. – Он помахал сжатым кулаком.

Ребята осторожно приблизились к отцу. Чжин бросился к нему первый, пытаясь разжать отцовские пальцы. Тот раскрыл ладонь, и в ней оказались две квадратные рисовые конфеты в бумажных обертках. Он отдал конфеты детям и выпроводил их из дома.

– Вы, дети, идите и подождите повозку снаружи. – Мужчина повернулся к бабушке. – Не могли бы вы дать нам чего-нибудь в дорогу?

Чунчжа вспомнила этот вкрадчивый тон, с помощью которого отец задабривал маму.

– Я уже собрала вам обед. – Старуха показала на узелок на полу. Она кивнула Чунчже. – Говори, что тебе нужно сказать. Кто знает, когда вы снова увидите друг друга в этой жизни. Я побуду на улице с младшими.

Входная дверь захлопнулась, оставив отца с дочерью наедине. Мужчина откашлялся.

– Мне жаль, что я не могу взять тебя к себе, – пробормотал он и протянул девушке что-то маленькое, завернутое в кусок материи.

Опять рисовые конфеты? Чунчжа притворилась, что не заметила.

– Я предпочитаю остаться здесь.

– Думаю, ты уже достаточно взрослая, чтобы позаботиться о себе. – Отец взял ее руку и вложил свой подарок ей в ладонь. – Пожалуйста, возьми. Тут немного, но это все, что я могу тебе дать.

«Немного денег, – подумала Чунчжа, – чтобы расплатиться со своим долгом передо мной».

– Спасибо. – Она натянуто поклонилась.

– Что ж, мне пора. – Отец раскрыл объятия.

Когда Чунчжа проигнорировала его, он снова откашлялся и сглотнул.

– Не забудь о своем обещании отправить их обоих в школу! – воскликнула Чунчжа, удивленная горячностью в своем голосе.

– Клянусь, я сдержу его. – Отец встал и, избегая взгляда Чунчжи, направился к выходу.

В маленьком свертке, переданным отцом, лежали несколько монет и маленькая розовая жемчужина. Чунчжа показала их бабушке после того, как обе перестали плакать. Они вышли на дорогу и махали вслед повозке, пока та не скрылась из виду.

Старуха вытерла нос, после чего взяла жемчужину. Она прищурилась, катая ее между пальцами.

– Вот уж не думала, что увижу ее снова.

– Тебе знакома эта жемчужина?

Бабушка кивнула. Мать Чунчжи нашла это сокровище на участке, отрезанном подводными течениями и острыми рифами. Она рисковала жизнью, чтобы миновать две эти опасности, обнаружив под лесом гигантских водорослей песчаное дно.

– В тот день, когда твоя мать встретила твоего отца, она приехала в Согвипхо, чтобы продать жемчужину. Должно быть, она преподнесла ее ему в качестве свадебного подарка. Это плохая примета. Неудивительно, что их брак не продлился долго.

В этих местах ходили легенды о жемчуге, обнаруженном, когда в Корее еще был могущественный король, которому надо было посылать дань. Со временем старые методы забывались, и ныряльщицы все реже находили подобные сокровища. Но Чунчжа нашла одну жемчужину, и, как выяснилось, ее мать тоже.

После того как Чунчжа откашляла жемчужину, бабушка быстро подняла драгоценную находку с песка. На вопрос другой хэнё, что это, старуха продемонстрировала обычный камешек. Теперь же она велела Чунчже не показывать мамину жемчужину ни одной живой душе, чтобы ее не похитили.

– Никому о ней не говори, пока не придется продавать ее. Носи при себе. Жемчуг нужно хранить рядом с живой плотью, чтобы сохранить его сияние.

– Я буду хранить жемчужину вечно, хальман. На память о маме.

Старуха покачала головой:

– Если не хочешь потерять еще и мужа, тебе лучше расстаться с нею. Когда настанет время, попробуй продать жемчужину на материке. Там за нее дадут лучшую цену.

8

Когда час Быка сменился часом Тигра, а темнота – рассветом, бабушка с внучкой отправились к могильному холму. Они расставили мерцавшие в лунном свете деревянные миски с приношениями: пшеном, гречневой крупой, мандаринами, грушами, рыбой, рисовыми палочками, пророщенными бобами, водорослями. Чунчжа налила воды. Старуха зажгла благовония. Они преклонили колени для молитвы, затем распростерлись ниц, касаясь лбами прохладной земли и воздевая к небесам руки.

Небо стало светлеть, и бабушка с Чунчжой приступили к поминанию. Весной мамин могильный холм представлял собой голую земляную насыпь, которую они гладили руками, плача и причитая. Теперь они скашивали траву на ее могиле теми же серпами, которыми срезали водоросли.

Бабушка взглянула на внучку: глаза у той опухли от слез. Она еще слишком юна, чтобы ухаживать за могилой матери! Старуха гадала, как живется Чжину и Гончже, вверенным заботам ветреного отца и незнакомой женщины, о которой она ничего не ведала.

После завершения молитв пожилая женщина и девушка собрали приношения, сложив еду в корзину, чтобы унести ее домой, на поздний завтрак. Остаток дня им предстояло провести в гостях у друзей и соседей, вкушая угощения с праздника урожая.

Бабушка изучала огромную луну, до сих пор делившую небо с солнцем.

– Сегодня вечером вода уйдет очень далеко, – изрекла она. – Отлив обещает быть мощным.

А значит, будут выброшенные на песок длинные нити водорослей, охлажденные на глубине. Крабы, выманенные из своих укрытий лунным светом. Раскрывшиеся раковины с моллюсками на берегу. Плавник и сверкающие обломки лодок, затерявшихся в море. Легкая добыча! Главное – внимательно следить за приближающимся приливом, который может сокрушить ротозея гигантским кулаком воды.

Чунчжа кивнула:

– Обещаю быть осторожной.

Ярко светила полная луна. Шелестели по песку волны. Чунчжа сновала между обнажившимися скалами. Она сгребала охапки изумрудных водорослей, памятуя о приливе и отсчитывая про себя минуты.

Девушка погналась за пенной волной, отступавшей к одинокой каменной башне, что находилась вдали от берега. Она опустила руки в воду, нащупывая ворсистые водоросли, которые росли у основания валуна. Какое-то существо попыталось вывернуться из ее проворных пальцев, но тщетно. Чунчжа поймала двух извивающихся крабов, прежде чем понеслась назад, прямо перед приливной волной, которая бурлила за спиной, обдавая водяной пылью. Волны омывали ее лодыжки.

Бугристый мешок зашевелился. Девушка бросила туда несколько пригоршней мокрых водорослей. И стала изучать море, размышляя, стоит ли рискнуть еще разок.

– Чунчжа! – раздался чей-то голос, почти потонувший в океанском реве.

Она обернулась. Из тени выступил высокий силуэт.

– Чунчжа!

Сумка соскользнула с ее плеча.

– Суволь? – Она не произносила его имени вслух с того самого дня, когда они собирали папоротники.

Юноша стоял перед ней, белея в лунном свете. Он был с рюкзаком и посохом и выглядел точно так же, как в тот раз, когда она впервые увидела его. Рядом с ним вилял хвостом Поси.

– Почему ты здесь, а не на горе? – Изумленная неожиданной встречей, Чунчжа забыла поздороваться. Ей пришлось напомнить себе, что Суволь – первенец в знатном семействе, студент с хорошо подвешенным языком. Надо оставаться начеку. Девушка поклонилась: – Прошло много времени, господин.

Суволь, сглотнув, подался к ней. Пес сновал между ними.

– Прошло много времени – слишком много. Сейчас тебе лучше? Каждый раз, когда я приходил выразить соболезнования, твоя бабушка меня прогоняла. Она говорила, что ты еще в трауре.

Девушка отступила назад.

– Я болела. Но сейчас мне лучше. Спасибо вам за заботу, господин. – Она снова поклонилась – гораздо ниже, чем требовалось.

– Ты злишься на меня за то, что я ушел, не попрощавшись? Я пытался, но другие хэнё не пустили меня в дом. Я ждал сколько мог, но ты не появилась. – Суволь опустил голову. – Мне так жаль твою маму…

– Вы ни в чем не виноваты. Не нужно извиняться. – Глаза у девушки заблестели от подступающих слез.

Поси ткнулся носом в руку Чунчжи и заскулил. Юноша переступил с ноги на ногу.

– Ты нашла косари, которое я тебе принес?

Кто-то разложил увядшие побеги папоротника на горячем песке для просушки. Когда Чунчжа нашла их, они уже как следует просушились, потемнели, ссохлись и стали похожи на странные письмена, начертанные на берегу.

– Значит, это были вы. Благодарю вас. – Чунчжа хотела отвести взгляд от лица юноши, но оказалась не в силах.

Суволь снова шагнул вперед. Девушка осталась на месте, стараясь подавить дрожь.

– Я приносил тебе тушеную курицу, приготовленную моей мамой. Хотел остаться до тех пор, пока ты не проснешься, но со мной были другие люди, и они не могли ждать. – Он сделал еще шаг.

В лунном свете Чунчжа ясно видела страдания юноши.

– Курица была очень вкусная. Пожалуйста, передайте своей матушке, что мы признательны ей за щедрость, господин. Вы явились, чтобы забрать посуду?

Костяшки пальцев Суволя, сжимавших посох, побелели.

– Почему ты говоришь со мной так холодно? Я думал, мы друзья.

Мучительное чувство вины охватило девушку. Она не смогла сдержать наболевшее:

– Мне следовало вернуться домой раньше. То, что случилось с мамой, – моя вина.

Юноша покачал головой:

– Это не твоя вина, эти…

Чунчжа перебила его:

– В тот день на гору должна была идти мама, а не я!

Ее глаза наполнились слезами. Она обхватила себя руками. Суволь положил посох и снял рюкзак.

– Ты, верно, замерзла. – Он сделал очередной шаг к девушке.

Чунчжа отступила на полшага назад, мотая головой. На ее щеках сверкали слезы.

– Спасибо за соболезнования, господин. А теперь вам пора уходить.

Когда девушка отвернулась, Суволь преодолел расстояние между ними и притянул ее к себе. Тепло его тела, которое она ощущала сквозь мокрую одежду, согрело ее. Суволь прошептал на ухо Чунчже:

– Ты слишком хладнокровная, чтобы быть человеком. На самом деле ты русалка, верно?

Чунчжа высвободилась из его объятий. Вся дрожа, она занесла руку для удара. Суволь перехватил ее запястье и прижался губами к ее губам.

Луна невозмутимо наблюдала за тем, как мешок Чунчжи упал на песок и раскрылся. Из него один за другим выбрались крабы и побежали по песку когтистыми клешнями. Каждая волна подталкивала их к открытому морю, где на воде плясали огоньки. Мужчины на лодках выкидывали за борт сети, дожидаясь, пока мягкотелые создания поплывут на свет их факелов.

– На вкус ты как море, – прошептал на ухо Чунчже Суволь.

Она дрожала, хотя ей больше не было холодно.

– Какое море на вкус?

– Соленое. Сладкое. Дикое.

Прибой бился о берег, словно колотил в барабан. Луна освещала лицо Чунчжи. Девушка выучила Суволя наизусть: его глаза, голос, запах, прикосновения.

– На вкус ты как гора.

Суволь закрыл глаза. Чунчжа едва расслышала его шепот:

– А какой у горы вкус?

– Вкус грибов. И косари.

Рыжий пес, тихо поскуливая, обнюхивал юношу. Костер давно превратился в золу. По песку были разбросаны обсосанные дочиста панцири жареных крабов. Луна, достигнув зенита, уже начала опускаться.

Чунчжа встала.

– Мне пора идти, иначе бабушка будет волноваться.

– Давай я провожу тебя домой. – Суволь попытался взять ее за руку, но Чунчжа отстранилась.

– Кто-нибудь может увидеть.

– Мне все равно.

– Я незамужняя. Даже если тебе все равно, остальных это волнует.

– А вдруг мужчина, который держит тебя за руку, твой жених?

Суволю наконец удалось взять девушку за руку. Как только он коснулся ее, Чунчжа покраснела от удовольствия и досады. Она попыталась изобразить недовольство, но голос ее прозвучал недостаточно убедительно.

– Янбанский первенец сам выбрал себе невесту? Никогда о таком не слыхала. – Чунчжа высвободилась.

Юноша скрестил на груди руки:

– Я не привержен этим устаревшим, дурацким обычаям.

– Ты предполагаешь, что я хочу выйти за тебя?

– А разве нет? – ухмыльнулся Суволь.

– Вспомни о своих родителях, – вздохнула Чунчжа.

– Люди должны свободно жениться на ком захотят. Браки не должен устраиваться семьями.

– Ты рассуждаешь как коммунист!

– Но разве ты не согласна?

Чунчжа огляделась по сторонам. Ее предупреждали, чтобы она никогда не говорила о политике, даже в шутку. Надо быть осторожной и соблюдать нейтралитет. Безопаснее всего молчать.

– Мама часто говорила, что до тех пор, пока власти не мешают нам жить своей жизнью, ей все равно, кто они и каких взглядов придерживаются.

Суволь развел руками.

– Но тебе должно быть не все равно! – Теперь он говорил серьезно. – Чеджудо надо стать самостоятельным государством. Материк – лишь марионетка американцев, которые продолжают вмешиваться в наши дела.

Чунчжа попыталась прикрыть Суволю рот:

– Тсс. Кто-нибудь может тебя услышать.

Тропинка стала шире, молодые люди еще только приближались к деревне. Опасные речи Суволя никто не мог подслушать. Поси, трусивший позади, остановился и зарычал. Ожесточенно принюхиваясь, светлый пес подбежал к темной громаде в тени тольдама, похожей на груду бревен. Суволь свистнул. Поси бросился обратно, повизгивая и виляя хвостом.

– Мне пора, Чунчжа. Но я обещаю, что скоро вернусь.

– Куда ты так поздно? – нахмурилась девушка.

Суволь сжал ее руки.

– Тебе не о чем беспокоиться. Ты в безопасности. Не слишком рискуй в океане, потому что я хочу жениться на тебе.

Чунчжа шлепнула Суволя по руке.

– Тише, уйми свой безумный язык. – Она хотела, чтобы это прозвучало сердито, но ее сердце колотилось так радостно, что ей пришлось оттолкнуть Суволя, чтобы не броситься в его объятия. – Давай убирайся отсюда.

Юноша, смеясь, отвесил ей шутливый поклон, поднял скрещенные пальцы в знак обещания и убежал.

9

Бабушка лежала на тюфяке, прислушиваясь, не идет ли Чунчжа, и беспокоясь насчет неистовства полной луны. Услышав скрип кухонной двери, она закрыла глаза. Облегчение превратилось в благодарность, старуха наказала себе обязательно сделать приношение морскому царю, после чего в изнеможении расслабилась. И погрузилась в сон.

Женщина внезапно помолодела, тело ее снова было грациозным и гибким. Она поразилась сотрясшему ее члены приливу энергии, совсем не походившему на ту слабую струйку, которая обычно поддерживала ее силы в моменты бодрствования. Она шагала по берегу, пытаясь умиротворить бога океана. Волны накатывали на песок, но кулаки морского царя не могли дотянуться до объекта его гнева, находившегося где-то за горой. Его громкий голос был подобен завыванию ветра. То было предостережение морского царя: вереница отрывистых звуков, шелестящих или визжащих. Слово, донесенное штормом, свистящий вой, полный невыразимой боли.

Подступающий прилив окрасил лодыжки женщины красным.

Она дерзко стояла на хлеставшем ее ветру. Она кричала, используя самый действенный способ высказывания во всех языках, известных человеку, зверю и богу. Между нею и подступающей скорбью находилось одно только слово, одна яркая вспышка на фоне высящейся стены мрака. Этот крик иссушил ее мышцы, сморщил кожу и посеребрил волосы.

Старуха открыла глаза. У нее не так много времени, чтобы сделать все необходимое.

10

Когда из деревни пропал первый человек, никто не обратил на это внимания. Cварливый бобыль, однажды убивший свинью за то, что та странно смотрела на него, был не из тех, по кому будут скучать.

Когда исчез следующий односельчанин, некоторые шутили, что он сбежал к вождю повстанцев Ли Дукхо, который, по слухам, скрывался в горах. Злые языки шептались, будто этот мужчина сошелся с женщиной из другой деревни. Жена, обнаружившая его отсутствие после того, как целый день ныряла, клялась, что он слишком бесхребетный, чтобы податься к коммунистам, и слишком боится ее, чтобы крутить любовь на стороне.

Поскольку никто не знал, что случилось с этими людьми, их не включали в перечень жителей деревни, задержанных военной полицией и брошенных в тюрьму в Согвипхо. Семеро мужчин целое лето томились в камерах. Одного освободили после того, как его жена дала крупную взятку. По его возвращении семья погрузила свои пожитки в лодку и уплыла, чтобы спрятаться на одном из небольших отдаленных островков. Они уговаривали остальных последовать их примеру.

Отсутствие девяти мужчин затруднило сбор урожая, обременяя женщин, которым теперь приходилось работать на полях после того, как они в изнеможении выбирались из воды. Все ждали совета от бабушки, но та замкнулась в растерянном молчании. В былые времена она отправилась бы в город, чтобы разведать, что происходит, и добиться освобождения односельчан. Ныне же старуха не отвечала ни на чьи мольбы.

Однако это беспокоило Чунчжу куда меньше, чем то, что бабушка перестала нырять. Старые женщины позволили Чунчже руководить погружениями вместо нее, объяснив, что девушка более чем готова к возросшей ответственности. По утрам бабушка просыпалась только для того, чтобы напомнить Чунчже о необходимости помолиться, после чего отворачивалась и снова засыпала. Другие хэнё произносили потаенные опасения Чунчжи вслух:

– Опять не ныряет?! Она заболела?

– Почему она столько якшается с этим шутом констеблем? Не будь она совсем дряхлой, можно было бы вообразить, что у них шашни!

Чунчжа прикусывала язык, однако внимательно наблюдала за бабушкой. Теперь та проводила большую часть дня в размышлениях и молитвах и при-ободрялась только ради визитов господина Ли, когда готовила изысканные блюда. Они вдвоем могли часами просиживать за чаем, никогда не меняя излюбленную тему для обсуждения. «Как можно настолько помешаться на еде?» – дивилась Чунчжа, слушая их беседы. Неужто бабушка ослабела умом?

– Следующая грузовая партия, отправленная властями на Чеджудо по непосредственному приказу самогó президента Ли Сынмана, включает тысячу мешков риса и сто ящиков пива, – сообщил констебль Ли, протягивая чашку.

– Это правда, что он женат на американке? – Бабушка налила в чашку ячменный чай.

– Не знаю, кто она, но точно не кореянка. Президент Ли познакомился с ней в Америке, где учился в университете.

– Она действительно такая уродливая, как говорят?

Когда Чунчжа услышала, что бабушка задает подобный вопрос, ей захотелось взвыть.

– Еще уродливее.

– Я слышала, он тоже не красавец. – Старуха передала констеблю очищенный мандарин, который тот отправил в рот целиком. – Страхолюдинам всегда есть что доказывать, не так ли? – Она усмехнулась, после чего задала следующий вопрос: – Какую часть этого риса выделят тем полкáм, что стоят здесь, на юге?

Прежде чем ответить, констебль, смачно чавкая, дожевал и проглотил мандарин.

– Половину. Но к тому времени, когда все передадут, его останется гораздо меньше.

– Нам понадобится больше зерна, чтобы перезимовать. Зима будет трудная. – Бабушка покосилась на Чунчжу, которая мыла посуду, оставшуюся после обеда, и делала вид, что не прислушивается.

– Кстати… – Констебль полез в свой рюкзак и вытащил оттуда низенькую жестянку. – Эти ловчилы американцы придумали упаковывать свиную ветчину в банки, чтобы не портилась. Она остается съедобной несколько недель.

– Что это за мясо, которое не портится? – поморщилась старуха, беря протянутую банку. – Оно ненастоящее.

– Ветчина неплохая, если знаешь, как ее употребить. – Констебль показал маленький металлический ключ на дне банки. – Снимите его и вставьте вот в это ушко на боку. Начинайте вращать ключ, и банка откроется. Мне любопытно посмотреть, что может сделать с этим мясом хорошая повариха.

– Если это вызов, я его принимаю. – Бабушка жестом подозвала Чунчжу. – Как по-твоему, пахнет свининой?

Девушка понюхала банку и закивала.

– Если вам понравится, я принесу еще, – пожал плечами Констебль. – Американцы все время ее едят. Просто нарезают ломтями и жарят.

Чунчжа перебила мужчину:

– Хальман?

– Да, деточка?

– Ты сегодня собираешься нырять?

– Иди без меня, – отмахнулась старуха.

– Я беспокоюсь о бабушке, – сказала Чунчжа.

Они вместе с Суволем тащили мокрый мешок с водорослями и морскими ушками.

В перерывах между своими загадочными делами, о которых юноша не распространялся, ему удалось несколько раз повидаться с ней. Однажды Чунчжа пригласила его на обед, но, услышав, что там будет констебль, Суволь отказался, заявив, что при виде националистской формы у него пропадает аппетит.

– Понятно, беспокоишься, – отозвался он. – Нехорошо это – водить дружбу с националистским офицером.

Девушка думала не об этом.

– Дело в другом. Она ведет себя не так, как обычно. – Чунчжа устремила хмурый взгляд на океан. Солнце уже наполовину зашло, а ей еще нужно накопать батата. – Возможно, мне это только чудится. Из-за всех этих ужасов, о которых толкуют люди.

В деревню просачивались слухи о поджогах, избиениях и вещах куда более страшных. Винили в этом всех подряд: националистов, коммунистов, бродячие банды головорезов‑оппортунистов, в зависимости от того, кто приносил известия.

– Твоя бабушка делала или говорила что-нибудь, что может подставить вас под удар?

– Не думаю. Они с констеблем болтают только о еде.

– На первый взгляд вполне безобидно.

– В этом-то и загвоздка. Если бы бабушка вела себя как раньше, она первая постаралась бы разузнать правду насчет этих странных слухов. И созвала бы сельский сход. Но она ничего не делает. Ей как будто все равно.

Юноша помолчал, но затем решился-таки сказать правду:

– Ужасы, о которых толкуют, – правда!

– Что ты имеешь в виду? Людей и впрямь убивают?

Суволь заколебался.

– Я видел трупы.

Чунчжа остановилась.

– Чем же ты занимаешься, что видишь подобные вещи?

– Лучше не буду об этом рассказывать.

– Ладно, не рассказывай. Но зачем националистским солдатам сжигать деревни на Чеджудо? Мы все корейцы. Зачем корейским военным убивать корейских мирных жителей? По какой причине?

Суволь ровным тоном произнес:

– Потому что американцы пытаются истребить коммунистов.

– Бессмыслица какая-то! – вспыхнула девушка. – Мы просто живем тут, как жили всегда, и только! Разве это делает нас коммунистами?

– Да, потому что так утверждают американцы.

– Сущий бред!

Суволь понизил голос:

– Хочешь услышать кое-что еще более бредовое?

– Не уверена.

– Халласан собираются закрыть. Чтобы разгромить вождей повстанцев Ким Дальсама и Ли Дукхо.

– Как можно закрыть целую гору? – Чунчжа сердито уставилась на Суволя. – Всем известно, что Ли Дукхо такой же коммунист, как моя бабушка. Он просто обозленный крестьянин, затаивший обиду, потому что американские войска забрали у него ферму и сделали ее своей базой.

– Если твои слова услышит тот, кто не должен этого слышать, тебя обвинят в симпатиях к коммунистам или в чем похуже. – Суволь помрачнел. – Согласно материковым властям, господин Ли – до зубов вооруженный коммунистический агент, получающий приказы прямо из Китая.

– Гору закроют из-за чьего-то нелепого вранья? Кто только выдумал эту чушь?!

Лицо юноши посуровело.

– Пусть твоя бабушка спросит об этом у констебля, – сказал он. – Возможно, он знает.

Чунчжа закусила губу.

– Вот почему тебе надо выбрать, на чьей ты стороне, Чунчжа. Нейтралитет тебя не защитит. – Извиняющимся тоном юноша добавил: – Вспомни, что случилось с твоей мамой.

Это напоминание заставило Чунчжу содрогнуться. Суволь считает, что смерть ее матери – отнюдь не несчастный случай, но все в деревне слишком напуганы, чтобы рассказывать о том, что произошло на самом деле. Всякий раз, когда Чунчжа поднимала эту тему при бабушке, старуха наотрез отказывалась ее обсуждать; это заставляло девушку подозревать, что Суволь, возможно, прав.

Когда тропинка резко пошла в гору, на молодых людей налетел внезапный порыв ветра с моря, как бы подталкивая их вперед. Чунчжа и Суволь погрузились каждый в свои мысли. На подходе к дому юноша отпустил свой конец мешка.

– Дальше не пойду. Я не желаю натолкнуться на констебля.

– Его сегодня не ждут, – виноватым тоном произнесла Чунчжа. – А тебе следовало бы поздороваться с моей бабушкой, вместо того чтобы уходить, не засвидетельствовав ей почтение. Она огорчится, что не повидалась с тобой.

Суволь покачал головой:

– Хотелось бы, но я опаздываю. Прости.

– Ты когда-нибудь расскажешь мне, чем занимаешься?

Суволь ответил, уставившись в землю:

– Я охочусь с друзьями на кроликов.

– Ты жуткий врун.

Юноша промолчал.

– Долго тебя не будет на сей раз?

– Трудно сказать. Пару дней, может, больше. – Он коснулся пальцев Чунчжи.

– Пожалуйста, будь осторожен, – Она сделала попытку улыбнуться.

– Ты тоже. – Суволь огляделся, чтобы убедиться, что за ними никто не наблюдает, и быстро обнял ее.

Уходя, юноша несколько раз обернулся, чтобы помахать рукой. Чунчжа смотрела, как его фигура становится все меньше и меньше, пока он окончательно не скрылся в лесу.

– А, вот и ты, прячешься под самым носом!

Чунчжа, копавшая батат, раздраженно подняла взгляд от грядки. Как констеблю удалось совершенно бесшумно подкрасться к ней? Несколько дней назад, когда она в последний раз виделась с Суволем, констебль уехал в Чеджу. Почему он уже вернулся, а Суволь нет? Девушка воткнула лопату в землю.

Борода констебля была усыпана сосновыми иголками, одежда его находилась в еще большем беспорядке, чем обычно. В левой руке у него болталась цыплячья тушка.

– Бабушка знает, что вы вернулись? – Чунчжа поднялась и отряхнула грязь с рук.

– Я только что засвидетельствовал ей свое почтение. И показал этого жирного цыпленка, которого привез в подарок. Надо приготовить его на ужин. – Мужчина протянул ей тушку. – Пока она стряпает, ты должна проводить меня в пещеры.

Чунчжа сощурилась:

– Какие пещеры?

– Те, в которых вы, жители деревни, запасаете еду на зиму. Твоя бабушка сказала, что я должен их увидеть.

Чунчжа не смогла скрыть потрясения, которое отчетливо отразилось на ее лице. Существование пещер держалось в строгой тайне, никогда не выдававшейся посторонним. Неужто бабушка окончательно спятила?

– Я сейчас вернусь, – процедила девушка и, забрав цыпленка, поспешила к дому.

Чунчжа нашла бабушку на кухне: та рылась в коробке с сушеными кореньями и грибами.

– Ты рассказала констеблю Ли про пещеры?! – Девушка была не в состоянии в это поверить.

Старуха, не ответив, вытащила из коробки древесный корешок и торжествующе потрясла им над головой:

– Я знала, что у меня еще остался кусочек женьшеня!

– Зачем тебе понадобилось рассказывать про пещеры националистскому констеблю, хальман?

С незапамятных пор пещеры использовались как секретное убежище. Во время оккупации в них прятали от алчных японских рук еду и женщин. Недавно обитатели деревни, встревоженные слухами, снова начали накапливать припасы. Раскрытие тайны пещер чужаку посчитают непростительным предательством.

Зачем бабушка ввязалась в столь опасную игру? Чунчжа не могла разобраться в ее мотивах. Неужто она действительно тронулась умом? Или это возраст? Или констебль имеет над ней какую-то непостижимую власть?

Старуха понимала, что внучка глубоко потрясена, но предпочла проигнорировать ее вопрос.

– Когда будешь показывать констеблю Ли пещеры, Чунчжа, внимательно наблюдай, – сказала она.

– За чем? – прищурилась девушка.

– Попытайся понять, что он за человек на самом деле.

– Я уже знаю, что он за человек, – мрачно заявила Чунчжа.

Пожилая женщина покачала головой:

– Тебе так только кажется. Господин Ли хочет, чтобы все видели в нем типа, не стоящего внимания.

– Зачем? Он националистский констебль. И волен делать что угодно.

– Разве?

– У него пистолет, хальман. Думаю, оружие дает констеблю довольно большую свободу.

Девушка положила цыпленка и нож в большую миску.

– Ты и впрямь считаешь, будто констебль волен делать что угодно только потому, что у него есть пистолет? – Спокойный бабушкин тон поставил Чунчжу на место.

Она проявляет несказанную грубость, разговаривая со старшими в такой манере. Бабушкино долготерпение послужило ей укором, хотя она по-прежнему ощущала досаду. Девушка проглотила вопросы, готовые сорваться у нее с языка, предпочтя умолкнуть и смириться.

– Я оставлю цыпленка около дров, хальман. Мы с констеблем вернемся через час. – И Чунчжа закрыла за собой дверь.

Прилив омывал утесы, волоча за собой пенный шлейф, который с шипением растворялся в воде. Маленький крабик скрылся за скалой. Чунчжа смотрела на море, рядом с ней стоял констебль.

– Зачем мы здесь стоим? – Звуки его голоса резали девушке слух.

– Надо засечь время отлива. Когда вода поднимается, попасть в пещеры намного сложнее.

– Почему мы здесь? Почему не там? То место как будто спокойнее. – Констебль указал на заливчик, где между несколькими скалами бурлила вода.

– Оттуда до пещер не доберешься.

– Ну, как мы доберемся до пещер отсюда, мне тоже непонятно.

– Вот почему вас веду я, а не наоборот.

Чунчжа понимала, что держится нелюбезно, но ничего не могла с собой поделать. Бабушку можно одурачить, но она на уловки этого человека не поддастся.

Пригнувшись, девушка, скользнула под низкую каменную арку, а затем резко повернула вправо, цепляясь за выступ скалы. Когда констебль повторил ее маневр, он чуть было не поскользнулся. Ему удалось удержаться на ногах, и на лице Чунчжи отразилось разочарование.

К ее изумлению, констебль громко расхохотался:

– Ну и бестия! Под стать своей бабушке!

Чунчжа начала карабкаться по тропе, петлявшей между большими валунами, двигаясь так проворно, что констебль с трудом поспевал следом. Она проверила, идет ли он за ней, только у самого входа в пещеру. Обернувшись и увидев мужчину, девушка досадливо поморщилась.

Из пещеры тянуло затхлым воздухом. Констебль шагнул в темноту, чтобы обследовать грот, но Чунчжа не двинулась с места.

– Вы увидели пещеры. Пора возвращаться, – натянуто процедила она.

Констебль Ли порылся в карманах и вытащил коробок спичек. Крошечный огонек отбросил на стены пещеры высокие тени и осветил лицо мужчины, превратив его в угловатую маску из тьмы и света.

Засверкав глазами, девушка прошипела:

– Если кто-нибудь узнает, что мы натворили, нас с бабушкой выгонят из деревни.

Огонек погас. Констебль зажег еще одну спичку.

– Наступают опасные времена. Ты в самом деле считаешь, что твоя бабушка пошла бы на такой риск без веской причины? – При свете спички взгляд его казался печальным, а выражение лица серьезным.

Огонек ярко вспыхнул, мигнул и погас. В словно придавившей их темноте констебль заговорил снова:

– Если хочешь уйти сейчас – пожалуйста. И я забуду, что когда-либо видел это место.

Чунчжа промолчала. Тишина, повисшая между ними, вторила пустоте пещеры. Девушка совершенно не доверяла констеблю. Зато доверяла своей бабушке. Когда она наконец заговорила, голос ее звучал глухо:

– Если у вас еще остались спички, господин, мы могли бы зажечь свечку.

Нижняя часть пещерных стен была изрезана серыми и нефритово‑зелеными ребрами. Выше скальная поверхность становилась изломанной, образуя выступы и углубления, заполненные сосудами из выдолбленных тыкв и глиняными горшками. Со свода словно стекали причудливые каменные колонны, между клочьями мха сочились струйки воды, создавая сверкающие узоры.

– Далеко она простирается? – Констебль явно не ожидал, что пещера окажется такой большой.

Даже с рассованными по всем углам припасами в ней оставалось достаточно места, чтобы здесь могла с комфортом разместиться дюжина человек. Чунчжа жестом поманила мужчину за собой, предлагая обогнуть нависающий над ними скальный выступ.

Они углубились в пещеру, освещая путь свечами. С каждым шагом свод и стены точно расступались, и туннель постепенно расширялся, переходя в куполообразное помещение, способное вместить всех жителей деревни.

– Это место создали вы, люди? – Констебль поднял свечу, чтобы осветить высокий свод.

– Нет. Оно было таким всегда.

Бабушка часто рассказывала на ночь сказки о великанах, которые некогда сражались друг с другом за власть над землей. В этих пещерах собрались последние драконы, прежде чем устремиться с горы в небеса, спасаясь от хаоса.

Констебль, уперевшись обеими руками в стену, задрал голову.

– Университетские ученые говорят, что Халласан – это спящий вулкан, то есть гора, извергающая из земных недр жидкую породу. – Он провел руками по ребристым стенам. – Эти пещеры, по-видимому, представляют собой туннели, образованные потоками раскаленной лавы. Предполагаю, что они ведут к горе.

Чунчже это было известно наверняка.

– Здесь, судя по всему, легко заблудиться, да? – спросил мужчина.

– Да.

– И, должно быть, тут не один вход. – Констебль посмотрел мимо Чунчжи в сторону темного коридора. – Припасы не могли доставить сюда тем маршрутом, которым воспользовались мы с тобой.

Молчание Чунчжи послужило подтверждением.

– Про это место знают только обитатели деревни, которые тут живут? И ни один посторонний, кроме меня?

– Насколько мне известно, да.

– Будем надеяться, что это так.

Свечка затрещала. Чунчжа посмотрела на своего спутника, и выражение лица господина Ли тотчас изменилось, черты его расплылись. Он ссутулился и выпятил брюхо.

– Мой желудок напоминает мне, что пора есть. Нам нужно вернуться к твоей бабушке и пообедать. – Речь его снова сделалась ленивой и тягучей.

– С сожалением признаю: это был самый вкусный куриный суп, который я когда-либо имел удовольствие есть. – Констебль громко отхлебнул из миски. – Даже лучше, чем у мамы.

Не стань Чунчжа очевидицей преображения констебля в приморских пещерах, она бы ни за что не поверила, что к этому человеку стоит относиться серьезно.

Бабушка скромно склонила голову.

– Я уверена, что к тому времени, когда ваша мама достигнет моего возраста, ее стряпня будет столь же вкусной, если не лучше, – произнесла она.

Чунчжа уставилась на бабушку: может, та тоже прикидывается ради нее? Она наверняка видела другое лицо констебля. Почему же они оба не говорят открыто, без всякого притворства?

– Вот речи поистине достойной женщины, их скромность заставляет меня глубоко сожалеть о просьбе, с которой я собираюсь обратиться. – Констебль рыгнул. – Через несколько дней здесь будут размещены войска с материка. Нам нужна повариха. Я порекомендовал вас и Чунчжу. Жалованье небольшое, но, пока вы работаете на нас, вы можете быть уверены в надлежащем обеспечении съестными припасами. Грядущей зимой они придутся весьма кстати. Конечно, ваше мастерство по большей части вам не пригодится, однако, если вы пожелаете, – эта работа ваша.

Чунчжа вспыхнула:

– Националистские войска? В нашей деревне?

– Да. Они прибудут строить укрепления. Халласан закрыли. Вход на него воспрещен.

– Что это значит? – Чунчжа надеялась, что Суволю и его семье ничего не угрожает.

– Это значит, что никому не разрешается ступать на гору. Все, кто живет на Халласане, должны его покинуть. – Констебль вытащил из вязанки хвороста щепку и принялся ковырять ею в зубах.

– То есть слухи не врут? – Чунчжа ощутила укол беспокойства.

– Боюсь, что так. – Господин Ли отложил зубочистку. – Но это огромная гора. Обеспечить соблюдение запрета будет непросто.

Чунчжа не могла разгадать выражение лица констебля. Она покосилась на бабушку. Лицо старухи тоже было непроницаемо.

– Не могла бы ты помыть посуду, пока мы с господином Ли допиваем чай? – подмигнула она внучке. – Когда закончишь, пойди нарви немного ккеннипа. У дикорастущего на северной стороне вкус лучше всего. Набери две корзины.

Такое количество могло означать только одно: они наконец-таки отправляются на сельскохозяйственный рынок в Согвипхо, куда давно пора было наведаться.

– Для обмена или на продажу, хальман? – спросила Чунчжа, начав собирать посуду.

Старая женщина поняла, о чем думает внучка.

– Это не для Согвипхо. Мы едем на другой конец острова, в Чеджу. – Прежде чем продолжить, старуха покосилась на констебля. – Господин Ли будет нас сопровождать.

11

Бабушка утащила Чунчжу подальше от бледного типа со сверкающими зубами, который размахивал перед лицом девушки каким-то тонким темным свертком.

– Эй, красотка! Шоколада хочешь?

– Не смотри на хвиндуни! – зашипела старуха.

Но девушка была не в силах оторвать взгляд от лупоглазых иностранных лиц с трупным цветом кожи.

Они выехали из деревни на запряженной ослом повозке. Затем пересели в военный автобус, объезжавший весь остров по побережью. Когда машина с грохотом проносилась мимо деревень, до которых пешком нужно было добираться целый день, бабушка ошеломленно хватала Чунчжу за руку. Мало-помалу, привыкнув к тряске, она успокоилась. Чунчжа смотрела в окно, поражаясь тому, как быстро проносился мимо пейзаж, а старуха дремала у нее на плече.

До ворот Чеджу они добрались к середине дня, и у них осталась уйма времени на рынок. Констебль Ли распрощался, договорившись встретиться с ними на том же самом месте завтра на рассвете. Он извинился, сказав, что служебные дела мешают ему проводить их до самого рынка.

Бабушка равнодушно отмахнулась от него:

– Сами доберемся, надо только идти в ту сторону, откуда воняет.

Улицы Чеджу были забиты людьми, а гавань – судами. Далеко в море на якоре стояли огромные серые корабли с иностранными буквами на бортах. В порту покачивались их бортовые катера, возвышаясь над деревянными яликами, которые протискивались между ними, чтобы выгрузить утренний улов. Трапы этих катеров охраняли высокие автоматчики с крючковатыми носами и непроницаемыми лицами.

Один из этих автоматчиков был чёрен, как прибрежные скалы. Почувствовав на себе пристальный взгляд Чунчжи, он подмигнул ей. Девушка ахнула и поспешила прочь. Когда она оглянулась на него через плечо, он ухмылялся.

– Хальман, я и не знала, что у американцев кожа бывает разного цвета. Один из них темный как сажа!

Старуха погрозила внучке пальцем:

– Разве я не велела тебе перестать пялиться на них?

Чунчжа ойкнула, потому что бабушка ущипнула ее.

– Но я просто смотрю, хальман.

– Мужчины воспринимают любой признак интереса как поощрение. Не отрывай взгляда от земли!

Когда они проходили мимо лотка с фотографиями почти обнаженных иностранных женщин, Чунчжа только рот разинула. Бабушка утащила ее в ряд, где взору представали более привычные зрелища: мерцающие горки сушеных анчоусов, полосатые желтые кабачки, огненно-рыжие холмики молотого острого перца, зеленовато-белые кочны капусты. С навеса над внушительным деревянным прилавком, где на глыбах льда поблескивали рыбины, свисали черные ленты сушеных водорослей.

Торговка рыбой стала нахваливать товар, и ее крик перекрыл остальной рыночный шум:

– Свежая рыба! Свежая рыба! Утренний улов!

Заинтригованная бабушка остановилась.

– Откуда у вас столько льда? Он ведь дороже рыбы!

Торговка рыбой была явно довольна собой.

– Я получила его у своего американского жениха.

– Вы выходите замуж за иностранца?

– Да, тетушка. И собираюсь уехать далеко-далеко, в Америку.

– Да что вы говорите? – Бабушка подтолкнула Чунчжу локтем. – Храбрая женщина, а? Стать женой чужеземца!

Торговка рыбой посмотрела на Чунчжу.

– Если ты шустрая, тоже найдешь себе мужа военного, – подмигнула она девушке. – Ты молодая, смазливая. Сваливай отсюда, пока можешь.

Бабушка нахмурилась и двинулась дальше, потянув за собой Чунчжу.

– Никогда не забывай, что ты хэнё – женщина, стоящая двух мужчин.

Протащив Чунчжу по нескольким боковым рядам, старуха наконец отыскала место, которое ее удовлетворило. Она втиснулась между молчаливой корзинщицей и тощей особой с озабоченным лицом, торговавшей сушеными подсолнухами, горшочками с маслом и семечками. Бабушка вступила в разговор с продавщицей подсолнухов, предоставив распоряжаться товаром Чунчже.

Девушка начала было кричать: «Свежий ккеннип, вкусный кке…» – но под взглядом корзинщицы осеклась. Она огляделась. Покупателей здесь почти не было. Американские солдаты не отваживались наведываться в эту часть рынка, которая обслуживала местных жителей. Толпы их скапливались у внешней границы рынка, примыкавшей к порту, где за прилавками стояли женщины с накрашенными лицами и громко смеялись.

– Бабушка, я думаю, что продала бы больше ккеннипа, расхаживая по рядам. Можно мне взять одну из корзин и попробовать?

Старуху, казалось, отсутствие покупателей совсем не волновало.

– Отличная мысль, – кивнула она. – Иди осмотри достопримечательности. Заодно немного разомнешься.

12

Бабушка наблюдала за Чунчжой, смело двинувшейся вперед. Внучка была слишком взбудоражена, чтобы замечать вокруг себя оценивающие взгляды мужчин. Старуха подавила вздох. Она хорошо помнила, сколько нового и увлекательного таит в себе рынок. Тогда, в юности, у нее имелись свои секреты. Но она была молода и полна надежд. Бабушка стиснула зубы. Чтобы справиться с жалостью к себе, она начала пересчитывать своих покойников. Дочь. Двое сыновей. Муж. Друзья: Чонхва, Окрён, Токрян, Чадон, Кесок. Мать. Отец. Три старших брата. Каждая потеря отдавалась знакомой тупой болью – единственной постоянной величиной в ее жизни.

Некогда единственным топливом, придававшим ей безграничную храбрость и силу, служил гнев. Во время японской оккупации они с друзьями создали подпольную сеть, чтобы запугивать и дразнить захватчиков. Днем читали по-японски, пели японские песни и кланялись японскому флагу. А ночью, при свете луны, молились по-корейски, изрыгали корейские проклятия и отправляли изменнические сообщения, написанные на запрещенном хангыле.

Казалось, японцы считают преступлением все на свете: запоздавшую доставку морских водорослей, треснувшую банку с соевой пастой, пощечину в ответ на пьяное заигрывание. Но самым главным злодеянием, которому завоеватели не находили подобающего наказания, являлось то, что в Корее люди посмели быть корейцами.

Бесчисленные мелкие провинности хэнё играли полезную роль отвлекающего фактора, заслоняя собой более серьезные проступки женщин. Как смеялись ныряльщицы над этими кривоногими чудовищами, слишком глупыми, чтобы осознавать истинную опасность, исходившую от сирен морских глубин, которым покровительствовал повелитель морей!

Первый солдат, которого они утопили, питал слабость к еще несозревшим девственницам. После того как он изнасиловал нескольких девочек, хэнё, заткнув ему рот кляпом и связав, затащили его в прибрежные пещеры. Матери тех, над кем он надругался, уже ждали с ножами в руках. Они позаботились о том, чтобы он не терял сознания, чтобы чувствовал каждое прикосновение лезвия. Потом его сбросили с обрыва. Внизу, в бурлящей пучине, месть довершили крабы и акулы.

