Алессандро Пиперно

Кто виноват

Моим родителям

Где суд, там и неправда.

Лев Толстой

Alessandro Piperno

Di chi è la colpa

Перевод с итальянского

Анны Ямпольской

© 2021 Mondadori Libri S.p.A., Milano

© А. Ямпольская, перевод на русский язык, 2024

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2024

© ООО “Издательство ACT”, 2024

Издательство CORPUS ®

Умереть – как глотнуть кофе

1

А что же остальные? О, остальные просто украшали картинку – как кактусы в вестернах.

Я же, будучи послушным зверьком, не знавшим, что, помимо клетки, где он провел всю жизнь, существуют иные миры, даже не подозревал о том, что вселенная не сводится ко мне, ему, ей и ставшим родными прутьям, из-за которых мое заключение казалось вечным, а при взгляде на открывающиеся вокруг пейзажи щемило сердце.

Незыблемость этой исконной самодостаточности подорвала школа: к моему огромному удивлению, в жизни даже самых несуразных одноклассников было полным-полно дедушек, бабушек, братьев, сестер и мечтательных кузин.

Тогда-то и закралось сомнение в преимуществе нашей сугубо отдельной жизни, я стал задаваться неудобными вопросами вроде: а куда все делись? что же с ними приключилось?

Судя по рассказам родителей – вернее, судя по тому, что родители старались об этом не говорить, – наш род вымер миллионы лет тому назад. Что прежде всего объясняло, почему отец отбирал воспоминания о собственном детстве с осторожностью палеонтолога, берущего в руки доисторическое ископаемое, и почему мама вела себя так, будто у нее и вовсе не было детства, прошлого, собственной истории.

Человек – общественное животное. Так говорил Аристотель. Ipse dixit[1]. Наверное, он прав, но, попадись ему такие родители, как мне, у него бы язык не повернулся сказать подобное! При этом, будучи человеком негибким и педантичным, он бы точно не применил слащавое определение “домашнее гнездо” к норе, где я вырос: сколько бы я ни старался, мне вспоминается не соломенный тюфяк, на котором так сладко дремать, и не гамак, лежа в котором приятно любоваться закатом, а разобранная постель – мрачная пещера, готовая тебя поглотить. Разве не там, под одеялом, в полной темноте, рождаются истории? Что ж, и эта история, хотя она меня уже почти не касается, не станет исключением.

2

Я был еще не оперившимся птенцом, когда однажды, увидев лежащего в постели отца, со страхом подумал: он испустил дух. Эта мысль вряд ли бы посетила меня, не последуй ночь, когда он решил умереть, за днем, когда он объяснил мне, что значить жить.

От того утра у меня остались смутные и малоприятные воспоминания. Началось оно хуже некуда, под знаком презренного чувства, заглушить которое неспособно даже самое безмятежное и полное довольства существование, – чувства страха. Раз уж я разоткровенничался, честно признаюсь: согласно царящим среди детей жестоким законам, я был образцовым хлюпиком.

Последние месяцы мои слабые нервы оказались игрушкой в руках мучителя, замещавшего нашего наставника. Единственное мастерство, коим овладел сей педагог, особенно если сравнивать его с любезным предшественником, – это лупить школяра по затылку костяшками пальцев, нанося прицельно точные удары так, что у того до вечера горела голова, а гордость была посрамлена до скончания дней.

Некоторое время, повинуясь свойственному трусам желанию не высовываться (казалось, новый учитель охотнее карает проказников), я обманывался, полагая, что, если буду тише воды ниже травы, бояться мне нечего. Увы, со временем я осознал, что кулак учителя карал без разбора (разве что повинуясь педерастической тяге к мальчишеским затылкам), более того – выискивал новых невинных жертв, чтобы с ними расправиться. Словом, наказание было делом времени: раньше или позже, не вернись прежний наставник, его заместитель должен был найти способ надо мной поглумиться. Я ожидал чего угодно, кроме того, что сам подарю ему удобный предлог, когда уже чувствовал себя в безопасности.

Однажды в субботу, выйдя из школы и заметив мамин “рено-5” горчичного цвета, при виде которого сердце наполнилось покоем, я зачем-то решил толкнуть Деметрио Веларди – не ожидавший подобного одноклассник упал и ободрал коленку. “Ты что, псих?” – крикнул он, привлекая всеобщее внимание.

Лишь тогда я осознал, что наш педагог бесстрастно наблюдал за моей бравадой. Поскольку неблагоразумие воистину безгранично, я бросил на него взгляд, который столь злопамятный тип наверняка истолковал наихудшим образом. Я увидел, как карающая длань сжалась в кулак (по крайней мере, мне так показалось), губы что-то прошептали (в этом сомнения не было), в глазах появилось нетерпение человека, вынужденного ждать целые выходные, чтобы добиться удовлетворения.

Какая насмешка судьбы, если учесть, что прежний учитель должен был выйти во вторник, что означало закат кровавого режима и восстановление демократии и незыблемости права. С таким настроением начались самые мрачные выходные моего детства.

Может показаться странным, что я так и не поведал родителям о том, какая опасность грозила их отпрыску. Но нужно учесть, что ничего не произошло – по крайней мере пока что: наберись я смелости и честно все расскажи, я бы все равно не привел факты, если не относить к таковым домыслы и одолевавшие меня предчувствия. С другой стороны, мои папа и мама отнюдь не были типичными тревожными родителями, стремящимися поддерживать с чадом диалог на равных, я же был классическим хлюпиком – замкнутым и, если и не привыкшим врать, безнадежно склонным недоговаривать.

Словом, пребывая в отчаянии, я задумался, не пора ли покончить с глупыми недомолвками и рассказать все как есть. Конечно, я не ожидал, что родители вмешаются. Достаточно было оставить меня дома. Не навсегда – всего на денек, в тот кошмарный понедельник. С утра вторника – никаких пропусков, железно. Никогда и ни за что. Это слишком? Видимо, да, потому что мне даже не позволили толком все объяснить.

Воскресенье я провел, обдумывая полузаконные способы как-то выкрутиться: от манипуляций с градусником до настоящего бегства. Жаль, что я был не мастак на хитрости и демонстративные поступки – не из-за несвойственного моему возрасту стремления вести себя безупречно, а из-за уверенности, которая осталась со мной на всю жизнь, что мир использует любую удобную возможность вывести меня на чистую воду. В общем, я бесконечно пережевывал эту мысль и пришел к единственному выводу: у меня не было гениального запасного плана, который спас бы от неизбежной судьбы. Воскресный вечер я провел, как осужденный на смерть проводит последние часы перед казнью: не отрывая глаз от коридора, по которому его поведут на эшафот.

Лишь в понедельник утром инстинкт самосохранения проснулся, вылившись в непонятный дерзкий каприз: нет, в школу я не пойду, сегодня – нет, ни за что!

Мама впервые столкнулась с таким потоком возражений. Будучи человеком сообразительным и рассудительным, она потребовала от меня объяснений – единственного, чего я дать не мог, – выслушав которые была готова допустить, что удовлетворит мой пока что необъяснимый каприз. Небесам известно, как я мечтал подарить ей желаемое, но некая высшая сила, скрытная и преступная, велела не раскрывать рта. С одной стороны, я не знал, с чего начать, с другой – живо воображал, что ожидающее меня за злодейство наказание окажется куда суровее, чем обычно, дабы послужить мне уроком. Оставалось сдаться безо всяких условий: я пойду в школу и понесу заслуженную кару. Чем больше я об этом раздумывал, тем больше убеждался в собственной виновности.

Я уже стоял на лестничной клетке, у лифта – руки и коленки тряслись, живот скрутило, – когда отец решил, что пора вмешаться.

– Слушай, давай сегодня я сам, – сказал он, будто ничего не произошло.

– Ты о чем? – с подозрением спросила она.

– Отвезу его в школу.

– Прости, но разве тебя не ждут в Чивитавеккье?

– Подождут. Это ведь не займет много времени? Мне нетрудно. Заскочим в бар, он немного успокоится, мы поговорим как мужчина с мужчиной, а потом сразу в школу. Давай, так и ты успокоишься, всем станет лучше.

Я любил, когда он провожал меня в школу. Вечером добиться от него обещания сделать это было нетрудно, заставить сдержать слово утром – куда труднее. Полагаю, все дело в заведенной с юности привычке сидеть допоздна и, раз уж не спишь, позволять себе выпить лишнего. Эти “грешки” не только приводили к тому, что ему было тяжело вставать по утрам, но и подрывали сыновнее доверие.

Признаюсь, я обожал кататься с ним по городу. Главным образом потому, что в подобных редчайших случаях он всегда излучал беззаботность и жизнелюбие. Первым делом он вставлял в магнитофон кассету с хитами своей юности. Затем мы заглядывали в какой-нибудь живописный бар, притаившийся в переулках Трастевере, – нечто среднее между кафе-молочной и булочной, символ уходящего Рима, где с рассвета выпекали такие ароматные и румяные булочки, что запах разносился по всему кварталу и за его пределами, будто намекая прохожим: нет ничего слаще утра.

И все же, зная, сколько удовольствий меня ожидает, я был уверен, что на сей раз они не окажут обычного благотворного воздействия – по крайней мере, не в такой степени, чтобы заставить меня выбросить из головы крутившуюся в ней мысль, которая повергала в отчаянье.

Однако, вопреки обещаниям, отец не стал вести со мной задушевные беседы, устраивать музыкальные паузы и вообще как-либо утешать. Он направился прямо к цели, неумолимый, как смертный приговор, в исполнении которого собрался участвовать. Но в сотне метров от школы, на светофоре, повернулся ко мне и с серьезным видом сказал:

– Знаешь что? Сегодня мне неохота работать. А тебе охота? Да ну? Черт, ты хуже своей матери: настоящий стахановец.

На сердце было так тяжело, что я еле дышал. Вконец обессилев, я почти не вслушивался в его слова. Да если бы и вслушивался, вряд ли что-нибудь понял.

– Я серьезно, – продолжил он, включив первую скорость и медленно трогаясь. – Денек-то какой! Надо запретить работать в такие дни.

Он остановился в проезде перед школой и заглушил мотор. В этот час, как и в наши дни и как заведено испокон веков, целая армия шустрых сопляков и целый отряд запыхавшихся родителей, толкаясь, штурмовали тесные и мрачные школьные дворы: одни кричали, другие поджимали губы, одни бежали, другие еле плелись, одни улыбались, другие кривились. Вскоре двор опустеет, повиснет тишина, но след былого хаоса будет витать в воздухе, словно бессмертный дух.

– Что скажешь?

– Что я должен сказать?

– Ну не знаю, я спросил, охота ли тебе сегодня работать.

Как было не взглянуть на него с подозрением? Что это? Шутка? Или он издевался? Меня поражало, с какой серьезностью отец требовал ответа, которого не стоило ожидать – по крайней мере, от ребенка. Все сильнее смущаясь, я медленно, но решительно помотал головой: что за вопросы! Если моя работа – ходить в школу, то нет, сегодня мне работать не хочется. Не дав мне времени пораскинуть мозгами, отец завел машину и, как обычно ударив по газам, умчался, оставив мой кошмар позади.

Когда получаешь нежданную награду, о которой еще за мгновение до этого не мог и мечтать, поначалу не верится – особенно если это связано с внезапным и непонятным решением взрослого. Я еще не смел радоваться нечаянной выгоде, которая вытекала из происходившего на моих глазах чуда, словно не веря в него до конца. Поэтому, прежде чем позволить себе испытать облегчение и эйфорию, я дождался, пока за окном возникнет совсем другой пейзаж, отец заведет Three Steps to Heaven Эдди Кокрана и, сдержав слово, предоставит мне неопровержимое доказательство того, что я спасен:

– Не волнуйся, цыпа, я сам потолкую со старушкой. Что-нибудь придумаем.

Стояло декабрьское утро, какие бывают только в наших широтах, в нашей умеренной дольке земного шара: хотя ждущее у дверей Рождество требует (в том числа от климата) большей сдержанности, воздух по-прежнему теплый, насыщенный ароматами; свет окутывает тебя, и кажется, будто угасающая осень, которую торопит ее мрачная сестрица-зима, в последнее мгновение проявляет трогательную щедрость.

Город остался позади, перед нами расстилалось извилистое, обрамленное деревьями, относительно свободное для буднего дня шоссе. Наконец вдали возникла сверкающая серебром полоска моря.

Я бы покривил душой, если бы сейчас, ударившись в сентиментальные воспоминания, сказал, что мне нравилось ездить на море. Вовсе нет. В отличие от большинства сверстников я не был создан для жизни на пляже, хотя и не желал себе в этом признаваться. От отца я унаследовал бледную кожу, от мамы – застенчивость, так что стать серфером мне не грозило.

Однако тем утром появление моря – возможно, потому что, казавшееся настолько далеким, оно неожиданно возникло перед моими глазами – было чрезвычайно романтичным, как и его внезапное исчезновение. Море пропало за пинетой[2], в которую мы с папой нырнули, припарковавшись в тени на просеке; только когда мы проделали немалый путь среди деревьев, тропок и сырых кустарников, оно снова открылось перед нами во всем своем вязком, бесконечном покое.

Поблизости не было оборудованных пляжей, домов, ресторанчиков – никого и ничего, насколько хватало взгляда. Если бы не стоявший на рейде танкер, можно было подумать, что наше фантастическое путешествие перенесло нас не в пространстве, а, бросив вызов законам времени, на нетронутую доисторическую равнину. Обожавший чудовищ ледникового периода, я бы ни капли не удивился, появись из воды спина мегалодона. На самом деле лишь спустя несколько лет я в полной мере осознал, что наше путешествие в прошлое привело меня в рай. А тогда я грелся в лучах солнца радости и веры в лучшее, осветивших в самую тяжелую минуту мрачный горизонт моего детства.

Я уже смирился с мыслью, что понесу телесное наказание от руки учителя, что это часть замысла, который должен быть воплощен, обряд мужской инициации, который надо пройти как можно раньше – вроде прививки или похода к зубному. А вместе этого вот он я, целый и невредимый, в самом прекрасном, диком и удивительном месте, где я когда-либо оказывался.

Когда мы уже шагали вдоль моря – так, что одну ногу мочил прибой, – он рассказал, что приблизительно в моем возрасте дед впервые взял его половить в этой уединенной лагуне рыбу, землероев.

В иных обстоятельствах я бы наверняка удивился. Он не любил копаться в прошлом. Но теперь его сыновьи воспоминания – возможно, из-за смещения времени, действовавшего на нас как колдовство, – обретали правдивость и насущность. Оказывается, мой дед был рыбаком? А не продавал машины, как мне говорили? Почему бы и нет? Достаточно было оглянуться вокруг и понять, что это не только возможно, но и весьма вероятно. Насколько я знал, ближайшей была наша машина, припаркованная на труднопроходимой просеке в нескольких километрах отсюда. Так что какие машины! Если подумать, в подобном месте, кроме рыбалки, и не могло быть иного способа честно добыть пропитание. Скажу больше: опьяненный солоноватым запахом водорослей и зрелищем серых древесных стволов, торчащих там и здесь среди песка, я с трудом представлял, как он, сын рыбака, ловившего землероев, мог жить так, как живет сейчас: снимать квартиру на восточной окраине Рима, еле сводить концы с концами, работать торговым представителем фирмы по производству бытовой техники, иметь жену, которая преподает математику в хорошем лицее в центре города, и сына – труса и неумеху.

– Знаешь, когда дед не пил, с ним было здорово. – Он заговорил о своем старике то ли с обидой, то ли снисходительно – его настроение передалось и мне. Возможно, из-за того, что я был чувствительным ребенком, возможно, из-за того, что так или иначе речь зашла о моем единственном предке, я без труда вообразил пьянчужку, скончавшегося до моего рождения, – патриарха старинного рыбацкого рода-племени, сметенного с лица земли ветром истории. Кто знает, вдруг этот тайный пляж – единственный оставшийся след, достойный почитания еще и потому, что его непросто найти, до него трудно добраться, грустно с него уходить.

3

Благодарность, которую я испытал тем утром к отцу, ночью сменилась уверенностью в том, что больше я его не увижу, – объяснить это можно только детским неврозом.

Вообразив, что рядом с ее теплым телом лежит его, неподвижное, я похолодел. Нужно сказать, что в свое время мне настойчиво советовали не заходить в родительскую спальню среди ночи, а затем и вовсе запретили это делать. Решение было представлено как общее, но я-то знал, что приняла его она, а он поддержал – так же как я с ним смирился: не понимая и не моргнув глазом. А поскольку нарушить заповедь, освященную годами, за которые я не осмеливался проявить неповиновение, было непосильной задачей для послушного мальчика, склонившегося перед материнским авторитетом, я так и стоял, укутавшись в одеяло, во власти порожденных бурным воображением фантазий.

Там, за стеной, его больше не было – по крайней мере, в знакомом мне облике. Она об этом еще не знала, не стоило и пытаться представить, что с ней произойдет, когда все откроется. Что же до меня, к чему обманываться? У меня не хватит духу преодолеть разделявшее нас ничтожное расстояние: один шаг – и пол провалится, щелк – и вспыхнувший в коридоре слабый свет испепелит всю планету.