Хэнё подбирали мужчинам наказания с тщательностью белошвеек. Одному офицеру-трезвеннику нравилось облегчаться прямо на пол, а потом тешить себя, наблюдая, как женщина, встав на четвереньки, убирает за ним нечистоты. Этому выродку преподнесли сладкие рисовые конфеты, смешанные с травами и его собственными экскрементами. Его отправили обратно на родину в окровавленном подгузнике. Ходившие в то плавание корейские матросы, призванные в армию, – украденные сыновья и мужья – потом сообщили, что он умер во время путешествия и его тело по требованию его возмущенных соотечественников швырнули за борт.

Дерзость сделала женщин неосторожными. Когда пятерых из них поймали, они сразу сознались, чтобы спасти остальных. По крайней мере, они умерли сразу, расстрелянные из ружей.

Из многочисленных сожалений больше всего старуху терзало то, что она не смогла рассказать дочери и внучке правду о постыдных поступках, которые совершала. Она жестоко ошибалась, полагая, что, когда японцы наконец уйдут, мир исправится сам собой.

В тот день в конце лета южное небо озарила неестественная вспышка, породившая демоническую силу, которая повернула вспять прилив и окутала тьмой горизонт. Остатки японского ополчения пытались разобрать обрывочные сообщения, которые передавали их рации. Почему император капитулировал?

На этот вопрос ответило море. На берег стало выбрасывать вздувшуюся, зловеще побелевшую рыбу. Вернувшиеся рыбаки описывали божественный огненный шар, уничтоживший целый город. Несколько дней спустя в Чеджу пришли американские военные корабли, чтобы надзирать за уходом японцев. Они сорвали красно-белый японский флаг и заменили его своим.

Под прикрытием солдат-хвиндуни свои войска на остров направили материковые власти в Сеуле. Кто бы мог подумать, что на такое предательство способны свои же соотечественники? Эти скоты заправляли на Чеджудо как в своей вотчине, оскверняя семейные святыни и грабя продовольственные лавки. Японская оккупация по сравнению с этим выглядела идиллией. То, до чего не снисходили кровопийцы (ибо корейцы стояли ниже их), националистским головорезам, кажется, доставляло наслаждение. Они навязывали хэнё фиктивные браки, стремясь завладеть их землями и имуществом. Чтобы наказать жителей деревни, недостаточно проворно кланявшихся флагу, которого никогда в глаза не видели, у них отнимали и пожирали свиней и лошадей.

Старуха провела ладонью по лицу. Ей не повезло жить в эпоху оккупации, и это перевесило то, что повезло родиться в хорошей семье. Вторжение подорвало благополучие рода Го, его величественное поместье было опустошено японскими офицерами. В детстве ради развлечения она научилась нырять и потому, чтобы не голодать, вступила в ряды хэнё.

Пальцы пожилой женщины задержались на морщинах. А повезло ли ей в личной жизни? Ее долголетие и крепкое здоровье, несомненно, являлись знаками божественного расположения. Она вышла замуж за человека, которого, хотя он и был ниже ее по рождению, было легко полюбить. Их брак был благословлен двумя сыновьями и дочерью. Но мужа и сыновей похитили японцы и увезли на кораблях, которые так и не вернулись обратно. Потеря мужчин не сокрушила ее. То была общая участь: мужья и сыновья приносились в жертву на войне. Однако после утраты дочери в ней что-то сломалось и теперь громыхало внутри, точно игральные кости.

Когда Чунчжа исчезла в толпе, пожилая женщина повернулась к соседке и понизила голос до шепота:

– На южном побережье дислоцируют еще пятьсот человек. Они строят укрепления. В течение недели доступ на гору будет закрыт.

Торговка подсолнухами вздрогнула, после чего продолжила размахивать цветком. Расплывшись в улыбке, она спросила:

– Вы Го Окчжа?

– Да.

– Мою мать зовут Пу Мальчжа.

– Вы на нее похожи.

– Здоровье у мамы плоховато. Она больше не ныряет. Но говорит, что сделает все, что в ее силах.

– Этого же мы ожидаем от каждого.

– Сколько солдат прибудет в вашу деревню?

– Несколько десятков.

– С полным довольствием?

– Так мне передали.

– Оружие?

– По одному стволу на двоих. По крайней мере половина солдат нам сочувствуют.

– А другая половина?

– Цепные псы.

– Но как вы узнаете, кто есть кто?

– Меня наняли поварихой в лагерь. Я выясню.

– А как насчет вашей внучки?

– Она в полном неведении. Я обещала ее матери, что избавлю девочку от всей этой грязи.

После тягостного молчания торговка подсолнухами, наконец набравшись смелости, сказала:

– Я слышала, это был несчастный случай при погружении.

– Так вот какой ложью они отговариваются?! – Старуха вцепилась в свою корзину.

Мало ей горя досталось! Ее дочь была самой опытной ныряльщицей в деревне!

– Кто это сотворил?

– Шавки с материка, которые действуют по указке своих американских хозяев. – Корзина в руках старухи задрожала. – Они хотели, чтобы Сукчжа подписала признание. Но лист остался пустым. Тогда ее избили и бросили тело на берегу, заявив, что она пострадала во время погружения.

Торговка подсолнухами откашлялась. Эти сказанные хриплым голосом слова не помогут, и все же она произнесла их:

– Сукчжа будет защищать свою дочь, можете не сомневаться. А вы сосредоточьтесь на том, чтобы отомстить за свою.

Старуха была сыта местью по горло, ее уже тошнило от нее. Ныне ей требовалось лишь искупление.

– Что нужно делать? Что мне сказать остальным? – спросила торговка, помахивая подсолнухом.

– Запасите столько еды, сколько сможете. Уберите с глаз долой все, что смогут счесть оружием. Относитесь с подозрением к каждому. Если увидите на Халласане сигнальные огни, покидайте свои дома и прячьтесь. Предпринимайте любые усилия, чтобы защитить себя. Расскажите об этом как можно большему количеству людей.

13

Скрывшись из поля зрения бабушки, Чунчжа тут же наклонилась и закатала штанины повыше, обнажив лодыжки. Пощипала щеки, чтобы вызвать румянец. Воспроизвела улыбку, с какой ходили другие женщины на рынке, приоткрыв губы и показав зубы, зазывно и вместе с тем предостерегающе.

Высокий мужчина с желтыми волосами выкрикнул девушке в лицо совершенно непонятную ей абракадабру:

– Эй, милая, что продаешь?

Чунчжа заглянула в его светлые глаза и попыталась произнести единственное известное ей английское слово:

– Хе-ро! [7]

– Хэлло, красавица! – ухмыльнулся он.

Чунчжа улыбнулась в ответ и покачала головой.

– Хе-ро! Хе-ро!

Иностранец продолжал лопотать какую-то невнятицу. Чунчжа сжала губы. Мужчина погасил улыбку и отошел.

– Если это все, что ты можешь сказать, то многого не добьешься. Иди сюда. Я тебе помогу! – крикнула торговка рыбой со льдом, помахав девушке рукой.

Невзирая на бабушкино предостережение, Чунчжа была очарована этой женщиной, чье хитрое выражение лица смягчала доброта, светившаяся в глазах.

– Где твоя бабуля?

Чунчжа наклонила голову набок.

– Там.

– Тебе нужно продавать свой товар иностранцам. Они заплатят, сколько попросишь.

– Но я их не понимаю!

– Давай говорить буду я. Выручку поделим пополам.

Чунчжа заколебалась, а торговка рыбой окинула девушку оценивающим взглядом.

– Как тебя зовут? – спросила она.

– Чунчжа.

– Я – Юнсу. Моя сестра Юнчжа примерно твоего возраста. Благодаря мне ест мясо или рыбу каждый день. Ты можешь ничего не заработать, Чунчжа, а можешь получить половину того, что выручу для тебя я. Обещаю, выйдет больше, чем заработает твоя бабушка, если она вообще что-нибудь продаст.

Чунчжа закусила губу.

– Но вы даже не спросили, чтó я продаю. Иностранцам нравится ккеннип?

Торговка рыбой рассмеялась.

– Им не обязательно должно нравиться. Главное, чтобы купили. – Она поджала губы. – Необходимо подправить твой внешний вид. Сними-ка эту жилетку.

– Но под ней только рубашка!

– Знаю.

Чунчжа сбросила ржавого цвета жилетку. Ее груди натягивали тонкую рубашку, и это наводило на мысли о Суволе. Она покраснела. Мама велела бы ей немедленно прикрыться.

– Хорошо. Продолжай краснеть. Расплети косы и распусти волосы.

Чунчжа заколебалась. Мама к этому времени уже ушла бы, а вот бабушка, вероятно, последовала бы указаниям женщины, чтобы посмотреть, что из этого выйдет. Чунчжа решила, что ей тоже любопытно будет посмотреть, и сняла бечевки, стягивавшие волосы. Пальцами расчесала длинные пряди, чтобы пригладить их.

– Иностранные мужчины любят длинные распущенные волосы, – одобрительно кивнула Юнсу.

Чунчжа внезапно все поняла.

– Я продаю ккеннип, а не себя! – возмущенно воскликнула она и снова собрала волосы, чтобы завязать их в хвост.

Торговка рыбой оттолкнула ее руку.

– Я это знаю. И ты тоже. А они – нет. Мы позволяем мужчинам думать то, что они хотят думать. – Торговка рыбой на минуту отвлеклась, чтобы помочь покупателю, после чего возобновила разговор с Чунчжой: – Не волнуйся. Никто тебя пальцем не тронет. Слово хэнё.

– Вы тоже хэнё?

– Какая женщина на Чеджудо может позволить себе не быть хэнё?

– Но вы продаете рыбу! – Основную часть ежедневного улова ныряльщиц составляли водоросли и моллюски.

– У меня своя лодка. – Юнсу была польщена уважением, появившимся во взгляде Чунчжи. – Раньше она принадлежала моему отцу. Когда он умер, ловить рыбу стала я. Это куда проще, чем нырять, и не так мерзнешь.

Перед Чунчжой остановился иностранец и оглядел ее с ног до головы.

– Сколько, куколка?

Чунчжа посмотрела на Юнсу. Та улыбнулась.

– Она продает пряные листья. Хорошо для мужчины. Он сможет долго. Приятно на вкус. Попробуйте. – Она повернулась к Чунчже: – Сделай вид, будто хочешь дать ему попробовать лист.

Мужчина наклонился ближе.

– Как тебя зовут? – Все его зубы были в коричневых пятнах.

За Чунчжу ответила торговка рыбой:

– Это моя двоюродная сестра. Она не говорит по-английски.

– Передай своей кузине, что я с удовольствием приглашу ее потанцевать.

– Он заинтересовался. Наверняка что-нибудь купит, – объяснила торговка девушке, а иностранцу ответила: – Она не танцует. Только продает листья. Хотите свидание за ужином?

– Я хочу пойти танцевать. – Улыбка начала сползать с лица мужчины.

– Кажется, я ошиблась. Не думаю, что он намерен что-то купить. – Юнсу отмахнулась от мужчины: – Увидимся позже, красавчик.

Чунчжа посмотрела вслед мужчине, скоро скрывшемуся в толпе, после чего повернулась к Юнсу.

– Как вы научились так ловко объясняться по-английски?

Торговка рыбой постучала себя пальцем по голове.

– Потому что я слушаю и хорошо соображаю. И меня учит мой американский солдат. Повторяю еще раз: обзаведись другом-американцем. Это лучший способ защитить себя от того, что скоро начнется.

– А чтó начнется?

Чунчжа вспомнила о беспрерывном споре между мамой и бабушкой. Сукчжа умоляла свою мать игнорировать происходящее и не лезть в бутылку, а бабушка настаивала на том, что предпринимать какие-то действия – их долг. После того, что случилось с мамой, Чунчжа вынужденно соглашалась с бабушкой. Какой смысл держаться в стороне, если это не убережет тебя от гибели?

– Оглянись вокруг. – Юнсу широко развела руками. – Что ты видишь? Вооруженных солдат, и большинство из них – иностранцы. Если до тебя по-прежнему не доходит, то ты, вероятно, глупее, чем мне показалось.

– Эй, мисс! Что у вас в корзине? – К Чунчже застенчиво приблизился худой прыщавый мужчина с вьющимися каштановыми волосами.

Юнсу подалась вперед, чтобы ответить за Чунчжу:

– Моя двоюродная сестра продает вкусные листья. Которые дают мужскую силу.

– Как зовут вашу кузину?

– Чунчжа.

– Чунчжа, сколько стоят эти листья?

– Она говорит только по-корейски.

– Чунчжа танцует?

– Она порядочная девушка, которая только продает листья.

Молодой человек явно испытал облегчение.

– Я с удовольствием пригласил бы ее на свидание. Просто на ужин. Без танцев.

– Купите у нее немного листьев, и я ее спрошу.

– Сколько они стоят?

Торговка рыбой назвала свою цену. Молодой человек порылся в карманах.

Юнсу повернулась к Чунчже:

– Этот парень хороший. Он собирается купить немного ккеннипа, просто чтобы пообщаться с тобой.

– Что за ерунда!

– Они такие богатые, что наши деньги для них как грязь.

Мужчина опустил монеты на раскрытую ладонь торговки рыбой.

– Он хочет поужинать с тобой. Как по-твоему, ты могла бы сбежать от бабушки на пару часов? Я обещаю, что ничего плохого не случится.

Нахмурившись, Чунчжа призадумалась. Насколько далеко она готова зайти, чтобы притвориться тем, кем не является? Это зависит от того, что на кону, решила девушка. Но стоит ли бесплатный ужин таких усилий?

– Не хмурься! Просто улыбайся и кивай, что бы я ни говорила.

Чунчжа покачала головой:

– Я ему не доверяю. И не уверена, что доверяю вам.

– А если мы с моим женихом к вам присоединимся? Мы могли бы тебя сопровождать. Твоя бабушка тоже может пойти.

– Он и бабушку угостит ужином?

– Думаю, я смогу это устроить. Погоди-ка. – Юнсу обратилась к молодому человеку: – Хотите двойное свидание? Мой парень Джо из Чикаго, я, вы и Чунчжа. – Юнсу показала большим пальцем в сторону Чунчжи.

– Значит, Чунчжа согласилась?

Молодой американец улыбнулся, и Чунчжа сообразила, что он примерно того же возраста, что и Суволь.

– Она сказала, что вы ужасно красивый и, похоже, хороший парень.

– Не слишком ли вы поторопились? У нее грустный вид.

– Она расстроена, потому что бабушка останется одна. Чунчжа волнуется. В котором часу вы хотите поужинать?

– Сегодня вечером у меня дежурство, так что я не смогу задержаться допоздна. Может, в пять?

– В пять часов, о’кей. Идите в кафе «Ням-ням». Вон то, с желтым подсолнухом. Вот ваши листья.

Мужчина со смехом оттолкнул корзину.

– Я знаю, как это делается. Вы переводите, только если я что-нибудь покупаю. Пусть она оставит листья себе. Я просто хочу с ней поужинать.

– О’кей. Увидимся позже, красавчик.

Молодой человек поклонился Чунчже и, ухмыляясь, ушел. Торговка рыбой передала одну из заплаченных им монет Чунчже, а другую положила себе в карман.

– Передай бабушке, что вы обе приглашены ко мне на ужин.

– Он сказал, что не возражает, если придет моя бабушка?

– Он тут совсем ни при чем. Это я не возражаю, если придет твоя бабушка. Не забудь: в пять вечера в кафе «Ням-ням».

– Что это за кафе?

– Мой ресторан.

– У вас и ресторан есть?

– Как по-твоему, куда я деваю непроданную рыбу? Выбрасываю ее обратно в море? – Юнсу указала в дальний конец рынка, на ряд ветхих серых деревянных лачуг, привалившихся друг к другу. – Мой ресторан там, третья дверь слева. На вывеске намалеваны подсолнухи.

– А если бабушка не захочет прийти?

Чунчжа пыталась сообразить, как сообщить бабушке про ужин, не рассказывая ей, каким образом она получила приглашение.

Торговка рыбой пожала плечами.

– Такое будет впервые. Я еще не встречала тут никого, кто отказался бы от бесплатной еды. – Женщина взяла из корзины лист ккеннипа и отправила в рот. Распробовав его, она закивала головой. – Передай бабушке, что торговка рыбой со льдом пригласила тебя потому, что ккеннип, который она купила, оказался очень вкусным. – Юнсу забрала корзину из рук Чунчжи и вложила в ладонь девушке вторую монету американца. – Она будет моей гостьей.

Рынок сворачивался постепенно, рассеиваясь и растворяясь в убывающей толпе. Юнсу ретировалась первая. Затем разобрали, упаковали и увезли на тележке прилавок с журналами. Торговка подсолнухами тоже ушла пораньше, пустившись в долгий путь домой. С приближением сумерек одними из последних покинули место Чунчжа с бабушкой. Они обменяли оставшийся ккеннип вместе с корзиной на сушеного кальмара.

– Так где находится ресторан этой рыбной торговки? – Ухватившись за внучку, пожилая женщина поднялась с корточек.

– Напротив, на другой стороне главной улицы, вон в тех лачугах. – Чунчжа показала пальцем. – Он называется «Ням-ням».

– Что за дурацкое название?

– Американское.

– Что ж, если у нее хватило понимания оценить вкус моего ккеннипа, то ее стряпня может оказаться вполне съедобной. Хорошо бы сейчас съесть что-нибудь горячее.

– Она очень умная, бабушка. И, похоже, добрая.

– Об этом уж мне судить. Не доверяйся людям слишком быстро, Чунчжа. Во времена, подобные нынешним, они ради своей выгоды готовы говорить и делать что угодно. А главное, держись подальше от солдат.

Несмотря на обшарпанный фасад, внутри кафе царила безупречная чистота. На деревянном полу в шахматном порядке стояли четыре малюсеньких столика. Стены были оклеены газетами, среди которых попадались глянцевитые журнальные вырезки. От запаха жарящегося лука у Чунчжи потекли слюнки. На столике в углу стоял выключенный радиоприемник в деревянном корпусе.

В дверь, соединявшую кухню со столовой, просунулась голова Юнсу.

– Вы рано! Вот и хорошо. Нам не помешает твоя помощь, Чунчжа. – Торговка рыбой принялась кланяться бабушке. – Приятно снова с вами увидеться, тетушка. Пожалуйста, занимайте место и устраивайтесь поудобнее.

Чунчжа последовала за Юнсу в тесную кухню, где кто-то резал зелень.

– Чунчжа, это моя младшая сестра, Юнчжа.

Девушка обернулась, и Чунчжа едва не ахнула от ужаса. У Юнчжи была раздвоенная верхняя губа. Из-за этого уродства она говорила свистя и пришепетывая:

– Фриятно фожнакомиться, Чунчжа!

Торговка рыбой безжалостно признала наличие щели:

– Может, сейчас ее вид устрашает, но когда американские врачи ее вылечат, Юнчжа станет одной из красивейших девушек в мире. – Она ласково похлопала младшую сестру по плечу. – Посмотри, какая у нее прекрасная фигура! Даже лучше, чем у меня.

Юнчжа скорчила Чунчже гримасу, и той потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, что это улыбка.

– Это твой ккенниф? Ощень хороший!

Чунчжа улыбнулась в ответ:

– Я помогала собирать бабушке. Я передам ей, что он тебе понравился.

– Фожалуйста, налей ей ящменного щая. – Юнчжа указала на большой чайник.

Чунчжа отнесла чашку чая бабушке, которая, сцепив за спиной руки, разглядывала картинки на стене. Когда она устроилась на напольной подушке, чтобы выпить чай, девушка заметила иллюстрацию, на которой была изображена американская женщина с длинными темными волосами. Загадочно улыбаясь, она стояла на коленях на пляже, едва прикрытая облегающей одеждой. Среди американок тоже есть хэнё?

– Это любимая модель моего жениха. Джо говорит, что она напоминает ему меня! – Юнсу с чашкой чая подсела за столик к бабушке. – Но, по-моему, у меня грудь куда красивее. – Она кивнула в сторону кухни. – Я посижу с твоей бабушкой, Чунчжа. Почему бы тебе не пойти к Юнчже на кухню? Она будет признательна за компанию.

– Моя сестра устроила для тебя ужин-свидание? – спросила Юнчжа, снимая крышку с кипящей кастрюли.

Клубы пара окутали нижнюю половину ее лица. Если бы не заячья губа, она и впрямь была бы красавицей.

– Да. По ее словам, он хороший парень.

– Если Юнсу так сказала, он и правда хороший. Она никогда не ошибается в людях.

Юнчжа спокойно и размеренно орудовала ножом.

– Она когда-нибудь устраивала свидания для тебя?

– Какого мужчину это заинтересует? – Юнчжа дотронулась до раздвоенной губы.

Чунчжа покраснела:

– Прости…

– Тебе не нужно извиняться. – Юнчжа положила нож. – Когда я родилась, мама попыталась утопить меня. Юнсу вытащила меня из воды и пряталась со мной в лесу, пока домой не вернулся отец. В наказание ее заставили заниматься мною. Мама не сомневалась, что я умру, ведь я не могла сосать грудь. Но Юнсу и отец сохранили мне жизнь, вливая в рот по ложечке коровье молоко.

Юнчжа указала на солонку, и Чунчжа передала ей ее.

– Ей было всего восемь лет. Четыре года спустя умерла от лихорадки мама, а затем японцы забрали отца. Юнсу заботится обо мне целую жизнь. – Юнчжа закивала, будто соглашаясь сама с собой. – Ты не встретишь никого добрее и храбрее моей сестры!

Словно привлеченная похвалой, Юнсу просунула голову в кухню:

– Эй, пара солдат хотят заказать ужин. Можете их обслужить? Я беседую с бабушкой Чунчжи.

Юнчжа с надеждой посмотрела на Чунчжу. Та помотала головой:

– Бабушка не желает, чтобы я общалась с солдатами. К тому же я не знаю, чтó у вас подают. Лучше я останусь здесь.

Юнсу вздохнула. Ей-то не привыкать, что на нее пялятся.

– Ладно, я пойду. – Она вытерла руки о фартук. – А ты почисти рыбу.

14

Вернувшись в зал, торговка рыбой нарвалась на возмущение старухи.

– Вы знаете, что делали люди с материка по прямому приказу ваших драгоценных американцев? – Бабушка изрыгнула этот вопрос, сердито покосившись на двух молодых солдат, устроившихся за столиком в противоположном конце комнаты.

– Не верьте вы всем этим нелепым слухам. Набеги на деревни? Допросы и исчезновения сочувствующих коммунистам? Это просто россказни, цель которых – устрашить людей и заставить их соблюдать комендантский час.

– Мою дочь увезли на допрос и подвергли пыткам. – Старуха стиснула в руках чашку. – Она умерла от побоев.

Торговка рыбой заморгала.

– Должно быть, произошла какая-то ошибка. Вы сообщили об этом властям? – спросила она.

– Каким властям? Местным полицейским, которые выволокли ее из воды и бросили в тюрьму? Или, может, вы имеете в виду американцев, которые сотрудничают со лживыми предателями? Негодяй, убивший мою дочь, раньше служил японцам. Ваши драгоценные американцы сделали его националистским офицером.

– Я не знала, что положение за пределами города настолько плачевно. – Торговка рыбой помрачнела.

– Оно плачевно по всему Чеджудо! – Бабушка уставилась в свою чашку.

– Командир гарнизона Чеджу, генерал Ким, кажется, человек здравомыслящий. Я слышала, что он справедлив и осторожен. Не из тех, кто сначала стреляет, а потом задает вопросы.

– Один мой друг, националист, говорил мне то же самое.

– Этот друг… На него можно положиться?

– У него нет причин лгать, к тому же он многого может лишиться, если узнают о его настроениях.

Торговка рыбой задумалась.

– Работая на рынке и здесь, в ресторане, я много чего слышу, – наконец произнесла она. – До моих ушей доходили споры военных. Все недоумевают, для чего сюда прислали солдат с материка.

– У большинства высокопоставленных офицеров нет ни капли порядочности. Дайте мужчине немного власти, и он тут же продемонстрирует свое истинное лицо. Среди них полно негодяев.

– Если вы правы насчет этого, тетушка, тогда мы, женщины, ничего не сумеем изменить. Лучше сосредоточиться на собственном спасении, вам не кажется?

– Чем крупнее собака, тем больше понадобится палка.

– Но откуда взять палку, тетушка? – Юнсу вздохнула. – Китаю теперь не до нас.

Старуха не ответила.

– Вы разговаривали с беженцами с Севера? Говорят, китайцы такие же варвары, как японцы, если не хуже.

– Полагаю, это вопрос выбора из двух зол, – устало проговорила пожилая женщина.

Юнсу покачала головой.

– Американцы слишком далеко. Нет смысла. Но Китай? Теперь, когда ушли японцы, Корею хотят заполучить они. Это наше прошлое, история поворачивается вспять. – Женщина фыркнула. – Китай ли, Америка ли – за любой выбор придется заплатить высокую цену, тетушка. Я не хочу выяснять какую. Позвольте мне помочь. Я могу найти Чунчже хорошего мужчину, который увезет ее в Америку.

– Я не позволю вам втянуть мою внучку в проституцию.

– Вы считаете брак проституцией?

– Часто так оно и бывает.

Торговка рыбой пропустила шпильку мимо ушей.

– Если вы передумаете, мы с Юнчжой пробудем здесь, в Чеджу, до весны. Потом срок службы моего жениха закончится, и мы уедем в Америку. Я торгую на рынке каждый день. Юнчжа всегда тут, вечером я возвращаюсь к ней. Если что-нибудь случится, скажите Чунчже, чтобы приходила в кафе. Я сделаю все, что смогу.

Бабушка ничего не ответила, сжав губы в жесткую линию.

Юнсу виновато улыбнулась:

– Да, и не отправляйте внучку с пустыми руками. Вы же знаете, бесплатно ничего не дается. Особенно в такие времена, как нынешние. Ей понадобятся деньги на билеты, взятки и тому подобное. Она получит кров и стол, если будет помогать в ресторане, но за все остальное ей придется платить самой.

Старуха кивнула. По крайней мере, у торговки рыбой хватило ума для отъезда. Очевидно, она не из тех людей, которые позволяют принципам вставать на пути здравого смысла. Чтобы выжить в этом мире, женщине нужно знать, когда торговаться, а когда идти на компромисс. И когда убегать.

После вкусного ужина в компании с молодым американцем, который приятно удивил всех тем, что оказался веселым, торговка рыбой предложила Чунчже и ее бабушке за отдельную плату остаться ночевать в самом кафе. Старуха отказалась, объяснив, что они уже заняли для себя место в роще сразу за городскими стенами. Констебль Ли будет ожидать их там на рассвете. Горячо поблагодарив Чунчжу за помощь на кухне, младшая сестра Юнсу дала им с собой несколько печеных бататов и насыпала полные карманы каштанов.

Выйдя на свежий ночной воздух, бабушка глубоко вздохнула и потянулась. Несмотря на холод, на улице было полно народу.

– Тут неподалеку есть баня. Хорошо было бы сейчас помыться как следует и отмокнуть в горячей воде, – мечтательно проговорила пожилая женщина.

– А сильно она отличается от бани у нас дома?

Этот вопрос поразил старуху. Она в этом возрасте вела совсем другую жизнь. Опыта у нее было куда больше, ибо она жила в Сеуле, где ходила в школу. Во всяком случае, Чунчжа умеет писать и читать. Многие жители деревни и эти азы не освоили. Но не ведать, какое удовольствие дарит баня? Старухе стало так жаль внучку, что она решилась на безрассудство:

– Давай-ка выясним это вместе, идет?

У входа в баню дородная женщина со стальной сединой поприветствовала бабушку глубоким поклоном. Когда старуха объяснила, что ее внучка тут впервые, им предложили помыться за полцены.

Они разделись, после чего сели на корточки и окатили себя из ушатов. Чунчжа, во всем подражая бабушке, щедро намазала тело жидким полынным мылом, а затем стала растирать кожу грубой мочалкой. Под конец она распустила волосы, намылила их и ополоснула ковшом чистой воды. Вымывшись, бабушка и внучка были готовы к отмоканию.

Выложенный каменными плитами бассейн, утопленный в землю, оказался гораздо глубже и просторнее, чем ожидала Чунчжа. Несколько женщин, уже нежившихся в воде, лениво повернули головы в сторону вновь пришедших, после чего отвели взгляды и возобновили приглушенную беседу. Одна женщина была угловатой, как мужчина, с темно-фиолетовыми сосками на костлявой груди. Она вела разговор с маленькой, круглой, как персик, особой с отвислыми грудями. Две старухи с белоснежными волосами и сутулыми спинами сидели по шею в воде, закрыв глаза и громко кряхтя от наслаждения.

Бабушка жестом велела Чунчже садиться. Женщины вздохнули, когда поднялся пар, окутав их белым туманом. Теплая водяная пыль осела на коже Чунчжи, и мелкие капельки превратились в струйки воды. Девушке почудилось, будто она очутилась внутри облака. Она закрыла глаза.

Над ухом раздался едва слышный бабушкин голос:

– Чунчжа, постарайся вспомнить. Что произошло, когда ты побывала у морского царя? Какой сон приснился тебе под водой?

Бабушка уже очень давно не задавала этот вопрос. Чунчжа хотела ответить, что не помнит, но слова сами собой слетели с ее губ.

Пока старуха слушала, по ее лицу, точно слезы, бежали струи воды, попадая в рот.

15

Кто-то шлепнул Чунчжу рукой, разбудив ее. Другой рукой ей закрыли рот, и чей-то голос зашептал прямо в ухо:

– Суволь в беде. Мы возвращаемся в город, чтобы помочь ему. Не отвечай. Кивни, если поняла.

У головы Чунчжи на корточках сидела бабушка. Девушка широко распахнула глаза. Почему бабушка говорит о Суволе? Чунчжа вспомнила рынок, кафе и баню; о Суволе там ни разу не упомянули. Кивнув, она села, и под ней хрустнул сучок.

– Тсс! – зашипела темная фигура рядом с бабушкой.

Темный силуэт обернулся, и перед Чунчжой возникло бородатое лицо констебля Ли. Он жестами велел обеим женщинам замолчать и следовать за ним.

Пока они втроем пробирались между ветвей мимо других спящих фигур, Чунчжа терялась в догадках. Откуда констебль знает Суволя? Тусклый, низко висевший полумесяц был не в силах пролить свет на странность ситуации.

Когда добрались до шоссе, констебль, шныряя взглядом по сторонам и выискивая за каждым деревом соглядатаев, быстро проговорил:

– Нет времени объяснять. Просто в точности следуйте моим указаниям.

Сейчас перед ней был тот самый мужчина, которого она на мгновение увидела в прибрежной пещере, подумалось Чунчже.

– Откуда ты знаете Суволя?

Старуха шикнула на Чунчжу:

– Объясним позже. Сейчас у нас мало времени!

Констебль наклонился к девушке:

– Вот наша легенда: Суволь – твой новоиспеченный муж. Твоя бабушка дала мне взятку, чтобы я отвез вас обеих в Чеджу на его поиски. Он исчез в ночь после вашей свадьбы, четыре дня назад. Вы приехали в город, чтобы выследить его, потому что один житель деревни сообщил вам, будто он собирается в игорный притон в Чеджу. Он скрылся с твоим приданым – двумя маленькими золотыми кольцами, а также со всеми деньгами, подаренными на свадьбу.

– Что? Бред какой-то! – Чунчжа взглянула на бабушку, но та хранила непроницаемый вид.

Констебль обратился к старухе:

– Вы уверены, что хотите втянуть ее в это? Вам известно, чем вы рискуете?

Бабушка устремила на Чунчжу беспощадный взгляд:

– Забудь о том, что тебе говорили раньше, потому что сейчас я скажу правду: твою мать избили в военной полиции. Те же люди, которые ее убили, теперь схватили Суволя. То, что мы сделаем дальше, либо спасет ему жизнь, либо обречет нас всех на расстрел. Поняла?

Чунчжа выпучила глаза. Мама погибла не в результате несчастного случая при погружении?

– Как по-твоему, справишься? – спросила бабушка, кладя руки на плечи Чунчже.

В душе Чунчжи сражались страх и ярость. У нее множились вопросы.

– Что я должна делать? – кивнув, спросила она.

Старуха ущипнула Чунчжу так сильно, что на глазах девушки выступили слезы.

– Плачь. Пусть глаза у тебя покраснеют и опухнут. Думай о маме. О своих брате и сестре. – Старуха снова ущипнула ее. – От этих слез зависят наши жизни.

По пути бабушка шепотом давала указания:

– Избегай отвечать на вопросы, если не знаешь, что отвечать. Прикинься дурочкой. Или разрыдайся и спрячь лицо. В крайнем случае лишись чувств. Помни: ты брошенная невеста, которая проделала весь этот путь до города, чтобы вернуть своего сбежавшего мужа и украденное приданое.

Констебль добавил:

– Поглядывай на бабушку. И предоставь говорить нам.

Он открыл фляжку и плеснул ее содержимым себе на ладонь. Опрыснув лицо и бороду алкоголем, мужчина вытер руки об одежду и для пущей убедительности сделал большой глоток.

С приближением к границе города господин Ли начал пошатываться. Он затянул нестройную громкую песню, а бабушка запричитала про внучкин позор. Для напоминания она снова ущипнула внучку.

Главный въезд в Чеджу охранял тощий рябой юноша со скучающим лицом и красными потрескавшимися руками. Каска была ему слишком велика. Констебль Ли, попытавшись нетвердой поступью пройти мимо, важно махнул ему рукой.

– Стоять! – Караульный направил на мужчину винтовку. – Базарный день кончился. Почему вы на улице после комендантского часа?

Констебль, спотыкаясь, отошел к обочине, и его вырвало. Караульный сплюнул. Констебль, покачиваясь, вернулся и стал перед ним.

– Это тайна. Если я вам скажу, то запятнаю честь этой девицы. Мы ведь не можем этого допустить, верно? – Он икнул.

Тихие бабушкины причитания переросли в громкие стоны.

– Айгу… Айгу… Какой срам… – Она ущипнула Чунчжу, закрывшую лицо рукавами рубашки.

– Вы должны изложить свое дело. – Караульный сжал винтовку покрепче.

Констебль Ли закатил глаза и, приложив руку к сердцу, взревел:

– Наше дело – любовь!

– Заткнись, ты, пьяный дурень! – Бабушка ударила констебля по голове. – Не смей позорить мою внучку!

Господин Ли повернулся к бабушке и забормотал:

– Я кон-нстебль, тетушка. Я мог бы арес-стовать вас за то, что вы меня лупите. Караульный, арес-стуйте эту женщину за ос-скорбление националис-стского офицера!

Констебль, зажав одну ноздрю, высморкался прямо на землю, заставив караульного с отвращением отвернуться.

– Господин, у вас есть документы, удостоверяющие личность и подтверждающие, что вы офицер? – вернулся к своим обязанностям юноша.

Констебль Ли принялся охлопывать себя руками. Он поочередно проверил каждый карман, доставая оттуда то обрывки бечевки, то кусочки корпии и бросая их наземь.

– Вы не подержите, а? – Мужчина сунул в руки караульному влажный, вонючий кусок вяленой каракатицы и, покачиваясь, погрозил ему пальцем. – Не вздумайте ее съесть! Я за вами слежу! – Он распахнул ворот рубашки и поискал у себя под мышками, затем расстегнул брюки и с преувеличенной стеснительностью отвернулся. Вытащил из-за ремня мятый листок бумаги и, прищурившись, разгладил его. Протянул бумагу караульному и рыгнул. – Вот, возьмите. Констебль Ли из Согвипхо. Тут написано, ежели вы умеете читать.

Караульный поднес бумагу к глазам.

– Приношу извинения за то, что задержал вас, господин. – Он поклонился констеблю и жестом показал всей компании, что путь свободен.

Констебль, спотыкаясь, побрел по сонным улицам, периодически останавливаясь, чтобы отхлебнуть из фляжки. Бабушка стонала и заламывала руки. Чунчжа в изумлении наблюдала за ними обоими, пока очередной сильный щипок не заставлял ее опускать взгляд.

Шатаясь из стороны в сторону, господин Ли наконец довел их до скопления приземистых серых военных строений. Когда они приблизились, он заплетающимся языком громко прогундел:

– Пора расплач-чиваться, тетушка. Я свою ч‑часть сделки выполнил. Отдайте мне остаток моих денег.

Бабушка опять начала лупить господина Ли, покачивавшегося под ее ударами.

– Значит, ты не только пьяница, но и обманщик? Ты обещал, что приведешь нас к нему! Я его нигде не вижу! И ничего тебе не заплачу!

Они стали препираться, а Чунчжа пыталась выдавить слезинки. Когда несколько прохожих остановились, чтобы поглазеть на это зрелище, она закрыла лицо рукавами.

Из серого здания вышли двое мужчин в военной форме и быстрым шагом направились к ним.

– В чем дело? – обратился к констеблю Ли, защищавшемуся от бабушкиных оплеух, младший из офицеров.

Старуха заголосила:

– Я заплатила этому констеблю, чтобы он отыскал мужа моей внучки, но он теперь так надрался, что собственного хрена не найдет!

Более высокопоставленный офицер вгляделся в лицо господина Ли.

– Констебль Ли?

Посмотрев на офицера сквозь закрывавшие лицо пальцы, господин Ли попытался встать навытяжку, но, не удержавшись, покачнулся.

– Да, господин начальник, констебль Ли, господин начальник! Я имею в виду, да, господин генерал Ким. Констебль Ли в вашем распоряжении, господин начальник!

– Можете идти. Я разберусь, – обратился генерал к второму офицеру.

Офицер запротестовал:

– Это ниже вашего достоинства, генерал. Я буду счастлив взять его под арест и выпроводить этих женщин за городские ворота.

Подумав, генерал произнес:

– Заманчивая идея, но у меня плохое настроение. Я собираюсь лично допросить этих людей. Занимайтесь своими делами, генерал-лейтенант Сон. Если мне понадобится ваша помощь, я пошлю за вами.

Офицер бросил на пьяного констебля брезгливый взгляд и, повернувшись на каблуках, ушел.

Генерал принялся отчитывать констебля, который подобострастно сгорбился под гневным взглядом командира. Генерал Ким – невысокий пожилой мужчина с серебристыми волосами – выглядел сверстником бабушки Чунчжи. У него были набрякшие веки и жесткая линия рта. Как только второй офицер исчез из виду и пределов слышимости, генерал понизил тон. Оба мужчины отошли от женщин и скрылись на огороженной территории. Неужели констебль и там продолжал притворяться пьяным? Чунчжа не знала.

Когда они вернулись, констебль выглядел подавленным. Голова его поникла, он потирал лицо, точно его ударили. Генерал с бесстрастным видом изучал пожилую женщину и девушку. Наконец он кивнул старухе, и та ответила глубоким поклоном.

Чунчжа оторопела, когда бабушка начала жеманиться и хлопать ресницами.

– Мне стыдно встречаться с таким важным человеком при столь щекотливых обстоятельствах, – залебезила старуха.

Лицо генерала не дрогнуло.

– Давайте найдем этого вашего мужа, – строго проговорил он.

По дороге к тюремным камерам Чунчжа ломала голову над сложившейся ситуацией. Если положение Суволя столь серьезно, почему бабушка и констебль изо всех сил ломают комедию? Насколько хорошо генерал и констебль знакомы друг с другом? Ударил ли генерал констебля во время их приватного разговора?

Девушка знала, что бабушка много лет несла тяжкое бремя тайн, согнувшее ее спину и оставившее отметины на лице. Она украдкой посматривала на старуху, которая заламывала руки и что-то лепетала себе под нос. Чего еще Чунчжа не ведает о ней?

Генерал остановился у грубоотесанных деревянных ворот, которые охранял солдат с винтовкой. Молодой человек вскинул в приветствии прямую руку. Генерал, приблизившись к нему, произнес энергичным тоном:

– Пожалуйста, проводите нас к камерам, где содержат последнюю партию арестованных.

Чунчжа посмотрела на караульного, чье лицо показалось ей знакомым. Может, она видела его на рынке накануне? Молодой человек сперва равнодушно покосился на Чунчжу, но, тоже узнав ее, задержал взгляд. И, широко улыбнувшись, подмигнул ей.

Они проследовали за караульным по грязной дорожке. Зловоние заставило Чунчжу и старуху закрыть рты и носы. Отвращение Чунчжи переросло в ужас, когда они пошли вдоль камер, битком набитых людьми со следами жестоких избиений и недугов. Несколько неестественно неподвижных тел были распростерты в грязи.

Молодой караульный остановился перед самодельной бамбуковой клеткой.

– Это тот самый, командир, – доложил он, после чего взглянул на Чунчжу открыто, без малейшего стеснения.

У задней стенки клетки сидела на корточках группа мужчин, забрызганных грязью, если не чем похуже. Один из них поднял голову: это оказался Суволь, с перемазанным чем-то черным лицом. Один глаз заплыл и не открывался, руки кровоточили. Увидев караульного, он отшатнулся и попытался отвернуться.

Чунчжа, к своему ужасу, поняла, почему молодой караульный показался ей знакомым: это был тот самый мотоциклист, который подвез ее и Суволя, когда они возвращались с горы. От страха девушку так затрясло, что зуб на зуб не попадал. Чунчжа покосилась на бабушку, чей взгляд был прикован к генералу. Затем посмотрела на констебля. Тот мурлыкал себе под нос, делано пошатываясь. Не было никакой возможности предупредить их о том, что план близок к провалу. Если вмешается караульный, генерал не поверит, что они с Суволем молодожены.

Суволь попытался подняться, но покачнулся.

Девушка, вскрикнув, потянулась к нему, но тут же остановила себя. Караульный теперь ухмылялся, словно насмехаясь над ней. Зловонный запах камеры точно усилился, вызывая у Чунчжи тошноту. Она отвернулась, прикрыв рот рукой, а другую руку протянула к бабушке. Потом встретилась взглядом с констеблем, подавляя очередной приступ рвоты. Сглотнула подступившую к горлу желчь. Констебль потер переносицу. Кажется, он слегка приподнял бровь?

«Нас всех расстреляют», – подумала Чунчжа, как въяве услышав голос матери, велящий ей выбросить из головы мрачные мысли, чтобы не сглазить.

В голосе генерала Кима прозвенела сталь. Он обратился с вопросом к Чунчже:

– Кем приходится вам этот молодой человек? Если я поймаю вас на лжи, вы обе окажетесь в той же камере.

Чунчжа сжала бабушкину руку, надеясь таким образом предупредить ее. Она украдкой бросила еще один взгляд на караульного, который заинтересованно изучал Суволя. Без сомнения, этот молодчик их разоблачит. Чунчжа откашлялась, лихорадочно размышляя. Если она сообщит генералу, что они с Суволем брат и сестра, караульный сможет это подтвердить. Суволю не обязательно быть именно ее мужем; может, он обручился с какой-то другой девушкой из деревни. Можно сказать, что они с бабушкой приехали искать ее загулявшего брата, чтобы вернуть невесте приданое и искупить вину семьи.

Чунчжа уже хотела ответить на вопрос генерала, однако у нее перехватило горло, и она не сумела выдавить из себя ни звука. Девушка сделала вдох и снова попробовала заговорить, но у нее пропал голос. Бабушка крепко стиснула ее руку. Караульный ухмылялся все шире.

– Я задал вам вопрос! – Генерал явно терял терпение. – Вы не в состоянии ответить на него?

Мысленно Чунчжа быстро пробормотала молитву. Она уже собиралась объявить Суволя своим братом, но тут констебль покачнулся, и его вырвало прямо на караульного. Грязная туша констебля навалилась на молодого солдата, и тот выругался.

– Вы оба, с глаз моих долой! – Прикрыв нос платком, генерал гневно махнул на караульного, которого тоже стошнило, когда на него попало зловонное содержимое желудка констебля.

Господин Ли сидел на земле, почесывая брюхо, и уверял, что теперь ему намного лучше и допрос можно продолжать.

– Убирайтесь и приведите констебля в порядок! – приказал генерал караульному. – А после передайте в руки генерал-лейтенанта Сона, который допросит его отдельно. Посмотрим, совпадут ли их показания. – Генерал Ким перевел взгляд на Чунчжу: – А от вас, юная особа, я хочу получить прямой ответ: кем именно приходится вам этот юноша? – Он указал на Суволя, который испуганно опустил голову.

Бабушка подтолкнула Чунчжу:

– Давай, расскажи правду. Не стесняйся.

Чунчжа, все еще волнуясь, не решалась начать. Но раз уж констебля допросят отдельно, ей придется вернуться к первоначальному плану.

Старуха манерно улыбнулась и состроила генералу глазки:

– Генерал – хороший человек. Он здесь, чтобы помочь Чеджудо, как и констебль.