Допустим, что, наплевав на приказы и последствия ослушания, я все же наберусь храбрости, выйду из укрытия и проникну на запретную территорию, но как объяснить неприятелю, а прежде себе самому дерзкую вылазку во вражеский лагерь?

А виновата во всем синьора Веларди – мать Деметрио, моего лучшего друга с первого класса началки; виноват сожравший ее за несколько недель рак поджелудочной железы, а еще вопросы, над которыми я мучился после ее страшного ухода и не находил ответа: меня смущало само название “поджелудочная железа”, которое до сих пор (возможно, из-за грозных шипящих) вызывает испуг и отвращение. Еще я не понимал, разве можно засунуть заботливую домохозяйку, пичкавшую нас зимними вечерами заварным кремом и песочным печеньем, в ящик из красного дерева, как засовывают тунца в консервную банку, – к тому же в самом красивом шелковом платье с декольте, не вполне уместным там, где дуют вечные сквозняки?

Пытаясь защититься от порывов кладбищенского холода, я вновь и вновь вспоминал проведенное на пляже утро, однако сразу же возникало другое, куда менее счастливое воспоминание о том, как отец заглянул ко мне вечером. В детстве у меня было строгое расписание (ровно в девять – в постель, и никаких препираний), так что час был наверняка поздний. В конце концов, растравлять себя воспоминаниями о недавнем разговоре – во время которого я повел себя хуже некуда – было бы все-таки лучше, чем мчаться к родителям, чтобы проверить, ждут ли меня новые свидания с отцом.

Кто знает, отчего я встретил его совсем не радостно, хотя не стал уклоняться от беседы – возможно, из-за упрямства, явно унаследованного не от отца. Отец был совсем рядом – сидел на краешке постели и уже собирался уткнуть нос в нежную ложбинку между моей ключицей и шеей. По его словам, после пары часов сна моя “пещерка”, как он ее называл, становилась мягкой, душистой, теплой, словно мех норки; у него была наркотическая зависимость от этого запаха, и он не собирался от нее избавляться. Иногда, прежде чем исчезнуть в озере света, из которого он появлялся, отец просил меня ничего не планировать на воскресенье. Я же не забыл, правда? Он собирается съездить со мной на рынок Порта-Портезе – туда, где можно подержать в руках старые гитары и иностранные пластинки, – словом, в одно из крутейших мест, известных только ему.

На сей раз я не позволил ему и рта раскрыть. Еле живой от усталости, измученный последними кошмарными ночами и проведенным на пляже утром, я мечтал об одном – провалиться в сон, убаюканный осознанием того, что замещавший нашего учителя педагог навсегда исчез из моей жизни.

– Я понял, цыпа. Ладно, загляну к тебе завтра.

Каким голосом он это прошептал! Неужели голосом человека, который, зная, что завтра для него не наступит, нарочно скрывает это от тебя и от себя самого?

О, когда я глубокой ночью вспоминал отцовский голос, мне чудилось, что все было именно так. Но разве можно доверяться воспоминаниям, особенно в темноте! Теперь, к примеру, они подсказывали, что, прежде чем уйти, поджав хвост, он почти растрогался – и это меняло смысл его слов. Но куда там. Мысль о том, что отец тоже может ныть, меня возмущала. Я живо вспомнил то утро, когда застал его в ванной: он сидел по шею в горячей воде, из почек выходили камни, лицо исказила гримаса, словно он ожидал смертельного удара. Увидев меня, он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривая; слава богу, он не заплакал.

А теперь он готовился лечь в гроб из красного дерева из-за мальчишки, который не пошел ему навстречу? Почему бы и нет, если сопляк – его единственный сын, а недавняя сцена – печальное недоразумение – выглядела как прощание? Он просто хотел, как обычно, сунуть нос в “пещерку”: последняя радость для осужденного на смерть. Возможно, в таком случае, – подумал я, и от этой мысли сердце сжалось, – обычных нежностей оказалось бы недостаточно. Возможно, он имел право требовать большего. Нет, не так: на кону стояло нечто другое. Возможно, отец пришел напомнить, что с тех пор, как я ступил на землю, никто обо мне не заботился так, как он, а раз настал его последний час, то в будущем такого человека уже не будет… В общем, каковы бы ни были его намерения, ответом стало бурчанье неблагодарного слизняка.

Порой преступление, в котором никто не виновен, доводит до такого отчаянья, что мы предпочитаем взвалить его на себя, лишь бы оно не осталось безнаказанным, подделывая при необходимости доказательства и угрожая свидетелям. Не ведая за собой никаких проступков, я обвинил себя в том, что меня не оказалось рядом, когда отцу это было нужно, в том, что недооценил его законную, хотя и негромкую просьбу о поддержке, в том, что не отплатил ему с должной готовностью и признательностью за бесценный утренний дар. Иными словами, я не исполнил сыновний долг, осквернил последние мгновения нашей неповторимой, ни с чем не сравнимой идиллии.

Наверное, в те минуты, терзаемый угрызениями совести, я испытывал панику, перед глазами стояла страшная картина навсегда опустевшей “пещерки”, меня поразила печальная мысль – печальнейшая из приходивших мне в голову: в моей не слишком богатой жизни не было ничего лучше папы. Жаль, что я ему об этом так и не сказал.

Только тогда, поскуливая, раздавленный грузом вины за непоправимую холодность, зная, что в соседней комнате меня ожидает страшная кара, я набрался сил поднять якорь и выйти в открытое море. Двигаясь на ощупь в кромешной тьме, уносимый то туда, то сюда мутными потоками тревоги, я приблизился к двери спальни и замер. Дрожа, я слушал, как скрипит запретная дверь, и тут, будучи в шаге от истины, почувствовал, что в голове становится пусто, дыхание перехватывает, ноги подкашиваются: я потерпел кораблекрушение и смирился с тем, что мне суждено утонуть.

Никогда в жизни, услышав блаженный храп спящего, я не испытывал подобного облегчения, не чувствовал, как разрывается сердце.

4

Если еще мгновение тому назад я пребывал в отчаянии из-за того, что не открылся отцу, теперь, когда мне представилась возможность показать, насколько болезненна моя привязанность (читай: страх его потерять), я не знал, с чего начать. Мешала стеснительность и боязнь показаться смешным – и он, и она, каждый по-своему, рано объяснили мне, как это бывает.

На плите булькал кофе. Я видел, как одна рука приподнимает крышку кофеварки, в то время как другая потирает бок, побаливавший из-за того, что уже двадцать лет отец таскал на себе образцы продукции, – каждый квадратный сантиметр его тела кричал о том, что ему хочется вернуться в постель, и о том, что ради меня он не сделает этого.

Он поинтересовался, известно ли мне, каково это – внезапно проснуться и обнаружить перед собой белого как полотно ребенка.

– Господи, прямо как в детективе!

– Ну… я только хотел… – Я не мог ничего из себя выдавить, слова застревали в горле.

Кто сказал, что любовь – естественное чувство? Чтобы выразить любовь, нужно уметь о ней говорить, а еще нужна наглость – начиная с той ночи, жизнь вновь и вновь преподносила мне этот урок. Позднее мне встретится много людей, неспособных с должной честностью принимать так называемую правду сердца, – более или менее в те же годы, когда я обнаружу: мне нет равных в романтической трусости, прикидывающейся сдержанностью и иронией.

Он вылил почти весь кофе себе в стакан, остальное – в мою чашку, разбавив теплой водой и подсластив.

Второй раз за сутки он вспомнил собственного отца:

– Знаешь, как говорил твой дед? “Умереть – как глотнуть кофе!” А сам-то пил его с утра до вечера.

Отец сделал глоточек, потом взялся меня успокаивать: объяснил, что, по словам деда, умереть не так уж и просто. Мы так устроены, что сопротивляемся, в нашем организме есть шпионы-антитела, кровь сама желает и дальше спокойно течь.

– И вообще, знаешь что? – сказал он и глотнул еще. – Однажды люди перестанут умирать. Какой-нибудь умник из лаборатории в Хьюстоне или Цюрихе откроет способ остановить старение клеток или научится их возрождать. Тогда останется только найти деньги на то, чтобы вечно кормить старичков.

Теперь, набравшись бодрости и веры в лучшее, мы оба почувствовали, что готовы бросить вызов прекрасному солнцу будущего. Хотя я не понял большую часть из сказанного отцом, было очевидно, что, независимо от скрытых смыслов, он болтал со мной, чтобы я успокоился. Поэтому было еще труднее сдерживать порыв наконец-то расплакаться, прижаться к нему, сказать спасибо за то, что он по-прежнему рядом.

Ребенку важно, чтобы отец был крупнотоннажным судном, – мой казался настоящим колоссом. Цветущий, бородатый, светловолосый – скорее Тор, чем хозяин цирка из сказки про Пиноккио, трудно было вообразить более здоровый организм. Лысина так сверкала, что закрадывалось законное подозрение: разбросанные по дому фотографии, на которых безбородый лохматый отец восседал на неукротимом мотоцикле “триумф бонвиль”, – шутка, подделка. Щиколотки у него были гладкими (отец многие десятилетия носил длинные носки), нежными и тонковатыми для такого крупного мужчины, хотя и крепкими.

Так выглядел мой почти сорокалетний отец в четыре часа утра: белый медведь в футболке и клетчатых боксерах, которому не терпится шлепнуть меня по попе и вновь погрузиться в крепкий сон. И все же, несмотря на широкие плечи, держался он миролюбиво, взгляд был вполне добродушный. Хотя в те годы родители на людях спокойно отвешивали своим отпрыскам оплеухи, не опасаясь общественного осуждения, он никогда не поднимал на меня руку. Даже понарошку.

А поскольку ребенок, испытывающий куда более романтические чувства, чем те, что горячо отстаивают прогрессивные психологи, не ценит надежность и знание меры (родительские достоинства, коих отец был безнадежно лишен), я готов утверждать, что мой папа был самым лучшим на свете. Редкий тип взрослого, который в супермаркете набивает тележку полной консервантов дрянью, а в кино ерзает в кресле в ожидании перерыва, чтобы накупить лакомств для себя и для счастливого отпрыска.

Среди воспоминаний, сохранившихся с тех далеких лет, – субботы (увы, редкие!), когда отец забирал меня из школы.

Вон он – стоит, прислонившись к капоту машины. Отнюдь не автомобиля его мечты – напротив, нетрудно догадаться, что речь идет о позволяющем сохранить достоинство компромиссе, из-за чего в глазах строгого педагога отец оказывался дискредитированным. Тем не менее благодаря купленному в рассрочку, с третьих рук флагманскому кораблю в моих воспоминаниях отец держится куда увереннее, чем было на самом деле. В конце концов, он принадлежал к поколению западных мужчин, чье самосознание сформировалось в послевоенные годы и которые восприняли массовое распространение автомобилей как знак обновления, для них это почти превратилось в смысл жизни. Они подписывались на специализированные журналы, обожали “Формулу-1”, посещали ярмарки и автомобильные салоны, оценивая новую модель, проявляли ярко выраженный вкус, не довольствовались абы чем и притом – нужно признать – вовсе не были снобами. Впрочем, отец в этой области пользовался безусловным авторитетом. Его отец, мой дед, был торговым представителем “Альфа Ромео”. Он хорошо заработал в начале экономического бума, а потом за несколько месяцев все потерял из-за сочетания двух факторов, которые по иронии дополняли друг друга: нефтяной кризис и пьянство. Пока заправки по всей стране пустовали, дедовы запасы алкоголя (граппа, водка, французский ликер) шли в невиданный рост. Остальное довершили судебные разбирательства и цирроз печени: аминь.

Я склонен поддерживать народное суеверие, что суть человека (особенно если речь о призрачном существовании тех, кого уже нет с нами многие десятилетия) сосредоточена в узнаваемом запахе (увы, невоспроизводимом даже в лаборатории). Если это так, ничто не расскажет мне об отце больше, чем пропахшие табаком, вытертые сидения его цыганистого немецкого седана.

На обед мы обычно отправлялись в “Пиккадилли” на виа Барберини – то ли пекарню, то ли закусочную, то ли непонятно что. Любителям фастфуда пришлось прождать еще несколько лет, прежде чем на Испанской площади открылся первый “Макдональдс”, а пока они довольствовались его жалкими подобиями типа того заведения. Полагаю, отец возил меня туда, чтобы иметь предлог в очередной раз рассказать, как, получив диплом, он провел целый год в Лондоне: в то время жизнь была беззаботной, а дед – еще относительно трезвым и платежеспособным (“Там готовят настоящие чизбургеры”).

О других наших субботних занятиях умолчу, однако позволю себе последнее соображение общего свойства. Полагаю, что счастливые семьи, о которых так любят рассказывать в русских романах, были счастливы благодаря соответствующим земельным владениям, не говоря уже об удобствах, которые обеспечивала целая армия лакеев в ливреях и крепостных. Что, с одной стороны, наводит на мысль о том, что наша жизнь отнюдь не похожа на романы, с другой – к еще более прискорбному выводу: такому гордому человеку было непросто смириться с тем, что он неспособен обеспечить своему отпрыску столь же высокий уровень жизни, какой обеспечил ему собственный отец. Судя по скудным рассказам, даже в юности, когда можно было рассчитывать на папашины денежки, он никогда не вел себя как мажор. Мой отец мечтал об удобной, непримечательной жизни, радости в которой связаны с дорогими приобретениями: кожаная куртка, коллекция гитар, спортивный автомобиль. Во многом нынешняя фрустрация вытекала из понимания: такого он себе позволить не мог. Что же до остального: уважение в обществе, классовые привилегии, привычки состоятельного буржуа, – отец испытывал ко всему этому отвращение. Он считал себя марксистом и, хотя ничего не делал, чтобы доказать приверженность Марксу, любил напоминать об этом к месту и не к месту, в том числе при самых неподходящих обстоятельствах.

Однажды ему представилась многообещающая возможность заработать. Немецкая фирма, производившая неубиваемые стиральные машины с лаконичным дизайном, искала представителя в области Лацио – отец попал в короткий список претендентов на папскую тиару. Настоящий подарок судьбы, спасение для семейных финансов. Я слышал, как отец говорил по телефону: “Эти машины разлетаются, как «фиат-500»”. “Поверь, это настоящая синекура”, – сияя, обещал он маме. Вера в себя, опирающаяся на столь же безудержный оптимизм, была его отличительной чертой; оставалось подписать договор. Кроме того, поскольку встреча с директором по персоналу немецкой фирмы должна была состояться в следующую субботу в их миланском офисе, отец решил взять меня с собой. Ничего, что пропущу денек в школе.

В десять вечера мы стояли на седьмом пути, с которого отправлялись ночные поезда. До Милана было ехать часов восемь, плюс пара остановок, дарящих уважаемым пассажирам еще несколько минут сна. Снаружи вагон казался округлым, гостеприимным и хорошо пожившим: боковые полосы благородного гранатового цвета местами проржавели. Интерьер был сдержанным, по-военному или по-японски строгим.

Отец сразу же прибег к обычным хитростям опытного путешественника: чтобы сменить купе и переселиться подальше от моторного вагона, он отстегнул щедрые чаевые начальнику поезда. С одной стороны, в нем не угасла память об окончательно оставшейся в прошлом благополучной жизни, с другой – он держался так, будто работа уже была у него в кармане.

– Разбудите нас в шесть, пожалуйста. Для меня – кофе, сыну – горячее молоко.

Купе, в котором имелись двухэтажная кровать, стенной шкаф и складной умывальник, было тесным, но мне оно казалось шикарным, как офицерская каюта на галеоне или кабина частного самолета. Кто знает, отчего детям так нравится спать не в своей кровати – посреди тундры, в разбитом среди саванны лагере, в купе величественного транспортного средства.

Помню резкий запах постельного белья и дребезжание фарфорового ночного горшка, которым отец воспользовался, прежде чем лечь. Помню, как сердце забилось в мягком, убаюкивающем, синкопированном ритме локомотива, похожем на ритм ударных в джазе. Помню молочные огни промышленной окраины и голос отца, который успокаивал меня, объясняя, что мы снова тронулись и теперь поворачиваем. Помню, как боролся со сном, как откуда-то доносились голоса начальника поезда и бодрствующей пассажирки, чьи слова я уже почти не разбирал. Помню янтарный свет миланского рассвета и огорчение, что проспал больше должного. Но самое неизгладимое и, увы, самое неприятное воспоминание связано с возвращением. Поезд был тот же, но направление движения и наше настроение – противоположные. Отец не получил работу, а я лелеял надежду на то, что Рим провалился в тартарары.

5

Прежде чем сменить тему, стоит объяснить, почему в ту судьбоносную ночь я повел себя как настоящий бессовестный манипулятор и не позволил отцу отправить меня обратно в постель.

– Я даже не стану тебе говорить, который час.

Мы давно преодолели временные границы, за которыми расстилались леса, населенные зомби и оборотнями.

– Если нас застукает мама – как минимум потребует развода, – сказал он, споласкивая грязную посуду и давая тем самым понять, что праздник окончен. – А тебя отправит в Иностранный легион.

И тут мне безумно захотелось, чтобы мы с отцом взяли в руки гитары. Есть ли лучший способ встретить рассвет, чем устроить джем-сейшен?