Чунчжа закусила губу и опустила глаза. Когда она заговорила, голос у нее дрожал, а слова точно застревали в горле:

– Этот юноша – мой муж. Он сбежал с моим приданым.

– Звучит не очень убедительно. Вы уверены? – Генерал поджал губы.

Бабушка, отодвинув Чунчжу в сторону, кокетливо подмигнула.

– В самом деле, генерал, разве обязательно так напирать на застенчивую юную девицу? Она и без того смущается. Вы же понимаете, ей стыдно про это рассказывать. Я даже не уверена, что она знает подходящие слова! Само собой, такой видный мужчина, как вы, верно, никогда не допускал таких… э‑э… оплошностей. – Следующие свои реплики старуха адресовала Суволю. Губы ее скривились, глаза сердито вспыхнули. – Ни на что не годный хлюпик с крохотным сморщенным перчиком!

Суволь сумел подняться и с несчастным видом повис на прутьях камеры.

– Чунчжа, мне ужасно жаль. Это я во всем виноват. – Он повернулся к генералу и взмолился: – Они ничего не сделали. Пожалуйста, отпустите их!

Бабушка набросилась на Суволя:

– Не воображай, что сумеешь выпутаться помимо нас, сопляк. Твои извинения никому не нужны. Ты так и не вступил в брачные отношения, а потому должен вернуть приданое. – Она протянула руку к прутьям, пытаясь влепить Суволю пощечину. – Грязный пес, спускаешь приданое моей внучки в борделе!

– В борделе?! – Чунчжа в ужасе воззрилась на бабушку. – Я думала, он в игорном доме!

Суволь опустил голову. Щеки у него побагровели. Чунчжа, поколебавшись всего мгновение, ринулась к решетке, изрыгая бранные слова, которые впервые услышала только вчера, на рынке, в том числе излюбленное ругательство торговки рыбой:

– Лгун! Щенок! Вор! Гнилой рыбий потрох!

– Ну-ну, деточка. – Бабушка крепко обняла внучку и стала гладить по голове. – Очень жаль, что тебе пришлось узнать грязную правду. – Старуха накинулась на Суволя: – Никчемный пес! Посмотри, как ты оскорбил своим безбожным поведением мою невинную внученьку! – Бабушка скрестила руки на груди и обратилась к генералу: – Оставьте его в тюрьме. Нам он не нужен. Только верните нам наши деньги и кольца.

Возвращение констебля, которого сопровождал уже виденный ими офицер, помешало генералу ответить.

– Господин генерал Ким! – Офицер отвесил поклон – не слишком искренний, однако достаточно низкий, чтобы его не сочли неуважительным.

– Генерал-лейтенант Сон! – Генерал Ким кивнул младшему по званию. – Приношу извинения за то, что втянул вас в эту историю, но мне показалось необходимым провести два отдельных допроса. Что вы узнали от констебля?

– По словам господина Ли, молодой человек, которого вы содержите под стражей, – генерал-лейтенант Сон кивком указал на Суволя, – сбежавший жених. Брошенная невеста и ее бабушка гнались за ним всю дорогу до Чеджу, чтобы вернуть свое приданое. – Он откашлялся. – А констеблю дали взятку, чтобы он помог с розысками.

– Откуда нам знать, что это не выдумка? – Генеральские веки набрякли еще сильнее. – За юношей следили. В Чеджу он общался с известными мятежниками.

– Отчет, на который вы ссылаетесь, составлен мной, командир. Мятежники часто собираются в популярном игорном притоне недалеко от пристани. Это место печально известно своими… э‑э… увеселениями. Юношу обнаружили в одной из дальних комнат без одежды и в довольно компрометирующей позе. В момент ареста при нем были предметы, которые мы конфисковали.

– Два золотых кольца! Наши деньги! – взревела бабушка. – Отдайте их нам!

Два золотых кольца? Игорный притон и бордель? Что вообще Суволь забыл в городе? Чунчжа вздрогнула, когда бабушка незаметно ущипнула ее, но девушке не нужно было делать над собой усилие, чтобы ледяным тоном произнести:

– Ты лежал с кем-то голый в игорном притоне?

Юноша побагровел еще сильнее.

– Это не то, что ты думаешь, Чунчжа, – пробормотал он. – Я могу объяснить…

Генерал-лейтенант резко оборвал его.

– Вообще-то, если точнее, он лежал голым с другим мужчиной, – сказал он.

Чунчжа ахнула, а сокамерники Суволя с омерзением отпрянули от него. Потрясенное молчание нарушил констебль Ли, который расхохотался, ухватившись за живот.

– Что ж, уже одно это – основание для расстрела. А если он еще и мятежник, одной пулей мы устраним две проблемы. – Он утер глаза и покачал головой: – Почему бы нам не оказать этим женщинам услугу?

Бабушка дернула генерал-лейтенанта за ухо, и тот вздрогнул.

– Делайте с этим щенком что угодно, но верните нам наши кольца и подаренные на свадьбу деньги. Они понадобятся нам для нового мужа.

Генерал-лейтенант Сон высвободился из цепких рук старухи.

– Мне жаль, но средства были конфискованы в пользу Националистической партии. Они будут употреблены в интересах нашей достославной новой демократии.

– Что?! – Старуха подняла кулак, заставив генерал-лейтенанта попятиться. – Вы, военные, намерены украсть у моей внучки приданое и вдобавок лишить ее мужа?!

Генерал потер виски и сквозь зубы прошипел:

– Пусть все немедленно прекратят трещать! Я не могу думать, когда вокруг столько сброда. – Он обратился к генерал-лейтенанту: – Сон, давайте посовещаемся наедине.

Генерал и генерал-лейтенант отошли на некоторое расстояние, чтобы их беседу нельзя было услышать. Младший по званию, жестикулируя, указал сначала на Суволя, затем на Чунчжу, генерал кивнул.

Констебль Ли тихо пробормотал:

– Будьте начеку. Все еще может разладиться.

Совещание завершилось, и оба офицера вернулись обратно. Генерал-лейтенант Сон открыл камеру Суволя ключом из большой связки. Для того ли, чтобы освободить Суволя? Или чтобы бросить Чунчжу и ее бабушку в застенок к юноше? Девушка стиснула руку бабушки, почувствовав, что старуха затаила дыхание.

Генерал обратился к ним:

– Мой офицер убедил меня отпустить парня. Однако приданое мы оставим себе. Надеемся, вы сочтете это решение удовлетворительным.

Чунчжа собиралась было поблагодарить генерала, но ее остановил разочарованный вопль бабушки:

– Нам нужны наши золотые кольца, а не этот щенок! Он нам ни к чему!

Генерал и генерал-лейтенант переглянулись. Генерал Ким кивнул, и его подчиненный жестом велел Суволю выйти из камеры.

– Тетушка, я выполнил свою часть сделки. – Констебль Ли фамильярно положил руку на плечо пожилой женщины. – Платите.

В ответ старуха, потрясая кулаками, принялась честить констебля. Она даже попыталась ударить его, но мужчине удалось увернуться.

Генерал бесцеремонно плюнул в Суволя, выходившего из камеры.

– Что до меня, я бы тебя пристрелил. Но генерал-лейтенант Сон считает, что отдать тебя в руки этих женщин – более подходящее наказание для такого, как ты. Учитывая твои противоестественные наклонности, пожизненный брак и впрямь может оказаться более суровым приговором, чем быстрая смерть от пули.

Констеблю Ли генерал, трепеща ноздрями от отвращения, бросил:

– Констебль, националистскому офицеру не подобает брать взятки. Мы здесь для того, чтобы помочь нашим соотечественникам на Чеджудо, а не наживаться на них. Вы ничего не получите от этих женщин. В качестве напоминания о ваших обязанностях вы проводите эту компанию обратно в деревню, из которой они явились. Проследите, чтобы там они и остались.

И, не удостоив бабушку даже взглядом, генерал заключил:

– Я искренне надеюсь, что мы больше никогда никого из вас не увидим.

Бросив эту последнюю реплику, он отряхнул рукав и удалился.

16

Покидали Чеджу мучительно долго. Хромавший Суволь тащился медленнее бабушки. Констебль, продолжая прикидываться пьяным, прихлебывал из фляжки, горланил песни и шатался из стороны в сторону. Когда Чунчжа попыталась что-то сказать, бабушка предостерегающе подняла руку. Она все время держала внучку возле себя, подальше от юноши.

Через несколько часов лес начал редеть, уступая место полям. Констебль громко объявил, что собирается отлить, и скрылся за деревом. Обратно он вернулся энергичным шагом, отбросив всякое притворство.

– Спасибо тебе, Чунчжа, за то, что подала мне намек, который спас наши шеи. А все-таки мне любопытно: откуда вы с караульным знаете друг друга?

Чунчжа нахмурилась:

– Не знала, что выдала себя, господин.

Констебль рассмеялся и сказал старухе:

– Она унаследовала ваше хладнокровие. – Он снова обратился к Чунчже: – Это караульный себя выдал, а не ты. К счастью для нас, генерал Ким ни разу не взглянул на этого типа. Кто он и как вы познакомились?

Чунчжа рассказала про их с Суволем поездку на мотоцикле с горного перевала в деревню. Бабушка всполошилась: какая опасность им, оказывается, грозила!

– Ты прекрасно держалась, Чунчжа. – Она погладила внучку по руке. – Прямо-таки на удивление. Знай я про караульного, от страха у меня бы весь ум отшибло.

Суволь, до этого хранивший молчание, попытался заговорить:

– Могу я…

Констебль поднял руку, веля ему замолчать:

– Ни слова в моем присутствии. Я так зол на твою глупость, что готов сам тебя пристрелить.

Он обернулся и оглядел дорогу.

– Постарайтесь идти как можно быстрее. Если поторопитесь, то до захода солнца доберетесь до следующего леса. Там вы сможете переночевать, а утром продолжите путь в деревню. Я же должен расстаться с вами.

– Какие-то затруднения? – встревожилась бабушка.

– Надо лишь кое-что уладить из-за того, что случилось с Суволем. Я вернусь к вам в деревню через день-другой с пополнением, о котором предупреждал. – Констебль повернулся к Суволю. – Сейчас самое время вести себя как настоящий герой. Скажи своим родным, что им необходимо как можно скорее покинуть гору. Лучше было бы вчера, но не позднее конца недели.

И, отдав этот загадочный наказ, констебль Ли снова скрылся в лесу. Проводив его взглядом, бабушка, Чунчжа и Суволь продолжили путь.

– Я не доверяю людям в националистской форме, – нарушил молчание Суволь, поморщившись. – Он, видимо, собирается выстрелить нам в спины.

– Думай головой, – скривила губы бабушка. – Зачем господину Ли было прилагать неимоверные усилия для нашего освобождения только для того, чтобы застрелить нас по дороге домой?

– Как констебль узнал о моем аресте? – Суволь покосился на Чунчжу, которая отказывалась смотреть на него.

– Ответ очевиден, – отрезала бабушка.

– Он следил за мной?! – с возмущением вопросил юноша.

Старуха спокойно ответила:

– Ты очень мало знаешь о констебле и его побуждениях. Не тебе его судить.

– Вам точно известно, что констебль за мной следил? Или только предположительно?

– А откуда еще он мог узнать про арест? – Бабушка сердито зыркнула на Суволя. – Вы не в том положении, чтобы требовать от нас ответа, молодой человек. Если хочешь понять, зачем констебль следил за тобой, может, тебе сперва следует объяснить нам, за что тебя арестовали? Как там выразился этот тип: «Обнаружили в довольно компрометирующей позе»? – Пожилая женщина рассмеялась.

Суволь умолк. Бабушка потянула Чунчжу за собой. Она хотела, чтобы юноша поразмыслил, не отвлекаясь. Если бы интерес внучки к этому молодому человеку не был всем очевиден, Суволь по-прежнему сидел бы в тюрьме или того хуже. В этом она не сомневалась.

Трое путников шагали уже несколько часов, когда шум на дороге заставил их остановиться. Навстречу им из-за поворота, поднимая облака пыли, вынеслась запряженная лошадью повозка. Суволь, Чунчжа и старуха сошли на обочину, чтобы пропустить ее. Когда она приблизилась, Суволь прищурился.

– Это же…

– Суволь? Ты?!

– Отец! – возликовал юноша.

Бабушка просияла.

– Более чем своевременно! – воскликнула она. – Про лошадь речь, а она навстречь!

После взаимного представления и обмена поклонами Суволю и Чунчже было поручено развернуть повозку. Господин Ян объяснил, что, услышав о задержании Суволя, тут же пустился в дорогу.

Всех поразил прямой вопрос старухи:

– Какое родство связывает вас с господином Ли, раз вы заставили националистского констебля присматривать за вашим безрассудным сыном?

Лицо господина Яна поначалу было непроницаемо, но затем он расплылся в улыбке.

– Господин Ли предупреждал меня, чтобы я держал с вами ухо востро. Он утверждал, что вы столь же умны, как его мать, и так же хорошо готовите. И добавил, что, если бы в националистской армии было двадцать подобных вам мужчин, мы бы не оказались в этих ужасных обстоятельствах, когда брат идет на брата.

Лестью старуху было не взять.

– Вы не ответили на мой вопрос, – сурово проговорила она.

Чунчжа и Суволь слушали их со все возраставшим удивлением.

– Тебе известно, что твой отец знаком с констеблем Ли? – шепотом спросила Чунчжа у Суволя.

Тот отрицательно помотал головой.

Господин Ян почесал подбородок.

– Попросту говоря, господин Ли – двоюродный брат Суволя.

Суволь возмущенно перебил старших, воскликнув:

– Констебль-националист – мой двоюродный брат?! Как такое возможно?!

– Он единственный сын старшей сестры твоей матери, – пожал плечами отец.

– У мамы есть старшая сестра?

– Сводная. В Сеуле. Мать твоей матери была второй женой, а не первой. – Господин Ян повернулся к бабушке. – Приношу извинения за грубость моего сына. Уверен, вы понимаете, почему он столь мало знает об этой ветви генеалогического древа. – Он указал на повозку. – Могу я вас подвезти, тетушка?

Старуха оперлась на его протянутую руку и села в повозку. Господин Ян последовал за ней. Но когда Чунчжа и Суволь тоже попытались забраться, господин Ян протестующе поднял руку.

– Всех нас лошадь не увезет, – заявил он. – Эта дорога слишком крутая. Вы можете срезать путь через холм и встретиться с нами на перевале. – Господин Ян поискал под своим сиденьем и вытащил тщательно завернутый в ткань сверток. – Мать собрала еды. Этого должно хватить вам обоим. Не медлите и будьте начеку.

Когда пыль, поднятая уехавшей повозкой, осела, Суволь развернул сверток, достал оттуда два пиндэттока и отдал один Чунчже, после чего откусил большой кусок от своего.

– Нас почти не кормили. – Он с жадностью набил рот.

Чунчжа откусывала и жевала медленно, чтобы блинчика хватило надолго. Она тоже хотела есть, но понимала, что Суволь голоден гораздо сильнее. Когда он предложил девушке еще один пиндэтток, та отказалась, заверив, что он может взять оставшийся блинчик себе.

Насытившись, Суволь отхлебнул воды из выдолбленной тыквы и рыгнул.

– Я снова почувствовал себя человеком. – Он попытался взять Чунчжу за руку, но девушка отстранилась.

– Не желаешь мне рассказать, за какие такие дела тебя арестовали в Чеджу?

Суволь отвел взгляд.

– Я просто выполнял кой-какое поручение отца, связанное со свиньями. Произошло недоразумение.

– Неудивительно, что тебя бросили в тюрьму. – Девушка вздохнула. – Ты ужасный врун.

– Вообще-то я довольно хорошо умею обманывать. Но тебе лгать трудно. – Суволь снова попробовал к ней прикоснуться, но Чунчжа стряхнула его руку.

Юноша принюхался:

– Неужто от меня воняет?

– Прекрати менять тему. Рассказывай, какой подпольщиной ты занимался. Тебе известно, что смерть моей мамы не была несчастным случаем?

Юноша вздохнул:

– Я дал клятву. И нарушил бы ее, расскажи я, чем занимаюсь.

– Я спасла тебе жизнь. – Чунчжа зашагала быстрее. – Думаю, это важнее какой-то там клятвы.

Благодаря игре света голубизна неба зеркально отражалась в океане, видневшемся теперь на горизонте. Внезапно налетевший ветер, что ерошил поверхность воды, сдул пряди волос с лиц молодых людей. Чунчжа подняла голову, почувствовав приближение самолета еще до того, как услышала его. Девушка наблюдала за тем, как он надвигается, загипнотизированная его стремительностью.

Машина уже ревела у них над головами, так низко, что можно было разглядеть номер на ее борту. Чунчжа с криком пригнулась, и Суволь схватил ее за руку.

– Все в порядке. Улетел. – Он сжал девушку в объятиях.

– Я никогда не видела самолет так близко!

– Они снижаются, когда выполняют поисковые операции.

– Кого они ищут сейчас?

– Коммунистических повстанцев.

Чунчжа вскинула бровь:

– И что, нашли хоть одного?

Суволь не ответил.

Самолет полетел к морю, затем, описав в небе большую дугу, развернулся. И направился обратно к суше, в сторону Халласана.

– Они ищут не отдельных людей, а большие лагеря. – Суволь ощутил укол беспокойства.

– Откуда ты знаешь?

– Просто знаю.

– А как насчет «Дома в облаках»? Они летают над фермой?

– Ежедневно. И с каждым днем спускаются всё ниже.

– Это не к добру.

– Да.

– Что вы намерены делать?

– Поговариваем о переселении на побережье, как советовал мой двоюродный брат-националист. – В тоне Суволя послышался сарказм.

– Возможно, он знает, о чем говорит. Вы могли бы обосноваться в нашей деревне.

– Ты хочешь, чтобы я был ближе к тебе?

– В зависимости от того, доверяешь ли ты мне настолько, чтобы честно поведать, чем ты занимаешься.

– Ты стала совсем как моя мать. – Юноша ударом ноги отшвырнул с тропинки камень.

Раздосадованная девушка ускорила шаг. Она сердилась не на юношу, а на саму себя и свое неудержимое стремление быть рядом с ним. Чунчжа вспомнила о мужчинах на рынке и о молодом американце, который угостил ее ужином. Ей льстило их внимание, но они оставляли ее равнодушной. А вот Суволь вызывал у нее чувства, заставлявшие ее краснеть. Ей так сильно хотелось прикоснуться к нему, что приходилось стискивать руки.

Молчание затянулось. Когда Суволь наконец заговорил, голос его звучал надтреснуто:

– Если я расскажу тебе то, что ты желаешь знать, ты хотя бы посмотришь на меня?

Чунчжа остановилась и взяла его за руку. Лицо юноши просветлело.

– Расскажи мне все, – попросила девушка. – И первым делом про то, как так получилось, что ты лежал голым с другим мужчиной.

17

Бабушка Чунчжи сидела на узком деревянном сиденье, держась за его занозистые края. Ей было тяжело трястись по ухабистой грунтовой дороге, зато она радовалась, что не идет пешком. Отец Суволя пытался поведать ей о запутанных обстоятельствах, которые привели к тому, что за его сыном установил тайную слежку племянник его жены.

Господин Ян вырос на Халласане вместе с Ким Дальсамом, одним из вождей Коммунистической партии Чеджудо. Сын разводившего капусту земледельца, господин Ким, славился рано развившимся умом. Соседский янбан финансировал смышленого юношу, отправив его учиться в Сеул. Там, в популярной у студентов лапшичной, господин Ким познакомился с констеблем Ли. Их сдружил спор о том, из какого мяса бульон лучше. Потом пути молодых людей разошлись, но неожиданно снова пересеклись на Чеджудо: на сей раз они очутились по разные стороны вялотекущего противостояния, отнюдь не предполагая, что оно может сделаться кровавым.

– И все же кровь пролилась, – пробормотала старуха, подумав о своей дочери.

– Сеульским правительством будто овладело какое-то безумие! – воскликнул господин Ян. – Чеджудо всегда жил по-своему. Каким образом наши извечные занятия могли превратить нас в коммунистических повстанцев?

– Вы продолжаете называть Ким Дальсама предводителем повстанцев, – попыталась осмыслить услышанное пожилая женщина. – Так он все-таки коммунист? – Если этот человек учился в Сеульском университете, то мысль эта не так уж невероятна, как ей представлялось сначала.

– Ким Дальсам возглавляет группу голодающих селян с вилами, – ответил господин Ян. – Он – заноза в боку у американских военных. Они объявили его коммунистическим мятежником и китайским шпионом. И теперь он – законная мишень.

Каким ужасно знакомым показалось это пожилой женщине. Так все и начинается – со лжи, которая поглощает целые страны.

– Именно так было с японцами, – заявила она. – Они появились на нашем пороге, отдавая нам приказы и требуя нашей преданности. Сперва никто не воспринял их всерьез: все было слишком возмутительно.

Господин Ян подумал о своем отце, который служил при королевском дворе и был свидетелем того, что там произошло.

– Весьма удобно – свалить всю вину на захватчиков, – возразил он. – Но королевство прогнило изнутри.

– Само собой. Королевский двор всегда привлекал алчных и бессовестных. Не японцев, так китайцев. Не русских, так американцев. Изменники не погнушаются разрушением целого государства, лишь бы получить желаемое.

– Жадные, себялюбивые псы. Надо было прикончить всех предателей до единого.

Старуха с ним не согласилась. Любой, кто верит, что убийство можно чем-то оправдать, уже поддался безумию войны. Она вспомнила, как очнулась от этого умоисступления, осознав, чтó натворила, убив тех японских солдат.

– Вы можете подумать, что этот бешеный зверь – война – не способен подкрасться к вам незаметно, но это ошибка, – сказала она. – Распознать бешеного – вот в чем трудность.

Господин Ян подтвердил то, о чем бабушка Го уже догадалась: констебль Ли был человеком твердых моральных принципов. После своего назначения на Чеджудо он связался с господином Кимом, который согласился увидеться, несмотря на разность их обстоятельств. Господина Яна, как свояка первого из них и друга второго, попросили устроить тайную встречу у себя. Тогда-то господин Ян и познакомился с племянником своей жены. Констебль Ли оказался человеком необычайного ума и отзывчивости.

– Да, вы правы. Господина Ли отличает особая степень чон, – подхватила пожилая женщина.

Суволь подслушал этот тайный разговор. Когда господин Ли покинул комнату, юноша вышел из-за ширмы, чтобы поклясться в верности Ким Дальсаму и делу повстанцев.

– Когда мальчик принес эту опрометчивую клятву, моя жена не знала, как поступить: то ли упасть в обморок, то ли поколотить сына. Она принялась таскать его за ухо, но господин Ким остановил ее. Он заметил, что ему не помешает верный посланец, который хорошо изучил горные тропы и не вызовет подозрений.

Узнав от отчаявшейся матери Суволя об этом соглашении, господин Ли предложил следить за юношей, чтобы подстраховать его. Но положение оказалось куда серьезнее, чем считала бедная женщина: чтобы объяснить свои передвижения, констеблю Ли пришлось вести двойную игру. Он сообщил начальству, что следит за Суволем, ибо убежден, что юноша может привести его к предводителю повстанцев Киму. Эта уловка обеспечила констеблю доступ к конфиденциальной информации и дополнительным ресурсам, но удвоила риск.

– Вот откуда ему стало известно, что Суволь попал в беду в Чеджу! – воскликнула пожилая женщина. – Вот почему мне показалось, что генерал и констебль знакомы друг с другом.

Господин Ян хмуро кивнул. Констебль Ли действительно избрал опасный путь. Старуха призадумалась.

– Почему Суволь не узнал своего двоюродного брата, если видел его раньше?

– Как бы сказать? – Отец Суволя кашлянул. – Господин Ли умеет с головой погружаться в работу. У него настоящий талант к маскировке, который мог бы сослужить ему хорошую службу в иных обстоятельствах.

Над повозкой с ревом пронесся самолет, прервав беседу и напугав лошадь, которая с ржанием встала на дыбы. Господин Ян соскочил, чтобы успокоить животное, приголубливая и поглаживая его по шее. Самолет медленно описал широкую дугу над акваторией, после чего полетел обратно к горе.

Снова забираясь в повозку, господин Ян с обеспокоенным выражением лица проследил за воздушным судном.

– Чем скорее я доберусь до дома, тем спокойнее мне будет. – Он обратился к спутнице: – Моя жена захочет отблагодарить вас за то, что вы сделали. Смогу ли я уговорить вас с Чунчжой заглянуть к нам? Вы немного погостите у нас, а завтра утром я отвезу вас в деревню.

Пожилая женщина задумалась. Ей представляется возможность оценить положение семейства Ян и одновременно осуществить следующий шаг плана, разработанного господином Ли. Если план увенчается успехом, как Суволю, так и Чунчже безопасность будет обеспечена. Она убьет двух птиц одним камнем, как любит говаривать констебль. Жаль, что нельзя обсудить с ним эти внезапные поправки в плане. В любом случае ночь-другая на Халласане вряд ли сильно повлияют на ситуацию.

– Я принимаю ваше любезное приглашение, – кивнула старуха. – Давайте постараемся добраться до перевала раньше детей. – И она сцепила руки на коленях, надеясь, что констебль одобрил бы ее решение.

18

Вернувшись в лес, констебль Ли принялся собирать сосновые шишки и ветки. Когда куча хвороста возросла настолько, что ее должно было хватить на всю ночь, он развел костер. Пока ревело пламя, мужчина стащил с себя безразмерную провонявшую куртку и перепачканные штаны, от которых всегда шарахались люди. Расстегнул ремни, которыми к его телу была примотана запасная одежда, имитировавшая огромное брюхо. Выплюнул комки шерсти, которые держал за щеками, и бросил их в огонь вместе с уже ненужной формой.

Затем, подойдя к ручью, снял нижнее белье и ботинки. Начистил ботинки листьями, а остальное выстирал в ручье, оттерев пятна с помощью камней. Пока одежда сохла у костра, мужчина достал маленькое зеркальце и ножницы. Стоя на берегу совершенно голый, он срéзал свои длинные лохматые патлы и бóльшую часть бороды. Нагрел на огне воду в жестянке, смочил в ней шелковый носовой платок, отжал его и приложил ткань, от которой шел пар, к лицу. Достал бритву и начал бриться, стараясь не порезаться. Наконец, глядясь в зеркальце, более тщательно подстриг волосы.

Оставшись довольным делом своих рук, констебль собрал отрезанные пряди и бросил их в костер. Затем встал на краю ручья и, набрав полные легкие воздуха, прыгнул в воду. Когда он скреб тело пригоршнями сосновых иголок, у него стучали зубы, а когда тер кожу на голове, – немели пальцы.

Почувствовав, что окоченели ноги, он вылез на берег, вернулся к огню и вытерся шелковым носовым платком, выжимая его по мере необходимости. Его одежда еще оставалась сырой, но он все равно напялил ее. Она высохла, пока он сидел у костра и ел свой ужин – один-единственный батат, испеченный в золе.

Прежде чем заснуть, мужчина надел очки в золотой оправе и посмотрелся в карманное зеркальце. Он удовлетворенно кивнул и убрал очки в футляр. Завтра утром он намажет щеки ароматическим маслом и снова сделается человеком.

Когда на рассвете по дороге проезжал военный грузовик, на обочине стоял подтянутый мужчина в очках. Остановившись, шофер опустил стекло и ощутил аромат апельсиновых цветов. Из кузова грузовика выскочили два солдата. Они наставили на незнакомца винтовки, а шофер процитировал первую строчку сценария-«легенды», который ему выдали этим утром.

Мужчина в очках потер гладко выбритый подбородок, после чего произнес в ответ правильную фразу и кодовое слово. Шофер кивнул солдатам с винтовками, которые отдали честь и вернулись в кузов. Шофер чопорно подал руку, но при этом улыбнулся:

– Для меня честь познакомиться с вами, лейтенант Ли. Третий взвод Четырнадцатого полка заступил на службу, командир.

Лейтенант Ли, бывший констебль, ответил на приветствие легким наклоном аккуратно причесанной головы. Аромат апельсиновых цветов стал еще сильнее.

– Куда мы направляемся, командир?

– В маленькую приморскую деревушку на окраине Согвипхо. – Лейтенант Ли шмыгнул и промокнул нос шелковым носовым платком. – Но сперва сделаем небольшой крюк. – Он аккуратно сложил платок и убрал его в нагрудный карман. – Нам нужно найти корову.

19

Бабушка Чунчжи сидела напротив матери Суволя за обеденным столом, уставленным такими изысканными яствами, которые старуха вряд ли когда-либо пробовала. Присутствие на семейном собрании Чунчжи, а также толпы женщин и детей мешало ей говорить с матерью юноши откровенно, поэтому пожилая женщина пока ограничивалась лишь любезностями, изучая окружающую обстановку. Поместье Ян с его высокими стенами и видом на океан с высоты птичьего полета производило внушительное впечатление. Однако бабушка с удовольствием отметила, что оно уступало усадьбе ее семьи, которая ныне лежала в руинах, сожженная японцами при отступлении.

Брак ее внучки и старшего сына семейства Ян вернул бы женщину из рода Го в дом, достойный ее предков. Деревенская хижина хорошо подходила для того, чтобы скрываться в ней, заставляя весь мир думать, что старуха Го – человек простого звания, но подобное соглашение будет больше соответствовать ее происхождению и утонченной натуре.

Когда толпа ребятишек утащила Чунчжу из столовой, пожилая женщина воспользовалась случаем поговорить с матерью юноши наедине. Она поерзала на напольной подушке, подтянула одно колено к подбородку и устроилась поудобнее.

– Было вкусно. – Ее похвала могла бы быть сердечнее, но она хотела, чтобы госпожа Ян понимала, что их богатство не внушает ей робости.

Бледнокожая хозяйка дома низко склонила голову, признавая тем самым возрастное преимущество гостьи. Мягкий акцент, догадалась госпожа Ян, свидетельствовал о том, что бабушка Чунчжи получила дорогостоящее образование на материке.

– Для меня большая честь делить трапезу с женщиной, которая спасла жизнь моему глупому сыну. – Мать Суволя улыбнулась, поигрывая ямочками на щеках, которые обезоружили бы любого другого человека.

Ее голос, как и цвет лица, после долгих лет жизни в полном довольстве сделался очень нежным.

– Какое облегчение! – Старуха громко рассмеялась. – Вы не из этих ехидных зазнаек.

Ее внезапная откровенность изумила хозяйку, которая ответила в том же тоне:

– С чего бы мне важничать? Мы все равны в глазах Господа.

– Так вы христианка, да?

– Да.

Старуха прищурила золотисто-карие глаза.

– Лично я верю в богов Чеджудо, а не в бога из книги, привезенной чужеземцами.

– Вы говорите как человек образованный.

– Я посещала школу в Сеуле.

– Христианские миссионеры руководят там женским колледжем. Вы о нем слыхали?

– Я довольно хорошо знакома с колледжем Ихва.

– Вы там учились?! – поразилась мать Суволя. Если так, то старуха знает о христианстве больше, чем она сама.

– Достаточно долго, чтобы прийти к выводу, что религия хвиндуни мне не по вкусу. Сын всемогущего Бога, пригвожденный к кресту за таких же, как мы? – Старуха сверкнула глазами. – Для хэнё полезнее молиться морскому богу.

Мать Суволя залилась краской.

– Должна признаться, что до сих пор прошу о помощи бога горы, когда ищу косари и травы. – Она наклонилась вперед, чтобы налить гостье чай. – Моя семья в огромном долгу перед вами за то, что вы совершили в Чеджу. Какая хитроумная уловка – заявить, будто Суволь – беспутный муж вашей внучки! – И она почтительно опустила взгляд.

Старуха улыбнулась, радуясь, что ей облегчили задачу.

– Вообще-то похвалы за эту придумку заслуживает ваш племянник господин Ли. – Она подула на чай. – А еще он посоветовал нам превратить этот обман в правду, учитывая серьезность положения Суволя.

Мать юноши быстро подняла глаза.

– Не уверена, что понимаю вас.

– Господин Ли говорит, что за Суволем следят и другие националистские агенты. Это единственная причина, по которой ему сохранили жизнь, ибо они полагают, что он приведет их к оплоту повстанцев на Халласане. Чем убедительнее ваш сын перевоплотится в новобрачного, тем меньше бед ему будет грозить. – Старуха громко отхлебнула из чашки. – Не думаю, что его это так уж затруднит.

– Вы хотите сказать, что между моим сыном и вашей внучкой уже что-то произошло? – Мать Суволя старалась говорить ровным тоном, хотя ее смятение было очевидно.

Бабушка Чунчжи проговорила, тщательно подбирая слова:

– Похоже, там взаимный интерес, благодаря которому наша задача будет не столь уж тяжелой. Чем скорее мы начнем действовать, тем лучше для вашего сына.

– И для вашей внучки… тоже! – На сей раз мать Суволя не потрудилась смягчить резкий тон.

Уголки рта старухи опустились. Хотя брак с Суволем может существенно улучшить жизнь Чунчжи в будущем, тем не менее он подвергает огромному риску ее нынешнюю безопасность.

– Несомненно, мне хотелось бы выдать внучку замуж в янбанскую семью, подобную моей собственной, однако в данном случае Чунчжа свяжет себя брачными узами с глупым мальчишкой, который чуть не погубил себя, примкнув к Ким Дальсаму! Чтобы защитить вашего сына, я подвергну серьезной опасности свою внучку. Это не те обстоятельства, которых я желала бы для нее. Уверена, что и ее мать тоже. Но в суровые времена мы поступаем так, как дóлжно поступать.

Мать юноши пристыженно отвела взгляд. Она сознавала свой долг перед этой женщиной, но не могла уступить сразу. Учитывая разницу в их финансовом положении, негоже слишком скоро соглашаться на подобный союз. В обычной жизни эта девушка была бы недостойной партией для Суволя – старшего сына янбана. К сожалению, ничего обычного в мире, кажется, не осталось. Старухино замечание насчет матери Чунчжи имело целью напомнить госпоже Ян об их давней дружбе и достигло этой цели. Женщина глубоко вздохнула.

– Вашей внучке придется поселиться здесь, на горе, с нами.

– И она это сделает. – Старуха хорошо понимала причины показного недовольства собеседницы. Однако дальше разговор должен стать откровенным. – Но только когда это будет безопасно. А пока пусть молодые поживут у моря. Скоро доступ на Халласан будет закрыт. Вы же не хотите переезда в подобных обстоятельствах?

Лицо миниатюрной женщины передернулось. Самолеты пролетали над поместьем почти ежедневно, всякий раз совершая по нескольку заходов.

– Бог защитит нас, – произнесла она печально.

– Боги – не щиты, которые всегда в нашем распоряжении. Вам это хорошо известно.

– Мне невыносимо думать о том, что произойдет, если мы покинем это место. – Мать Суволя вытерла выступившие слезы.

Пожилая женщина вспомнила, как в последний раз увидела свой родной дом.

– Пусть лучше ваши дети будут спать в чужой деревне, чем умрут в собственных постелях, – заметила она.

Мать Суволя посмотрела старухе в глаза.

– Я соглашусь на этот брак, – сказала она, – при одном условии: мы сыграем свадьбу здесь, на горе.

Старуха притворилась, что раздумывает над этой идеей. Ей пришлось приложить усилия, чтобы не выдать своего удовлетворения. Беседа протекла более гладко, чем она надеялась, и вышло так, как они с констеблем планировали. Все, что им сейчас нужно, – поддержка богов.

– Завтра?! – чуть ли не в полный голос воскликнула Чунчжа.

Верно ли она только что услышала: бабушка сказала, что на следующий день они с Суволем должны пожениться?

– Говори потише. – Старуха недовольно поморщилась.

Им с внучкой выделили очень удобную и довольно уединенную комнату. И все же громкий голос девушки могли услышать в главном доме.

Они с матерью Суволя сверились с астрологическим календарем и выбрали ближайшую благоприятную дату. В этот самый момент родители юноши сообщали сыну о своей договоренности.

Чунчжи понизила голос до шепота:

– Хальман, как бы сильно мне ни нравился Суволь, я не могу выйти за него завтра!

Старуха вздохнула. Большинству девушек отказано в роскоши выбирать, за кого и когда им выходить замуж. А Чунчжа не только совершеннолетняя, ей даже нравится этот юноша. Почему она поднимает такой шум?

– Если хочешь спасти Суволя, вы должны пожениться. Надо, чтобы та история, которую мы рассказали в Чеджу, стала правдой.

– Но откуда генерал узнает? Он что, заявится сюда, чтобы проверить, действительно ли мы с Суволем живем в одном доме? Разве у него нет дел поважнее?

– Констебль Ли сообщил нам, что в нашей деревне разместят военных. Любой из них может доложить об этом генералу в Чеджу.

Чунчжа закусила губу.

– Но почему завтра, хальман? – прошептала она. – Почему не через неделю или через месяц? Когда угодно, только не завтра!

– У нас почти нет выбора, Чунчжа. Ты же слышала, что констебль велел Суволю покинуть гору до конца недели. Его мать настояла на том, чтобы сыграть свадьбу здесь. После долгих и серьезных размышлений мы с ней договорились о дате.

И все же почему столь важное решение было принято абсолютно без ее участия? Чунчжа сжала кулаки. Бабушка положила на них свои ладони.

– Теперь ты понимаешь, что значит быть женщиной. Мир будет определять твой путь за тебя, без учета твоих возможностей и желаний. Но, по крайней мере, ты – хэнё с острова Чеджудо. У нас в жизни больше возможностей сказать свое слово, чем у многих женщин. – Старуха прикрыла глаза, измученная безумной суматохой последних дней. – Если бы Суволь тебя совсем не волновал, я никогда не пошла бы на это. Ты должна благодарить меня за то, что я учитываю твои предпочтения. – Она легонько подтолкнула Чунчжу. – Идем. Нас ждут.

Чунчжа встала. Суволь волновал ее куда сильнее, чем она хотела признать, к тому же и юноша проявлял к ней симпатию с того самого дня, как они познакомились. Но события развиваются чересчур быстро. Что мама всегда говорила о неизвестных водах и непривычных обстоятельствах? Понаблюдай, прежде чем входить в море. При всем старании Чунчжа не могла уразуметь бабушкиных соображений. Наверняка можно было найти другую меру обеспечить безопасность каждого из них, не столь решительную, как брак в последнюю минуту.

Девушка утерла слезы досады. Мама всегда умела обходить бабушкино упрямство. Чунчжа шмыгнула носом, стремясь справиться со слезами прежде, чем они войдут в главный дом. Суволю и его родителям не обязательно знать, что она плакала.

Мать Суволя поручила одной из тетушек найти для госпожи Го подходящий ханбок. Старуха сначала возражала, говоря, что все взгляды должны быть прикованы к молодой невесте, а не к ее бабушке. Однако госпожа Ян настаивала, и бабушка перестала сопротивляться. Эта женщина проявила безупречное гостеприимство, к тому же у гостьи не было желания выглядеть на свадьбе внучки, пусть даже такой поспешной, по-нищенски.

Пожилая женщина провела руками по серой шелковой юбке и кофте, надеясь, что внучку ожидает столь же гладкое и приятное будущее. Внезапно она задохнулась, пронзенная знакомой болью. Старуха потерла правый бок. Там, под кожей, подпитываемое болью утраты дочери, шевелилось нечто чужеродное. Вместо того чтобы вырвать этот сорняк, она позволила ему вырасти. Теперь его корни проникли в самое ее нутро. В иных обстоятельствах бабушка воспротивилась бы этому вторжению. Она поднялась бы на Халласан, чтобы помедитировать и помолиться, а потом попросила бы шамана провести положенный обряд и изгнать тьму. Но времени уже не оставалось. Скоро этот росток скорби уничтожит ее тело.

Старуха вздохнула. Ей надо отдохнуть, если она хочет выдержать завтрашнюю церемонию.

Дверь приоткрылась.

– Хальман?

Та самая малышка. Старуха улыбнулась:

– Да, деточка?

Крошка открыла дверь пошире.

– Если Чунчжа, выйдя замуж за моего брата, станет мне сестрой, значит, вы станете моей бабушкой?

– Тебе бы этого хотелось?

Крошка кивнула.

– Поросятки тоже хотят, чтобы вы были их бабушкой.

– В самом деле? Откуда ты знаешь?

– Они мне сказали, – серьезно ответила малышка.

Старуха посмотрела в ее блестящие глазки и решила сделать ей подарок.

– Входи, и я расскажу тебе одну сказку.

Крошка юркнула внутрь.

– Эта сказка о принцессе-воительнице, жившей в давние времена, когда у нашей страны было другое название. Она напоминает мне тебя.

Девочка улыбнулась, поудобнее устраиваясь на полу.

– Принцесса жила далеко на севере, в гористой местности, столь дикой и пустынной, что зимой белые облачка пара, которые выдыхали изо ртов люди, превращались в сверкающие льдинки и падали на землю. И потому женщины в той суровой земле были вдвое выносливее любого мужчины-воина с юга. Принцесса умела стрелять из лука, скача на лошади, и сражаться на мечах.

Крошка округлила глаза.

– Как и ты, принцесса понимала язык животных. Она слышала перешептывания соколов, которые умеют разглядеть дичь с высоты. И понимала своего коня, предупреждавшего ее о змеях и других опасных животных. Благодаря своим способностям принцесса сделалась прекрасной охотницей, намного превосходившей своих тринадцать братьев, и любимицей отца.

Каждый день принцесса выезжала на коне на охоту, повесив лук за спину, чтобы можно было быстро дотянуться до него. Однажды днем необычайное зрелище заставило ее коня застыть на месте: над ручьем, склоня голову, рыдал тигр. Принцесса сдернула лук и прицелилась в зверя. У того была великолепная шкура, которая могла бы стать великолепным подарком для ее отца. Она внимательно рассмотрела тигра, после чего решила пустить стрелу ему в глаз.

Когда она натянула тетиву, тигр обратил к ней свой золотистый взор и произнес:

«Ты явилась, чтобы избавить меня от страданий, принцесса?»

Принцесса была поражена, но оставалась неподвижной и по-прежнему натягивала тетиву. Она никогда еще не разговаривала с тигром и потому не знала, чего ожидать. Но тигр продолжал вещать человечьим голосом: он сказал, что будет благодарен, если его жизнь завершится. Пока он говорил, его серебристые слезы падали в ручей и, шипя, растворялись в воде.

«Ты даешь мне разрешение убить тебя?» – спросила принцесса тигра.

«Я умоляю тебя об этом, – ответил тигр. – Но поскольку я был заколдован, то умру, только если твоя стрела пронзит одну из моих слез, прежде чем та упадет в ручей».

Принцесса изучила катившиеся из его глаз блестящие слезы. Они были огромные и мерцали, точно луна. Она пустила стрелу…

Крошка перебила старуху.

– И убила тигра? – спросила она.

– Нет, не убила. Она достала из колчана другую стрелу и снова промахнулась. Потом еще и еще. Пока не осталась только одна стрела.

– Это не к добру… – И Крошка зажала рот ладошкой.

– Да. Принцесса поняла, что тигр обманул ее. Он перестал плакать и медленно встал. Глаза его, то ли человечьи, то ли звериные, свирепо вращались. Когда девушка увидела, как напряглись мощные мышцы его бедер, то поняла, что сейчас тигр одним прыжком преодолеет расстояние между ними. Все произошло в одно мгновение. Зверь бросился на принцессу, она дернулась, и лошадь понесла. Принцесса почувствовала, как зубы тигра вонзились ей в шею, и тут же она услышала его крик: «Прости меня, принцесса!» И тогда она воткнула последнюю стрелу глубоко в глаз тигру, пронзив одну из его слезинок.

– Пожалуйста, не говорите, что принцесса умерла. Кажется, мне не по душе эта сказка.

– Да, она умерла. Но тигр отправился с нею в загробный мир, где они оба переродились и стали королевой и королем.

Крошка, которая, пока бабушка Го рассказывала сказку, потихоньку забралась ей на колени, мгновенно соскочила с них. Возмущенная, она встала рядом со старухой.

– Что за ужасная сказка? Вы ее сочинили?

– Эту сказку рассказывала мне моя бабушка, а ей – ее бабушка. Если вдуматься, не такая уж она ужасная. Просто немного грустная.

Крошка покачала головой:

– Все грустные сказки ужасны. И я не понимаю, почему принцесса и тигр стали королевой и королем в загробном мире. Это значит, что они любили друг друга и поженились. Но с чего бы принцессе влюбляться в тигра, который ее убил?

– Потому что он был принцем, превращенным в тигра. Когда они попали в загробный мир, принцесса смогла это увидеть. – Старуха погладила девочку по волосам. – Старайся и впредь слушать, чтó говорят тебе животные. В отличие от людей они не способны лгать.

Крошка кивнула, после чего постучала себя по голове костяшками пальцев.

– Чуть не забыла! Мама сказала мне, что после всей той работы, которую вы проделали, вам нужно поскорее лечь спать. Я могу помочь вам заснуть, почесав спину. Мама говорит, у меня это получается лучше, чем у всех остальных!

– Мне бы этого очень хотелось.

Старуха легла в постель, и девочка, скрестив ноги, уселась рядом. Глубоко вздохнув, она энергично растерла ладони.

Пожилая женщина закрыла глаза, и Крошка медленными круговыми движениями стала массировать ей спину. Эта малышка развита не по годам. Бабушка Го вздохнула. По ее позвоночнику заструилось тепло. Тело ее размякло на тюфяке.

Еще долго после того, как дыхание пожилой женщины замедлилось и она заснула, девочка продолжала ее убаюкивать.

20

Чунчжа уставилась в темноту, чувствуя, что очутилась в ловушке между бабушкиным храпом и предстоявшей на следующий день свадьбой. Почему ей вечно не спится в этом доме? Она перевернулась и ударила кулаком по шейному валику.

Возможно, ей поможет свежий воздух. Стараясь не разбудить бабушку, Чунчжа выскользнула из-под их общего одеяла и прокралась к выходу. Она приоткрыла дверь и тут же застыла: бабушка застонала и перевернулась на другой бок. Когда старуха вновь захрапела, девушка закрыла за собой дверь.

Задрожав от ночного холода, она обхватила себя руками. Над ней раскинулось сверкающее небо. Сияющей лентой струилась по нему великая небесная река, делившая звездный купол пополам.

Сколько лет было Чунчже, когда мама впервые рассказала ей легенду про Ткачиху и Пастуха? Чунчжа вспомнила, как ей было жаль влюбленных, которые могли встречаться только раз в год, когда сороки и дрозды устремлялись в небеса, чтобы навести мост над Млечным Путем. Чунчжа моргнула, пытаясь вспомнить, какая звезда – Ткачиха, а какая – Пастух [8].

– Эта звезда – я. А эта – ты, – прозвучал рядом голос Суволя, да так тихо, что вполне мог сойти за шелест листвы.

Юноша указывал на две звезды, о которых она размышляла.

– Давно ты здесь? – улыбнулась Чунчжа.

Юноша пожал плечами:

– Недавно. Я надеялся, что ты выйдешь, и решил дождаться тебя.

– Тебе тоже не спится?

– А кому спится в ночь перед свадьбой по договоренности, устроенной в последнюю минуту? – печально проговорил Суволь.

Чунчжа задалась вопросом, не подслушал ли юноша, как она высказывает свои возражения бабушке? И не заявлял ли протест он сам?

– Ты ведь понимаешь, что мы не обязаны подчиняться, – продолжал Суволь, – особенно если у тебя есть сомнения. Если ты выходишь за меня только затем, чтобы выполнить волю своей бабушки, нам вообще не следует жениться. – Он провел руками по волосам, и девушка опять заметила, какие длинные и изящные у него пальцы.

– И что же ты сделаешь? – с любопытством спросила Чунчжа.

– Не знаю. Может, сбегу. Или залягу на дно. Когда я решил поговорить с тобой, никакого плана у меня не было.

Чунчжа ощутила прилив нежности к этому чуткому юноше.

– А как насчет тебя? Как ты относишься к тому, чтобы завтра пожениться?

Суволь сглотнул.

– Мои чувства никоим образом не должны влиять на тебя.

– Но я хочу знать, – настаивала девушка, – если тебе придется жениться на мне завтра, ты сделаешь это против своей воли?

– Видишь Пастуха там, наверху? – Суволь снова указал на небо. – Он целый год ждет одной-единственной ночи со своей женой. Ты удивилась бы, узнав, на что готов влюбленный мужчина. Даже на скоропалительную женитьбу.

Сердце у Чунчжи бешено заколотилось. Слова юноши заставили ее душу воспарить ввысь.

Суволь робко продолжил:

– Я хотел жениться на тебе с тех самых пор, как мы вместе собирали косари.

То утро среди папоротников было самым счастливым в жизни Чунчжи. Эти несколько часов были идеальны, их омрачала лишь близость к худшим часам в ее жизни.

Девушка ощутила трепет.

– Я никогда не была так счастлива, как в тот день, когда собирала с тобой косари.

Суволь протянул ей руку.

– Если ты не против, мы могли бы и дальше собирать косари вместе – как супруги.

Чунчжа посмотрела на его пальцы, которые дрожали в ожидании, когда она дотронется до них.

– Пожалуй, нам придется придумать способ все наладить.

Взявшись за руки, юноша и девушка долго стояли под звездным сводом.

Когда на следующее утро взошло солнце, все согласились, что погода обещает быть великолепной: идеальный осенний день для свадьбы. Воздух был свежим, но не студеным, и под ярким солнцем всем становилось теплее. Даже дети вели себя как следует: выполняли свои обязанности без понуканий и играли друг с другом, не беспокоя хлопочущих матерей.

На кухне женщины вовсю строгали и перемешивали. Было приготовлено множество разнообразных изысканных яств, и все с нетерпением предвкушали свадебный пир, который должен был продлиться до позднего вечера.

Мужчины тоже не сидели сложа руки: они стащили вниз бочонок макколли, охлаждавшийся в пещере, где хранились огромные ледяные глыбы из горного озера, засыпанные толстым слоем опилок и листвы. После нескольких раундов дегустации рисовая брага удостоилась всеобщего восторженного одобрения.

Чунчжа разглядывала платье, которое дала ей примерить мать Суволя. Свадебный ханбок представлял собой великолепный, украшенный вышивкой наряд цвета утренней зари. Девушка с сожалением покачала головой, и миниатюрная женщина была вынуждена признать, что подогнать его под невесту, которая на голову выше, невозможно. Госпожа Ян приглушенным голосом отдала распоряжение одной из тетушек, и в результате было принесено еще несколько шелковых ханбоков – намного более роскошных, чем все когда-либо имевшиеся у Чунчжи. Единственным нарядом, который оказался ей впору, было старинное платье для танцев, откопанное кем-то из тетушек в пыльном деревянном сундуке, – забытое наследие одной дальней родственницы, некогда танцевавшей при королевском дворе.

Но если кофта выглядела вполне респектабельно, у желтой юбки – тонкой, прозрачной, больше годившейся для кружения под барабанный бой, чем для чинной свадьбы, – вид был скандальный. Мать Суволя нахмурилась, но одна из тетушек неожиданно заметила, что, в конце концов, времена сейчас другие, да и цвет для свадьбы подходящий.

– Как красиво… – Чунчжа коснулась замысловатой вышивки на рукавах кофты.

– Всего лишь старомодный танцевальный ханбок – тебя это не смущает? – Мать Суволя огорчилась, в отличие от искренне восхищавшейся Чунчжи.

– Ничуть. – Чунчжа осторожно разгладила юбку.

– Он слишком короткий. Будут видны краешки носков.

– Навряд ли Суволь станет возражать. – Чунчжа посмотрела на свои босые ноги, торчащие из-под подола. Одна из родственниц пообещала одолжить для церемонии белые носки и шелковые туфли. – Если я слегка согну колени, ханбок будет сидеть идеально.

Бабушка всегда подчеркивала, как важно изъявлять должную благодарность, но без заискивания. Чунчжа понимала: эти люди не какие-то там рыбаки, а древний янбанский род. В глазах бабушки это был брак между равными, и Чунчжа должна скрывать, что не чувствует себя ровней им.

– Что ж, пусть нам придется довольствоваться этим ханбоком, – развела руками мать Суволя, – но остальные приготовления к свадьбе будут проведены как должно. Я отведу тебя в баню.

Госпожа Ян показала Чунчже место для мытья и ванну и протянула ей маленький сосуд с крышкой.

– Пожалуйста, воспользуйся этим особым маслом. Оно придаст твоим волосам мягкость и приятный аромат.

Девушка поклонилась:

– Большое спасибо.

– Мне нужно спешить обратно на кухню. – Мать Суволя сделала несколько быстрых шагов, но приостановилась и бросила через плечо: – Чуть не забыла: сейчас придет одна из тетушек, чтобы растереть тебя.

Намыливаясь и ополаскиваясь, Чунчжа разглядывала баню, в которой явно кто-то недавно мылся. Скорее всего, тут незадолго до нее побывал Суволь. О чем он должен сейчас думать? Сердце у нее екнуло: сегодня вечером она разделит с ним спальню.

Как и перед погружениями, девушка заставила себя успокоиться, изгнав из головы все мысли. Она залезла в ванну, на миг задержалась, чтобы сделать вдох, после чего полностью погрузилась под воду. Чунчжа лежала на дне ванны, невесомая, окутанная теплом. Ощутив покалывание между бровей, она открыла глаза.

Вода над ней была ровной, как стекло. На нее взирала женщина с расплывающимися чертами, лицо которой обрамляли круглые борта деревянной ванны.

Вероятно, это та самая тетушка, которую послали растереть ее тело. Чунчжа кивнула, и женщина тоже кивнула, словно отражение в зеркале. Девушка закрыла глаза, затем снова открыла их. Женщина все еще рассматривала ее. Лицо у нее было такое знакомое, точно Чунчжа уже не раз видела ее.

Женщина взволнованно протянула руку, губы ее произносили слова, которых Чунчжа не могла расслышать. Девушка протянула ей руку в ответ, решив, что та хочет вытащить ее из ванны. Когда ее пальцы нарушили ровную поверхность, вода покрылась рябью, и женщина исчезла.

Чунчжа с резким вдохом вынырнула из воды. Тяжело дыша, она стала искать взглядом женщину, которой нигде не было.

– Тетушка? Тетушка? Где вы?

В комнату ворвалась толстуха с могучими плечами.

– Я только что явилась, молодая госпожа.

Это была не та женщина!

– А куда делась другая тетушка?

– Другая тетушка?

– Та, которая только что была здесь.

Чунчжа явно была потрясена. Толстуха знала, что мать невесты недавно умерла. Не диво, если она увидела привидение.

– Кто бы это ни был, ее здесь уже нет, так что не стоит волноваться. Обещаю, что после растирания вы почувствуете себя намного лучше. – Женщина выплеснула на спину девушке несколько ковшей теплой воды и надела рукавички для растирания.

Чунчжа схватилась за края ванны и поморщилась, потому что тетушка, кажется, едва не сдирала с нее кожу. Она подумала о той, другой женщине, чей знакомый облик не давал ей покоя. Тщетные попытки вспомнить это лицо оставляли у Чунчжи ощущение какой-то обделенности, как будто нечто, в чем она очень нуждалась, ускользнуло у нее из пальцев в тот самый момент, когда она схватила его.

Когда над поместьем пролетел самолет, никто не придал этому особого значения, ибо он повел себя так же, как и все остальные самолеты до него: устремился вниз, взревел, после чего снова набрал высоту и облетел вершину горы. Женщины, готовившие во внутреннем дворе свадебное угощение, продолжили расставлять на столе блюда, не поднимая глаз. Мужчины, развешивавшие фонарики для вечернего празднества, по-прежнему сидели верхом на приставных лестницах, едва обращая внимание на рев двигателя.

Никто не увидел, насколько низко опустилась серебристая машина, пронесясь над самыми кронами деревьев. Никто не увидел, какую элегантную дугу она описала, снова взмыв вверх и оставив за собой величественный шлейф белого дыма.

Но взрыв услышали все.

Громовой раскат оглушил Чунчжу, находившуюся в своей комнате. На ней был желтый наряд со струящимися юбками, волосы заколоты серебряной заколкой, губы и щеки нарумянены, однако ноги все еще не обуты. Девушка выскочила на улицу.

Послеполуденное солнце заслонял темный силуэт. В сторону Чунчжи летел самолет, сопровождаемый вихрем, который взметал листья и взбивал в пену ее желтые юбки. Из самолета выбросили небольшой предмет. Сверкая, он на миг завис в небе, словно болтаясь на ниточках, а потом начал падать, кувыркаясь в воздухе.

Какой-то мужчина дернул Чунчжу за руку, потащив со двора к ближайшим деревьям. Горячая вспышка толкнула ее вперед, и она упала, зарывшись лицом в листья и грязь. Мужчина накрыл ее тело своим.

Чунчжа попыталась сделать вдох, но воздух точно высосали из леса.

Когда она пришла в себя, мужчина уже исчез. Глаза начал есть дым, и девушка заморгала. Шатаясь, она побрела на двор, залитый неестественным оранжевым светом.

Верхом на главном доме сидел гигантский огненный демон, облизывая раздвоенным языком черепичную крышу и раздирая когтями деревянные колонны. Зверь громко и хрипло дышал, забрасывая соломенные крыши окружающих домов огненными шарами.

Женщины и мужчины боролись с адским пламенем с помощью ведер и ковшей с водой, подбрасывая сверкающую жидкость в воздух. Капли воды приводили огненное чудовище в ярость, оно поднималось на дыбы и ревело. Его гневный рык сотряс человека, сидевшего на приставной лестнице, и тот упал в пылающее чрево демона.

– Помнишь, где находится источник?! – крикнул с ног до головы весь в саже человек, выводя Чунчжу из транса.

Она оторвала взгляд от испепеляющего огня и попыталась что-то сказать. Но во рту у нее пересохло, и она смогла только кивнуть в ответ.

– Поди набери воды, сколько сможешь! – Почерневший человек сунул ей в руки котел для приготовления пищи.

Взбираясь по горной тропе, Чунчжа посмотрела себе на ноги. Желтая юбка свисала грязными лохмотьями, ступни были измазаны пеплом и запекшейся кровью. Тот человек из сажи, подумала она, должно быть, ее жених.

Девушка всегда знала, что вода побеждает огонь. Но это демоническое пламя казалось неугасимым. Поглотить сверхъестественное чудовище мог только океан. Чунчжа взмолилась богу драконов, чтобы он пришел им на помощь. Но каждый раз, когда она взглядывала на море, оно по-прежнему оставалось на месте, поблескивая далеко на горизонте. Когда зашло солнце, Чунчжа перестала ждать, что поднимется божественная волна и спасет их.

К месяцу потянулся облачный завиток. Возможно, эта серая муть была последней струйкой поднимавшегося к небу дыма. Балки главного дома превратились в раскаленные угли размером с валуны. Хлопья пепла устремлялись вверх, с неба падал темный снег. На земле тут и там лежали тела, накрытые наскоро сделанными саванами.

Чунчжа, шедшая через двор с котлом, остановилась, чтобы проводить взглядом черный силуэт с крошечной фигуркой на руках.

«Еще один», – подумала девушка, гадая, когда же перестанут появляться еще и еще трупы. Она провела рукой по лицу. Надо плакать, не так ли? Наверное, у нее опалены глаза.

И она снова устремилась в гору за водой.

Чунчжа сбросила ведро в колодец, жалея, что не может сама погрузиться в прохладную тьму внизу. Потом вытащила его обратно, чувствуя, как оно становится легче, когда вода переливается через края. Девушка потянулась к дужке, но чья-то грязная рука остановила ее.

Она подняла взгляд и увидела глаза Суволя – две дырки в черной маске лица. Он вылил в котел Чунчжи ведро и снова зашвырнул его в колодец. Ведро с плеском ударилось о поверхность воды, качнулось и через миг погрузилось в глубину. Юноша рванул его наверх, так быстро, что вся вода расплескалась. Он опять скинул ведро вниз и вытащил его обратно. Суволь проделывал это снова и снова, швыряя ведро с такой силой, что Чунчжа слышала, как оно ударяется о воду. Когда Суволь уже был готов совершить новую попытку, Чунчжа остановила его. Юноша позволил ей забрать у него ведро, а сам опустился на корточки у каменной стены, закрыл лицо руками, и все его тело затряслось.

– Это моя вина, – пробормотал он. – Только моя.

Чунчжа коснулась рук Суволя, но он отдернул их.

– Не трогай меня. Моя глупость может в конечном итоге погубить и тебя.

У нее защипало глаза, но слез не было. Чунчжа заморгала. Она невольно заметила, что небесная река все еще излучает свет. Какая звезда – Ткачиха, а какая – Пастух? Почему она не в силах вспомнить?

Суволь попытался встать, но пошатнулся и упал на колени.

– Мне надо все исправить. Я должен что-то сделать.

Чунчжа положила руки ему на плечи.

– Тебе нужна вода. И отдых.

Юноша кивнул. Его взгляд пронзил девушку насквозь.

– Не могла бы ты дать мне напиться?

Чунчжа зачерпнула ковш и подала Суволю. Он залпом выпил воду и снова протянул ей ковш, прося еще.

Чунчжа наблюдала, как юноша пьет. Когда она забрала у него ковш, Суволь содрогнулся.

– Прости, – выдавил он. – У меня нервы… не в порядке.

Чунчжа посмотрела на его дрожащие руки.

– Тебе нужно поесть. Я пойду поищу какую-нибудь еду.

Суволь кивнул и прислонился спиной к каменному колодцу. Чунчжа пробормотала, что сейчас вернется. Поднимаясь с корточек, она ощутила боль в ногах, но подавила вскрик. Суволь закрыл глаза. Она велела ему отдыхать до ее возвращения, и он опять кивнул. Уходя, девушка дважды оглянулась, опасаясь, как бы он не лишился чувств и не упал. Однако ссутулившийся Суволь по-прежнему сидел у колодца с закрытыми глазами, точно солдат, сдающийся на милость врага.

Когда Чунчжа вернулась, его уже там не было.

Часть вторая

Вода на Халласане собирает тысячу листьев. Вода в гавани собирает труху с тысячи кораблей. Это сердце растворяется в горьких слезах. Перевали гору с моей песней, Переплыви море с моей песней.

Из «Песен хэнё Чеджудо», записанных Музеем хэнё

21

Филадельфия. 2001 год

Доктор Мун старался не ерзать, когда священник, прервав свои расспросы, произносил краткую проповедь о вечной жизни и самарянке у колодца. Он подавил зевок и посмотрел налево, где обычно сидела Чунчжа. Вместо жены там устроилась их старшая дочь Хана, сморкавшаяся в промокший платочек. Младшая дочь Окчжа с каменным лицом восседала справа от него.

Всякий раз, когда доктора Муна спрашивали насчет организации похорон, тот по привычке умолкал, ожидая, чтобы ответила жена. Не услышав ее, он озирался по сторонам и только тогда вспоминал, что ее нет. Даже сейчас, четверо суток спустя, мужчина все еще ожидал, что Чунчжа вернется, словно она ненадолго отлучилась в ванную. Как врачи из реанимационного отделения объяснили ее внезапную смерть? Божьим промыслом? Когда доктор Мун вспомнил это выражение, ему пришлось подавить смешок. Ну конечно, Всевышний лично озаботился его супругой. Меньшего она и не ждала.

Священник поинтересовался, имеется ли у него участок для захоронения, и доктор помотал головой. Они не делали никаких приготовлений, хотя давно достигли того возраста, когда смерть уже не нежданная посетительница, а привычная гостья. Только Чунчжа знала, какой стих из Библии следует выгравировать на ее надгробии, какие гимны исполнять и надо ли открывать гроб на прощании.

Доктор Мун поймал себя на том, что жалеет, что не ушел первым, уже хотя бы для того, чтобы избежать принятия всех этих решений. Это хуже, чем заблудиться в торговом центре. Он почесал лоб, пораженный неожиданной мыслью. Цветы, лимузин, меню, список гостей, программа, музыка: похороны складываются из тех же составляющих, что и свадьба, за исключением гроба. Вспомнив о свадьбах, которые Чунчжа никогда уже не организует, доктор Мун покосился на дочерей и нахмурился.

Добрый пастор повторил вопрос.

– Служба будет в корейском или в американском стиле? – Он привык к рассеянности понесших утрату родственников.

Не зная, что ответить, доктор Мун снова посмотрел на дочерей. Хана промокала глаза; руки у нее совсем как у матери: крепкие и сильные. Скривившееся лицо Окчжи напомнило ему лицо его бабушки, которая точно так же хмурилась, прежде чем хлестнуть его ивовой веткой. Хотя у обеих была корейская внешность, они отнюдь не казались кореянками. Выросшие в стране, где люди слишком много едят и слишком громко смеются, его собственные дочери превратились в иностранок.

Наконец доктор Мун ответил тихим хриплым голосом:

– В американском, из-за наших дочерей.

Они наденут черный траур, а не белый. Его дочери, если они когда-нибудь выйдут замуж, будут в белых платьях, а не в красочных традиционных корейских свадебных нарядах. Неудивительно, что американцы так часто разводятся. Они прокляли свои браки, облачая невест в бледные саваны.

Доктор Мун почти въяве слышал, как Чунчжа упрекает его: «Ты старомодный деревенщина! В наши дни в Корее все выходят замуж в белом!»

Пастор сложил пальцы домиком и обратился к дочерям усопшей на своем вкрадчивом английском:

– После службы вы должны будете произнести речь. Надгробное слово. Если вы набожные христианки, как ваша мама, можете рассказать какую-нибудь библейскую историю или стих. Или поведать о том, как она пожертвовала собой ради вас, переехав в Америку. Что-нибудь в этом роде.

Доктор Мун вздохнул. Их дочери-американки ничего не смыслят в самопожертвовании.

Пока гроб опускали в прямоугольную могилу, скорбящие исполняли энергичный гимн, призванный ободрять людей. Доктор Мун, у которого не было музыкального слуха, произносил положенные «аллилуйя» одними губами, как давным-давно велела ему жена. Чунчжа строго смотрела на него с портрета, напоминая о необходимости хранить молчание. Он кашлянул, чтобы отвести взгляд, и посмотрел вниз, на гроб. Его глаза изучили темные кольца на глянцевой деревянной поверхности и задержались на полированной латунной отделке. Блеск гроба раздражал его, хотя он не мог объяснить почему. Правильно ли это – зарывать в землю совсем новую вещь?

После того как была произнесена молитва и в могилу брошены розы, доктор Мун застыл на месте, отвечая на поклоны друзей и знакомых. По бокам, неловко прильнув к нему, стояли дочери. Ему это кажется? Или он действительно слышит громкие, жалостливые мысли своих собратьев‑прихожан:

«Они даже не умеют правильно кланяться!»

«Бедная женщина – умерла раньше, чем ее дочери вышли замуж».

«Что он будет делать с этими двумя старыми девами? Айгу!»

Как того требовал обычай, доктор Мун устроил для явившихся на похороны поминки. Они, в свою очередь, незаметно вручали ему конверты, чтобы помочь с расходами на погребение и отпевание. Именно так община связывала своих членов друг с другом даже после смерти. Чунчжа всегда шутила, что те, кто умерли первыми, сэкономили на похоронных подношениях целое состояние, те же, кто проживет долго, разорятся и никто не придет их оплакать.

Доктор Мун оглядел ресторан, гадая, многие ли из этих людей будут присутствовать на его собственных похоронах. Он подскочил от неожиданности, когда эхо давно молчавшего голоса его бабушки ответило на этот вопрос: «Ты проживешь долго-долго, ибо охраняющие тебя духи очень великодушны! Скоро ты найдешь другую жену, которая будет тебе готовить!» Он слышал ее надтреснутый голос так отчетливо, точно она нашептывала ему на ухо.

Все хвалили вкусное угощение, но доктор Мун беспокоился, одобрила бы Чунчжа выбранный им корейский ресторан формата «ешь сколько влезет». Церковные дамы приносили ему полные тарелки, уговаривая его есть побольше ради своего здоровья, и мужчина усердно жевал и глотал. У него начала болеть челюсть, и каждый глоток застревал в горле. Наконец он отложил палочки.

«Ешь как следует! Этого мало!» – снова подала голос бабушка. Доктор Мун нахмурился. Почему она пришла ему на ум столько лет спустя? Он повернулся к своему соседу по столу и завел с ним разговор.

Поблагодарив последнего уходящего гостя, доктор Мун вместе с дочерьми уехал домой. Он поинтересовался их мнением о похоронах и поминках. Сообщил, что беспокоится насчет гроба, и выразил надежду, что их мать не сочла бы его слишком вычурным. Поскольку Чунчжа непременно подстрекнула бы его к этому, заговорил о присутствовавших на поминках перспективных женихах – враче и овдовевшем адвокате; оба они подходящего возраста и готовы рассмотреть возможность брака с любой из них.

«Папа в шоке, – думали обе дочери, слушая болтовню отца. – Скоро он, безусловно, вернется к своему обычному молчанию».

На следующий день, когда сестры разбирали одежду покойной матери, чтобы пожертвовать ее церкви, доктор Мун ходил по пятам за дочерьми и болтал без умолку. Когда Хана вынула из полиэтиленового чехла лавандовый костюм из шерстяного крепа, он бросился к ней, чтобы нежно прикоснуться к ткани.

– Ваша мама сама его сшила. Скопировала с фото Элизабет Тейлор, когда я учился на медицинском. Одна из вас должна взять его себе.

Хана отложила костюм в сторону и сняла крышку с какой-то коробки. Внутри лежала блестящая зеленая сумочка из кожи ящерицы, завернутая в папиросную бумагу.

– Она из настоящей крокодиловой кожи, – заявил доктор. – Из Флориды. Очень дорогая, потому что сейчас запрещено убивать крокодилов.

Окчжа взяла отца за руку.

– Папа, мне нужна твоя помощь в маминой комнате для шитья, – сказала она.

Как только отец ушел, Хана спрятала костюм и сумочку под кучу вещей, предназначенных для пожертвования.

В рабочей комнате Чунчжи у стены были сложены пластиковые контейнеры, наполненные яркими рулонами материи и разноцветными катушками. Швейной машинки уже не было. Доктор Мун был шокирован тем, как быстро церковные дамы прибрали к рукам то, что принадлежало Чунчже. А вот туристические буклеты, которые они вдвоем собирали к его выходу на пенсию, до сих пор лежали на пристенном столике, рассортированные Чунчжой по направлениям: Гавайи, Австралия, Китай, Индия, Греция…

– Можно их выбросить, да? – Не дожидаясь ответа отца, Окчжа сложила буклеты в мусорный мешок.

Доктор Мун снова вытащил их оттуда и стал с грустным видом рассматривать.

– Ваша мама хотела ездить только на пляжи. Никаких гор. Только пляжи.

Окчжа начала выносить коробки и сумки в коридор, а доктор Мун продолжал говорить. Он сообщил дочери, что в Корее человек никогда не удаляется от берега, разве что в отдаленных уголках северной части страны, откуда сам он сбежал подростком. Окчжа знала об этом от матери: отец никогда не рассказывал о том, что произошло.

Монотонным голосом доктор поведал, как их повозку остановили на границе, у военного пункта пропуска. Солдаты стали протыкать штыками кучу соломы на другой телеге, убив семью из четырех человек. А мальчик и его мать дрожали в своем укрытии под сиденьем возницы, прислушиваясь к крикам. Поскольку в их повозке штыки наткнулись только на солому, они пересекли границу живыми.

Доктор Мун вытер нос, а Окчжа тем временем пыталась справиться с потрясением. Она размышляла над тем, что ответить отцу. В этот момент он посмотрел в окно и увидел сидящего на дереве черного дрозда. Птица устремила на него свой яркий глаз и открыла клюв.

«Когда ты в последний раз навещал могилу матери?»

«Почему тебя так долго не было?»

«Пора возвращаться, пора возвращаться! Ва-ва!»

Доктор Мун вздрогнул. Буклеты выпали у него из рук и, шелестя страницами, полетели на пол.

– Ты слышала? – Он указал на черного дрозда, который снялся с ветки и улетел.

– Что? – Окчжа с беспокойством уставилась на отца. – Ты в порядке, папа?

Доктор Мун покачал головой. Разумеется, ему всего лишь показалось. В конце концов, он в Америке. Здесь такого не случается.

В ту ночь, лежа в постели, доктор Мун слушал, как его дочери, готовясь лечь спать, хлопают дверьми и спускают воду в туалете. Чунчжа велела бы им вести себя потише. Мужчина надеялся, что заснет и голоса, бормочущие у него в голове, утихнут. Горе это, думал доктор, или чувство вины оттого, что он жив, а Чунчжи уже нет? Так или иначе, но голоса следовали странному сценарию: они перешептывались и жаловались, как беспокойная толпа:

«Когда кто-нибудь принесет нам еду?»

«У меня пересохло в горле».

«Долго еще ждать?»

Шум так усилился, что доктор включил проигрыватель компакт-дисков и увеличил громкость. Он был уверен, что Бах положит конец этому вздору.

Бранденбургские концерты помогли доктору Муну заснуть. Во сне он увидел падающие снежинки, сверкающие белые шестиугольники, кружившиеся в такт нотам. Когда музыка закончилась, метель тоже улеглась, обнажив заснеженную гору. Доктор Мун стоял на автостоянке, где все машины были укрыты белыми снеговыми одеялами. Он рассматривал жилые автофургоны, размышляя, не взять ли им с Чунчжой один из них напрокат, чтобы проехать по стране. Снова повалил снег, стало еще холоднее. Доктор Мун, дрожа, подошел к маленькому кофейному киоску на краю стоянки.

За прилавком стояла продавщица, обслуживавшая водителей. Ее окружало облако белого пара. Доктор Мун вежливо кашлянул, чтобы привлечь ее внимание. Женщина обернулась. У нее оказалось приятное лицо.

– Мне мокко, пожалуйста, – попросил доктор на своем родном языке, потому что женщина явно была кореянкой.

Она кивнула и начала готовить напиток.

Доктор Мун заговорил было о погоде, но женщина по-прежнему молчала. «Такой странной, необщительной особе не следует держать кофейный киоск», – с негодованием подумал он.

Повернувшись к нему, чтобы отдать стаканчик с кофе, продавщица улыбнулась. Она довольно привлекательная, заметил про себя доктор Мун и тут же ощутил укол стыда. Впрочем, стыдиться ему нечего, ведь… Но как только он попытался сформулировать причину, она ускользнула от него.

Женщина заговорила, растягивая в улыбке алые губы и обнажая белоснежные зубы. Она кокетливо заигрывала с ним, и доктор Мун вдруг почувствовал себя настолько свободно, что выпалил:

– Я думаю, вы понравились бы моей жене! Вам надо с ней познакомиться!

Улыбка сползла с лица продавщицы. Она уставилась на доктора, зрачки ее расширились, поглотив белки и превратив глаза в черные провалы. Лицо исказилось, удлинившись и посерев; кожа обвисла, рот открылся. Фигура поднялась в воздух, растягиваясь и превращаясь в пар, а затем резко устремилась к нему, будто ныряя с огромной высоты. Костлявые пальцы, превратившиеся в когти, потянулись к его сердцу.

Доктор Мун, задыхаясь, проснулся, отталкивая что-то руками от груди. Его глаза в темноте широко распахнулись, сердце бешено колотилось. Он натянул одеяло до подбородка и задрожал, не в силах больше отрицать правду.

Его преследовали призраки.

22

Умирая, Чунчжа отстраненно наблюдала за своим слабеющим телом. В прошлом она дважды тонула, и нарастающая паника была ей знакома. Неожиданный поворот событий – то, что это происходило на суше, где она могла дышать, – поверг ее в шок. Когда ее тело перестало бороться, страх сменился любопытством. До этого момента она уже доходила, а теперь пойдет дальше. Сделав последние четыре удара, сердце замерло, и мысли отключились от мозга.

Сознание Чунчжи вырвалось наружу, испытывая эйфорию оттого, что покинуло тело. Она парила в вышине над больничной палатой, глядя на окружавшие ее кровать аппараты, похожие на миниатюрную игрушечную обстановку кукольной больницы. Теперь физическое пространство казалось ее изменившемуся восприятию ограниченным и плоским, как картинка на телеэкране.

Резкое жужжание вернуло внимание Чунчжи к собственному телу, которое выгнулось дугой и снова опустилось. Электрические разряды сотрясали ее сердце, в котором вспыхнуло, а потом снова угасло красное свечение. Ее пытались завести, точно заглохшую машину. Лекарство проникло в ее кровеносные сосуды, кислород из аппарата накачал ее легкие. Каждый вдох обжигал, раскаляя легкие добела, но искра не появлялась. Аппараты тщетно выдавали предупреждения, вокруг кровати толпились врачи и сестры в масках, стараясь реанимировать труп.

Чунчжа с отвращением отшатнулась от этой сцены. Она расширила сознание, и перед ней возникла комната ожидания, где сидели ее муж и дочери, застыв в тревожных позах. Окчжа молилась, хотя никогда не ходила в церковь. Хана прижимала к покрасневшему носу обрывок бумажного платочка. Муж закрыл лицо руками. Он плакал? Чунчжа попробовала приподнять его подбородок, чтобы взглянуть, но ее руки прошли сквозь его лицо.

В приемную вошел врач. Сестры и доктор Мун подняли головы. Чунчжа с любопытством подплыла поближе. Когда мужчина снял маску, Чунчжа узнала доктора, который недавно начал петь в ее церковном хоре в басах. Он только что развелся, детей у него не было – весьма завидный жених. Окчжа встала, чтобы поздороваться с ним, а Хана засунула платочек в карман джинсов.

Врач поклонился, муж Чунчжи вскочил, с надеждой глядя на него. Врач опустил глаза, словно стыдясь чего-то, и заговорил. Лицо доктора Муна помрачнело. Чунчжа находилась так близко, что видела, как ссутулились у него плечи, как встретило страшный удар его тело. Он задрожал, поник и начал раскачиваться. Чунчжа попыталась поддержать его, когда он упал, но тело мужа оказалось невещественным, точно воздух.

Доктор Мун с закрытыми глазами лежал на полу. Чунчжа попробовала погладить его по щеке, но ее руки опять прошли сквозь лицо. Она наклонилась, чтобы послушать его сердце, которое билось неровно и медленно. Так много горя было у них в прошлом – сколько еще сможет выдержать бедное сердце? Чунчжа окутала его своим сознанием, желая ему своей силы. Она подвела своих будущих внуков, умерев слишком рано; нельзя лишить их еще и деда. Когда ее слезы упали ему на лицо, доктор Мун открыл глаза и заморгал.

Чунчжа почувствовала, что воспоминание тащит ее за собой, как леска рыбу. Когда-то давно был один похожий момент, столь же тяжелый и потому выброшенный из памяти.

Чунчжа улетала из больницы. Тонкие нити, привязывавшие ее к физическому пространству, тянулись за ней, точно сверкающие усики. Она проплывала мимо высоких шпилей Филадельфии, видя, как дни ее жизни клубятся вокруг нее, сплетаясь в узоры, которых она никогда прежде не замечала. Все, что когда-либо происходило, принадлежало огромному океану времени, простирающемуся в вечность. Каждое мгновение было волной, связанной со всеми остальными волнами. Чунчжа чувствовала, как настоящее переходит в прошлое, будто мелководье, переходящее в глубину.

Сознание Чунчжи расширилось, и она смогла увидеть, как ее муж и дочери обсуждают в кабинете священника заупокойную службу. Она устремилась вперед, навстречу своим похоронам, привлеченная пением. Радостный гимн, исполняемый у разверстой могилы, больше походил на погребальную песнь. В прямоугольной яме сверкал ее гроб. Если червям все равно, то и ей тоже. Когда присутствующие выстроились в очередь, чтобы выразить соболезнования родным, Чунчжа узнала врача из реанимации. Обе ее дочери его не заметили, скованно кланяясь и шмыгая носами, некрасивые в своем горе. Чунчжа была больше не в силах на них смотреть.

Исследуя это «нигде и повсюду», Чунчжа обнаружила наличие правил и ограничений. Попробовав заглянуть вперед, чтобы хоть мельком увидеть своих внуков, она смогла продвинуться не более чем на сорок девять дней после собственной смерти. Ее попытки связаться с живыми искажались, напоминая радиосигналы, прерываемые помехами. Иногда муж слышал ее совершенно отчетливо, в другое время казался глухим. Эта картина была знакома ей еще при жизни, но точно так же бесила и после смерти. Чунчжа не раз старалась привлечь его внимание, но доктор Мун не замечал ее или принимал за что-то другое. Когда ей это наконец удалось, он ее совсем не узнал.

Какой смысл быть – или не быть – такой, как теперь, без тела, но не без сознания? Что она должна делать? В поисках возможного ответа Чунчжа снова мысленно обратилась к своим предсмертным мукам. Но ощущение умирания было слишком неприятным, чтобы к нему возвращаться, и она постаралась отстраниться от своего тела.

Забытое воспоминание снова потянуло ее за собой, настаивая на внимании. Чунчжа уступила этому зову, гадая, куда он приведет. Она заскользила взглядом по десятилетиям, которые проносились мимо радужными стайками. И выбрала год, казавшийся ярче остальных. Они с доктором Муном были тогда молодоженами, недавно приехавшими в Соединенные Штаты. Супруги жили в Бронксе, в краснокирпичном доме, и разъезжали на метро по всему Нью-Йорку. Лизали рожки с шоколадным мороженым на крыше Эмпайр-стейт-билдинг, ели хот-доги с горчицей в Центральном парке и пили шипучую колу на пароме на остров Эллис.

Один из дней особенно выделялся своими страданиями и радостью. Чунчжа только что узнала, что беременна Ханой, но из больницы снова позвонили. Она поехала на такси в отделение неотложной помощи, где нашла мужа, ожидавшего ее в кресле. Его бледность поразила молодую женщину, но он настаивал, что прекрасно себя чувствует. Ему просто нужно выспаться. Истощение, подтвердили его коллеги-ординаторы, когда Чунчжа подмахивала документы о выписке. Она целый месяц не говорила мужу о ребенке, которого носила, пока он не оправился настолько, что мог воспринять эту новость.

Благодаря расширенному осознанию теперь Чунчжа смогла увидеть, что произошло на самом деле. Она парила над больницей, где работал доктор Мун, наблюдая, как он проводит свой день. И чувствовала, как с каждым его шагом напряжение момента становится все сильнее. Ее муж (еще такой молодой!), облаченный в медицинский халат, шел по больничному кафетерию. Он поднес ко рту стакан воды, но рука его вдруг замерла на полпути. Стакан задрожал так сильно, что стал стучать о зубы. Вода выплеснулась, точно какие-то бесноватые существа бросились врассыпную. Вокруг молодого доктора разлетелись осколки, а сам он очутился на полу.

Это восстали тени из прошлого, словно якорь, увлекая его вниз. Чунчжа, разделившая с ним это бремя, уже согнулась под его тяжестью. Она до сих пор слышала ропот тех душ, умоляющих, чтобы их заметили. И должна была облегчить груз, который он нес теперь в одиночку, но не могла сделать этого без его помощи.

Зачем бояться того, что уже пережито, успокаивала себя Чунчжа, собираясь с духом. Она погружалась все ниже, в самые глубины своего сознания. Приливная волна воспоминаний подхватила ее и понесла обратно к побережью, с которого они сбежали много лет назад. Ныне надо было воскресить те воспоминания о Халласане, которые некогда были забыты, и вернуть морю то, что некогда было взято у него.

23

Через два дня после похорон жены доктор Мун позвонил старшей дочери Хане, которая вернулась домой в Бруклин. Она не ответила, и тогда он позвонил ее младшей сестре в Чикаго. Окчжа сняла трубку после второго гудка.

– Привет, Окчжа, послезавтра я еду в Корею. Не волнуйся. Порядок.

– Э‑э, пап, ты только что сказал, что уезжаешь в Корею?

– Да, сегодня купил билет.

– Все хорошо, папа? Это как-то неожиданно.

– Все отлично. Так принято у корейцев, когда кто-то умирает. – Доктор Мун покивал в телефонную трубку, довольный тем, что выполнил долг перед дочерьми.

Нет смысла рассказывать им о призраках, это его личное дело. Он уже собирался отключиться, но тут из трубки донесся голос Окчжи:

– Папа! Папа! Ты слушаешь?

Доктор Мун снова поднес трубку к уху:

– Сообщишь Хане, ладно? Я скоро вернусь. Через две недели.

И дал отбой.

Доктор Мун наполнил чайник водой и поставил его на плиту кипятиться. Для успокоения нервов ему нужно хорошенько подзаправиться. Обе дочери перезвонили уже несколько раз, ничуть не считаясь с расходами. Их гнусавые голоса резали ему слух: «С чего это ты вдруг рванул в Корею? Вы с мамой говорили нам, что никогда не хотели туда возвращаться!» Этот допрос вымотал доктора, потому что ему пришлось объясняться, обходя молчанием проблему призраков, о которой он не мог убедительно поведать по-английски.

Мужчина, прищурившись, прочел инструкцию, дрожащими пальцами вскрыл упаковку рамёна быстрого приготовления. Чунчжа знала бы, что им сказать. В течение пяти лет она изучала английский как второй язык в муниципальном колледже и получала только отличные оценки.

Доктор вспомнил: когда Окчже было пятнадцать лет, она рыдала, что он ее совсем не понимает. Он был поражен грубостью дочери, но Чунчжа попыталась объяснить. Виновата не Окчжа, а язык, на котором она говорит: ему недостает скромности и учтивости. В английском нет средств, позволяющих девочке продемонстрировать, что она принадлежит к женскому полу и младшему поколению, поэтому и кажется, что она обращается к отцу как к равному. Доктор Мун фыркнул. Чунчжа полагала, что дочери стали бы более любезными и благовоспитанными, если бы в детстве говорили по-корейски. Возможно, они были бы уже замужем.

Мужчина залил рамён кипятком. После похорон руки у него стали дрожать еще заметнее. Чунчжа была такая крепкая и здоровая, он всегда считал, что умрет первым.

«Глупец! Разве ты не помнишь, что говорили тебе предсказатели? Ты проживешь так долго, что у тебя будут две жены!»

Это голос Чунчжи? Или его бабушки? Он помахал рукой, показывая, что получил сообщение.

Вероятно, вследствие слишком долгого пребывания вдали от океана нечто жизненно важное в его жене иссохло, и тело ее лишилось прежней энергии. Они жили всего в часе езды от атлантического побережья, но эти воды не устраивали Чунчжу. Возможно, в Калифорнии, у Тихого океана, она прожила бы дольше.

Жена часто вспоминала, какую рыбу ела в детстве, особенно когда подавала на ужин скумбрию, которую тушила в остром соусе, чтобы перебить запах перемороженной плоти. «Совсем не похоже на рыбу моего детства. Ту мы могли есть сырой, ведь у нее был такой свежий, восхитительный вкус. Не то что у этой гадости». Чунчжа хмурилась, тыкая палочками в тусклую серебристую кожу.

Доктор Мун не разделял ностальгии покойной жены по солоноватому морскому вкусу. Он скучал по нежной сладости персиков, их пушистой кожице, лопающейся на зубах, и нагретому солнцем соку, стекающему по подбородку. Дом его детства уютно расположился у подножия холма, слишком маленького, чтобы иметь собственное название. Лето там олицетворяли персики и сливы, за которыми следовали хрусткие дары осени: яблоки, груши и хурма. Мальчишкой он залезал на самые низкие из деревьев, шершавая кора которых оцарапывала ему пальцы, и срывал плоды для матери, которая в ту пору всегда улыбалась.

«Тебе нужна новая жена, которая будет готовить для тебя. Ты не можешь есть эту дрянь!»

Доктор Мун изучал плавающие в пластиковой миске волнистые нити будто какое-то экзотическое существо. Эта произведенная на фабрике лапша по вкусу совсем не походила на ту, которую он пробовал в детстве. Пшеничная лапша, которую семья ела несколько раз в год, после того как отец ездил в Сеул и возвращался с пыльным мешочком муки, надежно спрятанным за пазуху, была редким лакомством.

«Поди принеси яйцо», – приказывала мама. Мальчик вынимал из-под сонной курицы теплое яйцо и прибегал обратно. Мама смешивала драгоценную муку с водой, яйцом и солью, добавляя молотую гречневую крупу, чтобы теста вышло побольше. Раскатав деревянной скалкой тонкие пласты, она нарезала их полосками и развешивала на верхней перекладине изгороди. Мальчику приходилось сторожить сохнувшую лапшу, отгоняя мух. «Мы же не хотим, чтобы у нас в желудках вылупились личинки!»