Я не хвастун, но должен сказать, что, учитывая возраст, тонкие пальцы, то, что речь идет о нелепом очкарике, гитаристом я был многообещающим и увлеченным. Вряд ли что-то другое настолько подходит склонному к одиночеству и одержимому навязчивыми идеями человеку, как игра на струнном инструменте. Я был не Сеговиа и не будущий Джими Хендрикс, но репетировал с упорством виртуоза: играть я научился пару лет назад, когда отец показал мне первые аккорды, арпеджио и объяснил на пальцах пентатонику. Я уже заслужил акустическую “Сакуру” с искусственным перламутром, на которой разбивал пальцы; инструмент отца был надежным и прилежным товарищем, позволявшим исполнять соло. Репертуар был своеобразный и явно устаревший: Джин Винсент, Карл Перкинс, Рики Нельсон – герои отцовского отрочества, которые населяли и мое детство, даря мне неожиданную возможность выделиться из стада.

Музыкальные вкусы – единственное, что уже в начальной школе позволяло мне чувствовать себя выше других. Парадокс в том, что при этом я переносился лет на двадцать назад, а то и больше: в роковой 1959 год, когда, как поется в известной песне, “умерла музыка”[3].

Словом, пока приятели еще слушали детские песенки или, в лучшем случае, дурацкие хиты фестиваля в Сан-Ремо, я пытался оживить музыку, ведомый твердой рукой отца. Наша игра – пугающая и сказочная, словно спиритический сеанс, – воскрешала погибшие, вечно молодые души Бадди Холли, Ричи Валенса, Эдди Кокрана. Обычно отец, играя вступление That’ll Be the Day или синкопированный рифф из Summertime Blues, рассказывал не слишком поучительные истории из жизни героических пионеров рок-н-ролла, хулиганов в джинсах и бомберах, которые, как он говорил, объявили войну ханжам доброй половины земного шара.

Наверное, моя преданность далекой и устаревшей музыке отвечала мучительному желанию отыскать прошлое, которое родители (из сдержанности или гордости) упорно от меня скрывали. Впрочем, доставать на свет божий экспонаты из музейного хранилища означало возвращаться в эпоху, когда отец был счастлив, а значит, испытывать противоестественную ностальгию по времени, в котором я жить не мог. Я словно поддавался колдовству, которое переносило меня в прошлое и от которого мне будет сложно избавиться, даже когда отца в силу естественных причин не будет рядом. Спустя годы я все борюсь с этими чарами. И если быть до конца честным, у меня, как и у многих людей, нередко закрадывалось подозрение, что я родился не в том месте и не в то время.

В общем, было уже слишком поздно, чтобы расчехлять гитары. Что же тогда придумать?

Я не сумел скрыть панику – отец сообразил, что отправлять меня в постель в подобном состоянии слишком жестоко. О нем можно было сказать все что угодно – одному богу известно, чего только о нем не говорили, – но жестоким он не был.

– Знаешь, как мы поступим?

Без лишних объяснений он открыл шкафчик прямо над моей головой, порылся в посуде и, словно фокусник, вытащил сверток в красивой подарочной упаковке.

– Это на Рождество, – объяснил он. И, не давая мне времени насладиться предвкушением радости, принялся разворачивать сверток, словно подарок предназначался ему. Вуаля – передо мной возникла видеокассета с третьим фильмом Элвиса Пресли “Тюремный рок”, о котором отец столько рассказывал.

У каждого из нас есть первые четкие воспоминания. Обычно мозг облегчает себе задачу, выбирает события, имеющие определенное историческое значение, – роется в собственных архивах, выбирая главным образом драмы: проигрыш в финале чемпионата мира по футболу, убийство судьи, расследовавшего преступления мафии, природную катастрофу. Не моя вина в том, что память столь легкомысленна и напыщенна. Сколько бы я ни просеивал свою жизнь, мне не удается обнаружить в ней что-нибудь более далекое и печальное, чем смерть Элвиса. Мы ехали в машине, возвращались с отдыха, когда об этом объявили по радио. Помню, отец не сдержался и выругался. Молча, со скорбью сраженного горем поклонника, которому не терпится увековечить своего идола (за несколько часов до этого обнаруженного мертвым в собственной ванной), он вставил в магнитофон подборку лучших песен Элвиса, у которого в тот день появился очередной, неожиданный, юный фанат.

– Может, посмотрим быстренько и завалимся спать? – виновато предложил отец.

Я согласился с таким энтузиазмом, что чуть не закричал.

– Да, но только и об этом старушке молчок. Сейчас мы его посмотрим, потом я заверну кассету обратно, а когда ты получишь ее на Рождество, притворись удивленным. Лады?

Во второй раз за эти бесконечные сутки отец нарушал навязанные мамой правила. Если утром он помог мне прогулять школу, теперь помогал справляться с бессонницей. Не отправить меня в постель было нарушением свода правил, который установила она. То, что при этом мы до срока развернули подарок, и то, что недавно был куплен новенький видеомагнитофон – причина страшнейшего семейного скандала за последнее время, – делало нарушение неписаных законов еще ужаснее. Когда он поклялся ей, что взял видик по отпускной цене, она, как обычно, ответила: “Выгодные покупки тоже стоят денег”.

План состоял в том, чтобы быстренько посмотреть фильм и завалиться спать, но поскольку мы то и дело останавливали или замедляли видео, обмениваясь восторженными комментариями, протусили мы до рассвета. Раз шесть пересмотрели сцену, в которой одетый в тюремную робу Элвис поет Jailhouse Rock.

Вообще-то я должен был ликовать: я сидел вместе с папой на диване, под одним пледом, наслаждаясь тем, что он пребывал в добром здравии. Словом, мне полагалось веселиться, радоваться тому, что я получил совершенно незаслуженно. Смаковать кадр за кадром историю освобождения, сопровождавшуюся прекраснейшими на свете песнями, которые пел самый сексуальный на свете голос. Теоретически так и должно было быть, на деле у меня ничего не выходило – вернее, выходило не так, как хотелось.

Не знаю, возможно, загвоздка в том, о чем я и подумать не смел, – в счастье, которое было совсем рядом и которое я никак не мог ухватить. Возможно, для счастья, как и для того, чтобы свободно любить, нужен сильный характер. Но это общие слова. В данном случае должен признать, что, хотя тогда я этого не понимал, я терялся перед счастьем – не из-за его бесконечно обманчивой природы, а из-за того, что счастье было не в том, что я уже получил, а в том, что вот-вот потеряю. Впрочем, что еще сказать о наших редких и незабываемых предрассветных хэппенингах, кроме того, что это были одни из лучших мгновений детства?

– Тебе нравится главная героиня? – спросил отец, запуская руку в пиалу с орешками и запивая их большим глотком кока-колы.

Вопрос застал меня врасплох. Впервые он спрашивал моего мнения о женщине. Красотка, о которой шла речь, была старухой (как мне казалось тогда), она играла в черно-белом фильме, снятом лет тридцать назад, – все это делало его вопрос совершенно нелепым. Я притворился, будто не расслышал.

– Знаешь, на кого она похожа?

На сей раз я заставил себя взглянуть на него.

– На твою мать. Я серьезно. Когда я с ней познакомился, мама была точь-в-точь как она. Та же прическа, та же скромная красота, то же упрямство.

– И у нее была такая машина?

– “Кадиллак”? У твоей матери? – Отец расхохотался. – Да у нее и прав-то не было!

Странно, что он говорил о маме в прошедшем времени, словно она находилась не в спальне, где спала чутким сном, а где-то в другом месте, в другом времени и пространстве, в золотом веке Элвиса и обожавших его девчонок.

– Джуди Тайлер. Так ее звали. Представь, до чего ей не повезло: после съемок она погибла в автомобильной аварии. Не насладилась триумфом. Говорят, из-за нее Элвис отказывался пересматривать фильм.

Ах вот в чем дело? Хотя я старался к ней не прислушиваться, эта ночь говорила исключительно на языке утрат.

Взять хотя бы людей на экране! Подвижные, вечно чем-то занятые, такие живые – начиная с главных героев, крутивших любовь. Насколько мне было известно, все они уже лежали на кладбище или стояли одной ногой в могиле. Да, все они умерли! Почти все. Причем давно…

Мне захотелось поделиться с отцом этой печальной мыслью – главным образом потому, что я находил ее глубокой и оригинальной, а также чрезвычайно уместной. Но я в очередной раз предпочел промолчать: зачем портить праздник? Если он считал, что героиня подобного фильма похожа на маму в молодости, вероятно, он видел себя постаревшим Элвисом; жаль, что в отличие от нашего общего идола он не поднялся на первые строчки ни в одном рейтинге, не построил “Грейсленд” по своему вкусу и воображению.

Внезапно я почувствовал, что мы с отцом невероятно близки. Наверное, потому что, пусть по-разному, мы оба страдали из-за собственного представления о несправедливости. Мысль о неизбежной гибели всякого живого существа, которая начиная с той ночи угрожала моим снам, была не менее грустной, чем настигшее отца понимание: героическая история, в которой он мечтал сыграть главную роль, не только не произошла, но уже и не произойдет.

Я спрашиваю себя: а что, если, показывая мне фильм так подробно, демонстрируя немалую эрудицию, отец пытался сообщить мне координаты своего идеального мира, выдать пропуск в него? Мира из блестящего, обманчивого целлулоида, где люди не ссорятся, а поют, не дерутся, а танцуют. Царские чертоги, разлитые в воздухе ароматы, картонные декорации, которые, как и всякая подделка, нагло претендуют на то, чтобы остаться в вечности.

Лишь когда рассвело, изо всех сил стараясь не уснуть, за несколько мгновений до того, как мама застигнет нас на месте преступления, а потом несколько дней не будет с нами разговаривать, я понял, а сегодня понимаю еще яснее: для отца жить вместе с нами в мещанском, а не богемном районе, под грузом долгов, в окружении неотступных призраков, при этом сохраняя спокойствие, не убегая в лес и не бросаясь с шестого этажа, было проявлением героизма, за который его никто не отблагодарил.

Видимо, для этого и нужны дети: свидетельствовать – когда прошли все сроки, когда стало окончательно поздно, спустя тысячу лет, – о том, что их отцы были героями.

Мамины тайны

1

Словом, ночами мне было до того неуютно, что я мечтал жить в мире, где солнце никогда не заходит.

Дело было не только в тишине, как в только что описанном эпизоде. Было и нечто похуже, чем лежать в кровати и воображать, что он и она умерли: знать, что они живы, здоровы, бодры и потому страшно злы друг на друга, того и гляди вцепятся друг другу в горло.

Ссоры вспыхивали с пугающей регулярностью, с наступлением полуночи – как в фильме ужасов. Вопли были настолько яростными и душераздирающими, что казалось, будто их издают сверхъестественные существа.

Порой до меня долетали самые обычные грубые слова: “козел”, “засранец”… Учитывая ее воспитанность и его мягкость, требовались ли более убедительные доказательства того, что у них одновременно случилось помутнение рассудка, а может, и что похуже? Поэтому они не хотели, чтобы я приходил к ним ночью? Из страха, что раскрою их тайну?

Тщетные усилия! Хотя мне было трудно в это поверить, я твердо знал: разъяренные, полные ненависти голоса, внезапно наполнявшие темноту моей комнаты и угасавшие во мраке моего сердца, принадлежали не ласковым маме и папе, которые отправили меня спать, отвесив понарошку подзатыльник, а их двойникам, одержимым бесом самозванцам, горячечно споривших всегда об одном и том же – о финансовых проблемах, которые навалились на нас непосильным грузом и скоро приведут нас к погибели.

Жаль, что дети безнадежно лишены чувства юмора. Имей я хоть толику его, понял бы, насколько смешны родители в такие минуты. Хотя как таковой предмет ночных ссор никогда не менялся, поводом для них, в зависимости от отцовских причуд и маминой мнительности, служили самые разные, непредсказуемые события. Однажды они до пены у рта спорили о том, как одеться на встречу с банковским служащим, чтобы уломать его выдать нам больший кредит; красноречие, с которым отец отстаивал преимущество стиля casual, было бы куда уместнее на театральных подмостках. Другой раз дискуссия неожиданно приобрела идеологический характер: маме не удавалось взять в толк, как приверженность коммунистическим идеалам сочетается у отца с тягой к компульсивным покупкам. Признаюсь, что особенно меня приводило в отчаянье поведение мамы (или того, кто ею притворялся): слетев с тормозов, она теряла самоконтроль и свою легендарную сдержанность.

В школе (мама работала учительницей математики в хорошем государственном лицее, где мне предстояло провести самые тусклые годы жизни), среди учеников и коллег, она была известна как человек, не пасующий перед трудностями. Как тем утром, когда ей удалось приструнить парня из третьего класса: будучи не в себе, он вытащил нож и, как позже стало известно, стал угрожать соседке по парте. Сначала мама дала ему выговориться, а потом, добившись, чтобы он позволил девочке выйти в туалет и успокоиться, вынудила злодея сложить оружие – она проделала все как профессиональный переговорщик. Не произнеся ни одного лишнего слова. Это принесло ей популярность, а еще маму начали побаиваться: миф об ее олимпийском, невозмутимом спокойствии получил подтверждение.

Я гадал, узнал бы кто-нибудь из робких учеников мою маму в разъяренном ночном чудовище из соседней комнаты?

В любом случае, кем бы они ни были, откуда бы ни появились, слыша, как они свирепо накидываются друг на друга, я испытывал лишь растущую подавленность, одиночество, опустошенность. Я мечтал как можно скорее снова уснуть, а еще лучше – окончательно проснуться от пиканья мусоровоза или курлыканья голубей – от любого звука, означавшего, что ночь прошла, что и на сей раз все закончилось благополучно.

Обычно мама открывала дверь моей комнаты чуть раньше, чем надо, чтобы дать мне поваляться в постели. Спустя полчаса она приходила с какао “Несквик” на молоке – не обжигающим, а подогретым до нужной температуры; лишь тогда она поднимала жалюзи, я видел ее лицо и убеждался, что жуткая ночь не оставила на нем заметных следов. Это снова была она: невозмутимая, улыбающаяся, закутанная в тот же голубой теплый халатик, что и накануне. Подогретые на батарее носки, которые она натягивала на меня прежде, чем вытащить из постели и выпустить в окружающий холод, – все, что мне требовалось. Беда в том, что подобные проявления заботы не только не раскрывали, а, напротив, сгущали тайну вокруг ее личности: если рассудить, рассветная фея была той безжалостной Горгоной, которая всю ночь втаптывала отца в грязь.

Усиливая мое смущение, мама неизменно напоминала, что перед уходом в школу нужно поздороваться с отцом. Помня, как сама она с ним обращалась несколько часов назад, я растерянно хлопал глазами. – Не вредничай. Ты же знаешь, для него это важно.

Уже натянув школьный халатик[4], с тяжелым портфелем в руке, я возвращался обратно и успевал увидеть, как из ванной появляется папа в своем обычном прикиде: джинсы, бомбер, черные сапожки. Он так и стоит у меня перед глазами: исполненный добрых намерений и при этом не очень-то верящий в свободный рынок, готовый отправиться в провинцию – убеждать грубых и недоверчивых оптовых торговцев в том, что итальянские производители бытовой техники, которых папа отважно представлял, куда лучше немцев, чью продукцию покупали охотнее и к которой он относился с презрением истинного патриота.

Было ясно, что эта работа не для него. Что это унизительный компромисс. Она далека от того, о чем мечтал отец, когда на втором курсе университета, накопив кучу хвостов, бросил инженерный факультет, решив сделать мир осмысленным и прекрасным. Поддавшись на типичную для тех лет бредовую дионисийскую пропаганду – новую религию, согласно которой всякий способ самовыражения, особенно неутомительный и бесполезный, заслуживает уважения, – он бросился искать себя. Актер, сценарист, гитарист, автор песен, поэт – не осталось ни одного безденежного занятия, за которое отец не взялся бы с обычным энтузиазмом. Ну и что? Молодой, красивый, оптимист по природе, рассчитывающий на папашины денежки, он мог всю жизнь болтаться без дела. Потом неизвестно откуда на него свалилась моя мама (об этом старательно умалчивали), а с ней и первая взрослая ответственность – брак, отцовство, растущие расходы, к которым прибавилось банкротство представительства “Альфа Ромео”. Но даже тогда он не сдался. Наоборот, решил начать все сначала, заняться импортом и экспортом. Сначала он пытался продвигать на итальянском рынке тибетские сандалии на деревянной подошве – ужасно неудобные, словно специально придуманные, чтобы тренировать умение отрешаться от всего земного. Затем, устав от умерщвления плоти и мистицизма, он переключился на хромированные карбюраторы, которые производили в Ганновере.

Долги, накопившиеся у отца перед банками за годы, пока он предавался безумствам и рассказывал людям басни, превратились в балласт, не позволявший нашему семейному кораблю даже спустя много лет уверенно плыть вперед.

С тех пор он потолстел на пару размеров и заметно полысел.