Доктор Мун почти уловил запах этой лапши в кипящем соево‑грибном бульоне. У него потекли слюнки, и он обеспокоенно огляделся по сторонам. Слышать голоса – это само по себе плохо. А если он увидит что-нибудь сверхъестественное? Интересно, призраки выглядят так же, как при жизни, когда они были здоровы и счастливы? Или похожи на себя в момент смерти? Он знал, что последнее Чунчжу не порадовало бы.

Доктор Мун отодвинул миску с рамёном и решил пообедать в корейском ресторане рядом с университетом. Задержавшись у пустого стула покойной жены, он оперся руками на его спинку. Откашлялся, словно собираясь заговорить, но ничего не сказал, только крепче вцепился в ее стул. Направляясь к входной двери, он прошел мимо своего чемодана. Все необходимое для возвращения на остров Чеджудо было уже упаковано.

На ночном авиарейсе до Лос-Анджелеса доктор Мун оказался зажат между двумя типами в красно-зеленых футболках, которые пили пиво и оживленно беседовали о спорте. Каждый раз, когда ему удавалось задремать, его будил случайный толчок локтем или взрыв смеха. Когда самолет приземлился, доктор Мун был настолько вымотан, что на стыковочный рейс авиакомпании «Кориэн эйр» побрел как лунатик.

Опускаясь на свое место в салоне, он выдохнул, довольный тем, что рядом никто не сидит. Увидев, как человек на другой стороне прохода снимает обувь и одним нажатием кнопки низко опускает спинку своего кресла, доктор Мун последовал его примеру. Он натянул колючее одеяло до подбородка и надел маску для сна, которая шла в комплекте с берушами, зубной щеткой и рожком для обуви.

В прошлый раз мужчина преодолевал подобное расстояние сорок лет назад, когда они с Чунчжой впервые летели вдвоем на самолете. Он неподвижно сидел в кресле, не желая беспокоить жену, заснувшую у него на плече. Когда она проснулась, они вдвоем тайком съели захваченный ею в дорогу кимпаб, надеясь, что его запах никого не побеспокоит. Первое блюдо, которое им подали в самолете, оказалось настолько невкусным, что они доедали его через силу, чтобы не обидеть стюардессу. В следующий раз, когда та предложила им еду, молодые люди вежливо улыбнулись, помотали головами и погладили себя по животам, показывая, что они сыты.

На сей раз доктор летел бизнес-классом корейской авиакомпании, со стюардессами, которые говорили по-корейски и, как только самолет набрал высоту, предложили на выбор блюда корейской и западной кухни. Мужчина с облегчением выбрал корейское меню, радуясь, что ныне существуют варианты. Хотя теперь он был один, однако ощущал присутствие Чунчжи, которая будто стояла рядом и уговаривала его поесть. С каждым кусочком его страх отступал, превращаясь в осторожную надежду. Возможно, в Корее все так преобразилось, что даже его собственные воспоминания изменятся и превратятся в нечто новое, к чему он сможет обращаться без боязни.

Доктор Мун сунул руку в карман пиджака, чтобы убедиться, что маленький сверток, который он положил туда для пущей сохранности, по-прежнему на месте. Похлопав по нему, мужчина прошептал:

– Не знаю, чего ты хочешь, но я отвезу тебя домой.

Доктор ждал реакции от своих невидимых спутников, думая, что они снова примутся шумно роптать. Но единственным доносившимся до него звуком был глухой рев двигателей самолета, который убаюкал его и погрузил в глубокий сон, не потревоженный ни сновидениями, ни чьими-либо голосами.

Шагая по терминалу международного аэропорта Инчхон, доктор Мун изумленно хлопал глазами. Неужели это и в самом деле Корея? Все такое современное и новое. Он мог бы решить, что все еще находится в Америке, если бы не вывески, написанные на хангыле и продублированные внизу на английском.

Непривычность того, что вокруг так много лиц, похожих на его собственное, поглотила внимание доктора Муна, и он натолкнулся на солдата в красном берете и с полуавтоматической винтовкой в руках. Доктор ахнул, отшатнулся, а его сумка с грохотом упала на пол.

– С вами все в порядке, сэр? – Молодой человек с беспокойством всматривался в перепуганное лицо пассажира, а потом наклонился, чтобы поднять его сумку.

«Беги!»

«Они идут за нами!»

Доктор Мун зажал уши ладонями. Солдат пододвинул к нему сумку. Доктор взял ее и, кланяясь, попятился. Солдат сочувственно кивнул. У старшего поколения много военных травм. Из равновесия их внезапно могут вывести самые обычные вещи.

Панический гул, который слышал только доктор Мун, улегся и, когда он подошел к багажному конвейеру, превратился в тихое бормотание. Мужчина достал листок бумаги. Надо найти телефон-автомат и позвонить отсюда другу.

– Эй, ты!

Доктор Мун на секунду поднял взгляд и снова посмотрел на листок. Проклятые призраки снова пытаются его отвлечь. Он прищурился еще сильнее.

– Эй, ты! Что, клопы тебе уши съели, бездельник?! – Чья-то рука схватила его за плечо.

Доктор Мун посмотрел в глаза старику, на лице которого играла знакомая усмешка. Его ослепительная круглая лысина была прочерчена несколькими тщательно расчесанными и приглаженными черными прядями. За очками в тонкой металлической оправе сияли яркие глаза. Старик стиснул доктора Муна в объятиях.

– Гончжу, ты все такой же смазливый ублюдок! Только волосы поседели.

– Ким Донмин! Айгу, это действительно ты? – Слова застревали у доктора Муна в горле. – Что ты делаешь тут, в аэропорту? Разве я не должен был ехать до твоего дома на такси?

– Я сто лет тебя не видел! Ты действительно вообразил, что я заставлю тебя добираться на такси? Я же пошутил! – усмехнулся Донмин, и глаза его заблестели. – Мне так жаль, что тебе пришлось возвращаться одному, без Чунчжи.

Он стиснул руки доктора Муна, и губы у него задрожали.

Пока машина продиралась сквозь заторы мегаполиса, который он не узнавал, доктор Мун вспоминал, как познакомился с Донмином на паромном причале в Мокпо. Оба были новобранцами, но он явился один, тогда как Донмина на причал сопровождала мать. Когда эта круглолицая женщина заметила стоявшего в одиночестве незнакомого юношу, ее широкое лицо расплылось в улыбке. Она подтолкнула к нему сына, чтобы познакомить их.

– Донмин, этот парнишка станет тебе лучшим другом. Если будете держаться вместе, то оба сможете пережить то, что нас ожидает. Молодой человек, как вас зовут?

Гончжу так изумился, что уронил свой узелок, и тот развязался. Когда он поднимал с земли свои вещи, толстяк Донмин, присев на корточки, чтобы помочь ему, прошептал:

– Моя мама – шаманка. Просто кивай и соглашайся со всем, что она говорит, каким бы странным это ни казалось.

Как только они добрались до армейского сборного пункта, их с Донмином загнали в палатку и обрили им волосы. Они сменили домотканую одежду на гладкую зеленую форму и, как было велено, стали ждать назначения.

Доктор Мун вспомнил, как заглянул в зеленый рюкзак и был ослеплен его сверкающим содержимым: аптечкой, фляжкой и набором металлической посуды. Все это было изготовлено в Америке, так же как жесткие черные ботинки, которые он зашнуровал, только когда другой солдат показал ему, как это делается. Доктор до сих пор помнил, какими блестящими были эти ботинки – его первая кожаная обувь.

Когда новоиспеченные друзья вдвоем подошли к сержанту, занимавшемуся назначениями, тот закрыл блокнот. Донмин громко откашлялся, прежде чем осведомиться об их назначении.

– Вам придется подождать, пока не прибудет следующая партия. – Сержант даже не поднял головы.

– Когда это произойдет? – Донмин, в отличие от заикавшегося Гончжу, без стеснения заговаривал с незнакомыми людьми.

– Послезавтра.

– А что нам делать до тех пор?

Сержант сплюнул:

– Я что, похож на твою мамашу?

Все парни, стоявшие в очереди перед ними, получили назначения и официально стали солдатами. В ту ночь все они спали на койках и ели в столовой. А Гончжу с Донмином пришлось заботиться о себе самим.

Донмин сразу заявил, что он голоден (некоторые люди с годами совсем не меняются, подумал доктор Мун). Толстяк заметил рядом с пристанью какие-то здания и предложил поискать там какой-нибудь еды. Стыдясь признаться, что у него нет денег, Гончжу отдал Донмину один из рисовых шариков, которые захватил с собой.

Донмин откусил от шарика огромный кусок и очень скоро умял остальное.

– Довольно вкусно. – Толстяк облизал пальцы. – А как насчет второго шарика? Ты будешь его есть?

Доктор Мун вспомнил, как солгал, сказав, что съест шарик позже:

– Сейчас мне не хочется.

– Тогда его съем я. Покуда не испортился. – Донмин уже собирался взять оставшийся шарик, но доктор Мун опередил его и запихнул шарик себе в рот.

Толстяк сердито воззрился на него:

– Если ты такой голодный, то почему сказал, что не хочешь есть?

Не получив ответа, Донмин скрестил руки на груди. Выражение его лица было сурово.

– Ты только что отдал мне половину своих запасов?

Этот эпизод положил начало дружбе, которая длилась более пятидесяти лет. Отношения доктора Муна с Донмином пережили его брак с Чунчжой. Почему он за все это время ни разу не навестил друга? Доктор почувствовал ком в горле, вспомнив, как Донмин тогда обнял его за плечи и притянул к себе. Он наклонился и тихо шепнул, чтобы его не подслушали:

– Мама дала мне много наличных. На всякий случай. Поскольку ты отдал мне половину всей имевшейся у тебя еды, я тоже буду с тобой делиться.

24

Остров Чеджудо. 1948 год

Рассказывая Чунчже о море, бабушка знакомила ее и со всем остальным миром. Вселенная есть проявление ым-ян, божественных энергий, которые придают форму каждому предмету, существу и действию. Выражение этих энергий – противоположности, которые вращаются друг вокруг друга с непрерывной цикличностью: тьма и свет, луна и солнце, женщина и мужчина.

Вдох – это ян. Выдох – ым. Земля – ян, вода – ым. Нырять в океан безопаснее женщинам, ибо они – порождения ым, так же как рыбы и растения, которых они добывают под водой. Тем не менее ныряльщица, дабы проникнуть в подводное царство бога, который не слишком жалует людей, должна взять на вооружение все стихии: полные легкие воздуха, жар огня, тяжесть камня, металлические ножи и серпы.

Бабушка любила похваляться, что Чеджудо – любимая вотчина восемнадцати тысяч богинь ым и богов ян – неотразимо привлекателен для таких низших божеств и духов, как касины и тотчебби. «Боги, богини, духи на Чеджудо везде, они наблюдают и слушают. Так что думай, что говоришь и делаешь!» Когда Чунчжа была помладше, она часто представляла себе, что эти неземные создания прячутся за деревьями и скалами и подглядывают за ней.

По-прежнему ли боги наблюдают за людьми? Или они истаяли до теней и ныне их едва ли можно считать богами? После того, чему она стала свидетельницей на горе, девушка уже не знала, во что верить.

Чунчжа с бабушкой покинули «Дом в облаках», когда от тлеющих углей еще поднимался дым. Пока семья Ян оплакивала погибших, одна из тетушек вместо надлежащего прощания принесла им узелок с едой. Ей не потребовалось объяснять, что уцелевшие остатки несъеденного свадебного угощения ныне возлагали на алтари для покойных. Чунчжу с бабушкой попросили остаться на три дня для участия в погребальных обрядах, но старуха, выразив сожаление, отказалась. Они должны вернуться в свою деревню прежде, чем солдаты закроют перевал.

Чунчжа была потрясена тем, как медленно теперь волочила ноги бабушка, как сильно она сутулилась. Когда сняли саван с самого маленького тельца, старуха упала на колени. Она узнала этого ребенка раньше, чем его мать.

Крошку нашли в свинарнике, она обнимала пса с обгорелой рыжей шерстью. Поси еще цеплялся за жизнь, защищая тело девочки; он умер, поскуливая, когда ее уносили. Мать девочки, будучи не в силах разбудить дочь, помрачилась рассудком, и ее пришлось на время опоить крепким травяным отваром.

Маленькое тельце готовили к погребению две тетушки, которые рыдали, обтирая губкой обожженную плоть. В правом кулачке у Крошки оказался зажат белый камешек, блестевший на ее пухлой ладошке. Бабушка заставила тетушек пообещать, что ребенка похоронят вместе с камешком.

Когда Чунчжа с бабушкой добрались до конца перевала, из-за деревьев, точно привидение, появился Суволь. Он остался в той же изодранной одежде, которая была на нем у колодца. Его немытое лицо по-прежнему покрывала сажа. За спиной у него виднелся объемистый мешок.

– Кто-нибудь подбросит нас до предгорий, но не дальше, – сказал он. – Повсюду заставы, которые охраняют солдаты.

Яркие глазные белки и зубы Суволя на фоне угольно-черной кожи выглядели жутковато.

Чунчжа не могла спросить, почему он не в трауре, а Суволь не стал давать никаких объяснений. Когда его не оказалось у колодца, Чунчжа выкрикивала его имя до тех пор, пока у нее не запершило в горле от дыма. Где он лелеял свои страдания, одинокий, как дикий зверь? Печаль все еще окутывала его, словно саваном, слишком тяжелым, чтобы она могла его приподнять. Чунчжа вытянула руки по бокам и сжала кулаки.

Скоро их нагнал на ощетинившейся вилами и мотыгами телеге рябой возница. Суволь помог женщинам забраться на повозку, потом залез сам. Чунчжа сидела лицом к юноше. Тот повесил голову и опустил плечи. Налобная повязка исчезла, волосы были покрыты пеплом. Грязные руки безвольно болтались. Поездка была слишком короткой для разговоров, молчание их было наполнено всем, чего они не могли высказать вслух.

Когда телега остановилась, Суволь поднял голову и посмотрел Чунчже в глаза. Когда он придвинулся ближе, девушка раскрыла ладонь. Он положил на нее какой-то небольшой предмет.

– Это все, что я могу тебе сейчас дать.

Длинные пальцы Суволя выскользнули из ее руки. Чунчжа посмотрела на оставленные им черные пятна и маленькую латунную зажигалку.

Суволь помог Чунчже и ее бабушке сойти, после чего снова забрался в повозку. Он не оглянулся и не попрощался. Чунчжа смотрела ему в затылок, пытаясь вспомнить, как надо дышать.

Бабушка неподвижно стояла рядом, пока дребезжащая телега не скрылась из виду. Затем старуха повернулась, сделала шаг и упала.

Прохладные глубины океана дарили Чунчже, которая до сих пор ощущала жар опустошенной деревни, испускаемый ее кожей, облегчение. Она дотащила бабушку до дома на спине, и выражение лица у нее было столь грозное, что на заставе никто из солдат не рискнул их допрашивать.

Старуха вцепилась во внучку, чья ярость заставила ее вспомнить собственный давно угасший гнев. Она попросила Чунчжу сделать приношение богу моря.

– Где был морской царь, когда горел «Дом в облаках»? – с вызовом спросила Чунчжа.

– У горы свой бог и свой путь. – Бабушка приникла к внучке, измотанная ее бурлящими эмоциями. – Пожалуйста, обещай мне, что посетишь святилище морского царя.

Чунчжа решила сдержать обещание, но не из благочестия. Ей было жаль бабушку, верившую в бессильных богов. Несмотря на беспрерывные молитвы, с тех пор как они вернулись домой, пожилая женщина не вставала с постели. Она, которая могла перечислить всех богов, великих и малых, больше не имела сил простираться перед ними ниц. Ее тело походило на растрескавшуюся скорлупу.

Первое погружение в океан привычно остудило гнев Чунчжи. Работа хэнё требовала неукоснительного внимания на глубине, чтобы уберечься от смертельных ошибок. Но теперь, после ухода других ныряльщиц, она осталась одна и могла свести счеты с морем. Девушка плыла, держась за пустотелую тыкву, и заставляла себя вспоминать. Падение бомбы. Огненный демон. Крошечное тельце… И Суволь у колодца со струящимися из глаз черными каплями. Когда Чунчжа больше уже не могла этого выносить, она взвыла от ярости и горя, а потом нырнула под воду, к морскому святилищу.

Святилище – выступающий из морского дна черный вулканический риф – имело вид алтаря за завесой колышущихся водорослей. На его плоской поверхности в изобилии росли кораллы, напоминавшие приношения, составленные из экзотических продуктов. Над этим «столом» в медленно движущемся ореоле, образованном солнечными лучами, плавали разновеликие рыбы. Когда-то в святилище обитал угорь, столь огромный, что по обхвату он равнялся талии юной девушки, и столь древний, что сделался полупрозрачным – скорее духом, чем плотским созданием. Некоторые хэнё утверждали, что угорь в действительности и есть морской царь в одном из своих многочисленных обличий, поскольку это существо всегда сопровождали две большие креветки, которые шевелили усиками и потирали клешни, как горделивая королевская свита.

Когда Чунчжа, раскинув руки, погрузилась на дно, святилище, казалось, засияло. Она на мгновение остановилась возле каменного стола, зависнув в воде, после чего преклонила колени на песке. И положила свое приношение – большое морское ушко – рядом с огненно-красным кораллом. Когда девушка опустила голову и соединила ладони, у ее ноздрей скопились маленькие пузырьки.

Чунчжа молча повторяла слова, которым ее учили, слова, которые, как она всегда верила, доходят до богов, и те отзываются. На сей раз ее молитва была отягощена сомнением. Внимают ли ей боги? Не все ли им равно?

Ее внимание привлек неожиданный шорох в легких. Девушка весь день ныряла без происшествий, поэтому пренебрегла предостережением. Но как только она отмахнулась от этого ощущения, то осознала свою ошибку. Пытаясь справиться с паникой, Чунчжа оттолкнулась от дна и со всей возможной быстротой устремилась наверх.

На полпути ее телом овладело мрачное отчаяние. Сердце бешено застучало в ушах, глаза начала застилать чернота. Чунчжа помнила эти ощущения с самого первого из своих погружений. В тот ужасный день она выжила, а ее подруга – нет.

Как и тогда, на помощь ей пришел бабушкин голос: не поддавайся сомнениям. Продолжай двигаться, не останавливайся. Даже если потеряешь сознание, твое тело всплывет на поверхность, где тебя найдут другие.

Чунчжа сосредоточила внимание на рябящем солнце, которое звало ее обратно, в царство света, тепла и воздуха. Она вынырнула из воды и в этот самый миг лишилась чувств. Когда ее голова поднялась над водой, девушка не вскрикнула и не сделала судорожный вдох. Она заколыхалась на волнах, безмолвная, с откинувшейся головой и закатившимися глазами.

25

2001 год

На протяжении всей поездки, которая закончилась на подземной стоянке большого жилого комплекса, Донмин болтал о своей семье. У него было пятеро внуков: дети старшего сына Гончжу, тезки доктора Муна, – мальчик и две девочки, а также сыновья обеих дочерей.

Доктор Мун был удивлен печалью, которая охватила его при упоминании о внуках. Чунчжа никогда не стыдилась отсутствия у них сыновей – в этом смысле она была типичной уроженкой Чеджудо. Однако то, что обе их дочери не вышли замуж и не имели детей, беспокоило ее сильнее, чем она признавала.

– Прости, что я так тебя и не навестил, – грустно проговорил доктор Мун. – Пару раз мы планировали приехать, но всегда что-то мешало.

– Эй! – Донмин ударил друга кулаком по руке. – Я виноват не меньше! Ты составляешь длинный список всего, что намерен сделать, когда у тебя будут время и деньги… а потом не успеваешь оглянуться – и времени уже нет, пускай и деньги имеются! Я даже ни разу не был на Чеджудо с тех пор, как мы оттуда уехали. Сейчас это популярное место для свадебных путешествий. Корейские Гавайи. Не верится, да?

Пока мужчины прогуливались по территории, чтобы доктор Мун перед ужином подышал свежим воздухом, Донмин с гордостью расписывал ему все особенности комплекса, но доктор Мун реагировал с гораздо меньшим энтузиазмом, чем ожидал толстяк.

– Ты ничего тут не помнишь, да? – сощурился Донмин.

Доктор Мун еще раз посмотрел на здания, слишком новые, чтобы он мог их помнить. Потом устремил взгляд на большой холм вдали, который показался ему смутно знакомым.

– Что я, по-твоему, должен помнить?

– Это же место, где раньше был дом и сады моей матери! – Донмин указал на гигантский каштан, нависавший над одним из входов в комплекс. – Это дерево стояло посреди двора. Неужто не узнаешь?

Доктор Мун подошел к каштану и положил ладонь на заскорузлую кору, потрясенно озираясь по сторонам.

– Это Самсондон? Что произошло?

Доктор Мун вспомнил привольные поля и рощи, окружавшие немногочисленные здания и скромные домики. Доминантой района являлся буддийский храм.

– Мой старый район – теперь самая фешенебельная часть Каннама, – усмехнулся Донмин. – Добро пожаловать в корейский Беверли-Хиллз, дружище!

В последний раз доктор Мун прикасался к этому каштану, когда они с Чунчжой зашли к Донмину и Юнчже, чтобы теплым осенним вечером посидеть под его ветвями. На Гончжу был медицинский халат, а на Чунчже – платье, которое она сшила сама, когда работала в швейной мастерской его тети. Юнчжа и Донмин еще не успели снять фартуки, которые носили в ресторане, открытом на средства сестры Юнчжи, – та вместе со своим мужем, бывшим военным, управляла закусочной в Чикаго. Все четверо рассказывали друг другу о проведенном дне, любуясь зелеными шипастыми орехами и жалея, что те еще не дозрели и их нельзя обжарить.

Толстяк огляделся, чтобы убедиться, что рядом никого нет.

– Мы придерживали участок до окончания Олимпиады, – тихо сказал он, наклонившись к доктору. – К той поре цены на землю уже были сумасшедшими, но после они выросли еще больше. Когда мы его продали, то в одночасье сделались миллионерами. – Донмин ласково похлопал по дереву. – Все мои дети и большинство внуков сейчас наверху, ждут встречи с тобой. Мы закатим в твою честь грандиозный пир. Я велел Юнчже приготовить все твои любимые блюда. Просто притворись, что они твои любимые, даже если это не так, ладно?

– Как она? – Доктор Мун вспомнил, как стойко держалась эта молодая женщина в американском госпитале в Пусане, где военные врачи сшили ее раздвоенную верхнюю губу.

– Поверишь ли, но с годами ее стряпня стала еще лучше! – Донмин похлопал себя по животу. – Посмотри на меня! Эта женщина и грязь приготовит так, что пальчики оближешь. Суп у нее теперь еще вкуснее – невероятно, правда?

Приготовленный Юнчжой суп с красными водорослями был бесподобнейшим любовным снадобьем. В свой первый вечер на Чеджудо, перед тем как их отправили в деревню, Чунчжи, Гончжу и Донмин отправились ужинать в кафе «Ням-ням». Слушая, как Юнчжа перечисляет все блюда, которые можно заказать, толстяк так таращился на нее, что девушка залилась краской: она не сомневалась, что он с отвращением разглядывает ее заячью губу. Но Донмин едва обратил внимание на изуродованный рот девушки. Позднее молодой человек уверял, что влюбился в ее душу, которая, клялся он, ощущалась в состряпанной ею еде.

– Я никогда не забуду тот ужин, который она приготовила в доме твоей матери, когда ты представил их друг другу. – В животе у доктора Муна заурчало. – Какое нахальство: заставлять свою девушку готовить для своей матери в первый день их знакомства!

– Как еще я мог убедить старую ведьму, что Юнчжа должна стать моей женой?

– Твоя мать одним взглядом могла превратить любую женщину в камень!

Они с Чунчжой проводили питавшую робкие надежды пару до величественного дома. И втроем остались ждать снаружи, в просторном внутреннем дворе с грядками, фруктовыми деревьями и садом камней. Поздоровавшись с Гончжу (куда приветливее, чем с собственным сыном) и сделав комплимент миловидной Чунчже, мать Донмина, неодобрительно поджав губы, покосилась на перебинтованный рот Юнчжи.

Когда эта грозная женщина наконец заговорила, ее голос походил на треск льда:

«Ты привел эту девицу в мой дом, потому что она тебя интересует?»

Донмин, стоявший на коленях рядом с Юнчжой, уткнулся лбом в пол.

«Да, матушка. Я хочу получить позволение жениться на ней».

«Что у нее с ртом?»

«Ей сделали операцию по исправлению заячьей губы».

«Ты хочешь жениться на женщине, у которой ничего нет, кроме очень заметного изъяна? Почему ты не можешь найти кого-нибудь вроде нее?» – мать Донмина указала на Чунчжу, которая притворялась, будто рассматривает каштан.

Донмин сглотнул и выпалил:

«Матушка, пожалуйста, не могла бы ты разрешить ей приготовить тебе ужин? Тогда ты все поймешь».

«Как это типично для мужчины: принимать решения нижней частью тела!»

Однако, несмотря на грозное выражение лица, мать Донмина пустила Юнчжу на свою кухню.

– Хочешь услышать кое-что совсем безумное? Мать завещала свой дом Юнчже, а не мне! – Донмин попытался изобразить возмущение, но в его голосе звучала нескрываемая гордость. – Она заявила мне, что женитьба на Юнчже – самый умный поступок, который я когда-либо совершал. А потом сказала Юнчже, что та должна умереть после меня, чтобы обо мне всегда хорошо заботились. Только сумасшедшая мать пожелает, чтобы ее сын умер раньше невестки!

Слезы защипали доктору Муна глаза.

– Когда скончалась твоя мать? – спросил он.

После их побега на материк эта щедрая женщина готовила ему с Чунчжой больше еды, чем его родная мать. Донмин был ему как брат и делился с ним даже матерью.

– В прошлом году. Она была бы так счастлива снова увидеть твою смазливую рожу! Мама прожила хорошую, долгую жизнь. Кто в наши дни доживает до девяноста восьми? Накануне вечером она сказала мне, что собирается оставить шаманство и уйти в отпуск. Заявила, будто хочет увидеть Гавайи. На следующее утро ее не стало.

Доктор Мун сглотнул. Что ему теперь делать? Он вернулся сюда, чтобы попросить эту женщину о помощи. Ему и в голову не пришло, что она, возможно, будет не в состоянии ему помочь.

– Ты никогда не возвращался на Чеджудо? Ни разу?

– Нет, – помотал головой толстяк. – Но Юнчжа там бывала. Она говорит, что остров сильно изменился и я бы его не узнал. Клянется, что мне обязательно понравится. Но я просто не могу.

– Я тоже не хочу возвращаться, но, видимо, придется.

– Почему придется?

– Жаль, что твоей матери больше нет. Она знала бы, что делать.

– Погоди, что случилось? Зачем тебе понадобилась шаманка?

Доктор Мун сконфуженно почесал нос. Он скрестил руки на груди и уставился на каштан, будто подыскивая нужные слова. Когда же наконец ответил, то начал заикаться:

– Д‑дело в п‑призраках, Донмин. С тех пор как умерла Чунчжа, они р‑разговаривают со мной и н‑не оставляют меня в покое.

– Как обидно, что ты не застал маму, – вздохнул Донмин. – Призраки были ее специальностью.

– Когда я признался другу-корейцу в Филадельфии, этот человек порекомендовал мне обратиться к психиатру…

– Из-за такой вот ограниченности мышления мы пережили весьма непростые времена, – покачал головой Донмин. – Когда в моду вошла западная медицина, маме пришлось столкнуться со всяким вздором. Люди переходили на другую сторону улицы, чтобы избежать встречи с ней. Однажды на рынке один из этих благочестивых христиан плюнул ей в лицо и заявил, что она приспешница дьявола. В семидесятые было хуже всего. Маме пришлось скрываться, потому что власти сажали шаманов в тюрьму! Бред, правда? Когда я вспоминаю об этом, у меня до сих пор закипает кровь! Люди в одночасье меняют веру, точно нижнее белье!

Доктор Мун поежился. Чунчжа тоже поменяла веру, и он последовал ее примеру. Они ведь, в конце концов, жили в Америке.

– В итоге оказалось, что западная медицина не всемогуща, – фыркнул Донмин. – Мама всегда говорила, что работа по исцелению должна начинаться с искупления. Постепенно клиенты стали возвращаться к ней. Приходили и те самые благочестивые христиане, закутавшись в шарфы и нацепив солнечные очки. Разбитое сердце, рак, зубная боль – она не делала различия. И каждый раз добивалась результата.

Донмин взглянул на часы.

– Юнчжа меня убьет, если мы опоздаем на ужин, – забеспокоился он. – Я поразмыслю насчет твоей проблемы за едой. В эти моменты мне думается лучше всего.

Доктор Мун опустился на тюфяк в гостевой спальне, которую раньше занимала мать Донмина. Было слышно, как Юнчжа убирает посуду после ужина и ей помогают ее дочери. Он ослабил ремень и устало вздохнул, впервые заметив, что с тех пор, как вошел в дом Донмина, не слышит никаких голосов. Конечно, они опять примутся за свое. Доктор наклонил голову набок, прислушиваясь.

Громкий стук в дверь заставил его вздрогнуть.

– Это я, – объявил Донмин, открывая дверь. Он, кряхтя, устроился на напольной подушке. – Юнчжа кое-что разузнала. По-видимому, все лучшие шаманы живут на Чеджудо. Удобно, да? Она назвала имя человека, который должен справиться с твоей проблемой.

– Спасибо. – Доктор Мун стиснул руку друга.

– Однако я не могу отпустить тебя одного. – Донмин снял очки и протер их.

Без тонкой металлической оправы его лицо выглядело на удивление молодо.

– Что ты имеешь в виду?

– Я еду с тобой.

Это не призрак хихикнул? Доктор Мун рассеянно кивнул.

– Эй, ты что, оглох? Я только что сказал тебе, что тоже еду! – Донмин схватил руку доктора Муна и высоко поднял ее. – Мы с тобой вместе окажемся на Чеджудо, как в старые добрые времена! Что думаешь, дружище?

Доктор Мун поднял голову.

– В самом деле? Ты серьезно? – спросил он.

Донмин, ухмыляясь, опустил его руку.

– После всего, через что мы там прошли, я не могу отпустить тебя одного. – Внезапно он нахмурил свой широкий лоб: – Однако на сей раз мы полетим. Больше никаких паромов.

Пока самолет, описывая круг, заходил на посадку, доктор Мун рассматривал береговую линию, пытаясь понять, где раньше находилась старая пристань. Пятьдесят три года назад Чеджу представлял собой скромный портовый городок с деревянной застройкой. Они с Донмином прибыли сюда в октябре, а семь недель спустя на том же пароме вернулись на материк. Донмину каким-то образом удалось уговорить Юнчжу поехать с ними, а ее сестра помогла Чунчже отдать серебряную заколку для волос какому-то американцу под залог непомерной суммы. В открытом море их подстерег зимний шторм. Пока судно швыряло по бурлящим волнам, они с Донмином валялись в трюме, их тошнило и трясло, а девушки отважно вышли на палубу, чтобы помолиться морскому богу о безопасном завершении плавания. Они выжили, но Чунчжа уже никогда не молилась морскому богу.

Такси высадило друзей на углу, где стояла чья-то сушилка с развешанными на ней кухонными полотенцами, причем прохожие не обращали на нее никакого внимания. Юнчжа забронировала для них гостиницу в шаманском квартале, куда таксист заезжать отказался, потому что у него был заказ на другом конце города.

– Разве в Чеджу тогда был шаманский квартал? Или это что-то новое? – Доктор Мун пытался не обращать внимания на боль в правой пятке, которая усиливалась с каждым шагом.

Донмин остановился, чтобы вытереть лоб носовым платком.

– В те времена весь город был меньше этого района, – проговорил он. – Неужели не помнишь?

Доктор Мун споткнулся на брусчатке. Казалось, вокруг все мерцало, точно мираж. Гулкая необъятность отсутствия Чунчжи распространилась даже на эти места, которые уже ничем не напоминали те, которые они когда-то знали. Супруги много лет шагали бок о бок, вместе пересекая океан и континент времени. К тому месту, откуда они начали свое путешествие, мужчина возвратился уже один. Когда он в последний раз стоял на этом берегу, то едва знал Чунчжу. Теперь, вернувшись сюда без нее, он едва узнавал себя самого. Как он может что-то помнить, когда ее нет рядом?

В груди доктора Муна нарастала, подступая к горлу, лавина чувств. Он попытался заговорить, но смог выдавить только судорожный вздох. Слова, которые он хотел произнести, были стерты, смыты потоком, который он сдерживал с момента похорон. Донмин, видя, что его друг безутешно разрыдался, тоже заплакал. Если прохожие и обращали внимание на двух стариков, открыто плачущих на людях, они из почтительности делали вид, будто не замечают этого.

Предприняв короткую прогулку по району, чтобы размять ноги, доктор Мун и Донмин пообедали в маленьком ресторанчике на пять столиков.

– Знаешь, всякий раз, когда я ем говядину, мне приходит на ум та корова, которую нам пришлось перегонять в деревню Одинокий Утес. Помнишь, как мы вынуждены были сделать привал под открытым небом, а из еды у нас были только бататы? – Донмин втянул в себя длинный пучок лапши и закусил шпинатом. – Мне нравится думать, будто все удовольствия моей старости – это своего рода компенсация за страдания, которые мне довелось перенести в юности.

Оба они впервые прокатились на автомобиле именно на Чеджудо. За городом большой зеленый военный грузовик остановился, и в кузов забрался офицер, чтобы спросить, есть ли у кого-то из солдат опыт обращения с коровами.

Доктор Мун не собирался признаваться, что ему известно о коровах больше, чем хотелось бы. Вскоре после того, как им с матерью пришлось пережить мучительное испытание в виде тайного пересечения границы под соломой в повозке, они нанялись к богатому фермеру. Мать и сын доили скотину, убирали стойла, сгребали сено на полях и занимались другой тяжелой работой. А в конце сезона фермер отказался платить им, заявив, что вычел из их заработка молоко, которое они пили на обед.

Однако Донмин подтолкнул его и шепотом спросил, знает ли он что-нибудь о коровах. Гончжу невольно кивнул, и рука Донмина тотчас взметнулась вверх. Офицер – он носил очки в золотой оправе и благоухал апельсинами – представился лейтенантом Ли. Расспросив обоих парней, лейтенант поручил им перегнать скотину, которую только что приобрел, в конечный пункт назначения – деревню, где жила Чунчжа.

Доктор Мун, хрустя кубиком маринованной редьки, вспоминал тот двухдневный пеший переход. Новые кожаные ботинки страшно натерли ему ноги, и с каждым шагом боль становилась все мучительней. Но в тот момент, когда он подумал, что больше не может терпеть, ступни у него онемели, и он продолжил путь.

– С тех пор я не могу носить тяжелые ботинки. – Доктор Мун поднес миску к губам и выпил бульон.

Жилище шаманки представляло собой маленький домик с каменными стенами, крытый гофрированным железом. Густо заросший палисадник, заваленный черными вулканическими камнями, образовывал зеленый буфер между оживленной улицей и скромным жилищем.

– Должно быть, древняя карга, которая готовит еще по старинке. – Донмин указал на корзину с ломтиками батата, сушащимися на солнце, и бельевую веревку, на которой висела вяленая скумбрия.

Сюда их направил хозяин лапшичной, опровергнув мнение Юнчжи, считавшей шаманов мошенниками, к которым обращаются только приезжие. Эта шаманка происходила из почтенной семьи и была любима местными жителями.

– Лучшая шаманка на Чеджудо. Не ищет кратчайших путей и уважает традиции.

Донмин фыркнул, изучая скромное окружение.

– Если она так хороша, то почему так живет? – Он указал на поленницу. – До сих пор топит дом дровами и готовит на печке? Это уже не национальные традиции, а просто идиотизм.

Тем не менее он вежливо прокричал у двери:

– Эй, здрасте! Мы пришли к шаманке!

Им открыл мужчина средних лет с зачесом на лысине и низким голосом.

– Вам назначено? – спросил он.

– Нас направили из лапшичной. Это место порекомендовал ее хозяин.

Мужчина кивнул:

– У сестры сейчас другой клиент. Пожалуйста, заходите и подождите.

Друзья пригнулись, проходя через низкий дверной проем. Они сняли обувь и надели видавшие виды пластиковые шлепанцы, стоявшие на полке для обуви. В воздухе витал слабый мускатный аромат, смутно знакомый доктору Муну.

Донмин прошептал:

– Жутковатое местечко, правда?

Доктор Мун кивнул, чувствуя беспокойство.

На коленях перед алтарем стояла хрупкая, как воробушек, женщина с проседью в черных волосах. Она в молитве потирала друг о друга ладони, а между пальцами у нее были зажаты многочисленные нити деревянных четок. Когда шаманка наконец подняла взгляд, чтобы поздороваться с ними, оба старика ахнули. Благодаря своей поразительной красоте, столь неожиданной в этой скромной обстановке, она выглядела невероятно молодо, хотя и носила бесформенные одеяния ачжуммы.

Обращаясь к Донмину, женщина одновременно рассматривала доктора Муна.

– Ваша мать передает вам привет. – Голос у нее был тихий и ласковый.

Толстяк широко распахнул и тут же сощурил глаза.

– Не могли бы вы спросить у нее, куда делись мои наручные часы? – спросил он. – Никак не могу их найти.

Прекрасная шаманка рассмеялась переливчатым, точно серебряный колокольчик, смехом.

– Лежат в той же деревянной шкатулке, где и всегда, глупенький. Не берегите их, носите!

Донмин схватил доктора Муна за руку:

– Она настоящая! – И повернулся к шаманке: – Мы здесь потому, что ему досаждают призраки.

Шаманка устремила взор за плечо доктора Мун, зрачки ее расширились и потемнели. Она кивнула:

– Вы носите духов, которых нужно вернуть на положенное место.

Доктор Мун сглотнул.

– Вы можете нам помочь? – спросил Донмин.

Веки женщины опустились, время от времени подрагивая и приоткрывая глазные белки. Когда она снова подняла голову, взгляд ее увлажнился.

– Вам обоим понадобятся силы для выполнения этой задачи. Вы должны отправиться на Халласан, к перевалу Ёнсиль. Сделайте приношение богу горы. Молитесь об энергии и наставлении. Пока вы готовитесь, я тоже совершу необходимые приготовления.

– Вы собираетесь провести кут? – Донмин подозревал, что шаманка предложит доктору Муну заказать обряд обращения к усопшим, как посоветовала бы его мать.

– Духам есть что сказать, и он должен их услышать. – Шаманка поднялась с пола, отряхивая мешковатые штаны.

– Во сколько это обойдется? – внезапно насторожился Донмин.

Шаманка назвала цену, от которой у доктора Муна перехватило дыхание.

Донмин возмущенно поднял брови:

– Это грабеж средь бела дня!

Толстяк потянул доктора Муна за рукав, показывая, что им пора уходить.

– Это выгодная цена за то, что я делаю. – Женщина грациозно пожала плечами и поправила одну из свечей на алтаре. – На Чеджудо вы нигде больше не найдете человека, который проведет правильный кут за меньшие деньги. Возможно, вам стоит сначала поспрашивать вокруг и вернуться, когда будете готовы.

Донмин предложил сбросить полцены. Шаманка не удостоила его ответом. Донмин вытащил доктора Муна в прихожую и жестом велел ему обуваться.

Когда они выходили, толстяк обернулся в последний раз:

– Даем вашу первоначальную цену, но с десятипроцентной скидкой, ведь он проделал долгий путь из Америки.

Прекрасная шаманка с насмешливым видом ответила:

– Полагаю, духи могут принять это во внимание.

Донмин, припарковавшись на тротуаре и оставив арендованную серую машину на холостом ходу, забежал в круглосуточный магазин. Какая-то возмущенная женщина погрозила тростью доктору Муну, и он съежился на сиденье. Толстяк вернулся с объемистым пластиковым пакетом и вручил его доктору Муну, который внимательно изучил содержимое.

– Пластиковая посуда. Упаковка риса. Вяленая говядина. Свечи. Апельсины. Яблоки. И две бутылки спиртного? Когда это шаманка велела тебе купить всю эту ерунду?

Его друг взглянул в боковое зеркало.

– Ей и не надо было ничего говорить. Если мы собираемся молиться богу горы, нельзя идти с пустыми руками. Боги ожидают угощения, особенно выпивки.

И, взвизгнув шинами, он с ходу вклинился в движущийся поток машин.

Доктору Муну вспомнилось церковное блюдо для сбора пожертвований, куда клали только наличные или чеки в запечатанных конвертах. Цена за кут, названная шаманкой, заставила его ахнуть, хотя Донмин похвалялся, будто они заключили выгодную сделку. Мир духов, кажется, был устроен так же, как и мир людей: за услуги надо платить. Существует ли бог, не требующий десятину, или религия, не основанная на торговле?

Выругавшись в адрес подрезавшей их машины, Донмин задал вопрос:

– Когда ты в последний раз делал приношение?

Доктор Мун понял, что друг говорит не о конвертах для церковного блюда.

– Мы с матерью несколько раз ходили в храм поминать отца…

– А приношение твоей матери, вдове, которая тебя воспитала? Только не говори, что ты не совершаешь ежегодного поминовения.

Доктор Мун сдвинул брови. В свое время он оплатил похороны матери и соблюдал все предписанные обряды, но после переселения в Штаты никогда не проводил чжесу.

– Когда мы приехали в Америку, там все было по-другому. Чунчжа отнеслась к обращению в христианство с большим энтузиазмом.

Каждое воскресенье доктор сопровождал жену в церковь – как ему представлялось, по привычке скорее светской, чем духовной, но он никогда не осмеливался сказать об этом вслух.

– В Корее даже христиане до сих пор поминают родителей в годовщину смерти!

– Ты пытаешься меня пристыдить?

– Вот именно! Живя в Америке, ты не перестал быть корейцем. Нельзя расстаться с Кореей, словно с парой старых ботинок.

«Даже при всем старании», – с болью подумал доктор Мун.

Он вспомнил, сколько раз притворялся, что не слышит рыданий Чунчжи, чтобы она могла спокойно выплакаться в ванной. Каждое четвертое июля ради дочерей они ходили на фейерверки, которые напоминали им стрельбу. Несмотря на рождественскую кутерьму с подарками и долгими каникулами, их всегда страшила ежегодная западня зимы. Первый снегопад каждый раз опустошал их. Чунчжа в этот день, как правило, рано ложилась спать. А он сидел в темноте со стаканом скотча и слушал Брамса. Воспоминания о Корее настигали внезапно и были острыми, как занозы. Они омрачали жизнь в Америке.

Пока арендованная серая машинка тряслась по горной дороге, поднимаясь к началу тропы, док-тор Мун рассматривал в окно пейзаж, казавшийся таким знакомым, что он все время повторял:

– Мы здесь уже были?

На каждом повороте деревья будто тянулись к нему, призывая вспомнить их.

Донмин, крепко вцепившись в руль, выглянул в окно.

– Ты спрашиваешь, проезжал ли я уже здесь сегодня? Или бывали ли мы тут тогда?

– Тогда.

– Большинства дорог, по которым мы ехали, тогда не существовало. – Донмин глубоко вздохнул. – Однако мы оставили позади Согвипхо и поднимаемся по склону горы. Даже если это не та самая дорога… Да, мы в той же местности, что и тогда.

У доктора Муна стеснило грудь. Это ощущение ослабело, лишь когда они добрались до расщелины на перевале Ёнсиль.

Донмин прошел мимо предупреждающего знака и поднял веревку, торопливо подгоняя доктора Муна, пока кто-нибудь не возник у них на пути. Они прошли по руслу пересохшего ручья, поднявшись по камням в ущелье, окруженное огромными утесами. Мужчины посмотрели вверх, на нависающие над ними скалы, которые, казалось, охраняли видневшуюся за ними вершину горы. Если бы они остались на тропе, то могли бы дойти до пика Халласана, до которого было полдня пути.

– Такое чувство, что за нами наблюдают Пятьсот генералов, – пробормотал Донмин. – Малость жутковато.

Он достал из пакета еду, насыпал в пластиковую миску рис, разложил апельсины и яблоки кучками по три штуки. Открыл бутылки с сочжу и макколли, наполнив бумажные стаканчики до краев. Доктор Мун оглянулся, чтобы убедиться, что их не видно с дороги, на которой стоял знак, предписывающий туристам не уходить с размеченной тропы.

– Тогда мы не проходили мимо буддийского храма, верно? – спросил доктор Мун.

Кажется, грудь у него уже не так теснило.

Донмин изучал окружающую местность.

– Нет, мы определенно не забирались так далеко. – Он взглянул на маленький импровизированный алтарь и протянул другу спичечный коробок. – Полагаю, это твоя обязанность.

Руки у доктора задрожали. Он гадал, прокомментируют ли это призраки, но они хранили молчание. Мужчина достал одну спичку и чиркнул ею. Ветерок, шевеливший деревья, улегся. Перестали щебетать птицы, на солнце, притушив его сияние, наползло облако. Когда доктор Мун поднес спичку к свечам, казалось, вся гора затаила дыхание.

26

1948 год

Лейтенант Ли стоял на берегу в окружении женщин в весьма откровенных одеяниях, липнувших к их мокрым телам. Гончжу отвел глаза, Донмин же беззастенчиво восхитился этим зрелищем.

– Вы только посмотрите! – присвистнул он. – Нам жутко опротивели и ветер, и камни, пока мы вели сюда эту дурацкую корову. Наконец-то перед нами то, чем действительно знаменит Чеджудо: женщины!

Гончжу раньше слыхал о хэнё – женщинах-ныряльщицах с Чеджудо, добывающих пищу под водой. Однако не предполагал, что среди них есть как старухи, так и юные девушки – его ровесницы. В отличие от Донмина, он не мог так откровенно пялиться на них и вместо этого изучал свои ботинки.

Лейтенант Ли рассказывал о новом изобретении – хитроумном устройстве, состоящем из мундштука, соединенного шлангами с резервуаром со сжатым воздухом, которое позволяет ныряльщице дышать под водой. Американские солдаты, использующие это устройство, могут пробыть под водой почти час.

Двое юношей почтительно ждали, пока лейтенант разглагольствовал. Некоторые женщины ему не верили; другие сожалели, что не могут приобрести подобное устройство, чтобы упростить себе работу. Несколько молодых хэнё заметили ребят и, хихикая, кивали на Гончжу.

Донмин наклонился к другу и прошептал:

– Похоже, девчонки положили на тебя глаз!

Лейтенант Ли вернул серп одной из ныряльщиц, поблагодарив ее за то, что она позволила его осмотреть. Затем ленивым, тягучим голосом обратился к Гончжу и Донмину:

– Надеюсь, ваше путешествие оказалось не слишком трудным.

– Все прошло отлично, командир! – Донмин отдал честь, вытянувшись в струнку.

– Где моя корова?

– Привязана в лагере, командир! – снова ответил толстяк.

– Как ее состояние? – спросил лейтенант у Гончжу, но вместо него опять ответил Донмин.

– Такое же, как в начале пути, командир! – воскликнул он и поскреб подбородок. – Ну, может, стала чуть толще.

Лейтенант Ли обратился к Гончжу:

– Специалист по коровам, почему не ты отвечаешь?

Гончжу, заикаясь, пролепетал:

– П‑п‑потому что у м‑моего друга лучше подвешен язык, командир!

Женщины засмеялись.

– Ты что, слишком умный? Или намекаешь, что он – голова, а ты – нечто другое?

Гончжу уставился в песок, лицо его запылало.

– Я не х‑хотел п‑проявить н‑неуважение, командир!

Лейтенант снял очки, чтобы протереть линзы, подернувшиеся морской сыростью.

– Раз уж вы здесь, почему бы вам, парням, не помочь этим женщинам донести добычу до деревни?

Он повернулся на каблуках и поклонился хэнё.

– Извините, дамы, но я должен пойти проведать свою корову.

Старшие хэнё, принявшись похлопывать Гончжу по рукам и заглядывать ему в лицо, смутили его своими восхвалениями. Молодые ныряльщицы держались поодаль, но Донмин все же услышал их комплименты, которые заставили его закатить глаза.

– Какая прекрасная бледная кожа!

– Посмотрите на его длинные ресницы!

– Этот рот прямо-таки создан для поцелуев!

Когда Гончжу предложил помочь донести их свертки, женщины отказались, не желая, чтобы он испачкал свою форму.

Донмин, пошатывавшийся под тяжестью большой корзины с водорослями, подтолкнул Гончжу в бок:

– Помоги-ка мне, красавчик!

– Эй, не приставай к нему, толстяк. Уж ему-то зарядка не нужна!

Одна из хэнё плеснула в Донмина водой, и он вытер лицо рукавом.

Покрасневший Гончжу взялся за другой конец корзины, а Донмин закипел от ярости.

Помогая женщинам переносить их добычу в деревню, молодые люди несколько раз возвращались на берег. И каждый раз из воды, пошатываясь, выходили ныряльщицы, волочившие за собой полные сетки с раковинами и извивающимися щупальцами.

Ноша была тяжелая, но Гончжу не смел жаловаться. Донмин тоже помалкивал. Ни один из юношей не хотел признавать, что эти женщины, которые весь день трудились в воде, а теперь играючи поднимали корзины на головы, куда сильнее их.

Когда было решено, что вместе с приливом выплыла последняя ныряльщица, староста, ведающая пультхоком, начала перекличку. На свое имя откликнулись все хэнё, за исключением одной. В конце переклички ее имя повторили:

– Го Чунчжа!

Ответа по-прежнему не было. Староста огляделась.

– Кто нырял с Чунчжой?

Молодая девушка, которая подняла руку, стала оправдываться:

– С ней были мы. Она велела нам плыть вперед. Мы думали, к этому времени она уже будет здесь.

– Где вы ныряли?

– Близ Одинокого Утеса.

Староста повернулась к Донмину и Гончжу:

– Вы окажете нам большую услугу, если поищете ее. Проберитесь мимо тех скал и идите вдоль обрыва. Увидите в воде огромный валун. Тропинка, что ведет к пляжу, скользкая, так что будьте осторожны. Когда найдете девушку, пожалуйста, скажите ей, что пора возвращаться.

Двое молодых солдат увидели, как из воды вынырнула девушка. Появившись на поверхности, она не вскрикнула и осталась неподвижной. То есть не совершила тех действий, которые на глазах у них совершали другие ныряльщицы. Просто покачивалась на воде, точно плавник.

– С ней что-то не так. Надо помочь!

Гончжу помедлил только для того, чтобы скинуть ботинки, после чего бросился вниз, к морю. Донмин тоже начал расшнуровывать ботинки, но остановился, вспомнив, что не умеет плавать. Он наполовину сбежал, наполовину съехал к пляжу по крутой тропинке.

Гончжу устремился к ныряльщице, чье тело безвольно покачивалось на волнах. Он плыл со всей возможной быстротой, но из-за своих неловких движений потерял девушку из виду. Заметив ее поплавок, он ринулся к нему, но его руки схватили пустоту.

– Она ушла под воду вон там! – бешено жестикулируя, заорал Донмин, стоя у кромки воды.

Гончжу набрал в легкие воздуха и нырнул. Отчаянно бултыхаясь, он крутился под водой в поисках девушки. Как она могла так быстро утонуть? Юноша сделал еще пол-оборота. И тут краем глаза увидел девушку, стремительно идущую ко дну.

Гончжу вынырнул на поверхность и стал ловить ртом воздух. Он тяжело дышал и боролся с набегающими волнами. Ноги у него начали уставать, но он отогнал от себя изнеможение. Юноша уже собирался снова погрузиться под воду, но в этот момент девушка вынырнула из моря рядом с ним, издав свистящий выдох.

– Зачем ты полез в воду, солдат? – Последнее слово она как будто выплюнула.

Гончжу уставился на нее. На коже ныряльщицы блестели капли, благодаря чему она вся искрилась, точно неземное создание. Заикаясь под сердитым взглядом ее прекрасных глаз, он ответил:

– Ты н‑н‑не издавала никаких з‑з‑звуков и п‑просто к‑качалась на в‑воде.

Чунчжа не желала признавать, что лишилась чувств, как только вынырнула, и чуть не утонула.

– Националистский солдат, спасающий хэнё? – Она сплюнула в воду.

– Ты Го Чунчжа?

– Да, я Го Чунчжа. – Девушка вскинула голову и сделала глубокий вдох, собираясь нырнуть.

Гончжу успел схватить ее прежде, чем она скрылась под водой. Он держал ее за запястье, а она возмущенно отплевывалась.

– Го Чунчжа, нас послали за тобой. Ты должна сейчас же идти с нами.

Юноша с девушкой начали бороться в воде, но тут подоспели другие женщины и спасли его от молотящих кулаков и острых ногтей Чунчжи.

Женщины, которые прибежали на шум, стояли на берегу, качая головами, пока Чунчжа сопротивлялась тем ныряльщицам, которые пытались вытащить ее на берег. Она упрямо держалась на мелководье, выкрикивая ругательства, которые заставляли Гончжу краснеть. Он понятия не имел, что женщина может знать такие слова и что в ней может таиться столько ярости.

– Что ты с ней сделал? – спросил Донмин, изучая расцарапанное лицо Гончжу.

– Я схватил ее за руку, чтобы она снова не нырнула. А когда сказал ей, что она должна пойти с нами, она набросилась на меня.

Донмин хмыкнул:

– Сумасшедшая девка. Выглядело так, будто она пыталась тебя утопить.

– Если бы не появились другие хэнё, думаю, ей бы это удалось.

– Не понимаю, что на нее нашло. – Староста взглянула на расцарапанное лицо Гончжу. – Я искренне сожалею о причиненном вам беспокойстве.

Гончжу был смущен тем, что устроил такую заварушку.

– Это я виноват, госпожа. Не надо было хватать ее за руку. В конце концов, я здесь чужак.

Староста покачала головой:

– Если она собиралась снова нырнуть, что еще тебе оставалось? Нет, это она виновата. И я тоже, оттого что послала вас за ней. Прошу прощения.

В разговор вклинились крики Чунчжи, и староста отослала молодых солдат прочь.

– Похоже, она не собирается выходить, пока вы здесь стоите. Если вы, ребята, вернетесь в лагерь, нам будет легче ее утихомирить.

Приближалось время ужина, и солдаты начали возвращаться в лагерь; некоторые несли лопаты или топоры, другие толкали тачки. Кое у кого руки были обмотаны окровавленными бинтами, и все без исключения выглядели измученными. Когда они проходили мимо Гончжу и Донмина, которые устанавливали свою палатку, два-три человека буркнули, что некоторым везет больше остальных. Пока Гончжу и Донмин гнали в деревню медленно бредущую корову, другие солдаты последние два дня были заняты изнурительным трудом: таскали камни и копали землю.

Несмотря на усталость, молодые солдаты готовились к ужину с явным оживлением, умывали лица и вычесывали из волос пыль.

– Пожалуй, мне тоже нужно перед едой умыть лицо и руки, – засуетился вспотевший Донмин. – Ты пойдешь?

Гончжу помотал головой со словами:

– Я уже искупался в океане, помнишь? Закончу устанавливать этот угол и встречусь с тобой в очереди на раздачу.

Молодая женщина, стоявшая рядом с Чунчжой, ткнула ее в бок:

– Вон тот, на кого ты набросилась. За толстым коротышкой.

Другие девушки стали ахать и шлепать Чунчжу по руке.

– Ой! Только посмотри, как расцарапала его хорошенькую мордашку!

– Что ты натворила?!

– Надеюсь, у него не останется шрамов!

– Опустите глаза, девочки. – Деревенская староста, ведавшая раздачей еды в солдатской столовой, тщательно осмотрела каждую ложку и половник. – Помните: накладывать не слишком много, но и не слишком мало. Один черпак пшенной каши либо батата, только не того и другого сразу. И никаких добавок, как бы они ни клянчили. Уяснили? Это распоряжение лейтенанта.

Когда солдаты проходили через раздачу со своими жестяными мисками, вслед им неслись перешептывания и смешки. Парни посмелее вступали с молодыми женщинами в разговор, остальные вели себя сдержаннее. Донмин видел, как один солдат подал миску, чтобы ему положили каши, и вместе с ней – маленький кусочек коры. Девушка, которая взяла и то и другое, покосилась на находившуюся рядом старосту, чтобы убедиться, что та не смотрит, прежде чем спрятала тайное послание в рукав.

Донмин прошептал Гончжу:

– Надо полагать, наши товарищи последние пару дней за ужином флиртовали. И каждый парень положил на кого-нибудь глаз.

Гончжу зарделся. Девушка, которая чуть его не утопила, стояла у бака с бататом, и на ее лице было то же презрительное выражение, которое он видел в воде. Она уставилась в бак и поднимала взгляд только для того, чтобы положить батат в очередную протянутую миску. Любые старания завязать с ней беседу она игнорировала.

– Пшено? – Хорошенькая толстушка, которая накладывала пшенную кашу, попыталась поймать взгляд Гончжу.

Донмин ответил за друга:

– Да, ему пшено, пожалуйста.

– Вообще-то я хочу батат. – Гончжу накрыл свою миску ладонью.

– Он сам не знает, что говорит. – Донмин попытался убрать руку Гончжу с миски. – Мы уже два дня ничего не ели, кроме батата. Он хочет кашу.

– Я очень люблю батат. – Рука Гончжу не сдвинулась с места.

– Ты спятил! – Толстяк, прищурившись, осмотрел линию раздачи. Заметив Чунчжу, стоящую у бака с бататом, он повторил свою мысль: – Да, совсем рехнулся.

Донмин качал головой, наблюдая за тем, как безмолвствующий Гончжу давится бататом и украдкой поглядывает на Чунчжу. Девушка не подняла глаз, когда накладывала ему батат, но особенно громко звякнула черпаком о миску.

Донмин бросил другу вилку.

– Перестань есть руками, пользуйся вилкой, как другие парни. – Он помахал рукой перед лицом Гончжу. – И перестань ты пялиться на эту девицу, дурень несчастный!

– Я на нее не пялюсь. Я смотрю на батат, чтобы узнать, сколько его осталось. – И Гончжу оттолкнул руку Донмина.

– Добавки не полагается, помнишь? И вообще, тебе меня не провести. Мне отлично известно, что происходит, – вздохнул толстяк, выскребая свою опустевшую миску.

– Да-а? И что происходит?

– Ты в нее втюрился.

– Ничего я не втюрился.

– Да, втюрился. Уж я‑то знаю, сам недавно влюбился.

– Я не влюбился. Просто заинтересовался.

– Ну, ты не единственный, кто «просто заинтересовался».

Двое сослуживцев пытались разговорить Чунчжу. Хотя девушка не обращала на них внимания, Гончжу почувствовал, как его лицо заливает краска ревности.

– Она красотка, с этим не поспоришь. Но совершенно чокнутая. – Толстяк попробовал поковырять в зубах кончиком вилки.

– Почему ты продолжаешь это твердить?

– Потому что я видел, как она на тебя набросилась. И чуть не утопила!

– Да ведь я схватил ее за руку.

– И это ее оправдывает?

– С ее точки зрения – да.

– Знаешь что? Она идеально тебе подходит.

– Ты действительно так считаешь?

– Да. Потому что ты такой же сумасшедший, как она! – Толстяк встал. – Пошли помоем миски и закончим устанавливать палатку.

Той ночью, лежа рядом с храпевшим Донмином, Гончжу улыбался темноте. Он наконец понял, чтó его друг увидел в девушке с заячьей губой, ибо то же самое он увидел в Чунчже.

27

2001 год

Завершив молитвы тремя земными поклонами, доктор Мун и Донмин стали рассыпать рис, разбрасывая вокруг себя большие горсти зерна. Затем широкими серебристыми дугами разбрызгали спиртное по всем четырем сторонам света. Собрав миски, пустые бутылки и оставшуюся еду обратно в пластиковый пакет, один апельсин и яблоко они оставили на камне. Доктор Мун, последовав примеру Донмина, на прощание низко поклонился и сложил ладони в знак благодарности.

Когда мужчины спускались по ущелью, Донмин, буркнув что-то в адрес безответственных туристов, остановился, чтобы подобрать мусор.

– Может, поднимемся немного в гору? Не слишком далеко, только чтобы полюбоваться видом, – нерешительно, поскольку его тучный друг мог отвергнуть эту идею, предложил доктор Мун.

– Знаешь, – Донмин ударил себя в грудь, – я чувствую, что здорово подзарядился энергией от этого места, и, пожалуй, отважусь на подобное безумие. Но мы пойдем медленно, ладно?

Кивнув в ответ, доктор Мун поинтересовался:

– Ты сможешь идти в этой обуви?

Донмин потопал обутыми в кроссовки ногами.

– Разумеется. Я могу ходить в чем угодно. Этот вопрос должен был задать тебе я. Ты сможешь идти в этой обуви?

В ответ доктор Мун потопал своими ортопедическими ботинками.

– Это первая удобная пара обуви, которую я ношу в Корее. Давай проверим, в какой форме мои ноги, хорошо?

Пока два старых друга поднимались по тропе, мимо них в обоих направлениях струился непрерывный поток туристов. Кое-кто был в обычной повседневной одежде, но большинство облачились в походные ботинки, альпинистские жилеты и спортивные шапочки. Эти люди, выглядевшие как профессиональные восходители, ритмично переставляли треккинговые палки, побуждая доктора Муна и Донмина увеличить скорость.

– Кажется, мы пренебрегли памяткой о требованиях к одежде, – усмехнулся Донмин, когда мимо них проследовала очередная пара в одинаковом, подобранном по цвету туристском снаряжении.

– Помнишь молодого парня, который недавно прошел мимо? С огромным рюкзаком и болтавшимся на нем плюшевым мишкой. Как думаешь, куда он направлялся? – Доктор Мун жалел, что не остановил парня, чтобы спросить об этом.

– На вершине есть озеро. Люди останавливаются там на ночлег, хотя по правилам это запрещено. – Выуженным из кармана носовым платком Донмин вытер с лица испарину. Потом сложил платок свежей стороной вверх и протянул его другу. – Это место считается священным. Правда, мама говорила, что всé горные вершины священны.

Пока доктор Мун промокал нос и лоб, он заметил большую птицу, кружившую над глубокой долиной, пролегавшей вдоль тропы. Птица парила над Пятьюстами генералами – скалистыми утесами, которые взирали на море со своих продуваемых всеми ветрами постов.

– Потрясающий пейзаж, правда? – Донмин посторонился, чтобы пропустить группу целеустремленно шагавших туристов. – Но на этой тропе так же многолюдно, как в любимом торговом центре Юнчжи во время распродажи.

Доктор Мун указал вдаль:

– Там смотровая площадка. Давай передохнем, когда доберемся туда.

– С тобой и в Америке такое случалось? – спросил Донмин с набитым ртом, запихнув в него половину кимпаба.

Они вдвоем дождались, пока большая группа молодых, общительных туристов закончит пикник, чтобы занять их места. Уходя, туристы предложили двум старикам оставшиеся у них роллы, обернутые в водоросли, и те с благодарностью приняли их.

– О чем ты? – спросил доктор Мун, смакуя кимпаб, который, к его удивлению, оказался исключительно вкусным.

– Тебя вечно чем-нибудь угощают. Тогда это тоже постоянно случалось.

– Не припоминаю ничего подобного.

– Как же не припоминаешь? На раздаче в столовой девушки всегда подсовывали тебе что-нибудь в придачу. Когда накладывали пшенную кашу, ты единственный получал полный черпак с горкой. И для тебя всегда оставляли самый большой кусок рыбы.

– Разве? Я не замечал.

– Ну и ну. Тебя, должно быть, и впрямь отвлекала Чунчжа.

Доктор Мун задумался.

– Полагаю, ты был точно так же одержим Юнчжей, – произнес он наконец.

– Нет, еще сильнее, – рассмеялся Донмин. Дыша полной грудью, он обводил взглядом сверкающий океан. – Нас отвлекали гормоны, и мы, по-видимому, не оценили, насколько красив был тогда Чеджудо без автомагистралей и больших отелей. Гораздо красивее, чем сейчас.

Его перебил чей-то низкий голос:

– Совершенно согласен с вами. Раньше Чеджудо был куда красивее.

На тропе стоял иссохший старик в мешковатых серых штанах и бесформенной серой куртке. Голова его под широкополой соломенной шляпой была гладко выбрита. Это был монах, с лица которого, кажется, никогда не сходила улыбка. Он указал на смотровую площадку:

– Можно мне присоединиться к вам?

Донмин встал и, поклонившись, освободил для монаха место. Тот снял рюкзак и устроился рядом с ними.

– Я всегда непременно останавливаюсь здесь, ибо это одно из немногих оставшихся на Чеджудо мест, где вид не слишком изменился с прежней поры. Если вы заслоните вон те здания ладонями, то как будто отмотаете время на пятьдесят лет назад.

Все трое мужчин подняли руки, чтобы скадрировать вид.

– Так гораздо лучше, – вздохнул Донмин.

Доктор Мун опустил руки и обратился к монаху:

– Пятьдесят лет назад вы жили на Чеджудо?

Монах с улыбкой кивнул:

– Я жил на Чеджудо всю жизнь, большей частью здесь, на этой горе. Родился тут и никогда не уезжал, даже чтобы посетить Сеул. И умру тоже здесь.

Донмин посчитал на пальцах и воззрился на своего друга:

– Мы тоже были здесь пятьдесят лет назад?

– В октябре исполнится ровно пятьдесят три года, – ответил доктор Мун. И добавил: – Но если считать по лунному календарю, получится другой срок.

Монах кивнул.

– С луной время течет иначе. – Он поскреб затылок. – Судя по акценту, вы оба, видимо, не с Чеджудо. Если вы тогда находились здесь, надо полагать, что попали сюда солдатами.

Донмин покосился на доктора Муна и только потом ответил:

– Что вы скажете, если мы и впрямь были солдатами? Вернее, новобранцами…

Следующий вопрос монаха поразил обоих друзей.

– Вероятно, вы приехали, чтобы помолиться о прощении? – спросил он.

Мужчины промолчали, и в наступившей неловкой тишине монах с улыбкой прооизнес:

– Приношу свои извинения. Я не имел в виду, что вы совершали какие-то неблаговидные поступки.

Слова застряли у доктора Муна в горле перед тем, как вырваться наружу:

– Войска националистов творили ужасные вещи. Мы были здесь. И видели, чтó происходило.

Донмин быстро добавил:

– Но сами не принимали в этом участия.

Доктор Мун очень тихо, так что монаху пришлось наклониться, чтобы его расслышать, произнес:

– Однако и не предотвратили этого.

Донмин посмотрел на небо:

– Если бы мы попытались, нас бы здесь сегодня не было.

Доктор Мун опустил голову. Монах, слушая их, качал головой.

– Вы явились на гору, чтобы просить о прощении. Так же как и я, – кивнул он.

Доктор Мун и Донмин не нашлись с ответом. Они с трудом могли представить, чтобы этот улыбчивый старик сотворил нечто такое, за что его нужно прощать.

Монах указал посохом вниз, на предгорья:

– Видите этот склон прямо под нами? С большой поляной между деревьев?

Посреди лесной зелени виднелась непонятно как образовавшаяся прогалина.

– Пятьдесят три года назад там находилась деревня. Пока ее не разбомбил американский самолет. Возник такой сильный пожар, что деревня горела целый день и всю ночь. Долгое время там был пустырь, да и теперь еще трава растет с трудом. – Монах закрыл глаза. – На Халласане были разрушены десятки деревень, но мне пришлось стать очевидцем уничтожения именно этой. Я шел по тропе. Увидел самолет и бомбы. Когда добрался до храма – было принято решение об эвакуации. Мы с братьями-монахами коротким путем ушли с горы, хотя обязаны были задержаться, чтобы помочь. – Старик пристыженно опустил глаза. Потом снова поднял голову; выражение его лица было печально. – С тех пор я молюсь за все погибшие на Халласане души.

Два старых друга переглянулись, поняв друг друга без слов. Доктор Мун кивнул Донмину.

– Что ж, видите ли, господин… Вы кое-чего не знаете… – Донмин прокашлялся. – Дело в том, что мы… э‑э… мы… – Его лоснящееся лицо побагровело, и он повернулся к доктору Муну. – Я не уверен, что…

И доктор Мун заговорил сам.

– Мы с ним… Мы уб-б‑бежали от н‑н‑националистов. Мы д‑д‑дезертиры. – Он снова начал заикаться, хотя, переехав в Америку, избавился от этого дефекта.

Вот и все. Их позорная тайна наконец перестала быть тайной. Теперь, когда Чунчжи не стало, кроме троих мужчин, сошедшихся на горе, об этом было известно только Юнчже.

Монах сморщил лицо.

– Какое интересное совпадение, что мы вот так встретились на Халласане. Каждый из нас троих, – он указал на доктора Муна, Донмина и себя, – дезертир.

Донмин покачал головой:

– Ваши действия – не дезертирство. Это здравомыслие. И, по-моему, то, что совершили мы, тоже нельзя считать дезертирством.

– Мы, может, и не считаем это дезертирством, но власти точно сочли бы, – упрямо возразил доктор Мун.

Двое друзей явно не впервые обсуждали это.

Донмин воскликнул:

– Но мы выполняли приказ!

– Приказ? – перебил его монах. – Чей?

– Нашего командира, лейтенанта Ли, – ответил доктор Мун. – Он велел нам покинуть Чеджудо. Вернее, он приказал нам сбежать.

28

1948 год

– Пожалуйста, господин, умоляю вас, пустите меня на гору! – дрожа, просила Чунчжа. Она должна как можно скорее отправиться на Халласан – ради бабушки.

Девушка, склонив голову, стояла на коленях перед лейтенантом Ли, который просматривал стопку бумаг, переданных ему рядовым, который исполнял обязанности его секретаря. Несмотря на позу, в голосе Чунчжи не слышалось никакой приниженности. Он звучал так, словно она изо всех сил пыталась смягчить приказной тон.

– На Халласан доступ запрещен! – Лейтенант Ли взглянул на Чунчжу сквозь очки.

Чунчжа постаралась сдержать гневный взгляд. За тот месяц, что его войска стояли в деревне, лейтенант ни разу не осведомился о самочувствии ее бабушки. Девушка понимала, что ему необходимо соблюдать видимость, но он вполне мог бы найти способ помочь, не компрометируя себя.

– Я знаю. – И, после паузы, Чунчжа почтительно добавила: – Господин.

– Тогда зачем тратишь мое время впустую? – Лейтенант гадал, как она отреагирует.

Только Чунчже и ее бабушке было известно о его истинных связях. Перед солдатами он разыгрывал рьяного приспешника националистов и их американских кураторов.

– Бабушка очень больна. Ей нужны грибы и коренья, которые можно отыскать только в горах!

«Лейтенант должен удовлетворить эту просьбу, – с отчаянием подумала девушка. – От бабушки остались одни кожа да кости, она уже не может есть».

– Для грибов слишком холодно. – Росчерком золотого пера лейтенант подписал документ, поданный секретарем.

– Не для тех, которые мне нужны, – разжав челюсти, процедила Чунчжа. – Эти грибы прирастают к стволам. Они твердые, как дерево. – Чунчжа решила пасть ниц и простереть руки в мольбе. – Умоляю вас, господин, сжальтесь над моей больной бабушкой. Пожалуйста, позвольте мне собрать на горе целебные грибы! – Она силилась придать голосу почтительность и кротость, но он звучал так, словно у нее что-то застряло в горле.

Лейтенант Ли повернулся к секретарю:

– А вы что думаете, Ун?

У секретаря Уна были хитрые маленькие глазки и такое же хитрое маленькое сердце. Он несколько раз пытался заговорить с Чунчжой на раздаче в столовой, но девушка всегда отшивала его. Теперь Ун учуял благоприятную возможность.

– Командир, по-моему, вам следует разрешить девушке сходить на гору, но дать ей сопровождающего.

Лейтенант Ли не доверял этому молодому проныре, потому и держал его при себе.

– Полагаю, это чересчур снисходительно. Что значит здоровье какой-то там бабушки в сравнении с нашей великой новой республикой? Старуха все равно скоро умрет.

Чунчжу затрясло, но она по-прежнему касалась лбом земли. Ей пришлось напомнить себе, что она знала лейтенанта, когда он был еще констеблем Ли. Этот человек никогда не действовал прямолинейно; казалось, каждое его слово служит некой важной цели.

Секретарь Ун видел, что шанс добиться Чунчжи ускользает от него.

– Мы должны относиться к нашим соотечественникам с состраданием, командир, даже если они заблудшие коммунисты. Я могу сопроводить девушку, чтобы удостовериться, что она сделает то, что якобы и собирается.

Лейтенанта это явно не убедило.

– Может, послать телеграмму с запросом на официальное разрешение?

Секретарь Ун, как и лейтенант, понимал, что в таком разрешении будет отказано.

– Могу я предложить, командир, зарегистрировать сбор грибов как задачу повседневной жизнедеятельности лагеря? Ведь может же девушка отправиться за пополнением запасов продовольствия?

Лейтенант Ли как будто потерял интерес к этому делу.

– Я слишком занят для подобных пустяков. Как насчет того, чтобы предоставить это дело вашим умелым рукам, Ун? Я одобрю любое ваше решение.

Донмин и Гончжу копали траншею на окраине деревни, когда из-за угла появились Чунчжа, лейтенант Ли и его секретарь. Чунчжа и секретарь несли корзины.

– Сюда идут Чунчжа, лейтенант и этот крысеныш Ун, – сообщил Донмин, подавив смешок, потому что лопата чуть не выпала из рук Гончжу.

Лейтенант Ли остановился, чтобы осмотреть траншею.

– Я пришел справиться, не нужна ли помощь, но вы, похоже, уже закончили. Отличная работа, парни! – Повернувшись к Уну и Чунчже, он махнул им рукой. – Пожалуйста, как только найдете свои грибы, без промедления возвращайтесь назад. Сегодня вечером я ожидаю важную телеграмму.

Гончжу не понравилось, что Чунчжа останется наедине с Уном.

– Простите, командир, но не слишком ли х‑х‑холодно для г‑грибов? – Он вытащил свою лопату из траншеи и положил ее на землю.

Донмин толкнул друга:

– Не для древесных, дурень. Зимние холода для них самое то.

– Ах да. Я и забыл про этот в‑вид. – Гончжу попытался придумать, что бы еще сказать, но не сумел, поэтому, взяв лопату, снова начал копать, пожалуй, даже с излишним усердием.

– Эй, ну-ка вернитесь! Мне надо задать кой-какой вопрос! – неожиданно крикнул лейтенант Ли секретарю и девушке, которые уже отошли на несколько метров.

Ун и Чунчжа поворотили обратно. Секретарь скрыл досаду за улыбкой. Зачем этот противный лейтенант отсрочивает его вечернюю забаву?

– Что вы знаете об этих грибах, Ун?

– Немного, командир, но я уверен, что девушка расскажет мне все, что необходимо знать.

Лейтенант Ли, улыбаясь, потер ладони.

– Как нам повезло, секретарь, что мы столкнулись с нашими штатными специалистами по коровам как раз в тот момент, когда они заканчивают копать траншею. Очевидно, эти деревенские парни лучше разбираются в грибах! – Лейтенант Ли обнял Уна за плечи. – Вы такой же образованный горожанин, как и я, ваше время слишком дорого, чтобы тратить его на сбор грибов. Пусть лучше на гору девушку сопровождают эти двое. А мы с вами вернемся в лагерь и займемся другой горой – горой бумаг. – Он громко рассмеялся собственной шутке, после чего, понизив голос, шепнул Уну: – Я имею в виду эту важную депешу из штаб-квартиры. Будет правильней, если вы останетесь в лагере на случай, если она придет раньше, чем запланировано.

Секретарь Ун не сумел придумать веского возражения. Он сунул Донмину в руки свою корзину, мысленно проклиная двух деревенских олухов, испортивших романтический вечер с наивной селянкой, который он уже предвкушал.

– Извините, командир, но к‑как же мы пойдем на г‑г‑гору, если это з‑запрещено? – Гончжу с трудом верилось в такую удачу: ему приказали проводить Чунчжу, чье лицо по-прежнему было непроницаемо.

Лейтенант Ли щелкнул пальцами.

– Верно. Я и забыл. Умница Ун изготовил специальный пропуск. Он удостоверит, что вы националистские солдаты, выполняющие секретное поручение. – Лейтенант вытащил листок из кармана и нахмурился. – Вы знали, Ун, что на этом пропуске нет ни имени, ни даты? Как я раньше не заметил? Ба, это, пожалуй, и к лучшему! Ун отлично разбирается в такого рода вещах. Понятия не имею, что бы я без него делал!

Улыбка Уна больше походила на гримасу. Костяшки на его сжатом кулаке побелели. Продолжая разглагольствовать, лейтенант Ли отметил про себя эти детали.

– Что ж, тогда поторопитесь с грибами, ребята. – Он повернулся к Уну. – Давайте вернемся в лагерь и выпьем по глоточку, а потом вернемся к действительно важной работе. – Похлопав секретаря по плечу, лейтенант заметил у него кобуру с револьвером, что навело его на новую мысль: – Парни, думаю, вам следует позаимствовать оружие у Уна, чтобы вы оба были вооружены. В конце концов, вы направляетесь на вражескую территорию. Если наткнетесь на коммунистов, прячущихся среди грибов, сразу стреляйте на поражение.

– Не спешите так! – задыхался Донмин, пытаясь не отстать от Чунчжи и Гончжу, которые торопливо шагали бок о бок.

Эту троицу подбросил от деревни к подножию Халласана попутный фермер на упряжке лошадей, который в поисках работы направлялся на американскую базу в Согвипхо. Заметив двух юношей в военной форме, шагавших по обочине вместе с Чунчжой, он остановился, спросил, куда они идут, и подвез, не требуя вознаграждения.

– Пожалуйста, передайте своему командиру, что я вам помог, – попросил фермер, взяв с них слово не забывать об этом одолжении.

Сидя в повозке, мужчина покачивал головой и, кажется, испытал облегчение, когда трое молодых людей слезли.

– Как думаете, почему он подвез нас бесплатно? – спросила Чунчжа, наконец нарушившая молчание.

– Потому что мы могли отобрать у него повозку и лошадей. – Донмин похлопал по кобуре с револьвером.

Огнестрельного оружия было слишком мало, чтобы вооружить каждого солдата, поэтому лейтенант Ли выделял на двух напарников лишь один ствол с боеприпасами. Сегодня была очередь Гончжу носить оружие, но, поскольку лейтенант отдал им револьвер Уна, теперь вооружены были оба.

– А почему он так решил?

Толстяк указал на свое оружие:

– Вот почему.

– Это неправильно! – Гончжу толкнул друга. – Прекрати!

– Успокойся, Гончжу. Я не говорю, будто то, что мы могли забрать повозку, хорошо, просто фермер знал, что мы мóжем это сделать.

Все трое замолчали. По деревне циркулировали жуткие слухи о сожженных посевах, уведенном скоте и пропавших людях, будто похищенных призраками. Те, кто постарше, винили коммунистов, молодежь – националистов. Кое-кто указывал на американских военных, рассылавших приказы по всем полицейским участкам на острове. «Не клепли на пса – посмотри, кто дергает за поводок!»

Среди солдат, стоявших в деревне Чунчжи, ходили недовольные разговоры о снисходительности лейтенанта Ли к гражданским. Вместо того чтобы реквизировать деревенские припасы, хотя он мог так поступить, лейтенант установил строгую систему нормирования продуктов. Недоедание омрачало общее настроение.

Холод подгонял Чунчжу, Гончжу и Донмина. Самодельные кожаные башмаки Чунчжи скользили по попадавшимся под ноги камням. Гончжу держался рядом, готовый поддержать девушку, если та потеряет опору. Он радовался, что ботинки придают ему устойчивость, хотя они по-прежнему натирали ступни.

– Проклятие, ну и стужа! – воскликнул толстяк, выпуская изо рта белое облачко пара. Он похлопал затянутыми в перчатки руками. – Не верится, что еще пару недель назад вы ныряли.

С началом зимы сезон подводного промысла официально завершился. Однако Чунчжа знала, что из-за нехватки продовольствия ей снова придется погружаться в ледяную воду. Она обхватила себя руками, задрожав от одной мысли об этом.

– Не думаю, что с подводной работой я покончила. Слишком много ртов нужно кормить.

Океан, и всегда таивший в себе опасность, зимой становился смертоносным. В холодные месяцы под воду погружались только самые молодые и сильные. Старшие, с их угасающим жаром в крови, не выдерживали подобного испытания.

Донмин покачал головой:

– Не знаю, как вам, женщины, это удается. Я не могу даже руку в воду опустить.

– Нам нужно что-то есть, – возразила Чунчжа. – Какой у нас выбор? В любом случае мы ныряем неглубоко. Просто собираем что попадается недалеко от берега.

Тропинка становилась все более крутой и скользкой, и троица перестала разговаривать, перенеся внимание себе под ноги. Лежавшие на земле осенние листья превратились в коричневый ковер, устилавший узкую тропку, которая петляла по лесу. Сквозь голые ветви лился солнечный свет, земля была покрыта инеем. Единственными звуками, которые слышали молодые люди, поднимаясь все выше, были журчание ручья и шорох листьев под ногами.

«Ва-ва!» – закричал большой черный дрозд, пролетевший у них над головами, устраиваясь на ветке и задирая голову; рядом с ним сел еще один.

Когда к ним подлетел третий, Донмин начал подпрыгивать и размахивать руками:

– Прочь! Убирайтесь!

На ветку сел четвертый черный дрозд, присоединяя свой голос к жутковатому хору: «Ва-ва, ва-ва!»

– Четыре черных дрозда! – Толстяк поник. – Они велят нам уходить. Надо возвращаться. У меня дурное предчувствие.

Птичий квартет напугал и Чунчжу. Девушка покачала головой. Они были почти на месте. Глупо теперь поворачивать назад из-за дурацкого суеверия. Гончжу коснулся ее руки, и Чунчжа вздрогнула от неожиданности. Юноша извинился и показал пальцем:

– Вон у ручья березовая рощица. Наверное, там полно грибов.

Они втроем спустились в небольшое ущелье, а дрозды последовали за ними, перелетая с ветки на ветку. Вода еще сочилась, но каменистое русло местами уже обледенело. Чунчжа и молодые солдаты осмотрели деревья и нашли то, что искали: большие наросты на стволах. Они срезали эти бугристые образования острыми камнями и уложили в корзины. За ними, сверкая глазами, внимательно наблюдали четыре черных дрозда.

– Пожалуй, достаточно. – Донмин нервно покосился на птиц. – Надо возвращаться.

Гончжу посмотрел на Чунчжу. Как бы она ни поступила, он последует ее примеру.

Девушка глубоко вдохнула. Солнце слепило глаза. Под этим голубым небом не может случиться ничего плохого. Она решила рискнуть.

– Я хотела бы помолиться горному богу.

– Конечно, почему нет? – кивнул Донмин, беспокойно оглядываясь по сторонам. – Место вроде подходящее. Мы с Гончжу зайдем подальше за деревья, чтобы дать тебе возможность побыть одной. А еще лучше тоже помолимся. Никогда не вредно вспомнить о богах.

Чунчжа помотала головой.

– Нет. Подходящее место расположено выше, примерно в часе ходьбы отсюда. Со мной все будет в порядке. А вы оба возвращайтесь. – Она хотела посмотреть, дома ли Суволь, но нельзя же заявиться в «Дом в облаках» с двумя националистскими солдатами.

Донмин решительно отверг ее предложение:

– Извини, но мы за тебя отвечаем. У нас оружие и пропуск. А тебя могут принять за коммунистку.

В этот момент Гончжу поднял руку, жестом призывая их к тишине, так как птицы внезапно расшумелись: «Ва-ва, ва-ва!»

Где-то вдалеке послышались крики. И слабый пронзительный вой, точно кто-то плакал.

Черные дрозды снова загомонили, будто выпроваживая молодых людей: «Ва-ва!»

– Пахнет неприятностями, – прошептал Донмин. – Пожалуй, нам надо спрятаться.

Он указал на скалистый свес на противоположном берегу, испещренный отверстиями, многие из которых были достаточно большими, и в них можно было пролезть.

Они бросились туда. Гончжу взял Чунчжу за руку и повел ее по скользким камням ручья. Несмотря на помощь юноши, она чуть не потеряла обувку с ноги, когда та застряла между двумя валунами.

Одна из пещер углублялась в склон холма и оказалась настолько просторной, что в ней хватило места для всех троих. Гончжу жестом велел Чунчже первой заползти внутрь. Они с Донмином пролезли следом, легли на животы и стали наблюдать.

Приближающиеся голоса делались все громче и отчетливее. Какой-то мужчина бранился, подгоняя остальных. Плакали дети.

Донмин мазнул Гончжу по щеке землей, прошептав:

– Намажься грязью, красавчик, если не хочешь, чтобы оттуда заметили твою белую рожу.

Сам Донмин уже намазал свою смуглую физиономию. Гончжу снял перчатку, взял горсть земли и поплевал на нее.

Чунчжа, находившаяся в глубине пещеры, ощутила дурноту. Она попыталась успокоиться. Всего час ходьбы – и она была бы уже у дома Суволя. Кто мог оттуда спускаться по тропе? Почему они кричат и плачут?

Заметив белые облачка пара, выходящие у него изо рта и носа, Гончжу обмотал нижнюю половину лица шарфом. Донмин последовал его примеру. Он поднял бровь и указал на свою кобуру. Гончжу медленно закивал. Юноши достали оружие и взяли его на изготовку.

Приближающихся людей было слышно все лучше. Плач толпы перекрывали отчетливо различимые голоса. Один принадлежал американцу. Другой говорил и по-корейски, и по-английски.

– Сколько осталось идти?

– До шоссе еще два часа, господин.

– Некоторые из этих людей так долго не протянут.

– Американец говорит, что эти люди не продержатся и часа.

В разговор вступил еще один голос:

– Тогда давайте срежем путь через это ущелье.

– Где мы разместим этих людей? Камеры переполнены. И где все мужчины?

– Американец интересуется, где мужчины?

– Почему он все время задает один и тот же вопрос? Он что, идиот? Откуда мне знать? Женщины утверждают, что мужчины мертвы. Но в данный момент они скажут что угодно.

– Они говорят, все мужчины мертвы, господин.

Большая группа людей стала спускаться между деревьями вниз, в ущелье. Это были женщины и дети, на многих из которых не было нормальной теплой одежды. Некоторые дети держались за руки своих матерей. Одна невысокая женщина несла босого ребенка, голова которого болталась на ее плече, как у безвольной куклы.

Гончжу почувствовал, что потянуло горелым. Он вытянул шею и увидел вдалеке темный столб дыма.

По лесу разнесся детский голосок:

– Мама, я замерз.

– Тише.

– Почему они застрелили всех свиней?

– Тсс. Не разговаривай.

Пятеро солдат винтовочными дулами гнали к ручью группу людей. В самом конце две женщины вели под руки старика, тощие, похожие на палки ноги которого были обнажены, а ступни обмотаны кусками ткани. Поддерживавшие его женщины прижимались к нему, пытаясь согреть его собственными телами. Солдат, шедший сзади, заорал и пихнул их винтовкой. Одна из женщин споткнулась и упала. Гончжу зажмурился, не в силах смотреть на это зрелище. Лежавший рядом Донмин с трудом подавил возглас. Он придвинулся ближе и прошептал:

– Гончжу, так нельзя. Мы должны что-то сделать.

– Что мы можем? На нас та же форма, что и на них. Если мы откроемся, нас могут заставить участвовать в том, чего мы не желаем. Надо оставаться здесь и помалкивать.

Чунчжа больше не могла сидеть в глубине пещеры. Она пододвинулась к юношам и, растолкав их, протиснулась между ними. Девушка уже успела намазать лицо грязью и закрыть головной повязкой нос и рот. Гончжу ощутил ее тепло и порадовался, что сейчас не видно, как он зарделся. Он притиснулся к стене пещеры, чтобы освободить для нее побольше места.

Чунчжа увидела дрожащих женщин и детей, которые пытались согреться, тесно прижимаясь друг к другу. Она замотала головой и зажала рот кулаком.

– Ты их знаешь? – прошептал Гончжу, чувствуя мускусный аромат, исходивший от ее волос.

– Кажется, да, – коснулся его уха ее сокрушенный шепот.

Американец снова спросил:

– Почему мы здесь остановились?

– Американский лейтенант хочет знать, что мы тут забыли.

– Скажите ему, что мы, как и он сам, выполняем приказы его генерала.

Замерзшую толпу – женщин, детей и старика – оттеснили к ручью. Кто-то начал стонать. Двое из мужчин в форме стали совещаться, почти касаясь друг друга касками. Это были такие же националистские солдаты, как Гончжу и Донмин, только в боевом снаряжении. Затем мужчины разошлись, и один из них приблизился к солдату. Гончжу жалел, что не слышит, о чем они говорят. Солдат подошел к другому солдату и встал рядом с ним; оба вскинули винтовки. Их примеру последовали еще трое солдат, которые подняли дула и направили их на перепуганных селян. Между винтовками и живыми мишенями встал стройный офицер в зеленой националистской форме. Он закурил сигарету и выпустил изо рта дым.