Однажды утром я вошел к нему и увидел, как он яростно вываливает на пол содержимое армейского ранца, где хранились образцы. Вдруг он почти рявкнул: “Черт, где же он?” Заметив меня, поинтересовался, спрашивают ли друзья, кем работает мой отец. Выглядел он подавленным и несчастным. В ту ночь у них с мамой произошла особенно жестокая схватка. Я ответил уклончиво, но это не улучшило его настроения, напротив, он почти рассердился: “Ну, если спросят, отвечай туманно, скажи: папа много путешествует по работе”. Sic: много путешествует. Очевидно, хотя в то время это казалось мне странным, отец не мог смириться с мыслью, что не знавшие его лично ученики начальной школы решат, что он рядовой торговый представитель, коммивояжер или, не дай бог, мелкий посредник. Пусть уж считают его бродягой, путешественником автостопом, гражданином мира – в этом, по крайней мере, он оставался верен идеалам молодости.

Узнай об этом супруга, ее бы насторожило подобное внимание к словам. Для мамы работа оставалась работой, как ее ни называй: нудное, однообразное, изматывающее занятие, необходимое, чтобы поддерживать достойный уровень жизни, который, судя по ночным вспышкам гнева, профессия мужа не гарантировала.

Неслучайно мне до сих пор трудно проследить связь между деньгами и счастьем, когда речь заходит о человеке, который умеет тратить, обеспечивает потребности, удовлетворяет капризы, радует ближних. Для меня деньги остались тем, чем они были для родителей в те бурные ночи: поводом испытывать стыд (нехватка денег – позор), тревожиться, а также шансом добавить красок в окружающую серую жизнь, который по божьей воле дается немногим счастливцам.

Впрочем, о деньгах родители говорили на птичьем языке, который я с трудом понимал. Слова “рассрочка”, “ссуда”, “проценты к уплате”, “вексель” и прочие звучали не как безвредная абракадабра волшебника, а как мрачное бормотание колдуна вуду, изгоняющего злых духов.

Лишь тот, кто родился в сейсмоопасной зоне или на склоне неспящего вулкана, поймет, что значит появиться на свет в семье, которая по уши в долгах. Ты не думаешь об этом с утра до вечера, но все равно у тебя развивается исключительная чувствительность, подогреваемая склонностью повсюду видеть катастрофу. Настолько привыкаешь к сигналу тревоги, что он становится чем-то заурядным. Телефонные разговоры, звонок по домофону, письма, которые получают или пишут, – всякое пришедшее из внешнего мира сообщение грозит непоправимой бедой. Ты больше ничего не воспринимаешь как данность, даже электричество или текущую из крана воду (невидимая рука способна лишить их в любую минуту), не полагаешься на ровное настроение родителей, пусть даже поутру они беззаботны и говорливы.

Если я ничего не путаю, Джордж Элиот представляла себе долги в облике демона с пантагрюэлевым аппетитом. Мне недоставало смелости взглянуть ему в лицо, первые десять лет жизни и даже больше я провел под пятой этого ненасытного чудовища. Я бы покривил душой, заявив, что ясно представлял, какая кара грозит тем, кто не выплачивает долги, но из-за моей невежественности грозные взгляды этого обитателя преисподней наполнялись еще более мрачной тайной.

Даже днем, когда родители изо всех сил старались себя не выдать, хватало малейшего намека, чтобы я догадался: над нашими головами нависло несчастье, с которым мы вряд ли справимся. Квитанции, выписки со счета, выплаты за купленный в рассрочку телевизор. Воображение рисовало унизительные сцены: мы оказываемся на улице, терпим нужду, теряем последнее имущество и достоинство, мы во власти всесильных беспощадных существ, которые опустошают наш дом, пока соседи взирают на нас с осуждением.

Одно я знал точно: мне никогда не забыть воскресный день, когда я почувствовал на своей шкуре, какого рода опасности грозят нашему семейству. Вскоре после обеда мы обнаружили, что из-за постоянных задержек с оплатой нам отключили электричество. Мы мгновенно перенеслись в технологически неразвитое Средневековье. Если отца раздражали вытекавшие из этого неудобства (его бесило то, что он пропустит Гран-при “Формулы-1”), маму беспокоил символический смысл случившегося: в приличных семьях такое не происходит, не может, не должно происходить. Судя по всему, я один предвидел трагические эмоциональные последствия блэкаута. Я буквально места себе не находил. Стоял февраль, вскоре сумерки должны были окутать нашу квартиру, словно злые чары, и завладеть всем. Запаса свечей не хватит, чтобы пережить ночь, которая среди зимы наступает пугающе рано. У меня, как у безнадежного труса, были с темнотой свои счеты. Мысль о том, что через несколько часов меня отправят спать, не дав провести положенное время перед телевизором, послушать музыку или посидеть в уютном свете абажура, была до того невыносима, что я принялся раздумывать, как бы уломать отца опять провести вместе бессонную ночь.

К сожалению, атмосфера накалялась. Родители поругались. Мама в очередной раз напомнила отцу о его обязанностях. В том месяце была его очередь платить за квартиру. Я слышал, как они спорят, и не мог решить, кто прав, а кто заслуживает моего гнева. С одной стороны, я сердился на маму за то, что она не скрывает презрения к отцу, с другой – злился на него за то, что он так глупо подставился и что у мамы имелось законное основание для упреков. Я смотрел на него ее разочарованными глазами, и у меня неприятно кружилась голова. Ничто не ранило меня сильнее, чем попытка свергнуть отца с пьедестала. Ужин при свете свечей оказался вовсе не романтичным. Сразу после я решил попытать счастья и явился к нему с гитарой. Он был в гостиной. Валялся на диване и пытался читать газету, светя себе единственным в доме фонариком.

– Считаешь, самое время? – спросил он неожиданно грубо.

– Я думал… – пробормотал я и осекся.

– Господи! – Он испепелил меня взглядом. – Сейчас?! Иногда мне кажется, что ты глупее моллюска. Все, давай. Уже поздно. Марш в постель. Без разговоров.

Ну почему у взрослых так быстро меняется настроение, почему его никогда не угадать? Неужели этот бессердечный сварливый великан – мой благодетель, еще недавно чудесным образом спасший меня за одни сутки от притеснений со стороны учителя и от ночных страхов?

Это небольшое домашнее происшествие больше не повторялось, но создало опасный прецедент. Теперь я имел представление о потенциально разрушительных последствиях банкротства. Впрочем, если верить маминым обвинениям, настоящая беда заключалась в том, что долги постоянно увеличивались, а вместе с ними увеличивалось число и многообразие кредиторов; долги росли как на дрожжах (как выражалась мама) из-за того, что отец не мог регулярно их выплачивать, – и все это, словно под действием черной силы, отражалось на мамином лице. Ситуация напоминала историю Дориана Грея и его знаменитого портрета. С той разницей, что отец не мог прятать маму на чердаке, притворяясь, будто ее никогда не существовало. Она находилась рядом, ее лицо все больше омрачали горести, и это доказывало, что дела идут все хуже и хуже.

Если б я мог им помочь! Но откуда взять столько денег? Клянусь, я беспрерывно ломал голову над этой проблемой. Однажды я убедил себя в том, что спасение нарисовано на обложке комиксов про Дональда Дака, где пернатый миллиардер-скупердяй стоял на трамплине бассейна, полного золотых монет.

Поскольку я не получил религиозного воспитания, этот щедрый рождественский подарок стал моей библией. Я изучал книжку целыми днями и, словно проводя некий обряд, надолго замирал над заглавной картинкой, веря, что она вдохновит и подскажет, в чем же секрет успеха.

Как собрать столько золота, чтобы заполнить целый бассейн? Далеко ли Клондайк от нашего дома? И как туда добраться, если мне запрещают заходить дальше лавки “Вино и масло”, что на углу улицы?

Ничего не поделать, пришлось смириться с тем, что мой вклад в общее дело будет носить нематериальный характер: не раздражать родителей требованиями дорогих подарков, отступить, положиться на них в борьбе за выживание.

Особенно на маму, которой приходилось следить за ссудами, взятыми в разных банках: возня с чеками напоминала опасную игру с наперсточником. Уроки математики, походы в банк, проверка тетрадок – ее дни были заполнены головокружительным жонглированием цифрами. Не говоря уже об эмоциональном давлении. Малейшая ерунда – счет от зубного врача, необычно высокий платеж за свет или телефон, общедомовые расходы – система работала с перегрузкой, возникал риск аварии. А вместе с ним лавинообразно возрастал риск утратить достоинство и всеобщее уважение.

При этом излюбленной мишенью для стрел, которые мама пускала в ходе ночных стычек с отцом, был кавалер Дзанарди.

Дзанарди, владелец фирмы, производившей печально известные дешевые и постоянно ломающиеся стиральные машины, – тот, с кем отец сотрудничал теснее всего, противный начальник, который преспокойно звонил в неурочный час и как будто наслаждался тем, что наша жизнь зависела от комиссионных, выплачиваемых с возмутительным опозданием.

Ах, счета-фактуры Дзанарди! Крест, который я нес все детство, бензин, подлитый в костер наших тревог. Я слышал, как мама умоляет папу поторопить бухгалтера Джиганти, этого неуловимого помощника кавалера, как она угрожает: если завтра он этого не сделает, послезавтра она займется проблемой сама и выскажет кавалеру все, что думает. Услышав такое, отец взрывался.

Я же не мог взять в толк, отчего кавалер Дзанарди, чьи бассейны заполнены золотом, не выплатит нам положенное. Неужели он настолько невоспитанный, злой, патологически жадный?

На протяжении лет он был для меня просто именем, горстью слогов, которые очаровывали и пугали, – я приписывал ему то сверхъестественные способности, то черты супергероя. Титул кавалера придавал ему достоинства, делал его похожим на персонажей романов: я легко воображал, как он скачет верхом, размахивает мечом, пришпоривает коня, презрительно посмеиваясь над нашей нищетой.

А потом однажды я наконец-то увидел его на пышном банкете в честь конфирмации его второй дочери. Праздник устроили на палладианской вилле кавалера в окрестностях Виченцы. Какое разочарование! Неужели этот обрюзгший лысый человечек и был тем самым жестоким Вершителем Судеб? Неужели он спрятал ключи от счастья во внутреннем кармашке дорогого серого костюма? Неужели так выглядит божество, пославшее нам столько беспокойных ночей?

2

Если б я мог, не стал бы об этом рассказывать.

Но как умолчать о дне, когда мы с мамой обнаружили, что лифт сломан? Не то чтобы я придавал слишком большое значение рядовой поломке общедомового имущества. Скорее во мне оставили след неприятные впечатления, с которыми связан этот эпизод, – время как будто высекло их в граните, превратило в вехи.

Настроение у мамы было неплохое – значит, была суббота, день, когда банки закрыты. Папа, вероятно, уехал из Рима по делам.

Я же, до сих пор находившийся под впечатлением от фильма “Империя наносит ответный удар”, переживал за Хана Соло и был ошарашен тем, что Люк Скайуокер оказался сыном Дарта Вейдера (в то время итальянские дети звали его Дартом Фенером, каковым он для меня и остался). Я еще не знал, что третьего эпизода саги придется ждать три года и что за это время в моей жизни произойдут куда более драматические перемены, чем те, что судьба уготовила принцессе Лее и всей галактике.

Сходив в кино, мы заглянули в знаменитое кафе-мороженое в центре, в паре кварталов от Парламента. Обычно мама старалась не тратиться, но в тот раз уселась за столик внутри кафе и заказала фирменное мороженое, которое, как призналась, всегда обожала.

Увидев трофей из взбитых сливок и пралине, в центре которого, подобно колонне Траяна, горделиво возвышалась изящная вафля, я догадался, почему мама взяла одну порцию: ею можно было накормить целую ораву.

Тут-то и случилось первое происшествие. Сущий пустяк. По мнению мамы, я проявил нерасторопность. Не успел я схватить ложечку, как она вытащила вафлю и, быстро и аккуратно облизав, с мрачным наслаждением вцепилась в нее зубами, а затем, откусив пару раз, проглотила.

Трудно описать мою досаду – возможно, оттого что я не понимал, какой темный инстинкт двигал мамой. Хищность и порывистость, которых я от нее никак не ожидал, потрясли меня. На мгновение мне почудилось, будто ночное создание одолело дневное, проявив дьявольскую природу, с которой мне совсем не хотелось знакомиться.

В то же время благодаря неожиданному всплеску живости я увидел в маме девочку. Это было неплохо, поскольку ничто так не подстегивало мое любопытство, как ее окутанное туманом детство. Словом, я совсем растерялся. Куда пропала учительница, которая ходила на работу с температурой, самая образцовая домохозяйка в районе, гениальный бухгалтер, чья готовность к самопожертвованию и неприхотливость воспринимались как гимн героическому материнству? Ведь это она своим поведением убедила меня, что быть матерью означает отказываться не только от всего лишнего, но и от всех радостей жизни. Зачем портить свою репутацию из-за мороженого?

Наверное, если бы я не потерял маму слишком рано, причем при загадочных и чудовищных обстоятельствах, если бы я наблюдал, как она стареет, отдалялся бы от нее постепенно, мягко, в конце концов я бы научился ценить ее маленькие слабости. Случись все иначе, возможно, я был бы сегодня другим человеком – не лучшим, но точно более уверенным в себе, толстокожим. Однако она исчезла прежде, чем наши отношения достигли пика, прежде, чем я успел как следует ее разглядеть, и из-за этого мне еще больнее возвращаться к сломанному лифту, по вине которого в ту чудесную осеннюю субботу случилось второе за день неприятное происшествие.

– Похоже, придется тащиться пешком, – задорно прощебетала мама, губы которой были до сих пор испачканы взбитыми сливками.

Мы стояли на четвертом этаже, запыхавшиеся, веселые, когда одна из дверей распахнулась.

– Добрый вечер, синьора Альбани! – сказала мама каким-то надтреснутым голосом.

Хотя владелица одноименного магазина была ровесницей мамы и соседкой по дому, трудно было вообразить более непохожую на маму женщину, чем синьора Альбани: она проводила часы в спортзале, качая бицепсы, или сидела за кассой, читая бульварные газетенки.

– А, сколько лет, сколько зим…

– Вы не против, если я отведу сына домой, а потом спущусь и мы поговорим? – взмолилась мама.

– Нет, против: ты от меня не первую неделю бегаешь, и вообще нам не о чем разговаривать.

То, что эта грубиянка обращалась к маме с издевкой, на “ты”, было чем-то из ряда вон выходящим. Но еще больше меня огорчило то, что мама даже не попыталась ответить на хамские обвинения. Бегает? Она? Учительница, обезоружившая свихнувшегося ученика с хладнокровием, о котором в школе десятилетиями будут слагать легенды?

– Как там наш чек? Скоро уже месяц, а я все жду и жду…

– Вы совершенно правы…

Признание чужой правоты куда больше соответствовало маминому характеру. Требовательность, которую она порой проявляла к ближним, – ничто по сравнению с тем, насколько требовательно она относилась к себе. Мне не встречался человек, столь же охотно признающий собственную неправоту. Полностью лишенная инстинкта перекладывать на других ответственность за собственные провалы и неудачи, мама обладала особой склонностью брать все на себя. Чего, к сожалению, нельзя было сказать о ее собеседнице, на лице которой читалась привычка выставлять себя жертвой и корчить из себя святошу.

– Мы с мужем не занимаемся благотворительностью. Мы каждый день встаем ни свет ни заря, трудимся не покладая рук…

– Синьора, я обещаю, что в понедельник, самое позднее – во вторник…

– Да как вам не стыдно?

Спустя много лет эти слова звучат у меня в голове с той самой интонацией, с которой их произнесла синьора Альбани, и дело вовсе не в том, что они прозвучали откровенно грубо, и не в том, что, проглотив обиду, мама умолкла и опустила глаза, признав поражение; они до сих пор звучат у меня в ушах, как будто я их только что услышал, потому что, хотя их произнесла неумная женщина, они оказались на редкость к месту.

Ничто, кроме стыда, не могло объяснить мамину сдержанность и то, что за ней скрывалось: стыд за то, что она так задолжала обычным лавочникам, за то, что не сумела дать отпор, за то, что пряталась, как воровка; стыд за то, что вышла за человека, который был в долгах как в шелках и при этом, ничуть не стесняясь, парковал у дома красивый автомобиль, но главное – стыд за то, что она выслушивала обвинения и терпела унижение в присутствии сына, которого на словах и на собственном примере учила быть ответственным и честным.

Поэтому мама, оставив свою обвинительницу стоять как соляной столп, схватила меня за локоть и потащила домой, а спустя секунду уже мчалась вниз, держа в руке чековую книжку и ручку. Где она нашла средства погасить долг, понятия не имею, знаю только, что магазин синьоры Альбани был ближе всего и дешевле остальных и что, кроме одного раза, о котором я вскоре расскажу, мы больше туда не ходили.

3

Впрочем, мама тоже страдала от свойственной буржуазии мании величия и тратила огромные суммы, хотя делала это не так, как отец. Он мечтал, что его наследник станет артистом, она же сосредоточилась на обучении и воспитании: Здоровье, Гигиена и Образование. Удивительно, но на удовлетворение этих маниакальных потребностей деньги всегда находились.

Благодаря неизвестно как накопленным деньгам я целыми днями просиживал в приемных самых знаменитых специалистов: окулистов, стоматологов, ортопедов. Боюсь, в детстве моя светская жизнь тем и ограничивалась.