– Где прячутся мужчины? – обратился офицер к дрожащей толпе.

Никто не осмелился ответить.

Офицер затянулся и скучным голосом проговорил:

– Я что, должен пристрелить кого-нибудь, чтобы получить ответ?

Вперед выступила маленькая женщина. Лицо ее казалось совершенно белым.

– Мужчины мертвы, – сказала она.

Чунчжа тихо застонала. У женщины был голос матери Суволя. Гончжу зажал ей рот рукой.

– Если будете продолжать врать, мы начнем по очереди расстреливать вас, пока кто-нибудь не скажет правду.

– Мы уже сказали вам правду, но вы не верите. Если собираетесь нас убить, то сделайте это до того, как мы замерзнем насмерть. – И миниатюрная женщина сплюнула.

Офицер ударил ее с такой силой, что голова ее мотнулась в сторону, и женщина упала на землю.

Офицер заорал:

– Как смеет женщина так разговаривать с мужчиной?! Я задал простой вопрос: где мужчины? Я пощажу того, кто сообщит мне правду.

Рыдания становились все громче. В задних рядах толпы возникло какое-то движение. Вперед, хватаясь за плечи и руки женщин, мимо которых он проходил, медленно пробирался дряхлый дед.

– Отец, пожалуйста!.. – всхлипнула какая-то женщина.

Старик попытался выпрямиться, но не смог. Его поддержали женщины. Дрожащим от старости и холода голосом он произнес по-японски:

– Пресмыкающийся перед япошками кесекки! Я единственный мужчина, оставшийся в живых. Хочешь убить меня? Так убивай! Женщинам и детям угрожают только трусы.

Националистский офицер приблизился к старику, плюнул ему в лицо и по-японски же ответил:

– Старик, я буду более чем счастлив покончить с этим.

Американец повернулся к переводчику:

– Что они говорят?

– Они перешли на японский.

– Почему? Они что, шпионы?

Переводчик не ответил на вопрос, уязвленный невежеством иностранца. Неужто американцы не знают, что выбранный ими националистский офицер в прошлом известный коллаборационист, работавший на японцев? Или им попросту наплевать, что они сотрудничают с предателями? Переводчик сглотнул и повернулся к бывшему коллаборационисту, который теперь являлся его командиром.

– Американец хочет знать, не являетесь ли вы и старик японскими шпионами.

Офицер рассмеялся резким, лающим смехом.

– Американца все это ничуть не волнует. Ему просто требуется подходящее оправдание для своей совести. Скажи ему то, что он хочет услышать.

Переводчик заколебался. Он хотел остановить то, что должно было вот-вот произойти, хоть и видел, что с его английским эта задача ему не по плечу.

– Он говорит, что они не шпионы. Шпионов тут нет. Коммунистов тоже.

– Где все мужчины? Это абсурд: гора закрыта, а в деревне полно женщин и детей! Мужчины явно где-то скрываются, потому что они – коммунистические шпионы. Дан четкий приказ.

Переводчик, чувствуя дурноту, перевел.

Чунчжа, прятавшаяся в пещере, отчаянно жалела, что не поняла сказанного американцем. Переводчик, конечно, допустил ужасную ошибку.

Бывший коллаборационист бросил в медленный ручей окурок, и тот, прежде чем исчезнуть под слоем ила, некоторое время кружил на поверхности. Офицер крикнул пятерым солдатам, окружавшим сбившихся в кучу женщин и детей:

– Расстреляйте этого выжившего из ума старика! Всех расстреляйте! Мы и так потеряли здесь много времени.

Один из солдат осмелился подать голос:

– Командир, и детей тоже?

– Ты знаешь приказ. Он не делает исключения для детей коммунистов.

Какая-то женщина зарыдала, взывая к богам. Заплакали дети. Матери, закрыв им рты ладонями, начали умолять пощадить малышей. Пятеро солдат вскинули винтовки. Чунчжа хотела крикнуть, чтобы они остановились, но Гончжу, почувствовав ее лихорадочное волнение, схватил ее за руку и помотал головой. Когда солдат, спросивший о детях, опустил дуло, Чунчжа затаила дыхание.

Офицер закурил новую сигарету. Переводчик посмотрел на американца, надеясь, что тот положит конец безумию. Но тот развернулся и стал выбираться из ущелья, не желая становиться очевидцем неприятного зрелища. В официальном отчете он напишет, что в результате служебного задания территория горы была успешно зачищена от партизан-коммунистов.

Солдат, опустивший винтовку, упал на колени и опустил голову.

– Командир, я не могу стрелять в невинных женщин и детей. Пожалуйста, пощадите хотя бы детей.

– Чтобы получить очередную ораву хнычущих голодных сирот? – Офицер злобно выпустил струю дыма. – Ты считаешь этих людей невинными? Олух! Это коммунисты, которые пытаются тебя обмануть. Выполняй приказ или погибай вместе с ними.

Солдат, поколебавшись, положил винтовку на землю.

– Я прошу у вас прощения, командир, но я христианин. Я не могу убить их. Пожалуйста, простите меня, командир!

Офицер выдохнул в понуро опущенное лицо непокорного солдата пар.

– Христианский бог служит американскому делу, ты, благочестивый идиот! Эти приказы отданы непосредственно генералом Брауном, который посещает церковь куда дольше тебя. – Он крикнул другим четырем солдатам: – Снимите с него снаряжение и поставьте к остальным. Он явно коммунистический агент!

Чунчжу затрясло, и Гончжу был вынужден обхватить ее руками, чтобы избежать шума. Девушка начала всхлипывать, и он прикрыл ей ладонью рот.

Когда товарищи забрали у ошеломленного солдата оружие, какая-то женщина запричитала. Она взывала к духам предков, умоляя их о помощи. Старик повалился на руки тех, кто стоял позади него. Женщины и дети возле ледяного ручья дрожали от холода и страха. Выдыхаемый ими воздух белым облаком поднимался вверх.

Трое свидетелей сцены, припавшие к полу пещеры, оцепенели от ужаса. Гончжу прижимал ладонь к губам Чунчжи, у которой нарастала истерика. Донмин забился в дальний угол, заткнул уши и зажмурил глаза.

Офицер выбросил недокуренную сигарету в ручей и бросил четверым оставшимся солдатам:

– Начните с этой крикливой гадины. От ее визга у меня голова раскалывается.

Внезапную тишину наполнял едкий дым. Рот Чунчжи все еще закрывала дрожащая ладонь Гончжу, мокрая от ее слез. Донмин по-прежнему лежал, сжавшись в комок.

От груды тел в лохмотьях, похожей на кучу грязного тряпья, поднимался пар. Оттуда беспорядочно торчали руки и ноги, словно какой-то великан сгреб оторванные человеческие конечности и сбросил их в это горное ущелье.

Солдаты опустили стволы. Офицер закурил новую сигарету. Переводчик, ушедший вслед за американцем, крикнул с дороги:

– Американский офицер говорит, что нам нужно поторапливаться!

Гончжу не смог себе помешать. Счет был его навязчивой привычкой, особенно в напряженном состоянии. Он учел каждый выстрел, несмотря на то что они накладывались один на другой. Эти звуки были кристально ясными и отчетливыми, и юноша точно знал, что его подсчет верен. Четверо солдат разрядили винтовки в общей сложности сто четыре раза, делая паузы для перезарядки. Получилось по меньшей мере по три пули на человека, за исключением первой женщины, в которую выстрелили все четверо. Они выпустили четыре пули в рыдавшую женщину, которая, проклиная своих убийц, упала на колени, а потом рухнула лицом вперед.

Слушая, как двое молодых солдат повествуют про кровавую бойню на горе, лейтенант Ли разглядывал темный кружок на стене своей палатки.

– Можете описать человека, отдававшего приказы? Не американца, а корейского офицера? – спросил лейтенант, гадая, является ли темный кружок пятном или дефектом ткани.

Мужчина среднего роста. Курит сигареты. И бегло говорит по-японски. Под это описание подходили слишком многие офицеры, а юноши находились чересчур далеко, чтобы хорошо разглядеть его лицо.

– Командир, эти люди были одеты в ту же форму, что и мы. Но я не мог отделаться от мысли, что они враги, – проговорил Гончжу, доверительно наклонив голову.

Лейтенант Ли встал с походного складного стула, подошел к беспокоившему его пятну и внимательно рассмотрел его, подняв руку и проведя пальцами по непрокрашенному бугорку. Это был дефект ткани.

– Рядовые, я собираюсь открыть вам секрет. – Он опустил руку. – В каждой войне всегда больше двух сторон.

Донмин нахмурился:

– Но разве не мы должны быть «хорошей» стороной?

Лейтенант снял очки, протер стекла и, прежде чем снова надеть их, посмотрел на свет.

– Это ложь, которой политики кормят солдат, чтобы те выполняли свою грязную работу.

Сказав это, лейтенант Ли сел на скамеечку для ног, открыл шкаф для бумаг и, вынув оттуда маленькую бутылочку, жестом подозвал Гончжу и Донмина, которые в замешательстве переглянулись. Потом они робко приблизились, гадая, чтó задумал офицер.

Тот отвинтил крышку бутылочки и произнес:

– Вам нужно собраться с мужеством, чтобы выслушать то, что я собираюсь сказать. Скорее всего, вы меня не поймете, но, возможно, поймете позже… если доживете.

Лейтенант сделал несколько глотков, после чего протянул бутылку им.

– Вот, хлебните. Это поможет. – Он вытер рот. – Правда в том, ребята, что на войне «хороших» не бывает.

29

2001 год

Голоса доктора Муна и Донмина, которые стали осекаться уже в начале, к ужасному завершению рассказа и вовсе превратились в невнятный лепет. Монах протянул им пластиковую бутылку, наполненную водой из источника, прятавшегося на вершине. Послеполуденное солнце полосовало зеленые склоны горы длинными тенями.

Монах, лицо которого блестело от слез, поразил двух друзей, подхватив повествование:

– Была весна, и мы с моими братьями остановились в храме на берегу моря. Мы обосновались там надолго, ведь доступ на гору был закрыт, а нам больше некуда было пойти… Однажды спозаранок в двери храма забарабанили женщины из деревни, объятые отчаянием. Я решил было, что на деревню напали солдаты. Но они выкрикивали какую-то бессмыслицу: якобы гора начала кровоточить. Женщины стирали белье, и вдруг вода покраснела. Те из нас, кто раньше были насельниками горного храма, вызвались выяснить, в чем дело, потому что знали тайные тропы в обход застав. Берегом кровавого ручья мы проследовали к его истоку. Это место находится неподалеку отсюда, на подошве горы, возле шоссе. Мимо него каждый день проезжают сотни людей. Это широкое, заросшее буками ущелье с валунами.

На одном его склоне, высоком и скалистом, расположено множество небольших пещер. Другой склон, тот, что ближе к шоссе, пологий и ровный. Летом на нем растут травы и папоротники, но зимой земля промерзает насквозь. Во время весенней оттепели, когда ручей выходит из берегов, вода заливает этот пологий участок. Она собирается у камней, а потом вырывается на свободу и бурным потоком устремляется к океану. – Монах закрыл глаза. – Именно там мы нашли тела, лежащие в луже растаявшей крови. – Он сглотнул, утирая вновь выступившие слезы. – Мы с братьями вытащили тела на участок повыше и похоронили их как могли. Земли там мало, и под конец нам пришлось заваливать их камнями. Это все, что мы могли сделать, не считая молитвы за них. – Он указал на прогалину на подошве горы. – Помните деревню, про которую я вам говорил? Вот откуда они происходили, эти несчастные. По весне, когда лед растаял и кровь заструилась в море, гора поведала об их убийстве. Я своими руками похоронил их тела; вы своими глазами видели, как их расстреливали. Бог горы хотел, чтобы мы встретились.

Доктор Мун вернул монаху бутылку с водой. Он уставился на прогалину, словно воочию наблюдал пылавший там пожар. На его лице заходили желваки, после чего он снова заговорил:

– После того как мы рассказали лейтенанту про бойню, он приказал нам бежать. Не сразу, а когда выпадет первый снег и следы будут заметны. Необходимо было, чтобы на наш след без труда напали.

– Но при этом не сцапали нас, – добавил Донмин.

– Снег выпал через два дня. – Доктор Мун посмотрел на небо. – В ту ночь умерла бабушка моей жены. Как будто знала.

30

1948 год

В ту ночь, ночь первого зимнего снегопада, земля окрасилась всеми оттенками белого. Вначале снежинки падали поодиночке и парами, так что была видна каждая. С наступлением темноты снег повалил такими огромными хлопьями, что, казалось, с небес слетают облака. Тяжелый снег облеплял все поверхности, укутывая бугристую землю капустных полей и накрывая белым чехлом каменные стены. На рассвете метель ненадолго утихла, после чего начала с удвоенной силой размахивать своим ледяным бичом.

Как только первая белая снежинка коснулась земли, бабушка открыла глаза. Она почувствовала, как хижину окутал холод, и судорожно вздохнула. Рядом с ней неподвижно лежала Чунчжа, погруженная в глубокий сон.

Старуха с усилием поднялась с пола. Пока она была прикована к постели, ее посещали лихорадочные видения, которые овладевали ею, а потом отступали. Муж, дарящий ей букет желтых цветов рапса. Сыновья, плещущиеся в струях водопада Чхончжиён. Малютка-дочь, ковыляющая по светлому песку. Мать, вдевающая в иголку красную шелковую нить. Отец, пишущий деревянной кистью. В промежутках между этими галлюцинациями, когда к ней возвращалось сознание, она ощущала возрастающее отчаяние Чунчжи, но была не в силах встряхнуться и утешить внучку.

По комнате пронесся сквозняк. Женщина задрожала, потом замерла. В ее теле почти не осталось тепла, чтобы справиться с холодом. Она передвигалась в темноте, не зажигая света, ведь дом был так же хорошо знаком ей, как собственное тело. Одним ударом ковша старуха разбила ледяную корку в ведре и наполнила водой маленький горшочек. Хворост сразу же занялся, и она поблагодарила духа домашнего очага за эту милость. Затем, поколебавшись, бросила в горшок оставшееся зерно, бормоча благодарственную молитву. Эти усилия достались женщине дорогой ценой. В живот ей как будто вонзился невидимый клинок, согнув ее пополам. Она закрыла глаза, прошептала молитву и продолжила заниматься делом, чувствуя, как на лбу выступают капельки пота. Расходуя последние оставшиеся силы, она помешала кашу. Старуха собрала воедино все свои воспоминания, даже те, от которых стремилась избавиться. Когда она вспомнила каждого из тех, кого потеряла, слезы закапали в горшок.

На миг, когда в сердце попыталось проникнуть сомнение, ее охватила паника. Люди давали клятвы, но их обещания в сравнении с прихотями богов – ничто. Казалось, кто-то повернул нож у нее в животе. Старуха ахнула и снова согнулась пополам. А когда закрыла глаза, то словно воочию увидела свои сомнения и заставила себя выпрямиться. Она поблагодарила богов, поименно обратившись к каждому, и накрыла горшок крышкой.

Возле самой комнаты, где спала Чунчжа, сквозняк опять настиг старуху, заставив ее рухнуть на колени. Она успела подползла к внучке, прежде чем ноги лишились чувствительности. Погладив девушку по волосам, бабушка накрыла ее руку своей ладонью. Под ее пальцами ровно бился пульс внучки. «Плоть от моей плоти», – подумала старуха. Она вспомнила, как впервые прикоснулась к этому ребенку, теплому и скользкому, только что покинувшему утробу ее дочери. Тогда малютка Чунчжа пока еще неосознанно улыбнулась бабушке и тут же громко завопила от голода.

Старуха положила ладонь на теплый лоб Чунчжи. Грудь девушки равномерно поднималась и опускалась, тогда как дыхание пожилой женщины начало замедляться.

Когда Чунчжа открыла глаза, ее ослепил яркий свет. Ей пришлось проморгаться, прежде чем она увидела бабушку, стоящую рядом с ней на четвереньках в сияющем ореоле.

– Чунчжа, постарайся вспомнить, что ты видела в своем морском сне…

Девушка улыбнулась:

– Я так рада, что тебе лучше, хальман.

Взяв бабушку за руку, Чунчжа вспомнила свой сон…

Когда Гончжу и Донмин явились к дому Чунчжи, в окошке мерцала свеча. Юноши смущенно переглянулись. Лейтенант Ли предупредил, что девушка их не ждет и уговорить ее, вероятно, будет нелегко.

Гончжу прошептал:

– Эй? Вы уже проснулись?

Когда Чунчжа открыла дверь, снег ворвался внутрь. Девушка уже оделась, тепло укутавшись от холода. Убедившись, что за ними никто не наблюдает, она пригласила молодых людей в дом. Гончжу и Донмин нерешительно вошли в теплую кухню. На столе стояли две миски, из горшка поднимался пар.

– Ешьте, – велела Чунчжа.

Гончжу поразился.

– Лейтенант Ли с‑с‑сообщил тебе, что мы собираемся делать? – спросил он.

Девушка помотала головой:

– Не лейтенант, а моя бабушка.

– Она очнулась? – Донмин уже вовсю орудовал ложкой.

– Ненадолго, перед самой смертью. – Девушка, рывшаяся в этот момент в деревянной шкатулке в поисках мелких ценных вещей, которые она могла пропустить, казалась совершенно спокойной.

Донмин был ошеломлен.

– Мы по-прежнему следуем плану лейтенанта? Без, э‑э… ну, ты понимаешь… – Он помахал рукой в воздухе.

Чунчжа глухо произнесла:

– У меня нет времени ее хоронить. В любом случае она уже совершила над собой похоронный обряд.

Молодые люди в замешательстве посмотрели друг на друга. Слова девушки походили на бессмыслицу. Донмин пожал плечами, а Гончжу попытался утешить Чунчжу, которая отвернулась, чтобы скрыть слезы. Она шмыгнула носом, после чего заговорила снова:

– У вас в рюкзаках найдется место для еды?

Юноши взяли два свертка, которые она им протянула.

– Вы тепло одеты? – Чунчжа нахмурилась, косясь на их тонкие шерстяные шинели.

Гончжу потопал ногами:

– Согреемся, как только пустимся в путь.

Втроем они вышли из дома, завернувшись в одеяла. У юношей в рюкзаках лежали сушеный батат, ячмень, сушеные водоросли и соевая паста. В узелке у Чунчжи – небольшой котелок, сушеная рыба, свечка и мешочек с солью. На шее у нее висел маленький кошелек с жемчужиной, серебряной заколкой и зажигалкой.

Молодые люди прокрались вдоль окружавшей деревню извилистой тропинки, по которой ходили солдаты, назначенные в караул. В лунном свете они без труда находили дорогу и шагали, не спотыкаясь, но мягкий снег не мог заглушить хруста ботинок по замерзшей листве. Этот шум внушал юношам ужас, однако Чунчжа была невозмутима, точно все происходило во сне. Она знала, что сейчас стужа, но ее тело нисколько не мерзло.

Девушка взглянула на Гончжу. Тот с тревогой обозревал окрестности, держа руку на кобуре. Заметив, что Чунчжа смотрит на него, молодой человек улыбнулся; его улыбка промелькнула короткой вспышкой и погасла так же быстро, как появилась.

Когда небо начало светлеть, троица добралась до шоссе. Чунчжа повернулась к Гончжу и тихо произнесла:

– Снег так и валит. Он заметет наши следы. Что нам делать?

Гончжу оглянулся назад, на его лице отчетливо читалось беспокойство. Донмин зачерпнул снега и, съев немного, громко застонал:

– Я такой голодный, что убил бы за…

В небо взмыл черный дрозд. Чунчжа, недолго думая, потащила обоих юношей за большой валун, на котором росло чахлое деревце. Где-то ошеломляюще близко раздался мужской голос:

– Слышали? Кто-то сказал, что он голодный. Звук донесся оттуда!

Внезапный порыв ветра подхватил конец повязки, которой была обмотана голова Чунчжи, и выметнул ее над валуном словно флаг, сигнализирующий о местоположении беглецов.

Девушка в ужасе потянула ткань обратно, сердце ее бешено заколотилось.

– Видели? Там, над высоким камнем? – послышался голос другого мужчины.

– Я тоже заметил! Что-то мелькнуло и опять пропало, – с явным беспокойством ответил ему голос третьего.

– Это коммунист – ну-ка, за работу, зачистим это место!

– Ты что, дурак? Зачем коммунисту парить над камнем?

– Ты разве не слышал, что оно сказало? Это голодное привидение! И оно хочет кого-нибудь убить!

– Я не верю в эти невежественные сказки.

– Тогда иди сам и посмотри.

– Пистолет-то у тебя.

– А значит, я здесь главный. И я не собираюсь тратить патроны на привидение.

– Это не привидение. Голос-то человеческий.

– Ты что, не знаешь? У голодных привидений голос такой же, как у нас с тобой.

– Они съедят наши души, если мы не дадим им еды!

– Если мы не будем его беспокоить, оно не сможет нам навредить.

В ночи грянули два выстрела, прервав спор.

– Слыхали?

– Похоже, они начали без нас.

– Давайте-ка вернемся в деревню, пока не пропустили всю акцию.

Чунчжа, Гончжу и Донмин сидели на корточках за валуном до тех пор, пока у них не одеревенели ноги. Когда они наконец решили, что опасность миновала, снегопад прекратился, а небо прояснилось. Следы, оставленные тремя военными, были хорошо видны. Они введут в заблуждение любого преследователя сбежавших молодых солдат.

– Мы должны свалить отсюда, пока они не вернулись, – сказал Донмин.

Гончжу посмотрел на девушку.

– Лейтенант Ли предупредил нас, что ты знаешь, куда идти, – мягко произнес он.

Черный дрозд кричал свое безжалостное «Ва-ва, ва-ва».

Лес сомкнулся вокруг них, заманивая под свою сень. Чунчжа шла быстро, хотя сердце ее сильно отставало от ног. Печаль камнем лежала на груди, и она задавалась вопросом, не дана ли ей жизнь только для страданий. С тех пор как девушка лишилась матери, удары настигали ее один за другим. Она поклялась себе, что покинет это место, и убегала со всей возможной быстротой.

За девушкой, которая устремилась вдоль большого ручья к его истоку, вдогонку следовали двое юношей. Деревья не пускали их, цепляясь ветками за одежду. В тот самый момент, когда они испугались, что потеряют ее из виду, Чунчжа резко встала. Она утерла нос и принюхалась, внезапно уловив запах, который меньше всего ожидаешь почуять вдали от побережья. Толстяк Донмин тоже ощутил его, хотя и не знал, чем это пахнет. Он почесал брюхо и вздохнул, вдруг вспомнив суп с красными водорослями.

Чунчжа, жестом велев спутникам следовать за ней, стала перелезать через гряду острых скал. За грядой, на вершине, стояли три валуна в форме человека. Они сгрудились в кучку, точно делились секретами.

Прежде чем прикоснуться к этим валунам-заговорщикам, девушка помолилась, испрашивая позволения. Срезав сучья с больших ветвей, она стала разрывать ими мокрую листву. Каменные стражи как будто раздвинулись, и в земле показалась расселина. Чунчжа легла на живот и, скользнув в эту расселину, тотчас исчезла, поглощенная землей. Молодые люди последовали ее примеру и тоже нырнули в земные недра.

Тесное пространство, в котором очутилась троица беглецов, не позволяло встать в полный рост, и они сели на корточки. Чунчжа зажгла свечку, удивив юношей зажигалкой. Пещера являлась частью туннеля, полностью сложенного из камня. Чунчжа оставила валунам сушеную рыбу в благодарность за то, что те пропустили их. Когда она закрыла вход в пещеру, Гончжу и Донмин принюхались. Под землей гулял сквозняк с соленым, как у моря, запахом. Чунчжа, извинившись, задула свечу. Какое-то время им предстояло ползти в темноте.

Молодые люди спросили, куда они направляются, и ответ Чунчжи озадачил их. Они не стали просить ее объяснить подробнее, потому что голос ее звучал слишком отстраненно.

Они направлялись обратно, в деревню, к прибрежным пещерам.

31

Они ползли на животах, толкая перед собой рюкзаки; в носы и рты набивался песок. В туннеле царил глубокий мрак, так что Гончжу начал сомневаться в своих ощущениях. Продвигаются ли они вперед или застряли в ловушке и крутятся на одном месте, как земляные черви? Донмин ныл и бранился, Гончжу же хранил молчание. Он вспоминал своего отца, который, когда сын, бывало, после привидевшегося кошмара просыпался в слезах, гладил его по голове.

Чунчжа, цепляясь за слабый запах соленой воды, ползла по следу, тянувшемуся из прошлого. В самом конце ученичества мама научила ее ориентироваться в этих петляющих коридорах. Тайну извилистого туннеля, который выходил к морю, поверяли только настоящим хэнё. «Представь, что ты ныряешь, и расширь свое сознание за пределы себя». Пробираясь по опасному лабиринту, Чунчжа следовала за воспоминаниями о матери. Она была готова впасть в отчаяние, когда увидела мерцавшее во тьме сияние. Те, кто понимал, как мучителен этот путь, поставили в конце туннеля свечи.

Девушка и двое юношей выбрались из туннеля, жмурясь от яркого света. Приморская пещера была заполнена людьми со свечами в руках. Их тени плясали на скалистых стенах, устремляясь ввысь, к куполу пещеры. Молодые люди радовались воссоединению, а жители деревни благодарили их за риск, на который они пошли.

План был хитроумно задуман и в точности исполнен. Маленькие дети, старики и все, кто мог заплакать или замешкаться в темноте, скрылись в пещеры днем, пока мужчины патрулировали гору. Последними ушли поварихи, готовившие еду для солдат, и подавальщицы.

По приказу лейтенанта пожертвовали коровой. Ее закололи, рубиновую мякоть нарезали и приправили, из костей сварили бульон. Жители деревни хлебали молочный суп, а солдаты жарили мясо на огне. В ту ночь они забылись тяжелым сном людей, насытившихся кровью. Их грезы были измараны жиром и подпаленным мясом, а зимний снег тем временем укутывал мир белым покрывалом.

Когда первый утренний караул еще рыгал, обнаружилось исчезновение двух солдат. Пройдя по следам до шоссе, караульные вернулись и подняли на поиски весь лагерь. Женщины дождались сигнала. Два выстрела – и они скрылись, растаяв, как морская пена на волнах.

Семь дней и семь ночей люди в пещерах объедались как могли, набивая животы пищей, припрятанной от солдат: пшенной кашей с мелко нарезанной редькой и сушеными анчоусами; салатом из проросших в темноте бобов мунг; супом с водорослями и рагу из квашеной капусты и соевой пасты. Готовили по ночам, у входа в пещеру, чтобы ветер уносил дым в море.

За едой делились историями о прошлом, которое предшествовало захвату острова чужаками, распугавшими всех духов и привидений. Поминали былое, когда богиня Халласана юной девушкой разъезжала по горам верхом на белом олене. Рассказывали истории из тех времен, когда тигры умели говорить, а в пещерах, свернувшись клубочком, точно гигантские кошки, спали драконы. В начале, когда морской царь пребывал в самом расцвете сил, его молодецкая удаль заставляла волны бурлить и наделяла каждую устрицу жемчужиной.

Когда настала очередь Чунчжи, она вознесла благодарность своей бабушке, которая вступила в заговор, чтобы защитить их всех. Деревенские женщины били себя в грудь и причитали, оплакивая одинокое смертное ложе старухи. Чунчжа с полными слез глазами поделилась последней бабушкиной историей: однажды ее уже хоронили. Давным-давно, чтобы обмануть бога.

При помощи этой уловки ей купили обычную жизнь. Однако в пространстве, отведенном для духа предков, которого она по требованию своих родителей отвергла, пустил корни темный сорняк. Лишившись из-за японцев сыновей, те не позволили дочери служить богам, которые не смогли защитить их.

Тетушка Го, принявшая духа, дала точные инструкции, чтобы после смерти ее наследие не передалось дальше. Зелье, которое она дала племяннице, погрузило девушку в столь глубокий обморок, что ее тело уподобилось трупу.

Когда семья погрузилась в траур, тетушка заперлась в своем доме. Она запаслась курицей, уткой и благовониями в количестве, которого должно было хватить на три дня и три ночи. Двери и окна ее хижины заколотили железными гвоздями, а щели заклеили желтой бумагой. Женщина написала на стенах заклинания, используя вместо кисти собственные волосы. Никто не мог проникнуть в этот дом или покинуть его, ни живые, ни даже мертвые.

На протяжении трех дней тетушка под кудахтанье курицы и кряканье утки творила молитвы. На заре четвертого дня она начала стучать в стены, крича, чтобы ее выпустили. Она угрожала проклясть всю семью, а особенно племянницу, которая уже воскресла после своей временной смерти. «Внутри тебя есть пространство, ожидающее духа, и если ты не заполнишь его, в этом месте сгустится тьма!»

По мере того как солнце клонилось к закату, крики тетушки становились все более хриплыми и наконец перешли в шепот. Восходящая луна в конце концов заставила тетушку замолчать, и семейство погрузилось в беспокойный сон.

Около полуночи курица закудахтала так громко, что перебудила округу. Утка отозвалась на эти звуки зловещим кряканьем. Расшумевшиеся птицы буйствовали всю ночь. Издаваемые ими отвратительные звуки напоминали человеческие слова, произносимые птичьими языками, которые не подходили для этой задачи.

Когда на рассвете крышу хижины озарил солнечный свет, крики пернатых стихли. Двое мужчин, которых тетушка выбрала для выполнения этой задачи, надели защитные амулеты и взломали входную дверь. Тело тетушки лежало на циновке. Ее глаза подернулись молочной пленкой, на губах застыла еле заметная улыбка. С одной стороны от нее лежала мертвая курица, с другой – тяжело дышавшая утка, которая была не в силах шевельнуться. Надев рукавицы, мужчины отнесли все три тела к поленнице.

Огонь занялся сразу, с ревом превратившись в столь жаркое пламя, что оно обжигало щеки. В воздухе разнесся аромат жареного мяса, от которого текли слюнки и урчали животы. Когда костер погас, остались лишь пепел и бугристые белые камни, которые были с благоговением похоронены в лесу.

На восьмую ночь пребывания в приморской пещере люди начали готовиться к тому, чтобы покинуть укрытие. Заканчивая свой последний ужин, при свечах рассказали еще одну, последнюю, историю. Уничтожив следы своего присутствия, они наполнили корзины и узелки едой сколько могли унести. Дети надели всё, что у них было из одежды, матери же спорили с отцами о том, какие вещи оставить.

Возглавила группу Чунчжа, за ней следовали Гончжу и Донмин. На сей раз они уползали от моря, возвращаясь к каменным стражам в лесу. Бабушка договорилась с лейтенантом: он встретит людей и переправит их в безопасное место. Но со всех сторон девушку теснили тени, более темные, чем сам извилистый туннель. Вдруг лейтенанта Ли там не окажется? Долго ли им надо будет его дожидаться?

Чунчжа остановилась, утратив ориентацию. Туннель раздвоился, а она не могла вспомнить, в какую сторону надо двигаться. Мама предупреждала ее, что нельзя выражать беспокойство словами; бабушка всегда говорила, что страх опаснее самих туннелей. Длинная очередь людей, змеившаяся за девушкой, ждала, гадая, что происходит.

От нехватки воздуха у Чунчжи сдавило грудь. В ушах застучала кровь. Она заскребла ногтями по камню, пытаясь за что-нибудь ухватиться.

– Как ты? – Гончжу мягко похлопал девушку по лодыжке.

Чунчжа едва могла дышать.

Деревенские женщины у нее за спиной понимали, почему она молчит. Девушка лишилась матери и бабушки. Ясное дело, она заблудилась здесь, в этом месте, которое подвергает испытанию даже сильнейших. Туннель слишком узок, чтобы повести людей за собой смог кто-нибудь другой, к тому же было неизвестно, какая именно развилка вызвала у Чунчжи замешательство.

Раздался дрожащий звук, такой низкий, что потонул во мраке. Но его подхватил другой голос, повысив тон. И постепенно туннель наполнился хором голосов, то расходящихся, то сливающихся воедино. Он пел о странствующих приливах и рыбацких лодках, о потерянных возлюбленных и найденных сокровищах, о штормовых ветрах и бурных водах. Песня хэнё ободряла девушку: здесь, в недрах земли, она не одна.

Чунчжа судорожно вздохнула. Она выставила перед собой ладонь и сделала еще один вдох. Голоса следовали за Чунчжой, песней побуждая ее ползти вперед, помогая ей находить дорогу.

С приближением к концу туннеля воздух становился все студенее. Чунчжа обернулась и прошептала Гончжу: она выберется первой, чтобы поискать лейтенанта. Они с Донмином должны остаться в укрытии, с оружием на изготовку, пока она не даст знать, что выходить безопасно.

Гончжу в знак согласия коснулся ее руки, скользнув по ней пальцами.

– Мы будем наблюдать и ждать тебя.

Чунчжа продралась сквозь смерзшийся ком ветвей и листьев, достигнув хрустящего снежного покрова. Но когда она преодолевала эту ледяную преграду, к ней внутрь проникла чья-то рука, схватила ее и с силой выдернула наружу.

Гончжу тотчас обернулся и дотронулся до головы Донмина. Тот повторил его движение, таким образом передав сигнал опасности по дрожащей веренице тел в туннеле.

Мужчина, вытащивший Чунчжу из туннеля, оказался вовсе не лейтенантом Ли. Он был одет как охотник, в звериные шкуры. За спиной у него висел лук, на бедре болтался нож. Его кулаки были обмотаны тряпками, лицо закрыто от холода. Чунчжа не узнала этого человека по одежде, но, подняв взгляд, увидела знакомые глаза. Это были глаза юноши, с которым она впервые встретилась весной, перед смертью своей матери.

32

Суволь не сразу узнал Чунчжу, хотя девушку при первом взгляде на него бросило в дрожь. Бабушка предупреждала ее, что каждая первая любовь опаляет сердце, ускоряя его ход, но эта любовь оставит в ее душе неизгладимую печать.

Чунчжа была вынуждена сглотнуть, прежде чем смогла вымолвить:

– Где лейтенант Ли?

Когда Суволь сообразил, что перед ним Чунчжа, он отпустил ее руку. Голос его прозвучал очень сухо:

– Он оправляется от ран, и его место занял я. – Речь его была вежливо‑сдержанной, точно они встретились впервые в жизни. – Сколько с тобой деревенских жителей?

Чунчжа тоже взяла отстраненный тон:

– Несколько десятков. Они в туннелях.

Месяц скрылся за облаком, погрузив местность во мрак. Между юношей и девушкой воцарилось молчание. Оно было наполнено воспоминаниями о данных словах и обещаниях, не выполненных миром. Тишину нарушил щелчок взведенного курка. Пока Чунчжа и Суволь разговаривали, наружу незаметно выбрался Гончжу. Появившийся из-за облака месяц осветил его револьвер.

– Вы н‑не лейтенант Ли. К‑кто вы такой? – Гончжу заикался, однако рука его была тверда.

Суволь выхватил нож. Глаза его засверкали, и когда, проигнорировав вопросы Гончжу, он обратился к Чунчже, в голосе его прозвучала горечь:

– Почему ты явилась с националистской шавкой? Это что, какая-то грязная каверза?

Во взгляде Суволя читалась звериная злоба, и Чунчжа, сделав шаг, встала между револьвером и ножом.

– Его зовут Гончжу, и он помогает нам, – сказала она. – В туннеле есть еще один солдат. Деревенские могут подтвердить мои слова.

– Лейтенант ничего не говорил о двух солдатах. – Суволь не отрывал глаз от револьвера. Замотанной тряпками рукой он сделал жест в сторону Гончжу. – Скажи ему, чтобы бросил оружие.

Чунчжа, видя, как яростно Суволь стиснул рукоять ножа, чуть дрожащим голосом проговорила:

– Гончжу, пожалуйста, положи револьвер на землю. – Она перевела дыхание и добавила: – Суволь, опусти нож. У меня нет причин врать; ты знаешь это лучше, чем кто-либо другой. Пожалуйста, верь мне. Этот солдат нам помогает!

Ни один из молодых людей не шелохнулся. Суволь и Гончжу перестали обращать внимание на девушку, стоявшую между ними. Они не мигая смотрели друг на друга, пока Гончжу наконец не убрал палец с курка. Когда он опустил голову, чтобы положить револьвер на землю, Суволь еще крепче сжал рукоять ножа.

Чунчжа отступила на полшага назад, и Суволь увидел, что она прикрывает солдата своим телом. Маниакальный блеск в глазах юноши угас, и он ровным голосом произнес:

– Надо действовать быстро. Скажите остальным, чтобы выбирались наружу.

Покинув приморские пещеры, люди разошлись в разные стороны по нескольким маршрутам. Несколько групп направились на запад, в сторону Мосыльпхо, другие отплыли на юг, искать убежища на небольших островах.

Суволь раздал поддельные документы, переданные ему лейтенантом вместе с инструкциями для каждой из групп. Проводив последнюю семью до шоссе, он вернулся за Чунчжой, Гончжу и Донмином. Этой троице предстояло проделать долгий путь до Чеджу вдоль восточного побережья острова.

Суволь изучил рюкзаки Гончжу и Донмина, наполненные припасами из пещеры. Он осведомился, сколько еды у них с собой, и предложил другой маршрут. Срезав путь по пологому склону Халласана, они смогут сократить путь вдвое. Если он проведет их через военные заставы, они отдадут ему половину своей провизии?

Гончжу понял то, в чем Суволь не смог бы признаться. Его ввалившиеся щеки и заострившийся подбородок красноречиво говорили о недоедании. Хотя в своем отчаянии он уже дошел до того, чтобы просить, ему еще хватало гордости предлагать плату.

Гончжу взглянул на девушку, ища у нее одобрения. Страдание, отразившиеся на ее лице, открыло ему больше, чем он хотел знать. Солдат напомнил себе, что Чунчжа только что отважно защищала его. И он, уверенный, что говорит за них обоих, уже не заикаясь ответил:

– Проведи нас через Халласан, и ты получишь всю еду, которая у нас есть.

Донмина, который с тех пор, как вылез из туннеля, не сказал еще ни слова, безрассудная щедрость друга заставила содрогнуться.

– Ты что, только что посулил ему всю нашу еду?! – возмутился он.

Гончжу тем же твердым голосом ответил:

– Налегке мы пойдем гораздо быстрее.

Четверка молча пробиралась по восточным предгорьям Халласана через оголенные леса и бесплодные поля, усеянные камнями. Деревья пытались заманить их в ловушку, а тени валунов заставляли запинаться. Темнота усиливала каждый шорох, порождая безотчетные страхи. Треск ветки звучал как выстрел, а шелест листьев казался подобным грому.

На темном каменистом поле ночные звуки исчезли. Почва в этом месте была твердая и ровная, будто здесь некогда в ярости топнул ногой какой-то великан. Ничто не росло на этой почерневшей земле, на которую заявляли права только груды камней. Жуткая тишина была настолько всеобъемлющей, что поглощала даже звуки шагов. Суволь прикрыл рот руками, предупреждая спутников, чтобы молчали. Он ускорил шаг и, не сводя глаз с тропы, жестом велел им следовать за ним. Хотя дальний край поля ни на миг не исчезал из виду, молодые люди никак не могли до него добраться. Казалось, они ходили кругами, словно блуждали в лабиринте.

Когда путники наконец очутилась на дальней стороне, над ними простер свои ветви лес. Ночные звуки возобновились с удвоенной силой, прогнав неестественную тишину. Громко трещали под ногами льдинки, шуршала смерзшаяся листва. Дыхание со свистом вырывалось изо ртов, тревожно стучали сердца.

Когда Суволь дал сигнал, что можно разговаривать без опаски, все облегченно вздохнули. Он негромко пояснил:

– Это поле – самый большой промежуток между заставами. Велика опасность засад. Здесь погибло так много солдат, что его редко патрулируют.

– Не пойму, почему нам понадобилось так много времени, чтобы его пройти. – Чунчжа явно была озадачена. – Дальний край поля постоянно был на виду.

– Это место давным-давно проклято. Некоторые люди отсюда не возвращаются. – Произнося эти слова, Суволь отвернулся и сжал кулаки.

Гончжу бросил на Суволя странный взгляд, Донмин же выругался себе под нос.

– Надеюсь, мы не приманили каких-нибудь призраков, – сказал толстяк, дотрагиваясь до материнского амулета.

Но ни мертвые, ни живые за ними не следовали. До конца ночи молодые люди не встретили по дороге ни единой души.

Чунчжа проснулась от звука воды, капающей с камней. Рядом с ней храпел Донмин. Спиной он прижимался к Гончжу, дышавшему медленно и ровно. На рассвете четыре путника нашли пристанище в маленькой пещере. Прежде чем расстаться навсегда, они решили отдохнуть и восстановить силы.

Суволя в пещере уже не было, и Чунчжа выбралась наружу, чтобы его найти. Он должен был покинуть их в сумерках, чтобы тем же путем, которым они пришли сюда, вернуться обратно на Халласан.

Юноша сидел на корточках, заостряя конец палки. Вокруг него валялись белые стружки. Рядом лежала груда небольших кольев.

Продолжая работать ножом, Суволь почувствовал приближение Чунчжи.

– Когда те двое проснутся, я покажу вам тропу в мускатниковый лес, – произнес он. – Думаю, вы доберетесь туда к ночи.

Чунчжа опустилась рядом с ним на колени и потянулась к кошельку, висевшему у нее на шее. Бабушка просила ее делать выбор с умом, и лишь позднее девушка поняла, чтó та имела в виду. Она изучала отметины на лице Суволя. Эти струпья у него на лбу – следы от ожога или от удара? Царапину на губе оставил нож? Как она раньше не заметила его ввалившиеся щеки, означавшие, что он голодал много недель?

Выпустив кошелек из пальцев и сжав кулаки, Чунчжа сказала:

– Поедем с нами. На материк.

Нож замер, но Суволь по-прежнему не отрывал взгляда от своих рук. От его дыхания образовалось облачко пара. Не глядя на девушку, он наконец ответил:

– Долг велит мне оставаться здесь.

Слова, подступившие к горлу Чунчжи, имели привкус желчи. Боги подвели семью Суволя, а родина сделала его сиротой. Единственным его долгом было выжить. Но девушка не осмелилась упомянуть о том, чему была свидетелем на горе, и напомнить ему, чтó он потерял. И она оставила горькие слова при себе.

Размеренные движения ножа возобновились. Чунчжа наблюдала за тем, как конец палки превращается в смертоносное острие. Суволь попробовал его большим пальцем и отложил кол, после чего снова заговорил:

– Мой двоюродный брат, господин Ли, присоединился к нашему делу.

Чунчжа оцепенело кивнула.

– Он до сих пор лейтенант?

– Пока его не раскроют. Или он не погибнет.

Суволь достал оселок и начал точить нож. Руки его ходили взад-вперед, в клинке отражалось солнце. Из-под кусков ткани, которыми были обмотаны руки юноши, виднелись его грязные пальцы и почерневшие, потрескавшиеся ногти.

Чунчжа вспомнила, как держала его за руку в тот день, когда они ушли из Чеджу. Пока они шагали к горному перевалу, она попросила его исповедаться. Больше никаких секретов, поклялся юноша и рассказал Чунчже всю правду.

Он был не одинок в убеждении, что Корея должна оставаться свободной. Эти наглые иностранцы со своими военными машинами несут одно лишь разорение и горе. Если бы борьба за независимость своей страны сделала его коммунистическим мятежником, он с гордостью носил бы это позорное клеймо.

Суволь поведал Чунчже о людях, которых встретил, – натурах куда более достойных, чем он сам. Описал пожилого рыбака, сыновья которого погибли в Японии. Поскольку рыбак был неграмотным, военные наняли его посыльным, не ведая, что он умеет с первого взгляда запоминать все увиденное. Бывший полицейский, который отпер тюремную камеру, чтобы освободить деревню, теперь служил у них снайпером, потому что у него были верный глаз и винтовка. Несколько хэнё, подрабатывавших жрицами любви, угощали солдат выпивкой и между поцелуями выманивали у них секреты.

Имена этих людей, проливших кровь за свою родину, навсегда останутся безвестными. Они считали, что Корея должна иметь самоуправление, быть свободной от вмешательства иностранцев, которые не знают и не понимают корейцев. Они боролись за это право голыми руками. С одними только ножами, мотыгами и палками они противостояли захватчикам, вооруженным металлом и огнем.

Исповедуясь в этом, Суволь нежно держал Чунчжу за руку. Тогда еще его пальцы были пальцами ученого, мягкими и белыми, как бумага. Повстанцам отчаянно не хватало средств и продовольствия, поэтому он с разрешения отца опустошил семейные сундуки с наличностью. Мать плакала, снимая и отдавая сыну принадлежащие ей золотые кольца. Дед подарил ему свой меч, а также кинжал, который носил в юности, когда состоял в королевской гвардии.

Кого-то пытали, кого-то предали. Получив предупреждение, мятежники сделали то, что выглядело логичным в заведении с дурной репутацией: они разделись и обнялись. Двое мужчин, застигнутых в столь противоестественной позе, произвели шокирующее впечатление и благодаря этому отвлекли внимание на себя. Пока солдаты с отвращением избивали их, женщины, работавшие в притоне, выкрали бóльшую часть средств.

Суволь был связан с этими людьми и этим делом клятвой и кровью. Он положил жизнь на защиту своей родины, как все мужчины в его семье на протяжении многих поколений. Чунчжа была взволнована его пылом, тронута правдивостью слов. Как только они станут мужем и женой, пообещала себе девушка, она постарается присоединиться к их борьбе.

Но когда самолет сбросил бомбы, Чунчжа увидела всю силу этого демона. Чудовищность случившегося подкосила ее бабушку, которая умоляла внучку бежать. Когда боги начинают войну, предупреждала старуха, люди всегда следуют их примеру. Ничто не может остановить нарастающий поток крови. Останься и утони или беги и выживи. Жизнь Чунчжи свелась к этому выбору. Ей больше некого оплакивать, даже богов. Какую дорогу она выберет?

Тени начали удлиняться, солнечный свет уже мерцал за безлистными деревьями. Холод, разлитый в воздухе, становился все резче, угрожая еще одной морозной ночью. Задрожав, девушка обхватила себя руками.

Суволь подобрал еще одну палку и снова принялся орудовать ножом. Он засмеялся глухим, лающим смехом, скорее страдальческим, чем веселым.

– Я хотел погасить долг моей семьи перед тобой и твоей бабушкой, но теперь я обязан тебе еще больше.

Чунчжа чувствовала, что могла бы заплакать, но у нее уже не осталось слез. Утраты и горе опустошили ее.

– Ты ничего не должен, – откликнулась она.

– Я обещаю выполнить свои обязательства. Если не в этой жизни, то в следующей, – пробормотал Суволь себе под нос.

Чунчжа проследила за белым паром, выходящим у нее изо рта, и закрыла глаза, чтобы насладиться последними лучами солнца. Пока у нее остаются силы, она будет бежать настолько быстро, насколько сможет. Девушка вспомнила, чтó у нее в руке, и осторожно положила зажигалку на землю так, чтобы Суволь смог ее увидеть.

Трое путников добрались до мускатникового леса под покровом глухой ночи. Осоловелые от голода и изнеможения, они пробрались между гигантскими деревьями. Молодые люди пытались не заснуть, опасаясь стороживших лес ядовитых змей, и все же провалились в такой глубокий сон, что их не могли разбудить ни жгучий мороз, ни яркий свет луны. Лишь солнцу в зените удалось вызволить их из плена лихорадочных видений.

Выйдя из-под сени леса, Чунчжа, Гончжу и Донмин очутились на асфальтированной дороге, где сгрудилась кучка людей. Вытягивая шеи, все они выжидательно смотрели в одну сторону.

Донмин подошел к какому-то солдату и надтреснутым от жажды голосом спросил:

– Извините, господин, но, скажите, что вы все тут делаете?

– Ждем автобус до Чеджу. – Солдат даже не потрудился повернуть голову.

Донмин порылся в карманах и нашел деньги, данные ему матерью.

– Мы поедем на этом автобусе, – заявил он. – Если я сегодня же не поем супа с водорослями, то, клянусь, непременно помру. Вы ведь не хотите, чтобы мой голодный одинокий призрак преследовал вас всю оставшуюся жизнь?

Гончжу посмотрел на Чунчжу. Девушка бросила последний взгляд на Халласан и кивнула.

Автобус был битком набит селянами, державшими в руках кур и мешки с бататом. Группа людей с обочины залезла в салон, радуясь его теплу. Когда машина с грохотом покатила по дороге, Чунчжа вцепилась в металлический поручень. При каждом толчке колышущейся массы тел, что ее окружала, она надеялась мельком увидеть на удаляющемся горизонте океан.

33

2001 год

Проводить кут для доктора Мун Гончжу предстояло трем шаманкам: плясунье, певице и барабанщице. Прекрасная шаманка, которая должна была танцевать, разгладила руками бумажное знамя. Потом сложила бумагу втрое и взяла ножницы. Вырезала узоры, как наставляли ее, последнюю ученицу своей бабушки.

В те времена, когда королевство было могущественным, эти церемонии считались достойными богов. К хору людей присоединялись неземные голоса, барабанному бою вторила сама земля. Кружились все как одна плясуньи в радужных одеяниях, реяли тысячи шелковых знамен. В шествии двигались на высоко поднятых лакированных носилках жертвенные приношения: жареные свиньи и утки в хрустящей коричневой броне; медовое вино в серебряных кубках; рисовые палочки, сверкающие, как драгоценные камни. В небеса, клубясь как облака, несся дым от благовоний и свечей.

Прекрасная шаманка до сих пор как въяве слышала голос бабушки, описывавшей те придворные действа: «Возможно, однажды ты будешь проводить столь же грандиозные церемонии. Но для начала тебе надо научиться украшать алтарь. Затем – благословлять пищу. Когда со временем ты освоишь все это, то выучишься играть на барабане, петь и танцевать».

Еще были уроки астрологии, необходимые, чтобы отслеживать движение небесных тел. Часы занятий каллиграфией, ибо некоторые слова нельзя было произносить вслух. Поездки за травами в горы, где обоняние тревожили незнакомые запахи. Девушка училась растирать порошки, составлять целебные снадобья, изготавливать благовония и отвары. Все это – для служения богам.

Бабушка предупреждала, что боги бывают непостоянными и забывчивыми, падкими на лесть и выпивку. Будучи бессмертными, в конце своих циклов они ослабевали, чтобы с каждой новой эпохой перерождаться. Некоторые боги с возрастом делались себялюбивыми и алчными, цеплялись за остатки своей власти. Другие угасали тихо, по-прежнему полные милости.

Последние имперские шаманы были изгнаны двором за то, что предсказали гибель королевства. Когда династия пала, а страна погрузилась в хаос, бабушка бежала с их тайнами. «Род наш старинный, мы ведем происхождение от высокопоставленных провидцев и прорицателей. Мы больше тысячи лет служили королям и королевам Кореи. А до того, когда королями могли быть только шаманы, правили сами. Наша семья такая же древняя, как эта земля, наша кровь благороднее королевской».

Прекрасная шаманка оторвала взгляд от своей работы. Виниловый пол и голые стены исторгли у нее вздох. Здесь не осталось ни былого великолепия, ни чудес, лишь капля бедняцкого чистосердечия. Женщина размяла пальцы, чтобы унять боль; она лелеяла надежду, что ее усилий окажется достаточно. В конце концов, она рассчитывает не на богов, но обращается к простым людям. Для них, как правило, ощутить еще один вкус этого мира – само по себе искушение.

Доктор Мун зажег ароматические палочки и поклонился перед алтарем. Шаманка налила воды, и он выпил из серебряного кубка. На блестящем медном подносе были искусно разложены обильные приношения: плоды полей и лесов, сокровища морской пучины, мясо зверей и птиц. На столе, предназначенном только для богов, лежала голова жареного молочного поросенка, в пятачок которого были воткнуты зажженные сигареты. На кончиках сигарет и ароматических палочек мерцали красные огоньки, их дым стелился по комнате.

Шаманка начала причитать, застучал барабан. Барабанщица была в голубом, а певица – в розовом. Прекрасная шаманка сбросила подобное савану длинное белое одеяние. На ней была красная юбка-тюльпан, расшитая пионами, и фиолетовый жилет, по всей длине украшенный виноградными лозами. В правой руке она держала рукоять с привязанной к ней желтой шелковой лентой. Знамена над алтарем заколыхались, точно подхваченные налетевшим ветерком.

На полу рядом с доктором Муном сидел Донмин.

– Эти знамена – двери во все другие миры, – прошептал он другу. – Духи войдут через них, чтобы навестить нас в этом мире. Мы будто устраиваем для них праздник. – Он указал на алтари. – Это вот – праздничное убранство и угощение. Затем шаманы позовут почетных гостей и пригласят их на торжество.

Двое мужчин кивнули монаху с горы, который стоял на коленях в другом конце комнаты. После того как мужчины поделились друг с другом своими историями, доктор Мун пригласил его на кут. Увидев монаха, прекрасная шаманка широко распахнула глаза, и он тоже узнал ее. Они оба взяли на себя задачу поминания в тех местах, где в прошлом была пролита кровь. И тот и другая оплакивали жестокую долю безвестных жертв и молились за сгинувших и забытых. Когда три шаманки заняли свои места, монах достал деревянные четки и закрыл глаза, чтобы вознести молитвы.

Бухал барабан, звенели медные тарелки, и причитания переходили в песнопение. Прекрасная шаманка закружилась, поднимая красные юбки. Она взмахнула над головой желтой лентой, завертела ее вокруг себя, и лента начала извиваться змеей. Тело женщины затряслось в такт ударам барабана, она перехватила ленту в воздухе и завязала ее узлами. Потом легким движением запястья снова развязала узлы и стала кружиться по комнате.

Шаманка превратилась в шелковое веретено, которое все вращалось и вращалось расширяющимся вихрем. Комната наполнилась дымом, пол точно накренился. Доктор Мун почувствовал головокружение и уперся ладонями в пол, будто собираясь с силами.

Донмин подтолкнул его локтем:

– Что-то вроде морской болезни, верно?

Шаманка опустила руки. Она прошла по комнате, волоча за собой желтую ленту. Остановилась перед доктором Муном, прищурилась, достала невидимый носовой платок и протерла невидимые очки. А когда подалась вперед и заговорила, сквозь запах дыма доктор Мун ощутил аромат апельсиновых цветов.

Когда он отвел двух юношей в сторону, чтобы попросить их о помощи, в воздухе уже чувствовалось приближение снегопада. Молодые люди должны оставлять за собой следы, чтобы за ними гнались, но настигнуть не смогли. Добравшись до материка, они окажутся под прикрытием и будут вести обычную жизнь. Их задача – прятаться под носом у врагов, пока он опять с ними не свяжется.

Пока все искали пропавших солдат, он остался дежурить у рации. В ожидании прихлебывал из фляжки и предавался размышлениям. Если он выживет, то отправится в Грецию, чтобы пить там вино и закусывать помидорами. В какое отчаяние впадет его мать! Если он умрет здесь, у нее наверняка разобьется сердце. Но если выживет, то лишь разочарует ее.

Он бросил пустую фляжку на пол и вышел на улицу. Воздух был свеж и чист. Он сделал глубокий вдох, после чего пустился бегом, преследуя фантомов, которых, кроме него, никто не мог видеть. Для пущей убедительности обошел вокруг своей палатки и пробежался взад-вперед вдоль шоссе. Когда следов стало столько, сколько требовалось, вернулся в палатку и просушил ботинки.

Потом занялся коробкой с документами, вытащив оттуда целую пачку бумаг. Несколько страниц выбросил на снег, а остальные скормил огню. Повернулся к рации, с кривой усмешкой взял ее в руки. И улыбнулся, когда она разбилась о землю.

Готовый к последнему действию, он снова водрузил очки на нос. Веки его затрепетали, после чего он содрогнулся, взревел и набросился на себя. Он колотил себя кулаками по лицу и царапал кожу ногтями. Он наказывал себя за свою слабость, ненавидя за то, каким уродился. Ему пришлось заставить себя остановиться, чтобы вычистить из-под ногтей запекшуюся кровь. Бросив измазанный носовой платок в огонь, он стал наблюдать, как шелк истаивает в пламени.

Потом взглянул на солнце и сощурился: пора отзывать гончих. Он поднял пистолет и прицелился в темное пятно на полотнище палатки. Передумал, приставил пистолет к своей голове. И стоял так, набираясь смелости, пока у него не затряслись руки.

Пуля насквозь прошила верх палатки. Он поднял глаза на дыру, которая взирала на него сверху. А когда увидел, как высоко поднялось солнце, выстрелил еще раз. Привлеченные этими выстрелами солдаты скоро вернутся. Набив мясом свои животы, они уничтожат деревню, обуянные жаждой крови.

Он должен сдержать данные обещания и не примет участия в этой заварухе.

Порывшись в груде дров, он вытащил припрятанное полено. Оно было гладкое, без задорин, с двумя сучками, за которые можно ухватиться. Он отвел полено как можно дальше, ударил и почувствовал, как разбились очки. Звук удара – глухой, тупой – удивил его. Он опустился на колени, довольный, но полный сожалений…

Когда аромат апельсиновых цветов развеялся, Донмин вскочил.

– Куда вы отправились, когда закончилась война? – спросил он. – У вас есть семья? – Толстяк всегда считал лейтенанта героем, который спас им жизнь с огромным риском для себя.

Шаманка склонила голову набок. Лейтенант Ли погиб в пещере. Он до сих пор ждал, когда ему устроят достойные похороны, но эта правда для них не предназначалась. Женщина резко отвернулась и снова закружилась, волоча за собой ленту.

Доктор Мун ткнул пальцем в друга:

– Эй, ты рассказал ей про лейтенанта?

Донмин печально покачал головой:

– Вероятно, ему не захотелось общаться. Вместо этого мне следовало поблагодарить его.

Когда причитания стали громче, ударили тарелки, напугав мужчин и заставив их вздрогнуть. Барабанная дробь сотрясала пол, плясунья топала ногами, размахивая вокруг себя лентой. Снова остановившись перед доктором Муном, шаманка протянула к нему руки и, взъерошив ему волосы, ухватила за нос, как обычно делал его отец.

– Вы так долго ждали, – хрипло проговорила женщина. – Ваш отец ужасно сожалеет, что так и не вернулся домой.

Когда отец Гончжу возвращался из Сеула, его остановили на границе и обвинили в том, что он шпион. Военные расколотили все дыни в его повозке и, хотя ничего не нашли, отказались ему верить. Он не кричал, когда они его избивали, но разрыдался, когда высыпали на землю муку.

Может, им не понравилось его лицо. Может, ему просто не повезло. Он оказался единственным, кого задержали, тогда как остальных отпустили по домам. Он сжал руку своему соседу и попросил его передать весточку родным: «Пожалуйста, скажите моей жене, чтобы она забрала сына и уехала на юг, к сестре. Я приеду к ним как только смогу».

Увидев пустой мешок, мать Гончжу заголосила. Пронзительный вопль перешел в утробный стон. Когда у нее вышел весь воздух, она упала в обморок.

Солдаты повели связанного, с кляпом во рту отца Гончжу в лес. Когда они подняли стволы, чтобы сделать выстрел, неожиданно поступил новый приказ. В северных горах обрушился туннель, и для рытья нового требовалось много рабочих рук.

Отец Гончжу копал целыми днями, которые незаметно превратились в годы. Он копал до тех пор, пока спина его не сгорбилась, а волосы не поседели. Он так долго смотрел на лопату, что уже не видел дальше ее лезвия. Днем он копал под землей, в темноте, а по ночам ему снился свет.

Сон неизменно был один и тот же: туннель, который он рыл, вел домой, к жене и сыну. Мужчина бросал лопату, выходил на поверхность земли и приближался к своей ферме. Там, у ворот, его, как и всегда, поджидал сын. Его драгоценный сынок, даровитый мальчуган, который научился считать еще до того, как ему исполнилось два года. Жену мужчина заставал в огороде: она срывала стрелки зеленого лука. Он с поцелуем отдавал ей муку и говорил: «Это тебе, любимая».

Однажды ночью, через десять лет после ареста, отец Гончжу во сне поднялся с нар. Он уже собирался открыть дверь своего дома, и тут все погрузилось во тьму.

Его застрелил в спину охранник, решивший, что пленник пытается бежать.

Прекрасная шаманка отпустила доктора Муна, который только что рыдал в ее объятиях, как ребенок.

– Ваш отец нашел вашу мать, и они снова вместе, – заверила она.

– Мама… – Доктор Мун вытер нос. – Можно я и с ней поговорю?

Шаманка внезапно смутилась. Она уставилась в пол, не в силах поднять глаза на доктора Муна. Беспокойно потерла ладони и наконец кивнула.

Когда мать Гончжу увидела пустой мешок из-под муки, грудь ее будто разорвало на части. С этого мига сердце женщины превратилось в пустую оболочку, и все человеческое в ней умерло. Ее умоляли образумиться ради несчастного сына. Но ей было невыносимо смотреть на мальчика, так похожего на отца.

Ребенок никогда не жаловался на мать, которая, даже будучи рядом, всегда отсутствовала. Когда она доила корову, молоко переливалось через край ведра, когда варила суп, он выкипал, а кастрюли подгорали. Поскольку женщина больше не чувствовала голода, то часто забывала стряпать.

Чтобы выжить, мальчику пришлось перенять хитрости нищих. Он пил дождевую воду, обманывая пустой желудок, и жевал кору, притворяясь, что ест. Он узнал, кто из лавочников бросает лакомые кусочки собакам и сиротам. Ночью он закрывал глаза и притворялся спящим, давая матери возможность вволю наплакаться.

Мать терпела горе сколько могла, пока бомбардировки не приостановились. И если мир делал вид, будто война прекратилась, для этой женщины борьба так и не закончилась. Когда ее сын наконец стал юношей, она позволила себе сдаться. Несчастная несла дрова, ноги у нее подогнулись, и поленья рассыпались. Она неподвижно лежала на земле, пока кто-то не опустился возле нее на колени. Женщина открыла глаза, чтобы посмотреть, кто это, и у нее перехватило дыхание.

Это был ее любимый, который протягивал ей руку, чтобы отвести домой.

– Вашей матери очень стыдно. Она умоляет вас простить ее, – с грустным видом поведала прекрасная шаманка.

Комок, давно застрявший в горле у доктора Муна, исчез, позволив ему ответить:

– В те ужасные времена она делала все, что могла. Я обещаю каждый год проводить в честь обоих родителей надлежащий обряд.

Шаманка улыбнулась:

– Ваш отец просит дыню. Мать – лапшу.

Из глаз доктора Муна потоком хлынули слезы, которые он никогда не проливал в детстве, слезы, которые застревали у него в горле, мешая ему нормально говорить. Рядом рыдал Донмин, вспоминая, сколь горестной была юность его друга.

Шаманка возобновила ритуальный танец, притопывая ногами в такт глухому барабанному бою и тряся руками в такт ударам тарелок. Она завязала ленту узлами и встряхивала этот клубок мертвецов.

Порыв ветра распахнул дверь, подхватив знамена над алтарем. Кончики сигарет и благовоний светились красными огоньками, по комнате плыл дым. В ушах у шаманки раздавался шепот всех ее бабушек – жуткий хор вздохов. Ее ласкали невидимые руки, а она осторожно распутывала узел душ, цеплявшихся за доктора Муна, как репьи.

Зазор между мирами тонок, как тень, и краток, как вздох; его трудно преодолеть, не умерев. Пересекать это пространство могут только медиумы и провидцы, но ощущать его способны даже самые невосприимчивые души: это озноб, бегущий по спине, и интуиция; хорошие сны и ночные кошмары; предчувствия; дежавю; случайные совпадения.

Быть одержимым – все равно что быть любимым: кто-то должен желать обнять тебя, кто-то должен ответить на объятие. Некоторые духи вселяются с добрыми намерениями, принося с собой все самое лучшее. Другие вламываются силой, как грабители, и настолько алчны, что опустошают своего хозяина. Потерянные души забредают случайно, как заплутавшие в лесу дети. Шаман же – тот, кто перемещается между мирами, – должен принимать всех.

Но есть границы, которые необходимо уважать, и протоколы, которым надо следовать. Ибо то, что происходит в мире духов, находит отражение в мире людей.

Прекрасная шаманка подняла ладонь, чтобы унять свидетельствующих призраков. Она пообещала, что если они потерпят еще немного, то наконец дождутся своей очереди.

Два старика внимательно взирали на шаманку, которая, опустив голову, стояла на коленях в центре комнаты. Она не двигалась, но, кажется, задыхалась от напряжения.

Доктор Мун прошептал другу:

– Всё? Закончилось?

Донмин, наблюдая за шаманкой, растерянно ответил:

– Не уверен. Просто жди.

Двое мужчин уже собирались встать, но тут шаманка поднялась и отряхнула юбки. Потом быстро подошла к доктору Муну, искривила губы в полуулыбке, уперла руки в бедра и, понизив голос до знакомого ему альта, произнесла:

– Помнишь мускатниковый лес, йобо?

– Чунчжа? – У доктора Муна задрожали губы. – Это и впрямь ты?

Донмин проворчал себе под нос:

– Ох и сильна эта ведьма, до чего же сильна. Даже сильнее моей матери.

34

Умирая, Чунчжа вспомнила, как вынырнула на поверхность с жемчужиной в ладони, а ее морской сон тянулся за нею шлейфом пузырьков. Как и предсказал морской царь, годы стали разматываться черно-белым полотнищем. Что будет в конце, Чунчжа не знала до того самого момента, как он наступил. Это была милость бога, понимавшего, что смертного, которому известно слишком много, всегда будет преследовать видение смерти.

Она сделала выбор в пользу выживания и всю войну провела в окружении военных. Шила форму для живых, в то время как Гончжу изучал трупы погибших. С воем воздушных сирен, прорезáвшим темноту, они съеживались в ожидании страшных звуков войны. Что раздастся на сей раз: пронзительный свист снарядов или глухой удар бомбы? Их детям никогда не придется узнать разницу между ними, поклялись молодые люди друг другу.

В Филадельфии они жили в доме в тюдоровском стиле, под сенью дубов и кизиловых деревьев. Водили машины, говорили по-английски, играли в гольф. Каждую осень Чунчжа и ее приятельницы из числа церковных прихожанок готовили кимчхи в тени пресвитерианской колокольни, пока их мужья практиковались в нанесении ударов по мячу. Когда женщины квасили капусту с красной пастой, глаза у них щипало от слез. Что заставляло их шмыгать носом: острый перец или болезненные воспоминания обо всех тех женщинах, которые когда-то учили их отмеривать продукты на глазок?

Весной Чунчжа сажала провезенные контрабандой семена зеленого лука, бобов мунг, перца чили, ккеннипа, огурцов, которыми летом кормила свою семью. Она постепенно приучилась каждую неделю есть мясо, но ее рот всегда тосковал по морю, мечтая о скользких водорослях, шершавых анчоусах, плотных кальмарах.

Работа по выживанию в настоящем не оставляла времени на оплакивание прошлого. Но грохот войны постепенно отдалялся, и Чунчжа начала вспоминать то, что, как ей казалось, давно забыто. Иногда в сухом шорохе опавших листьев ей слышались голоса. Промелькнувший черный дрозд заставлял ее дважды оглядываться. Всякий раз, когда с неба падала первая снежинка, сердце женщины будто распахивалось настежь.

Боги матери и бабушки подвели ее, но она все равно упорно стояла на своем. Чунчжа привезла с собой в новый мир унаследованные ею убеждения, корейское стремление верить. Ее вера являлась отнюдь не только культурным обычаем, но и практичной привычкой. Зачем делать все ставки на бренный мир, когда защиту может предложить и божество? Перед лицом слишком короткой жизни и бесконечной смерти стоит, пожалуй, попытаться повысить свои шансы.

Со своего наблюдательного пункта за пределами мира Чунчжа следила за прекрасной шаманкой, кружившейся с приветственно раскинутыми руками. Это обещание земных объятий, подтверждение того, что ее жизнь имела значение, волновало ее. Эта двойная спираль – она и шаманка – образовала мост между небом и землей. Вращаясь в вихре, Чунчжа ощутила головокружение, вспомнив, что, сколько бы раз жизнь ни закончилась, она будет начинаться вновь и вновь.

Чунчжа, Гончжу и Донмин добрались до мускатникового леса в опасную вечернюю пору, когда охранявшие деревья ядовитые змеи проснулись и выползли на охоту. Чунчжа вознесла мольбу змеиному богу, чтобы тот проложил для них безопасный путь. Троица на цыпочках прокралась мимо предупреждающих знаков в чащу из гигантских стволов.

В кольце стройных молодых деревьев, где не было сонных змей, они нашли клочок сухой земли. Все трое были так голодны, что набросились на орехи, выковырянные из-под снега. Странный лекарственный привкус вызывал головокружение, отвлекая от боли в животе.

Девушка прислушивалась к шелесту ветвей на ветру. Гончжу и Донмин, хихикая, отплясывали дурацкий танец, пока не рухнули без сил. Когда лес затянул свою причудливую колыбельную, все трое привалились к стволам и закрыли глаза.

Проснувшись, Чунчжа обнаружила, что рядом с ней спит Гончжу. Над головой у нее тихо шептались деревья. Она прикоснулась к щеке юноши, чтобы убедиться, что это не сон. Он что-то пробормотал, и по его щеке скатилась слеза. Девушка поймала блестящую теплую каплю кончиком пальца и слизнула ее языком.

У любви, вспомнилось ей, вкус чего-то необходимого, как у соли.

Пока трое молодых людей спали в лесу, лунный свет пробирался по горным расселинам, будя змей в норах. Эти твари скользили вокруг спящих тел, сверкая раздвоенными языками. В морозном воздухе змеи не учуяли запаха добычи и уползли обратно в норы, где, свернувшись клубками, снова погрузились в сон.

Барабанный бой смолк. Плясунья перестала танцевать. Кут начался и закончился, двери во все миры захлопнулись. Благовония, свечи и сигареты превратились в пепел, дым выплыл из комнаты. Пищу с алтаря разделили между собой живые, поминая мертвых.

Со своего воздушного поста за пределами мира Чунчжа наблюдала за людьми внизу. Глаза ее мужа были красны от слез, но лицо его излучало спокойствие. Шаманки и монах на прощание поклонились двоим друзьям, и те уехали.

Их маленькая серая машина, похожая на жука, поползла к серебристому морю. Там, у кромки воды, она остановилась, и двое мужчин вышли. Их фигуры находились так далеко, что Чунчжа не могла разглядеть, как они, закатав штанины, ступают босыми ногами по песку. Она не видела, как ветер отбросил волосы с лица ее мужа, когда тот протянул руки к морю, ожидая прикосновения волны.

Чунчжа перенесла внимание на шаманок, у которых оставалось еще много работы. Пока монах собирал инструменты, они разложили еду с алтаря по пластиковым контейнерам. Затем вчетвером погрузили всё в белый минивэн, сели сами и пристегнули ремни.

Минивэн подъехал к горному перевалу по дороге, которая некогда, до того, как ее заасфальтировали японцы, была старинной тропой. Хотя дорога с годами изменилась, окружающий лес, раскинувший ветви, точно руки, показался Чунчже таким же, как прежде. Минивэн свернул на гравийную дорогу, которая сменилась разъезженным проселком. Машина ехала вперед, подпрыгивая на ухабах, пока путь ей не преградил валун.

Шаманка-барабанщица заглушила двигатель и посмотрела на шаманку-певицу. Та кивнула. Прекрасная шаманка и монах устремили взгляды вверх, на небо над деревьями.

Шаманки-помощницы достали из машины барабан и тарелки. Прекрасная шаманка и монах несли благовония и приношения. Перешагивая через ветки и мелкие камни, четверка углубилась в лес, где воздух был прохладен и неподвижен. На прогалине, на которую они вышли, земля уходила под уклон, образуя глубокую впадину. Через осевшее преддверие шаманки и монах пробрались к скрытому входу в пещеру. Положив церемониальные принадлежности на землю, они стали убирать упавшие ветки и листву.

Это уединенное место притягивало к себе Чунчжу, умоляя избавить его от печали. Она увидела, как монах встал на колени и с плачем начал разрывать крошащуюся землю, которая испускала сладковатый запах и пачкала ему руки. Еще много потерянных душ в недрах горы ждали, когда их отыщут.

С первым же ударом барабана из зелени вырвалась черная стая и начала подниматься по спирали высоко в синеву.

«Ва, ва, ва…»

– У вас остались спички? – спросил Суволь.

Темнота словно проникала в самое его нутро, добираясь до костей. Юноша прижал руки к груди, пытаясь остановить кровь. Он не мог унять дрожь. Здесь, под землей, было так холодно…

Лейтенант Ли не ответил. Он приберегал последнюю спичку для связки самодельной взрывчатки. Бомба, скорее всего, не взорвется и выкурит их прямо в лапы преследователей. Если она произведет достаточно шума, некоторым из этих людей, возможно, удастся сбежать. Лишь бы только туннель не обрушился и не похоронил всех заживо.

Снаружи лаяли собаки и кричали солдаты:

– Беглецы близко! Оружие на изготовку!

Захныкал ребенок. Одна из женщин обратилась к лейтенанту Ли:

– Спасибо вам, господин, за попытку спасти нас.

Старуха забормотала молитву.

К лейтенанту Ли подполз мужчина.

– Бросьте нас, господин, – прошептал он. – Скажите им, что мы держали вас в заложниках. Бегите, пока еще можно, чтобы помочь другим.

Лейтенант Ли подумал о матери, которая отправила его на Чеджудо ради безопасности. Война, предупреждала она, это демон, который попытается его поглотить. «Живи как мужчина или умри как мужчина, но не поддавайся искушению выжить как ничтожество». Если он сбежит и пожертвует этими людьми, то никогда не сможет смотреть ей в глаза.

Лейтенант зажег спичку. Он увидел смертельно бледное лицо Суволя. Смирившихся мужчин. Страдающую мать. Молящуюся бабушку. Молчащего ребенка. И себя.

Лейтенант разрыдался; спичка погасла. Но в темноте вспыхнул другой огонек. Суволь держал в руке маленькую зажигалку. Лейтенант обхватил дрожащие пальцы юноши своими ладонями.

Пламя нежным поцелуем коснулось фитиля.

Гора укачивала юношу, втягивая его в свои недра, и тело его, прижимаясь к ней, расслаблялось. Чтобы убаюкать его, гора напевала колыбельную, журча водой по камням. Когда дух юноши пустился в странствие, гора оплакала его, призвав дожди и ветра.

Плоть юноши опутывали корни деревьев, по стволам его костей ползали насекомые. Его мысли превращались в пар, выпадая росой на траве над ним.

Когда гора начала вибрировать от барабанного боя и песен, уши юноши, прислушиваясь, зашевелились. В воздухе разлился восхитительный аромат, и его нос принюхался. А когда вслед за голодным желудком, жаждавшим прервать долгий пост, стал искать пищу язык, то рот сразу же наполнился слюной.

Юноша потянулся. Каждая кость, сухожилие и мышца ликовали, радуясь воссоединению.

Его упрямые глаза, которые закрылись первыми, открылись последними. Он уставился на ластившегося к нему бело-рыжего пса. Рядом с ним стояли на коленях мать и отец, одетые в праздничные наряды. Младшая сестренка, смеясь, потянула его с земли. Наконец-то она нашла, где он прячется! Мать и отец обнимали его, стряхивая землю с его волос и одежды. Девочка вскарабкалась ему на спину.

Когда они приблизились к роскошному пиршественному столу, перед юношей предстали его дяди, тети, двоюродные братья и сестры, угощавшиеся обильными яствами с блюд. Дедушка чистил мандарины для детей, окруживших его, будто птенцы.

Кислая сладость – несовместимое сочетание, ощутить которое могут только живые. С каждым съеденным куском юноша вспоминал все больше забытых ощущений. Гнев – острый. Сожаление – горькое. Любовь бывает соленой и сладкой одновременно.

Наевшись досыта, юноша решил поискать остальные свои человеческие желания, разбросанные по горе подобно листьям. Он вернулся в лес, где нашел свою тайную тропу.

По этой тропе кто-то уже прошел до него.

Женщина лежала, свернувшись клубочком, на дне океана. Волны повиновались ритму, пульс набухал и сжимался вместе с луной и звездами. Ее омывали течения – ласки морского бога.

Солнце пробило темную толщу воды своими лучами, пробудив женщину от сна. Она поплыла наверх, следуя за лучами. За ней звездной пылью устремились сверкающие пузырьки.

Она ступила на берег, окутанная водяной вуалью. Подняла лицо к небесам и поклонилась. Потом двинулась вперед. Земля поднималась навстречу каждому ее шагу. Почва уплотнялась, и каждый камешек вставал на свое место, образуя тропу, которая, петляя, поднималась к горе.

Пока женщина шла, волосы ее становились все длиннее. Локоны окутали плечи, ссутулившиеся от постоянного вдевания нитки в иголку; побежали по грудям, обвисшим от выкармливания детей; заструились по впалому животу и закрыли морщинистые колени.

Когда от жажды у женщины пересыхало в горле, начинал бить родник. Когда от голода у нее сводило живот, с ветвей свешивались плоды.

Утоляя жажду, женщина вспомнила, кто она. Утоляя голод, вспомнила жизни, которые прожила раньше, и жизни, которые ей еще предстояли, – все они вырастали из вечносущего момента, который был теперь и всегда. Она вспомнила все те времена, когда проделывала этот путь между богиней и богом.

Когда путь закончился, женщина опустилась на колени, сжала руки и закрыла глаза. Пока она молилась, волосы ее вились и перекручивались, продолжая расти. Пряди проникали в почву, становясь корнями, которые искали помощи и находили ее, уходя вглубь. Вверх по волосам женщины заструилась блестящая живица, превращая белое в черное. Ее кожа вновь стала сияющей, плоть упругой, кости крепкими.

Гора имела в запасе еще много даров, она пустила виноградные лозы, которые оплели тело женщины. Развернувшиеся листья одели ее, ветви деревьев простерлись над нею, создавая тень. Зеленые лианы обвивались вокруг коленопреклоненной женщины, ожидая окончания ее молитвы.

Когда юноша вышел на поляну, девушка подняла голову. Ее руки замерли в воздухе. Рядом с ней стояла корзина, доверху наполненная папоротниками.

Вот секрет: мертвым тоже снятся сны. Совсем как живым.

Еще одна, последняя, история

Десять тысяч лет назад боги сотворили небеса, землю и все, что между ними. По суше ходили и в океанах плавали великаны, а в воздухе летали драконы, извергая из пастей огонь и воду.

Однажды ночью царь морей поднялся из пучины, чтобы полюбоваться молодыми звездами. Среди мерцающих светил резвилась молодая драконица, столь прекрасная, что царь морей пожелал обладать ею. Он воздвиг стену воды, которая поднялась к небесам, поймала божественную тварь в ловушку и низвергла в океанские глубины, где ее пламя погасло.

Разгневанная на морского царя, который посмел лишить ее крыльев, драконица поплыла по океану. Она встала на свои новые ноги и вытянулась во весь гигантский рост. Она распростерла руки и погрузила их в воду, чтобы зачерпнуть песок со дна моря. Из семи огромных пригоршней песка она создала остров Чеджудо. Закончив работу, драконица легла. Она вытянулась во весь рост и устремила взгляд на небо, вспоминая свои полеты среди звезд.

Когда драконица умерла, пятьсот ее сыновей поклялись, что никогда и никому не позволят нарушить покой матери. Они охраняли ее тело и тысячу лет оплакивали его, и слезы их превращались в камни. До сих пор каждый раз, когда дуют ветры, можно услышать их плач.

Благодарности

Первый черновик этого романа был завершен в 2018 году, в год семидесятилетия Инцидента 3 апреля [9] – трагической расправы, о которой упоминается в данном произведении. 1948 год оказался годом потрясений, подобно другому году Крысы, 2020‑му, когда была опубликована эта книга.

Чтобы соткать такую историю, требуется очень много времени. Прежде всего благодарю учителей, которые научили мои руки: доктора Люси Чу, профессора Сильвию Заремба и Мэри Элис Файт из школы Колумбус, штат Огайо; профессора Филиппа Фишера из Гарварда; Люси Брок-Бройдо; профессора Фредерика Круза из Калифорнийского университета в Беркли.

За помощь в том, что касается корейской темы, выражаю признательность прототипу Ким Донмина из Чеджу; шаманке Ли Ёнсок из Чеджу; паксе Хён Ильпэ из Калифорнийского университета в Санта-Барбаре; адвокату Дженнифер Сон из Бельвью; прототипу Гончжи комо [10] Мэри Ли из Лос-Анджелеса.

На острове Чеджудо я обязана Центру пожилых людей Чеджудоской фольклорной деревни Сонып (особенно Ким Чаноку, который был полицейским в Мосыльпхо во время Инцидента 3 апреля, и Чжо Инхону, который пел песни своего детства); Мемориальному парку мира 3 апреля (особенно Сон Мёнги); Чеджудоской фольклорной деревне Сонып; Музею фольклора и естественной истории Чеджудо; Национальному музею Чеджудо; Музею чеджудоских хэнё.

Хэнё с крошечного острова Капхадо давали мне прямолинейные ответы и делились своим уловом. На материке подлинной сокровищницей военного быта и пропаганды является Военный мемориал в Сеуле. За медицинскую информацию благодарю доктора Ральфа Росси из Сиэтла и доктора Ха Чонвона из Сеула.

Заслуга принадлежит всем; вина лежит на мне.

Я должна поблагодарить родных и друзей, в порядке их появления в моей жизни: Буми, Дженни и Арлин; Нелли Ким; Нину Ли; Дуайта Хаффмана; Кэтлин Балджер Уэбб; Ари Джаффа и Лену Верховскую; Тайрона Хейза и Кэтрин Ким; Джейн По; Брэда Беренса; Маргарет Стьюд Майкл; Холли Ким; Эмили Байяржон Рассин; Эдвина Карри, Тару Ян, Бробсона Лутца и Джерри Джумонвилл; Дэвида Алмквиста, Мариту Алмквист и Брукса Уитни Алмквиста; Чьюи; Марту Брокенбро; Венди Миник Хейпт, Лесли Франклина и Дивью Кришнан; Мэри Ингрэм и Рут Дики; Энн Калик; Дэниела Мочери; Донмей и Роберта Пэнов.

Двоих мужчин, которые дали моим словам шанс быть услышанными: Дэвида Брюстера из Сиэтла и Джима Амосса из Нового Орлеана.

Двух женщин, которые верили, что эта история, даже будучи гадким утенком, выстрелит: Дженни Чен из Alcove Books, поистине прекрасную шаманку, и Прию Дорасвами из Lotus Lane Literary с ее провидческим взглядом.

Спасибо всем вам за то, что составляете мне компанию.

Пусть эта книга послужит своего рода чжесой моим родителям – Хан Сонхаку (1937–2014) и Ким Ёнги (1940–2012). Пусть их могилы далеко, в Америке, но я знаю, куда ушли их души.

Глоссарий корейских слов, встречающихся в тексте

Айгу – ой, ах (выражение досады или испуга).

Ачжумма – тетушка (обращение к женщине, старшей по возрасту).

Йобо – дорогой, дорогая (ласковое обращение супругов друг к другу).

Касин – домашний дух, семейное божество.

Квисины – призраки или духи.

Кесекки – ублюдок, сукин сын.

Кимпаб – корейские суши: рулет с завернутым в морские водоросли рисом с добавлением мяса и (или) овощей.

Ккеннип – зубчатые листья периллы, обладающие слегка вяжущим островатым вкусом.

Косари – побеги папоротника-орляка.

Кумихо – волшебная лиса с девятью хвостами, которая превращается в прекрасную женщину, чтобы заманивать мужчин в ловушку.

Кут – обряды, проводимые шаманами с различными целями, часто – для общения с покойными родственниками.

Макколли – рисовая брага молочно-белого цвета.

Мангон – налобная повязка, которую носят юноши и мужчины.

Нуна – обращение младшего брата к старшей сестре.

Олле – старые дороги и тропинки, некогда существовавшие на Чеджудо. Некоторые прибрежные олле были отремонтированы и ныне служат туристскими тропами.

Омичжа – корейское название целебных ягод лимонника китайского, которым присущи все пять вкусов одновременно: соленый, сладкий, кислый, острый, горький.

Омма – мама.

Омман – мама, мамочка (на диалекте чеджу).

Охрабан – обращение младшей сестры к старшему брату (на диалекте чеджу).

Пакса – ученый.

Пансатхап – пирамидальное каменное сооружение охранительного значения, типичное для Чеджудо.

Панчхан – корейские закуски, подаваемые в качестве гарнира к рису.

Пиндэттоки – корейские толстые блинчики (лепешки) с овощной начинкой.

Пультхок – сооружение в виде круглой каменной стены, внутри которого у расположенного в центре костра обогреваются хэнё.

Симчхон – героиня известной корейской сказки о дочерней преданности, обедневшая девушка, которую принесли в жертву морскому царю, в результате чего она стала королевой и вернула своему слепому отцу зрение.

Соллани (солани) – деликатесная разновидность морской рыбы кафельник, или амадай (на диалекте чеджу; у жителей материковой Кореи – окдом).

Сочжу – похожий на водку спиртной напиток, настолько популярный у корейцев, что по объему он является самым употребляемым алкоголем в мире.

Сумбисори – свистящий выдох, который производят хэнё, выныривая на поверхность моря, перед вдохом.

Сундэ – корейская свиная колбаса.

Сыним – корейское обращение к буддийскому монаху.

Тольдам – сложенные из черной вулканической породы каменные стены на Чеджудо.

Тольхарыбаны («каменные деды») – каменные статуи предков, некогда охранявшие входы в традиционные деревни, ныне – популярнейшая туристическая достопримечательность Чеджудо.

Тольчу – используемый хэнё каменный якорь (грузило) для сеток и поплавков из выдолбленных тыкв.

Тотчебби – злой дух, демон (на диалекте чеджу; у жителей материковой Кореи – токкэби).

Халласан (Халла) – гора в центре острова Чеджудо, самая высокая горная вершина Южной Кореи (ок. 1950 м).

Хальман – бабушка (на диалекте чеджу; у жителей материковой Кореи – хальмани).

Ханбок – традиционный корейский костюм: расходящаяся юбка с завышенной талией и укороченная кофта.

Хангыль – корейское фонетическое письмо, созданное в XV веке королем Сечжоном Великим.

Хвиндуни – пренебрежительное прозвище белых людей.

Хэнё – ныряльщицы, добывающие водоросли и моллюсков в прибрежных водах Чеджудо; когда-то являлись экономической опорой благосостояния острова, однако ныне их количество резко сократилось.

Чвенчжан – остро-соленая паста из ферментированной сои, напоминающая японское мисо; одна из основных, наряду с соевым соусом (чанчжан) и пастой из перца чили (кочхучжан), приправ, используемых в корейской кухне.

Чжеса – поминальный обряд.

Чжук – рисовая каша.

Чон – уникальное корейское понятие, обозначающее душевную взаимосвязь между людьми и ответственность перед обществом.

Ым-ян – корейский вариант инь-ян. Ым обычно ассоциируется с женским началом, а ян – с мужским.

Янбаны (янбань) – корейское дворянство.

Примечания

1

Здесь и далее корейские слова см. в «Глоссарии корейских слов, встречающихся в тексте», который помещен в конце книги. – Прим. перев.

2

Здесь англо-американским термином «констебль» именуется нижний чин корейской полиции.

3

Имеются в виду войска, отправленные на остров первым корейским президентом (с 24 июля 1948 года) Ли Сынманом (1875–1965), исповедовавшим националистическую идеологию.

4

Подразумеваются японские оккупанты, хозяйничавшие в стране в тот период, когда Корея входила в состав Японской империи (1910–1945).

5

Имеется в виду суп с собачатиной – посинтхан.

6

Хирохито (1901–1989) – император Японии в 1926–1989 годах.

7

То есть «хэлло» (корейцы произносят «л» как нечто среднее между «л» и «р»).

8

В китайской мифологии Ткачиха – это Вега, Пастух – Альтаир.

9

Инцидент 3 апреля 1948 года – начало восстания на Чеджудо, события которого легли в основу этого романа.

10

Комо (кор.) – тетя (сестра отца).

Content

Суми Хан
Сирена морских глубин

Часть первая

Часть вторая

Благодарности

Глоссарий корейских слов, встречающихся в тексте

Примечания