Иногда, чтобы скрасить бесконечное ожидание, мама просила меня почитать ей газету. Она вела себя так, будто я делал ей одолжение: при ее образе жизни она просто не успевала следить за новостями. К тому же после пяти уроков глаза уставали, голова не варила. Мама пускалась на эту хитрость, чтобы расширять мои культурные горизонты, развивать интеллект, бороться с врожденной леностью, которая преследовала меня всю жизнь.

Хотя обычно мама оставляла выбор статей за мной, она явно предпочитала комментарии и заметки о внешней политике, особенно о палестино-израильском конфликте, про который я мало что знал. Впрочем, содержание прочитанного было не очень важно. Маму больше интересовала форма: она просила все четко произносить. Перебивала, только чтобы объяснить значение редких слов и правильное произношение иностранных названий. Бодренький стиль и частые речевые ошибки, свойственные большинству журналистов, ее раздражали. Хотя мама и рассматривала свою работу как уступку обстоятельствам, она безоговорочно верила в просвещение. Она разделяла платоновскую иллюзию, что многие знания многократно умножают возможности выбора, делают людей лучше. Видимо, книги и газеты были для нее чем-то вроде овощей или правил хорошего тона – пищей, необходимой растущему организму. Однако, будучи сложной и противоречивой личностью, мама, что удивительно, не доверяла современной педагогике – вероятно, поэтому она не заставляла меня много читать. Лучше, чтобы я продвигался маленькими шажками. К примеру, она оставляла у меня на тумбочке или на полке в ванной какой-нибудь роман, который любила в юности (единственные реликвии, оставшиеся от ее загадочной юности, которую я вообще себе не представлял). Обычно это были классики детской литературы вроде Ричарда Адамса или Элинор X. Портер – книжки для детей из хороших семей, а не для мальчугана, чьи вкусы формировали японские мультики и американские комиксы. Иногда я в эти книжки заглядывал – только чтобы сделать маме приятное. На третьем абзаце я неизбежно застревал, недоумевая, как можно получать удовольствие от подобной чепухи, а главное – что находила в них в свое время такая серьезная и сдержанная женщина, как мама – судя по всему, склонная к научной точности, а не к поэтическим фантазиям, выбирающая не чувства, а разум.

Проводить часы за чтением романов мама позволяла себе в основном только на рождественских каникулах и летом на пляже, – мне это удовольствие было неведомо. Я начал много читать уже после маминой смерти и до сих пор гадаю, не рождена ли одна из моих немногочисленных страстей, единственный источник честного заработка, острой потребностью отдать ей дань уважения. Лишь позже, в следующую, самую непредсказуемую пору жизни, я осознал, что среди всех доступных для одиноких людей способов времяпровождения чтение романов подходит мне больше всего, поскольку потакает моему индивидуализму.

Досадное открытие пролило свет и на то, в каком отчаянии пребывала мама в годы нашей трагически прервавшейся совместной жизни.

Это лишь одна из наших с ней несостоявшихся встреч. Самое обидное, что, хотя между нами возникло нечто вроде интеллектуальной дружбы (если можно назвать таковой душевную близость взрослой женщины и ребенка), которую подпитывало совместное чтение газет, сопровождавшееся моими вопросами и ее объяснениями, этой близости так и не удалось сломить стену молчания, за которой пряталась мама и которая и сегодня давит на меня, словно тяжелый свод. Кажется, стать маме по-настоящему близким человеком было невозможно и даже запрещено; мамины любовь и преданность выражались в бесконечных проявлениях заботы, на которую она была щедра, ожидая от других куда меньшего.

Воспоминание о том, как вела себя мама, и о том, что я не умел ей противостоять, лишь обостряет мою ностальгию. Ностальгию, которой скоро стукнет полвека.

Возвращаясь к приемным врачей, где я вечно мерз, нужно заметить, что, поскольку мой маленький организм постоянно проходил техосмотр, я стал воспринимать себя – по крайней мере в аналоговом царстве детской фантазии – как бытовой электроприбор вроде тех, которыми торговал отец и в которых нередко обнаруживался досадный фабричный брак. Зубы и позвоночник были недостаточно прямыми, ступни – слишком плоскими, не говоря уже о левом глазе, превосходившем леностью своего законного владельца. Из-за этого лентяя два дня в неделю, все первые месяцы третьего класса начальной школы, сразу после уроков меня тащили к светилу офтальмологии, кабинет которого занимал последний этаж небольшого дома в северной части города – самой зеленой и престижной, недоступной для нас.

Именно он, профессор Антинори, человек неприятный в общении, обладатель усиков как у английского полковника, объявил, что унижения носить пиратскую повязку (вызывавшую смех одноклассников) на здоровом глазе недостаточно. Чтобы пытка, назначенная подслеповатому мальчугану, стала показательной, его запирали в прилегающей к приемной тесной каморке и оставляли одного перед устройством, на экране которого бушевала фосфоресцирующая спираль. Пытка заключалась в том, чтобы водить металлическим карандашом по экрану, ловя прихотливую, то появлявшуюся, то исчезавшую линию. Нередко из-за нежного возраста, послеобеденного часа, а главное – из-за безжизненного полумрака каморки, где я томился, руки-ноги мои немели, мозг отключался. Тогда-то профессор Антинори и отрабатывал свой астрономический гонорар. Он принимал пациентов в соседнем кабинете и не мог меня видеть, но, едва я засыпал, теряя интерес к судьбе проклятой спирали, профессор призывал меня к порядку громовым “ИДИО-О-О-ОТ!”, разносившимся по всей клинике. Надо признать, дикий вопль возвращал меня в рабочее состояние – так и отцовские стиральные машины оживали, если что есть силы стукнуть по ним кулаком.

Эта история наверняка покажется курьезной людям нашей эпохи, когда детям уделяют столько внимания. Однако в то время – речь идет не о суровых диккенсовских зимах, а о первых, довольно теплых годах предпоследнего десятилетия XX века – врач мог позволить себе оскорбить несовершеннолетнего пациента так же, как кровожадный учитель ничтоже су-мняшеся прибегал к телесным наказаниям.

Кто знает, обязан ли я профессору Антинори и ему подобным до сих пор терзающим меня подозрением, что я нелепый, никчемный, смешной человек. Копаясь в воспоминаниях, я с трудом могу вспомнить хоть один раз, когда, войдя в общественное заведение, не почувствовал, как ко мне обращаются взгляды присутствующих, выдавая общее желание поднять меня на смех или, что еще хуже, осудить. Не оттого, что так нередко случалось на самом деле, а оттого, что, учитывая многочисленные нарушения в работе моего организма и сказочную покладистость, я был убежден, что все это заслужил. Да и сегодня, когда седина поглотила некогда рыжую бороду, а мужская гордость внезапно сошла на нет, если, идя по улице, я слышу смех, мне точно известно, что за нелепый персонаж вызвал подобное веселье.

И все же нельзя сказать, что я был несчастлив. Несчастливость подразумевает осмысленное представление о ценностях, приоритетах и ожиданиях, а главное, рядом должен быть кто-то, с кем можно себя сравнить, – всего этого я был напрочь лишен. Кроме того, нельзя не учесть врожденное виртуозное умение детей (о котором мы ранее упоминали) повиноваться и безотчетно терпеть притеснения. Выброшенные на арену человеческой истории, хотя они об этом не просили, дети воспринимают образ своей маленькой жизни как единственно возможный. Чувство справедливости, жажда свободы, осознание собственных прав, наверное, приходят позднее.

Редьярд Киплинг писал: “Дети говорят чуть больше животных, поскольку воспринимают происходящее как нечто испокон веков заведенное”[5]. И хотя я обязан подчеркнуть, что в детстве со мной обращались куда лучше, чем с несчастным маленьким бродягой Киплингом, мне трудно не разделять его фатализм.

Лишь этим объясняется, почему я каждый день ходил в школу, хотя в глубине души ее ненавидел. До того ненавидел, что и сегодня, когда у меня скверное настроение, чтобы взбодриться, я говорю себе: “Ну ладно, по крайней мере, в школу идти не надо”.

Ах, эти мучения, связанные с обязательным образованием! Тебя с утра пораньше вытаскивают из теплой постели и выставляют на все ветра, что дуют на белом свете, на всеобщий суд. Смотришь, как стайка школьников дремлет на конечной остановке автобуса или гурьбой врывается в свинцово-серый, обшарпанный школьный двор, волоча громадные ранцы, и в воспоминаниях, которые никак не хотят становиться далекими, всплывают мучительные, адские утра, когда ты сидел и выслушивал якобы относящиеся к культуре, совершенно неинтересные глупости, а над головой висел дамоклов меч опросов, табелей, ехидных смешков. А вон и они – неизбежные, словно болезни, персонажи: первая красавица в классе, крутой пацан, которому на все плевать, ботаник в мокрой от пота рубашке, вспыльчивый учитель, молодые коммунисты, Ипполито Ньево, “Невеста Бубе”[6]… Признаюсь без стыда: предложи мне джинн из волшебной лампы начать все сначала и вернуться в те времена, я бы ответил: “Отстань, не путайся под ногами”. Лучше умереть, чем начать все это сначала.

Впрочем, глядя на те далекие события издалека, а значит, не принимая их близко к сердцу, должен отметить, что двоевластие в нашей семье, жизнь с подобными родителями напоминала южноафриканский режим – неустойчивый и постоянно терзаемый конфликтами, – что лишь осложняло мое существование. Эта парочка сатрапов – все, что у меня было, но мне казалось диким считать их полноценными родителями, логичнее было предположить, что они нашли меня в корзине на берегу Тибра и без лишних вопросов забрали к себе домой. Я не вполне понимал, какую официальную роль они играли, каков был их юридический статус, трудно было провести границу между их обязанностями и моими правами, трудно воспринимать их как нечто единое и неразделимое, с общими взглядами и общими целями. Это были просто он и она, а не папа и мама (я и сейчас их так не называю, а тогда и подавно): противоположные сущности, инь и ян, которые, как я догадывался, определяли мою будущность (жизнь показала, как я был прав и как заблуждался!).

Он любил сидеть допоздна и ненавидел ранний подъем. Увлекающийся, страстный, говорливый, непредсказуемый, нетерпеливый, любитель выпить, он думал только о развлечениях, его интересовали только музыка, автомобили, еда и кино. Он умел поддержать, но умел и повергнуть меня в уныние.

Она любила утра, когда у тебя много дел, но и много энергии, а вечером ложилась спать рано. Воплощала дисциплину и чувство долга, а главное – честность, к сожалению в самом мрачном и пугающем смысле тоже. Хотя она не говорила об этом открыто, ты всегда знал, чего от тебя ждут: всякий раз после еды почистить зубы, каждый день есть овощи, разделаться с уроками до ужина. Таков был фасад. Но было еще кое-что. То, что в очередной раз угрожало разрушить сложившуюся картину, перевернуть все с ног на голову.

Мне казалось, что о нем мне известно все, известно, какое место он занимает во времени и пространстве.

Но что сказать о ней? Из-за маминой сдержанности ее прошлое выглядело более туманным и загадочным, чем подобало даме, принадлежавшей царству света. Как ей удавалось ни разу не обмолвиться о родителях, об отчем доме, о том, где они проводили каникулы? И почему мне было настолько трудно представить ее в облике, отличном от известного мне? Разве столь безупречному человеку не полагается выложить карты на стол, поведать о себе без утайки? Или все дело в том, что о ней было нечего знать, кроме того, что в детстве ей было меньше лет, чем сейчас?

Разумеется, у нее была и темная сторона. А как же. Особенно это проявлялось в суеверной боязни всего на свете. Терзаемая мрачными предчувствиями, она испытывала ужас перед тем, что невозможно было предвидеть. Всякое отступление от заведенного порядка предвещало катастрофу. Когда вечером отец запаздывал, ее охватывала мрачная, заразительная тревога. Полагаю, в эти мгновения ее воображение рисовало одну за другой кровавые картины. Она места себе не находила. Разговаривала сама с собой. Вновь и вновь нервно хватала трубку – убедиться, что телефон работает. Наконец, измученная тревогой, преодолевая страх пустоты, выходила на балкон и умоляла Высшее Существо, в которое не верила, сделать так, чтобы из-за поворота показалась отцовская машина.

Что же до балкона, во время общих собраний жильцов она неоднократно просила поднять перила на несколько сантиметров. Жаловалась, что они слишком низкие. Стоило мне к ним подойти, как она принималась кричать, забыв о хороших манерах. Очевидно, жизнь на шестом этаже высокого здания пятидесятых годов обостряла присущую ей боязнь высоты.

Впрочем, непреодолимая ипохондрия лишь сгущала тайну над прошлым, о котором было запрещено упоминать и которое то и дело, вопреки всему, каким-то образом выходило наружу, – тогда она изо всех старалась снова его похоронить.

Мне никогда не забыть то сентябрьское утро. Мы стояли в очереди в кассу универмага. Я прижимал к груди упакованный в целлофан дневник Чарли Брауна и красивый пенал со всем необходимым. На следующей неделе начиналась учеба, я жадно запасал красивые канцтовары: ластики, карандаши, циркуль.

Тогда-то к нам и подошла незнакомая женщина. Выглядела она уныло: волосы такого непонятного, тусклого цвета, что ни одному парикмахеру было бы не под силу их оживить; хлопковое платье с ярким рисунком, почти пляжное, на ногах – уродливые шлепанцы. Если бы мама, вздрогнув от изумления, не повела себя с ней как со знакомой, я бы решил, что к нам пристала какая-то нищенка.

– Мириам! – воскликнула мама.

– Габриелла! – отозвалась та.

Обе выглядели так, будто увидели призрак покойной сестры.

– Что ты здесь делаешь?

– Мы пришли за канцтоварами, – объяснила мама, как будто это представляло необычайный интерес.

– Неужели этот мальчик – твой сын?

– Да.

Ведьма взглянула на меня еще недоверчивее, как будто не понимая, здороваться со мной или нет; она явно удивилась тому, что призрак произвел на свет сопляка, в котором не было ничего призрачного.

– Ты представляешь, я как раз позавчера заглянула к Норе… Кстати, и Чезарино пришел, – сказала оборванка.

– Правда? – ответила мама, и в ее голосе прозвучала тревога.

– Решили ее навестить. К сожалению, Нора себя плохо чувствует. Ты представляешь, у твоей тети диабет! Ну конечно, представляешь, вы ведь одна семья. И знаешь, то одно, то другое – мы только о тебе и говорили. Она спросила, знаю ли я, как ты живешь. Слушай, Габриелла, не мое это дело, но Норе действительно худо, возможно, пора тебе…

Мама не позволила ей договорить: выдав с непривычной резкостью нелепое извинение, она вырвала у меня из рук драгоценную добычу, бросила ее на первую попавшуюся полку и утащила меня прочь.

Она ничего не стала мне объяснять, зато в автобусе, который вез нас домой, попыталась утешить: мы купим все необходимое для школы, пенал и все остальное, рядом с домом – потратим больше, чем планировали, сделаем исключение из правил, заглянем к супругам Альбани. Повторяю: об оборванке Мириам, Чезарино и некоей тете Норе – ни слова. Словно их никогда не существовало, словно выскочившая из засады прилипчивая нищенка в шлепанцах не была причиной нашего бегства, отмененных покупок и того, что мама всю дорогу печально вздыхала.

Испытывать болезненное любопытство к собственной генеалогии естественно для всякого человека. Наше происхождение вызывает у нас не менее сильные переживания, чем загадки научно-фантастического будущего. Машина времени остается самым желанным из грядущих изобретений, обогнав по популярности эликсир вечной молодости и телепортацию.

Зная, что мама никогда не удовлетворит мою жажду узнать о ее юности и о нашей семье, я все же гадал, что заставило ее так неловко и грубо избавиться от женщины, которая, несмотря на жалкий вид, вела себя безупречно. Я заключил, что внешний вид ни при чем. Вероятно, Мириам виновата лишь в том, что принадлежит к эпохе, о которой мама предпочитала забыть.

И все же, хоть я и пытался барахтаться, я тонул в потоке вопросов. Кто такая Нора? Тетя моей мамы или Мириам? Или обеих? Почему мы с ней никогда не видимся? Что такого непоправимого произошло между ней и мамой? Кто такой Чезарино? И почему мне показалось, что, услышав про них, мама покраснела, как школьница?

Прежде чем свернуть на широкую улицу, которая вела к нашему спальному району в восточной части Рима, автобус проезжал мимо бидонвиля, состоявшего из жилых прицепов и сборных домов, – огромной помойки под открытым небом, населенной цветущими цыганками, которые суетились вокруг многочисленного потомства и горящих костров. Хотя бидон-виль и угрожал нашему населенному мелкими служащими пригороду, я никогда особенно не задумывался об этом городском чистилище. На сей раз, пока автобус медленно катил мимо, я внимательно его изучал, невольно испытывая страх. Возможно, потому что мне казалось: вот самое подходящее место для таких, как Мириам. Мысль о том, что мама связана с ней, а значит, и с этим жестоким племенным обществом, меня донельзя встревожила. Но в то же время это давало правдоподобное объяснение маминому обету молчания. Внезапно у отцовской гордости былым благосостоянием возникло диалектическое соответствие – мамин стыд за упадок и нищету, из которых она с трудом вырвалась. Я глядел на нее, словно в первый и последний раз: изысканные манеры, изящный силуэт, неизменно прямая спина, неброский, уместный наряд. Затем оценил то, что хорошо знал и что нельзя было увидеть глазами: ее вежливость, нравственную безупречность, эрудированность, неповторимое чувство юмора, если так можно сказать. Только теперь, когда мы уже выходили из автобуса и оказались почти напротив магазина синьоры Альбани, я выдохнул с облегчением. Нет, моя мама – это другое. Но что же тогда не сходится?

Раз ты не тот, кем себя считал

1

Чтобы ясно представить то солнечное апрельское утро, памяти придется напрячься, преодолеть врожденную светобоязнь. Воспользовавшись тем, что политически активная часть педагогического коллектива (совместно с представителями учащихся) решила отменить занятия и устроить собрание, мы с одноклассниками договорились встретиться в обычном месте – на поле неподалеку от одной из патрицианских вилл, чтобы поиграть в футбол, сойтись в жестокой схватке, сразиться не на жизнь, а на смерть. Помню, как, раскрыв пересохший рот, я замер у питьевого фонтанчика-“носатика”, оттягивая сладостное мгновение, когда ледяная струя оросит глотку, а столь же измученные жаждой приятели, не в силах терпеть, поторапливали: “Давай, шевелись, уснул, что ли!”

Словом, отправив детство в архив, я вступил в переходный возраст, эпоху пылких страстей. Не стану мучить вас подробным отчетом о сопровождавшей его гормональной буре: постыдным перечнем таких ее проявлений, как вспыльчивость, появление растительности на теле и эрекция, – всего, что превращает только что оперившегося птенца в отвратительное и вредное животное.

Чтобы доехать до дома на автобусе, потребовался почти час; чтобы понять, что мама в прескверном расположении духа, – мгновение.

Она гладила белье и смотрела новости по телевизору. Я счел, что дурное настроение связано с политическими волнениями в школе. Симпатии к левакам (скажем прямо, к коммунистам) не мешали ей быть нетерпимой ко всякому проявлению идеологической предвзятости и питать отвращение (вполне взаимное) к профсоюзным активистам и деткам из хороших семей, которые, захватив школу, забавлялись тем, что украшали стены классов и коридоры звонкими лозунгами, написанными к тому же с кучей ошибок. То, что борцы за право на образование не придумали ничего лучше, как воспрепятствовать учебе, ничуть не стыдясь при этом собственной позорной безграмотности, представляло собой противоречие между словом и делом, оскорблявшее разум такого человека, как мама, ценившего в утверждениях математическую непротиворечивость и четкость словесной формы.

Впрочем, вскоре я сообразил, что дело не только в этом. Когда у матери циклотимия, у ее маленького наследника развивается способность к телепатии. От маминого дурного настроения пахло опасностью, мои ноздри чувствовали это на расстоянии сотен метров, как газель чует запах затаившегося хищника. Все это я рассказываю к тому, что я бы предпочел и вовсе не разговаривать с мамой, если бы не заметил, что утюг безжалостно терзает мой блейзер. Купленный на конфирмацию Деметрио Веларди, с тех пор он томился в шкафу: в целлофане, на плечиках, полумертвый – как постепенно умирала надежда на то, что однажды я его снова надену. Зачем его эксгумировать?

– Вечером пригодится, – сказал она, не отрывая глаз от телеэкрана и давя утюгом на воротник так, будто пыталась его продырявить.

– Пригодится?

– Мы приглашены на Сёдер Песах.

– На что?

– На Седер Песах.

Надеюсь, читателю не нужна сноска, чтобы понять: речь о центральном событии одного из важнейших еврейских праздников. Я также надеюсь, что он понимает: для мальчика, выросшего в среде, которая была невосприимчива и даже враждебна ко всяким религиозным обрядам, эти слова звучали столь же загадочно, как Пятидесятница или Рамадан, – особенно если учесть, что мама произнесла их как будто по-арабски, со щелевым “х”. Кроме привычного обмена подарками на Рождество – которым папа чрезвычайно дорожил из-за радостных воспоминаний детства, вполне соответствовавших его взрослому инфантилизму, – в нашем доме религиозных праздников не отмечали.

– А теперь быстро в душ, я почти закончила.

Приказ прозвучал столь категорично, что дополнительных вопросов не возникло.

К тому времени я поступил в гимназию, обогнав на год сверстников. Увы, подобная скороспелость не сопровождалась проявлением бунтарского и свободолюбивого духа. Впрочем, в последние месяцы у меня появилась настоящая мания – не знаю, как еще это назвать: нечто вроде общей нервозности, какая бывает после приема антибиотиков; нетерпеливость, очевидно обусловленная тем, что растительность на лобке становилась все гуще – зримое, косматое проявление неслыханной тяги к противоположному полу. И всё. У меня не было подружек, о том, чтобы завести девушку, я и помыслить не мог. Я взирал на женский пол с отчаянным равнодушием, хотя и не без толики романтизма, – так астроном-любитель ясным летним вечером созерцает украшающие небосвод мириады небесных тел; изумление и острое любопытство, которые женщины у меня вызывали, омрачалось подозрением, что, если не произойдет совершенно невероятная технологическая революция, мне никогда и ни за что не установить с ними контакт. Полагаю, именно гормональными цунами объясняются частые и внезапные вспышки гнева, как в тот день, когда я обнаружил, что на кровати меня уже ожидают фланелевые брюки, голубая рубашка и галстук в тонкую полоску.

Чтобы нагляднее описать свое волнение, прибавлю, что самодостаточность нашей семьи происходила не только из нежелания родителей впускать в дом чужих, но и из обычая не принимать приглашений. Чем бы ни был этот Песах, что в нем такого особенного? Почему на сей раз мы отступаем от правил?

– Папа когда вернется? – поинтересовался я некоторое время спустя, пока мама накладывала мне пасту. Я был босиком, в халате, с кислой рожей.

– Ты почему не высушил волосы?

– Потому что тепло и потому что проголодался, – ответил я, поднося вилку ко рту. – Я спросил про папу.

– Уроки приготовил?

– Нет еще.

– И чего мы ждем?

– Ждем, пока доедим, – ответил я, не скрывая сарказма.

– А утром чем занимались? – спросила мама, но было ясно, что ее это не интересует, как не интересуют уроки и мой сарказм.

– Так что папа? – не сдавался я.

– Приедет рано или поздно, – сказала она не столько с надеждой, сколько с опаской.

– Когда нам выходить? – Чтобы выудить из нее хоть что-то, я решил задать уточняющий вопрос.

Она задумалась, положила вилку на стол.

– Наверное, в шесть. Нас ждут к семи.

– Кто нас ждет?

Мама схватила свою тарелку и выбросила недоеденную пасту в мусорное ведро.

– Мой двоюродный брат Роберто и его семья, разумеется.

День складывался так, что всякие новые сведения не разгоняли туман, а, наоборот, делали его гуще. Откуда взялся этот Роберто? – подумал я, озадаченный тем, что прежде о нем не слышал. Впрочем, по законам логики какая-то связь между мной и семейством маминого двоюродного брата должна была существовать.

После встречи с оборванкой Мириам единственные полезные сведения о маминой жизни до моего рождения, а значит, о загадочной части нашей семьи, я с трудом вырвал у папы: он рассказал о некой тете Норе. Насколько я понял, она заботилась о маме, когда та была совсем юной. Что, в свою очередь, проливало мрачный свет на судьбу бабушки и дедушки. Однако этот свет, в свою очередь, терялся в столь же густом тумане тайны: видимо, и с тетей Норой что-то пошло не так, раз мы с ней никогда не виделись и о ней не говорили.

Как связаны друг с другом Роберто и тетя Нора?

Я терзал акустическую “Сакуру”, но сосредоточиться на новых упражнениях не получалось. И тут в комнату вошел отец, пребывавший в чудесном настроении.

– Ну ты и франт, – ехидно заметил он, хватая меня за галстук и пропуская его между пальцев. – Не думай, что ты один такой. Я тоже должен нарядиться пингвином.

Он достал из бокового кармана что-то тряпичное и положил рядом с рубашкой: по форме это напоминало маленькую круглую шапочку, какие носят высшие церковные иерархи – епископы, кардиналы, папы. Точно, ермолка из бордового бархата, расшитая серебром и цветами. Не менее экзотичная и претенциозная, чем слово “Песах”, наверняка как-то с ним связанная.

И тут хлынули вопросы, зревшие во мне последние часы (или последние годы?), начиная с загадочной ермолки, которую, насколько я понял, предстояло весь вечер удерживать на голове с ловкостью эквилибриста.

К счастью, папина словоохотливость нередко служила спасительным антидотом от маминой лаконичности. Ничуть не смутившись, он охотно и подробно все растолковал – даже то, что я бы предпочел не знать. Он говорил, а я гадал, как же маме удалось опутать меня своими чарами и не позволить прижать к стенке такого, как мой отец, – если ему поддакивать, из него вылетал поток слов.

Он объяснил, что Роберто – сын тети Норы. Их фамилия Сачердоти, как у мамы, потому что тетя Нора вышла за своего двоюродного брата. Роберто и мама недавно увиделись на похоронах старухи и решили, что пора забыть вражду и обиды. Есть ли лучший повод вернуться в семью, чем Седер Песах? А что такое Седер Песах? Ужин, которым начинается еврейская Пасха. Неужели я не знал, что мама – еврейка? Как же так? Вот это здорово!

Здорово, если так можно сказать, было то, что отец потешался над моей невежественностью и поражался маминому умению хранить тайны.

Открой он мне столь же чистосердечно, что мама была эскимоской или аборигенкой, монахиней-затворницей или стриптизершей во власти мерзкого сутенера, я бы тоже смутился. Не в состоянии вот так, с бухты-барахты, оценить, какие материальные и моральные последствия имеет подобное открытие для моей жизни, я гадал, есть ли у меня право чувствовать себя обиженным и жестоко обманутым, словно смертельный удар был нанесен в самое сердце моего “я”.

На самом деле – не могу не подчеркнуть – вся эта история меня не столько смущала, сколько пугала. Со сколькими евреями и еврейками я успел познакомиться? Навскидку, если не брать в расчет новые, непредвиденные открытия, всего с одной, к тому же скрывавшейся под чужим обличьем. Эта еврейка была такой скромной, что забыла рассказать о своей национальной принадлежности родному сыну.

Всему, что я знал о евреях, я был обязан учебнику по истории Древнего мира. Пара страниц, скупо повествовавших о перипетиях жизни народа, занимавшегося рыбной ловлей, – нечто вроде финикийцев или карфагенян, – достаточно решительного, чтобы скинуть многовековое иго могущественных фараонов благодаря хитрости и уловкам некоего Моисея, который, как ни удивительно, прожил беззаботную молодость, валяя дурака и скрывая, кто он такой. Этим мои познания о евреях исчерпывались, ну или почти.

Однако я точно знал: в отличие от финикийцев и карфагенян, евреи не вымерли – по крайней мере пока что. Пару дней назад, во время очередного собрания перед захватом школы бастующими учителями и примкнувшими к ним ребятами, я услышал, как один старшеклассник – лохматый парень в романтическом черно-белом клетчатом платке – почем зря поливал евреев. Он называл их “наглыми узурпаторами Палестины”, изображал воинственными, упертыми, обидчивыми гражданами “преступного государства”, твердил, что это “исторический позор”, “хуже, чем Южная Африка при апартеиде”; если верить ему, еврейские генералы, по крайней мере своими методами, больше напоминали не Моисея, а Роммеля[7]. Впрочем, я не впервые слышал этот бред, однажды я сам принял участие в сидячей демонстрации против Израиля. Не то чтобы я теперь понимал намного больше, однако картина начинала вырисовываться, а рядом с ней – элементарный, пугающий силлогизм:

Все жители Израиля евреи.

Моя мать еврейка.

Мама – жительница Израиля.

В том, что лживость первой посылки ставит под сомнение правильность заключения, я убедился еще не скоро. Пока что казавшиеся мне ясными рассуждения рождали лишь очередные обескураживающие вопросы.

Что вынудило израильтянку выйти за торговца бытовой техникой, к тому же римлянина, находящегося на грани банкротства, и даже произвести с ним на свет сына? Кстати, раз мама – еврейка, следует ли из этого, что и я, сам того не подозревая, являюсь сыном Израиля, как мой одноклассник, у которого было два паспорта (итальянский и чилийский)? Я даже начал подозревать, вдруг мама – шпионка, вдруг из-за ее преступной раздвоенности патриот вроде меня тоже попадет в беду? Какую ответственность несет перед законом сын шпиона, не ведающий о занятии родителя?

Нас учат отбивать удары, которые прилетают из внешнего мира, опасаться всего, что непосредственно нас не касается, – начиная с так называемых посторонних; говорят ни в коем случае не отпускать мамину руку в толпе – мало ли что. А потом в один прекрасный день жизнь открывает тебе самую издевательскую правду: первые, кто должен вызывать подозрения, кого следует остерегаться, – те, кто велит остерегаться других. Их рука коварнее всех.

А что же Песах? Я никак не мог переварить это слово! Не потому что оно служило неопровержимым доказательством маминого предательства, – я все не мог забыть, как произнесла его мама. Из какой глубокой пещеры, из какой щели вырвалось это шумное “х”? Странно, что одна буква (самая скромная и робкая в нашем алфавите)[8] вдруг открыла мне целый мир. Мамина одержимость правильностью моего итальянского, из-за чего она всякий раз ворчала, если я допускал анаколуф или терял по дороге сослагательное наклонение, была частью спектакля? Перфекционизмом лицемерки? Рвением той, что пытается слиться с пейзажем?

Я невольно сравнивал ее коварную двойственную природу с пришельцами, о которых тогда рассказывали в популярном телесериале: под человеческим обличьем скрывались мерзкие, злобные рептилии-людоеды.

И все-таки разоблачение единственной известной мне еврейки было пустяком по сравнению с необходимостью разодеться в пух и прах и отправиться в дом, где собралась целая толпа евреев, которую я с трудом мог себе вообразить. К тому же я был уверен, что им обо мне известно гораздо больше, чем мне о них.

Я спросил отца о причинах разрыва между мамой и тетей Норой. Веселая физиономия сменилась гримасой уныния, растерянности и досады (по крайней мере, так кажется мне сейчас).

– Боюсь, это я во всем виноват.

– В чем?

– Оставим это.

Но я не собирался это оставлять. Не теперь, осознав, насколько нечестна честнейшая из матерей, с каким коварством она воспользовалась абсолютной властью, распоряжаясь ею с неслыханной строгостью; не теперь, когда я увидел, что за ее замкнутостью скрыты не исключительные моральные достоинства, а скорее, если так можно сказать, их полная противоположность. Понимая, что от нее не дождаться ответа – прежде всего потому, что я бы никогда не осмелился о чем-то ее спросить, я мог лишь обратиться к отцу, воспользоваться его добросердечием и добыть новые сведения. Однако я редко видел его настолько растерянным.

Прежде чем продолжить рассказ, стоит кое-что уточнить. Я решил сделать это сейчас, out of the blue[9], чтобы дать читателю полезные координаты, – в свое время, когда события начнут стремительно развиваться, он воспользуется ими по своему усмотрению. Я сознательно не стал останавливаться на том, какой ущерб нанес мне нагрянувший переходный возраст: полагаю, он пошатнул мое равновесие так же, как и у всякого среднеразвитого подростка. Не то чтобы за это время идиллические отношения с папой ослабели по сравнению с трудными годами детства. Скорее, я стал смотреть на него пристальнее и строже – против собственной воли и во вред нашим общим интересам. Все чаще неспособность выполнять свои обязанности, в чем его упрекала мама (теперь не только ночами), виделась мне тем, чем являлась на самом деле: препятствием нашему спокойствию, угрозой нашему будущему. Словно проявилась истинная природа его легендарной легкости, не раз служившей мне утешением, – нездоровая, вредная. Я понял: мы терпим лишения из-за того, что отец оказался профессионально непригодным, избыточно оптимистичным и безответственным человеком. Доводы, которые он приводил, желая нас успокоить: скоро мы станем жить лучше, грядут спасительные перемены, – всякий раз казались мне замками из песка. Тень разочарования постепенно омрачала его образ в моих глазах, лишая надежности и харизмы. Если отец – тот, кто защищает и внушает доверие, по крайней мере, сын имеет полное право этого ожидать, значит, мне достался не лучший из отцов. Небесам известно, могла ли констатация этого факта подложить бомбу замедленного действия под опоры, на которых зиждилось здание сыновней верности.

– Какое ты имеешь отношение к ссоре между мамой и тетей Норой? – не отступал я.

– Они не то чтобы поссорились, – поправился он. – Скажем так: мама выбрала другой путь. Да, я бы так сказал.

Это мы? (Под “мы” я подразумевал себя и папу.) Мы – другой путь?

Мне вспомнилось единственное, что я знал о знакомстве родителей: это был coup de foudre, любовь с первого взгляда, настигшая их на колесе обозрения в луна-парке. Встретились они случайно. Перед ними под грозовым небом до самого горизонта расстилался город. Так вот, начиная с пятилетнего возраста, когда я осознанно начал наблюдать за родителями, я находил эту сцену созвучной разорению, в котором пребывало наше семейное гнездо, – ибо подобный разгром мог произвести лишь удар молнии.

Беда в том, что я гадал о взрывоопасных последствиях их брачного союза, забывая о творившемся за кулисами. Когда отец рассказывал эту историю, у меня складывалось впечатление, будто мама возникла в кабинке колеса обозрения из ниоткуда, что до волшебного появления ее не существовало, у нее не было семьи, прошлого, собственной жизни.

Я вытащил из ящика комода – родители запрещали туда заглядывать – выцветший черно-белый снимок улыбающейся пары (вероятно, супругов), черты которых казались родными (особенно похожими на мамины). Он лежал между страниц одной из книжек, которую мама незаметно оставила у меня в комнате.

Самое время показать ее отцу?

– Ах ты, гениальный сыщик, везде суешь свой нос! Где ты ее откопал?

– Нашел.

– Так где же, можно узнать? – спросил он не столько сердито, сколько задорно.

– В маминой книжке.

– Значит, в маминой книжке… – Он тянул время.

– Кто это? – спросил я, теряя терпение.

– А ты как думаешь?

Я соврал, что понятия не имею. Поэтому и спрашиваю.

– Что ж, познакомься: Гвидо и Фьоретта Сачердоти, твои дедушка и бабушка.

Подтвердив старинные подозрения, я вновь схватил фотографию, надеясь, что, рассмотрев ее как никогда внимательно, открою драгоценную правду о своем генеалогическом древе.

Снимок был стандартного формата, пожелтевший от времени. На нем была пара средних лет (по крайней мере, так мне казалось тогда), позировавшая перед книжными полками. Красивая миниатюрная женщина с каштановыми волосами – совсем как мама. Она глядела на мужчину с обожанием, снизу вверх. А он, не заслуживавший подобного поклонения, уставился прямо в объектив. Вид у него был насупленный и серьезный, особенно из-за очков в массивной темной оправе. Осунувшееся худое лицо, рубашка застегнута на все пуговицы – он поразительно напоминал моего невезучего учителя химии.

– Они умерли, да?

– Задолго до твоего рождения.

– Какими они были?

– Я их не знал, мама редко о них говорит, но, судя по всему, наверняка хорошими людьми. С заскоками, не без того, но клевыми.

– Раз ты не был с ними знаком, откуда тебе известно, что это они, что они были милые, но с заскоками?

– Известно, и всё. Я знаю эту фотографию, знаю их историю. – Теперь отец выхватил снимок у меня из рук.

Не отрывая от него взгляда и словно разговаривая сам с собой, он спокойно поведал мне то, что я мечтал узнать с тех пор, как нашел фотографию: Гвидо и Фьоретта Сачердоти погибли у себя дома, во время пожара, разразившегося глубокой ночью. Трагической судьбы чудом удалось избежать их единственной дочери, которой шел тринадцатый год. Пока тела родителей горели в гостиной вместе с мебелью и прочим добром, мама, столкнувшись с неслыханным для столь юного существа выбором и проявив свойственную ей отвагу, прыгнула с третьего этажа, рискуя сломать себе шею. Если не считать сильнейшего шока и неописуемого горя из-за гибели стариков, она отделалась переломом голени. После больницы она перебралась к тете Норе, отцовской сестре, которая стала о ней заботиться. Все шло гладко, пока мама, новоиспеченная выпускница математического факультета, не отправилась вместе с подругой в луна-парк. Остальное мне было уже известно.

Известно, а как же. Остальным был я и наша жизнь до сегодняшнего дня. Жаль, что это не помогло разгадать загадку, отчего такая гостеприимная и великодушная женщина, как тетя Нора, воспротивилась свадьбе родителей? Непонятный запрет, превращавший всю историю в приключенческий роман с непредсказуемым развитием событий, что делало его еще увлекательнее: вот мама, оказавшись на распутье, решает принести жертву на алтарь любви и забыть о том, скольким она обязана своей благодетельнице. Какой благородный шаг, какой дерзкий поступок с непоправимыми последствиями! Я всегда считал маму интересным персонажем, но все же не до такой степени. Наконец-то ее сдержанность, строгость, нетерпимость ко всякой пустой жеманности обрели правдоподобное объяснение. Сколько же испытаний выпало бедной маме: сначала родители, затем длительное сожительство с мачехой-ведьмой – тетей Норой и, наконец, встреча с мужчиной, ради любви к которому она порвала с прошлым, отреклась от своей родины, от своего народа, своей веры. Вот это характер! Я решил, что она не шпионка, что злодеями в этой истории были родственники, от которых она избавилась, чтобы остаться с отцом и со мной. Мы были одновременно ее выбором и символом ее спасения.

Ну вот, теперь все опять казалось нормальным. Единственное, что не вписывалось в картину, – то, к чему мы готовились. Зачем давать им еще один шанс?

Но это было неважно. Важно было то, что густой покров тумана, на несколько мгновений окутавший мамину биографию, начал рассеиваться, передо мной открылся ясный горизонт. Мама вновь стала человеком – и не простым, а наделенным невообразимой целеустремленностью и цельностью. Потерять родителей в двенадцать лет, к тому же при таких обстоятельствах. От одной мысли об этом становится дурно, пробирает озноб, трясутся коленки. Я даже почувствовал себя виноватым. Ночи, когда я со страхом думал, что отца больше нет, – комариный укус по сравнению с пламенем, превратившим моих дедушку и бабушку в пепел, а мамино детство – в кошмар, достойный Викторианской эпохи. Вот почему мама запретила мне являться ночью к ним в спальню в поисках утешения. Она хотела воспитать меня сильным, а не изнеженным, подготовить к худшему, сделать из меня мужчину, прежде чем это сделает жизнь.

Мои любимые супергерои – Питер Паркер, Кларк Кент, Брюс Уэйн – тоже были сиротами, печальное прошлое довлело над ними, а настоящее сводилось к сознательно выбранному одиночеству, обету молчания и притворству.

В комиксах о маме, которые я быстренько нарисовал у себя голове, на роль злодея я волей-неволей назначил тетю Нору. Она была как Магнето, перешла со светлой на темную сторону из-за извращенного понимания справедливости. Как могла эта мегера противиться свадьбе родителей? Как могла подумать, что лучший человек на земле недостоин ее племянницы? Зачем разъединять то, что сама судьба решила соединить в таком сказочном сценарии, как катание на колесе обозрения? Конечно, не следовало забывать о том, что союз мамы и папы прежде всего касался меня: возьми верх тетя Нора, убеди она маму отказаться от брака, я бы не появился на свет. В то время подобное обстоятельство казалось мне куда более катастрофичным, чем сегодня.

– Слушай, пап, я все равно не понимаю, почему тетя Нора не хотела, чтобы вы поженились?

– Так уж устроены евреи, – ответил папа. Было заметно, что скоро у него лопнет терпение. – Не любят они смешиваться с другими.

2

По пути к Сачердоти мы проехали мимо трущоб, которые много лет назад подпитывали мои детские этнологические фантазии. С тех пор я отверг предположение, что мама, ее семья и даже оборванка Мириам как-то связаны с населявшим их обездоленным племенем. Тем не менее смутные представления о еврейском народе, основанные на сведениях, которые я поспешил извлечь из энциклопедии, не развеяли опасения, что судьба готовит нам не менее красочную картину.

Мы проехали незнакомые районы, затем оказались в части города, которую я неплохо знал, неподалеку от моей школы. Миновав Форум (тогда движение не было перекрыто), мы стали карабкаться вверх по петляющей улице, обрамленной платанами. Магазины, которых с каждым кварталом становилось все меньше, как будто стыдились выставлять товары первой необходимости; посетителей в них было немного, и казалось, что магазины служат для украшения улиц. Трудно было отличить уединенные отели и посольства не самых могущественных государств. На фасаде одной виллы, в окружении пышной субтропической флоры, развевался флаг скандинавской страны, от которого веяло холодом. Куда естественнее выглядело сочетание холеных породистых собак и ведущих их на поводке экзотических сопровождающих. Вероятно, это была прислуга. Неужели в Риме, на расстоянии пушечного выстрела от фотогеничных древних развалин, располагался анклав, обитателей которого обслуживали и почитали? Неужели мама во время угрюмой юности принадлежала к этому анклаву?

Не успели мы выйти из машины, как привратник дома, где явно проживали важные господа, покинул свой наблюдательный пункт и поспешил нам навстречу: не сияй он как медный грош, я бы решил, что он нас прогонит. Вместо этого он, словно виляя хвостом, принялся кружить вокруг мамы с таким счастливым видом, будто сегодня сбылась его давняя мечта. Тонкий, как ветка бузины, с кожей цвета карамели, с то ли насмешливой, то ли заискивающей улыбочкой, он смотрелся бы вполне естественно среди тигров Момпрачема[10].

– Габриелла! Ну наконец-то!

В школе к ней обращались “профессоресса”, в ближайшем к дому овощном магазинчике – “синьора”, в моем сердце вместо ее имени стояли звездочки, которыми в романах прошлого обозначали князей и графинь. Здесь, в этом элитном доме, она была просто “Габриеллой”.

– Неужели этот юноша – твой сын?

Хотя он говорил по-итальянски чисто и почти гладко, открытые гласные ему не давались, а на двойных согласных он запинался.

– Аталь, знакомься, это мой сын.

– По-моему, ты переехала сюда в его возрасте, – сказал Аталь. – Такая милая, такая напуганная.

– Я была на год младше, – поправила она, как и подобает учительнице.

– Ах, бедная твоя тетя, – воскликнул Аталь. – Ты знаешь, что в последнее время она часто о тебе говорила? Годами молчала, а потом вдруг вспомнила и не могла остановиться. Заходила в подъезд, останавливалась и спрашивала меня: “Что скажешь, Аталь, как там наша девочка?”

Я заметил, что на мамином лице появилось хорошо знакомое ее ученикам строгое выражение.

– Адвокат, – снова заговорил Аталь, – говорил, что ты приедешь нас навестить. Все уже наверху, ждут вас. Твой дядя, профессор, тоже пришел, разумеется. В общем, семейство в полном составе.

Впервые лифт доставил меня прямо в квартиру. И какую квартиру! Хотя я не ожидал от частного жилища ничего, кроме крепкой крыши, мягкой постели и набитого провизией буфета, ну или вроде того, я не был столь наивен, чтобы априори исключить существование более ухоженных и красивых квартир, чем наша. Не смея тревожить покой патрицианских дворцов, которые я видел в телефильмах и мультиках, или палладианской виллы Дзанарди (трудно было поверить, что там на самом деле живут), я вспоминал прекрасную квартиру Веларди, где со времен началки, когда мама Деметрио еще не ушла от нас, провел немало счастливых часов. Так вот, рядом с этой квартира Деметрио казалась жалкой халупой. Я всегда считал, что деньжата водятся у папиной родни. Попал пальцем в небо!

Тем не менее кольнула меня не завистливая мысль – по крайней мере не сразу, – а куда более доброе чувство, окрашенное сожалением и ностальгией. Словно подобная откровенная демонстрация благополучия и красоты пробудила во мне что-то; речь не о гордости, рождаемой осознанием имущественных прав, а о зарождавшемся трепетном чувстве принадлежности.

Из боковой двери появился мужчина. Извинился за испачканные мукой руки и запыхавшийся вид. От него слегка пахло розмарином, а еще он был буквально пропитан ароматом буржуазного благодушия. Скудная растительность на голове словно оживала от сияния голубых насмешливых глаз. На нем были хлопковые брюки, клетчатая рубашка и кардиган с вытертыми локтями; во всем его облике сквозила вызывающая симпатию непринужденность; вместо ермолки, которую напялили на нас с папой, у него на макушке была прицеплена мягкая шапочка, как у повара-любителя.

Я первый удостоился его внимания.

– Роберто, – сказал он с приятной улыбкой, протянув вместо белой от муки ладони запястье.

Я неловко пожал его и сразу же отпустил.

– Можешь звать меня Бобом. Или лучше дядей Бобом, но только если тебе самому так хочется.

С отцом он поздоровался столь же стремительно, хотя, если так можно сказать, несколько холодно. Мама единственная удостоилась объятия.

– Габи, родная. Наконец-то. Как здорово, что ты здесь. Мама бы страшно обрадовалась… да, в общем, знаешь, мы с ней часто о тебе говорили.

Она уже превратилась в “родную Габи”; заискивающие, ласковые слова должны были, как обычно, ее рассмешить, но надо же… она даже не улыбнулась.

– Проходите, – пригласил Боб, и мы последовали за ним.

Слева и справа стояли горящие торшеры. Вытянувшись как мажордомы, они охраняли вход в мир, обещавший быть невероятным. Инстинкт выживания и склонность сливаться с пейзажем, уже в то время изрядно развившиеся во мне, велели стянуть ермолку: я взывал к бесстрастному Богу своих предков в надежде, что неформальный костюм Боба представляет собой исключение из дресс-кода, сделанное для хозяина дома. Войдя в гостиную, я убедился, что это не так: помимо старой карги, на которую никто не обращал внимания и которой было, наверное, лет девяносто, уж точно за восемьдесят, мы одни были в строгих костюмах – по крайней мере, мне так показалось. Хотя это, конечно, не объясняло, почему при нашем появлении все замолкли.

Я сразу догадался, что впустую угробил полдня, штудируя энциклопедию – начиная со сбившей меня с толку литографии старого бородатого раввина, увидев которую я задумался, все ли поджидавшие нас евреи такие же старомодные и живописные, как амиши из триллера с Харрисоном Фордом, который мы с папой смотрели в кино. Судя по всему, это были какие-то другие евреи; жаль, что мне не хватало сведений, чтобы понять какие!

Словом, они вызывали у меня не менее жгучее любопытство, чем я у них. Констатировав это, я сразу расстроился: меньше всего я любил играть роль вишенки на торте. По крайней мере, здесь не было моих ровесников. Оглядевшись, я их не обнаружил. Я был в том возрасте, когда все взрослые кажутся на одно лицо – с трудом отличаешь двадцатилетнего от восьмидесятилетнего, зато всякий ровесник представляется особенным и таит потенциальную опасность.

Облегченно вздохнув, я принялся с любопытством разглядывать расставленные повсюду фотографии, задерживаясь на тех, где была девушка, похожая на маму, но, так сказать, в более благородном облике, какой я прежде не мог себе и вообразить. Я схватил снимок, где мама была запечатлена в закрытом платье, играющая на рояле, на котором теперь красовалась эта самая фотография.

Тут в другой части гостиной я заметил загорелого нарядного господина – он мне подмигивал. Господин стоял у выхода на террасу, вид у него был самодовольный, как у знатока светской жизни. Узнав его, я немало удивился, что и он здесь.

Я неохотно поплелся за мамой, которая уже направлялась к нему.

– Это Джанни, мой любимый дядя.

– Лучше скажи: твой единственный дядя. – У него был на удивление густой голос.

– Когда-то он был самым маленьким – младшим братом моего отца и тети Норы, а теперь сразу видно, кто у нас босс, важная шишка, патриарх.

Я не верил своим глазам: годы серьезного, сдержанного поведения, а теперь гляньте – с юмором рисует мне генеалогическое древо, сгущая краски и кокетничая.

– Хватит издеваться, – надулся он. – И знаешь что? Мы с твоим парнем уже знакомы.

– Правда? – удивилась она. – Откуда?

А вот откуда. Странствуя из банка в банк, мама нередко оставляла меня в машине (припаркованной в третьем ряду) перед огромным укрепленным сооружением горчичного цвета. Я никогда не задумывался, зачем она туда ходила. Но сооружение напоминало исправительное заведение, и я решил, что это место нравственного перерождения: люди с нечистой совестью, преследуемые кредиторами, приходили туда покаяться в грехах. Однажды, когда мама долго не возвращалась, я нарушил строжайший запрет и отправился на поиски. Азарт быстро сменился кошмаром агорафобии, которой в детстве страдают все. Переступив порог, над которым красовалась устрашающая надпись “Судебный городок”, я оказался в квартале, здания которого щупальцами тянулись во все стороны. Здесь было полно полицейских, просителей, бедолаг, людей в тогах. Я бродил, охваченный растущей тревогой, уже не надеясь отыскать маму. Наконец я узнал ее плащ – сердце подпрыгнуло от счастья и от испуга.

Мама сидела за столиком бара вместе с каким-то мужчиной: она – спиной ко мне, он – лицом, оба что-то подписывали. Заметив, что я уставился на него, мужчина сначала посмотрел мне в глаза, затем улыбнулся, словно догадавшись, кто я такой. Опасаясь телепатических способностей мамы и взбучки, я помчался к машине. Спрашивать, какие махинации она проворачивала, я, конечно, не стал. Учитывая то, с каким обеспокоенным и измученным видом она переступила порог этого чистилища и с каким несказанным облегчением вышла оттуда, я решил, что мужчина был кем-то вроде благотворителя – тузом в рукаве, который достают, когда партия становится безнадежной даже для такого хладнокровного игрока в покер, как мама.

И вот он, наш длинноногий папочка[11], которого я никак не ожидал здесь увидеть.

– Знакомы, и всё, не лезь в наши дела, – отрезал дядя Джанни. – Правда? – обратился он ко мне и опять подмигнул. – И вообще, оставь нас, милая. Нам надо поговорить как мужчина с мужчиной. Дело весьма деликатное.

Милая повиновалась, не моргнув и глазом. Ей еще предстояло поздороваться с кучей теть и кузин.

Из всех людей, с которыми свела меня жизнь (одному богу известно, со сколькими я бы предпочел не знакомиться), немногие заслуживают столь подробного описания, как Джанни Сачердоти. Беда в том, что, стремясь воздать ему должное, придется идти наобум, следуя за пестрой толпой впечатлений, которые рождало его более чем заметное присутствие.

Надеюсь, что не обижу его глаза (секретный ингредиент дядиного обаяния), начав с куда менее поэтичной, но не менее запоминающейся детали внешности: с зубов – вернее, с темной расщелины, разделявшей верхние резцы. С тех пор этот дефект ассоциируется у меня с самоуверенными и нахальными личностями, наделенными огромными и разнообразными аппетитами. Блестящий бронзовый череп опоясывала широкая лента седых волос того же оттенка, что и усы. Если брови походили на пышные кустики, гладко выбритые щеки напоминали высушенный солнцем пустыни бурдюк. Лишь плечи, достойные орангутана, а значит в должной мере покрытые растительностью, могли удержать столь длинные болтающиеся конечности, достававшие до колен. Столь же обезьяний торс свидетельствовал о том, что его владелец умеет держать себя в форме, а круглый живот – о том, что он не отказывается во имя физического здоровья от радостей пиршеств. Единственный след, оставленный временем в организме, находившемся в самом расцвете сил, – целый архипелаг пятен на кистях рук. Трудно было поверить, что Джанни Сачердоти, преодолев опасный рубеж шестидесятилетия, уже начал движение к закату. Ничто в нем не предвещало сумерек, хрупкости, дряблости, готовности сдаться; скорее, проблема состояла в избытке мужской энергии, которую он еле сдерживал. А вот теперь можно рассказать о глазах: хотя они были маленькие, серые, прятались под густыми бровями, в них, как у Сальвадора Дали, как будто скрывался источник света, неиссякаемый запас жизни.

В честь праздника он нарядился в костюм в мелкую белую полоску, по виду дорогущий, из кармашка торчал платочек, на груди – длинный галстук с огуречным рисунком. В таком наряде он походил на ближневосточного магната или влиятельного чиновника.

То, что подобный персонаж желал обсудить со мной “весьма деликатное дело”, и то, что он собирался говорить “как мужчина с мужчиной”, окончательно выбило меня из седла. В общем, я бы ничуть не удивился, если бы, полюбезничав с мамой, он схватил меня за лацканы пиджака и сказал пару ласковых слов.

– Нам с тобой лучше сразу кое-что прояснить…

Он был крайне серьезен. Некоторое время мне не удавалось понять, к чему весь этот словесный водопад. Я даже испугался, вдруг он потребует вернуть долги, которые, как я предполагал, были значительными. Однако он завел речь о том, насколько непросто жить в нашем городе, где, по его словам, разворачивалась подковерная война; затем заявил, что настал час окончательно и бесповоротно решить, на чьей ты стороне. Казалось, речь о деле чрезвычайной важности. Он настолько вошел в роль, что закрадывалось подозрение: вдруг он потребует от меня поддержать какую-нибудь политическую или религиозную кампанию. Наконец, порядком меня истомив, он подошел к тому, к чему давно клонил:

– Ладно, хватит трепаться, ты за какую команду болеешь?

Лишь тут я сообразил, что скрывалось за слезными причитаниями: добродушная насмешка взрослого над доверчивым юнцом.

Я был болельщиком “Лацио”. В чем честно признался, понимая, что ответил неправильно. В конце концов, я выбрал “Лацио” сам, воспользовавшись тем, что родители не разбирались в футболе, а еще – чтобы отличаться от одноклассников, которые как один, начиная с Деметрио, болели за правильную команду.

Однако, к моему удивлению, глаза дяди Джанни доказали, что способны загораться огнем. Он долго по-дружески хлопал меня по спине. Он был поражен, как будто только что обнаружил, что у него есть сын, о котором он и знать не знал.

– А как же! – воскликнул он, сияя от счастья. – Разве есть другие команды? Ты Сачердоти от макушки до пяток. Только погляди: вылитый дед.

Он поинтересовался, ходил ли я когда-нибудь на стадион. Увидев, что я печально мотаю головой, он взорвался в своей театральной, полусерьезной манере.

– Никогда? Правда? Слушай, родной, это надо срочно исправить. Кстати, я почетный член, полвека в клубе… Ты болеешь за “Лацио”? Вот это да! Кто бы мог подумать. А как же. Весь в деда. Я настаиваю: ты – вылитый Гвидо.

Он достал из внутреннего кармана пиджака кожаный футляр и вытащил длинную тонкую сигару, попахивавшую навозом. Разрезал ее, одну половинку засунул в рот, другую как ни в чем не бывало предложил мне.

Я жестом отказался, на что он воскликнул:

– Ты что, не любишь сигары? Когда мне было столько лет, сколько тебе сейчас, – он снова расхохотался, – твой дед предложил мне сигару, да-да. Мне показалось милым отплатить ему любезностью за любезность – ты все-таки плод его древа.

Опять надо мной подтрунивают?

– Точно, вы похожи как две капли воды, – сказал он и взял мое лицо в ладони, словно желая благословить и расцеловать. Выглядел он почти растроганным.

Хотя я был не слишком-то рад походить на понурого старичка с фотографии, которую перед визитом достал из ящика и засунул, как талисман, в кошелек, голова шла кругом от мысли, что наконец-то у меня появились предки, с которыми можно себя сравнить, а главное – те, с кем меня будут сравнивать.

– Тот же рот, тот же глубокий и вдумчивый взгляд. Да, в нашей семье он был Эйнштейном. Знаешь, я тоже много учился, корпел над книгами, у нас дома иначе было нельзя. Но он, наш Гвидо, был из другого теста. Он просто родился, чтобы все знать, все понимать, а главное – умел объяснять все просто и так, что ты запоминал. Нет, он не был зубрилой. Единственные, кого он ненавидел больше зубрил, – фашисты и стукачи. Просто он шустро соображал… Взглянет рассеянно – и разгадает любую загадку. А какой вундеркинд! Знал наизусть Дантов “Ад”.

Теоретически я был в самом подходящем расположении духа, чтобы наслаждаться бурным потоком драгоценных сведений, к тому же из первых рук. Жаль, что приходилось следить краем глаза за расфуфыренной старушенцией, которая расхаживала по гостиной, делая вид, будто водит на поводке пса по кличке Аарон. Невидимая зверюшка занимала ее куда больше, чем, вероятно, занимал бы живой, настоящий пес: “Ну, Аарон, будь умницей, потом мамочка выведет тебя, ты сделаешь все свои дела”. С одной стороны, это объясняло, почему все с мрачным видом обходили старуху, с другой – почему она не отрывала от меня глаз с тех пор, как я вошел: слишком уж заманчивой была возможность представить Аарона новому знакомцу. Не стоило питать ложные надежды! Рано или поздно старуха и ее противная воображаемая псина притопают ко мне с единственной целью – поставить в неловкое положение.

Многие знакомые, объяснял мне тем временем дядя Джанни, не одобрили дедушкин выбор и до, и после войны.

– Сам понимаешь, у нас отчаянных леваков не очень-то жаловали. Если быть до конца честным, я тоже испытал облегчение, когда после войны он перестал верить во всякие бредовые идеи. В обличье богемного анархиста он мне нравился куда больше. Скажу только, что из верности принципам он отказался от своей части наследства. В итоге его поделили мы с Норой. Да, да, милый мальчик, эта семья многим тебе обязана.

Я всегда притягивал сумасшедших (и прохиндеев). Почему – сам не знаю. Возможно, они чуяли, что в глубине души я такой же, как они, что я того и гляди что-нибудь отчебучу. Или же, видя, что я человек робкий и тихий, пользовались этим. В конце концов, они психи, а не дураки. Словом, стоит одному из них в меня вцепиться, и он уже не отцепится. Поэтому я ни капли не удивился, когда старуха и ее невидимая такса, походив кругами, возникли перед моим носом.

– Лаура, дорогая, – заговорил дядя Джанни, не давая ей рта раскрыть. – Твой Аарон сегодня в отличной форме.

Старуха, удивленная подобным знаком внимания, взглянула на дядю Джанни то ли недоверчиво, то ли подозрительно. Он и бровью не повел. Наоборот, продолжая разыгрывать пантомиму, широко улыбнулся, склонился к полу, где никого не было, и воскликнул с сияющим видом:

– Вот так проказник!

Это прозвучало настолько убедительно, что подозрительность старухи как рукой сняло, она затряслась от радости и признательности.

– Видишь, – подмигнул мне дядя Джанни, пока старушенция удалялась, пребывая на седьмом небе от счастья, – кого только нет в нашем маленьком штетле[12], даже деревенская дурочка. Что сказать тебе, мой мальчик? Пока наша родня не перестанет заключать браки между собой, среди нас будет все больше блажных и затейников. – И он опять прыснул.

Смех был заразительный, а не нахальный, хриплый, как у заядлого курильщика, по-настоящему добрый.

Тем временем мы подошли к перилам террасы.

– В общем, – продолжил он, – я понимаю, что после подобного вставного эпизода такие вопросы не задают, но все-таки, что ты скажешь о нас – обо всех родственниках, которых ты никогда не видел? Давай честно: мы похожи на марсиан?

Я отделался расплывчатым “Ну, не знаю”.

– Глупый вопрос, – заключил он сам. – Я о том, что тебе все это должно казаться чудным. Непривычным, да? Не хотел бы оказаться на твоем месте. Все эти Мафусаилы, собравшиеся отпраздновать победу над фараоном…

Я не привык к подобным выражениям и растерянно улыбнулся. Не то чтобы я многое понял из его речей. Зато я не мог не признать, что смесь радушия, оптимизма и шутовства помогали мне стать расторможеннее, как помогали “имею в виду” и “полагаю”, которыми он нашпиговывал свою речь, а также “родной” и “мой мальчик”, которыми располагал к себе собеседника.

– Только, пожалуйста, удовлетвори мое любопытство: что тебе рассказывает о нас мама? Как она все объясняет?

Я раздумывал, что будет честнее: сказать правду – До этого дня я знать не знал о вашем существовании — или приятную и не вызывающую подозрений ложь.

Зажатый в угол, я нашелся с ответом – таким же ловким, как у Пилата, но не совсем лживым:

– Мама у меня не очень разговорчивая.

Впрочем, я чувствовал, что имею право не столько отвечать на вопросы присутствующих, сколько получать ответы. Я позволял дяде вести игру во многом из желания соблюсти формальности. И думал о том, как мне лучше, уважительнее к нему обращаться? Вообще-то я с ним только что познакомился. Как мне его называть? “Дядя”, “синьор” или “доктор Сачердоти”[13]? Подобные дилеммы характерны для тех, кто плохо знает мир взрослых, для тех, кто почти ни с кем не общается, даже если касательно воспитания и хороших манер с первого дня тебе постоянно промывали мозги. Вряд ли случайно то, что мне до сих пор трудно переходить с “вы” на “ты” даже с молодыми и учтивыми собеседниками.

Вот почему я счел самым разумным давать сухие, уклончивые, обезличенные ответы; прикусить язык, прежде чем что-то спросить. Признаюсь, поскольку дядя болтал без устали, это весьма облегчало мою задачу.

– Тебе здесь нравится?

Нравилось ли мне там? Прежде чем подняться в квартиру, я и представить себе не мог, что моим глазам откроется такая красота. То, что называется прекрасный вид! Небо достало парадную палитру; город, в буквальном смысле лежавший у нас под ногами, выставил лучшие туристические приманки: сколько хватало взгляда, вокруг виднелись слитые воедино терпеливыми столетиями храмы, руины, купола, сады, жилые дома. Невольно закрадывалось подозрение: а что, если Юпитер и Юнона из своего расположенного на Олимпе президентского люкса тоже наслаждаются подобным зрелищем? Все было слишком красиво – да, слишком. Красота не столько очаровывала, сколько ошеломляла.

Дядя Джанни объяснил, что его старшая сестра прожила в этой квартире почти полвека. Бедняжка Нора, она скончалась, так и не поставив точку в бессмысленной ссоре с моей мамой, упустив возможность познакомиться с таким сообразительным и симпатичным племянником, как я!

– Сказать по правде, – а ты уже понял, что твой дядя говорит все как есть, – Габриелла действительно наломала дров. Для Норы это оказалось страшным ударом, она просто не знала, как быть. Прости мою откровенность, но это была черная неблагодарность.

Жаль, что дяде, который говорил все как есть, был послан не столь же прямодушный племянник, а соплежуй, научившийся у матери держать язык за зубами. А ведь терзавшие меня вопросы так и вертелись на языке! Что же произошло? Что такого натворила моя мама? Чем она огорошила тетю? Какой удар нанесла? Моя мама – неблагодарная? Да он шутит? Разумеется, я ничего не сумел из себя выдавить.

– Недурно, да? – спросил дядя Джанни, заметив, что в растерянности я вновь отвел от него глаза, ища спасения в раскрывшемся перед нами пейзаже.

– В этот час Рим похож на Иерусалим, – произнес он задушевно. – Это можно повторять вновь и вновь. Два святых города похожи как две капли воды. Все из-за света. Знаешь, все хвалят Стамбул, Барселону, Марракеш… Но этот свет – совсем другое дело, он ни с чем не сравнится. Разве что с Иерусалимом, да. Духовный, извечный свет – не знаю, понимаешь ли ты, о чем я.

Разумеется, я ничегошеньки не понимал. Кроме того, что во многом дядя Джанни напоминал моего отца: оба были людьми увлеченными, обоим хотелось заразить других своей восторженностью, безграничной любовью к нашему городу.

Отличало их то, что они занимали разное положение в обществе (увы, это не могло укрыться от глаз даже такого зеленого юнца, как я). Не то чтобы отец чувствовал себя отверженным, но он был лузером. Тем, кто, имея о себе весьма высокое мнение, постоянно сталкивается с действительностью, которая не дотягивает до его ожиданий. Вот почему, вспоминая золотые годы молодости, он не мог скрыть досады. Дядя Джанни, напротив, выглядел как человек, который распоряжается с легкостью, в свое удовольствие всеми дарами, которые послали ему небеса. Возможно, он был ловким, возможно, у него была выгодная стартовая позиция, возможно, ему просто повезло, возможно, он умел довольствоваться малым, или все это вместе; возможно, было что-то еще, о чем я понятия не имел. Но было ясно, что его горящие глаза чего только не повидали: Стамбул, Барселону, Марракеш, Иерусалим…

Я представил себе его паспорт, как у Индианы Джонса, – страницы заполнены выцветшими печатями с закорючками на диковинных алфавитах. Дядин космополитизм свидетельствовал о платежеспособности и беззаботности, а также о том, что он не лишен предприимчивости. Я задумался, женат ли он, есть ли у него дети и внуки, с которыми он разделяет свои привилегии. Видимо, нет, иначе он бы о них рассказал. Дядя был не из тех, кто не хвалится достижениями.

– Кстати, ты бывал в Иерусалиме?

Я не стал признаваться, что самым экзотическим местом, которое я посетил, была вилла Дзанарди в области Венето.

– Конечно, нет, – ответил он сам. – Разве это возможно? Ты еще совсем юный. Совсем мальчишка. Знаешь что? Однажды тебя туда отвезет дядя Джанни. Обещаю.

Сначала на стадион, теперь в Иерусалим. У меня не было опыта родственного общения, я не знал, что и думать. Может, это простая любезность. Неужели он всерьез полагает, что однажды мы вместе отправимся на стадион и в Иерусалим? Откуда он знал, что нам еще предстоит увидеться? У родителей семь пятниц на неделе, поэтому, проведя здесь Песах, они вполне способны опять спрятаться от всего мира в гнезде, где вскормили меня.

– Будь мне столько лет, сколько тебе, – сказал дядя Джанни, – я бы хоть завтра перебрался в Израиль. Домик на пляже, согласная пойти за меня сабра[14], доходный бизнес.

Жаль, посетовал дядя, что его здесь слишком многое удерживает: адвокатская контора, клиенты, кафедра уголовного права, ученики… Сущее наказание!

– Я знаю, о чем ты думаешь. Что бросить все и уехать в Израиль – безумие. Опрометчивый и опасный поступок. Что это для фанатиков. Но это не так. Достаточно приземлиться в Тель-Авиве, чтобы понять: вот где настоящая жизнь, вот где людям еще предстоит многое сделать, многое построить. Представляю себе, сколько всяких ужасов тебе нарассказывали про Израиль. Что это грязная дыра, историческое недоразумение, что там полно экзальтированных психов, которые сразу спускают курок. Стоит открыть газету – тотчас слышишь вонь злобных, расистских высказываний очередного благонамеренного сукиного сына, который сам ничего не понимает и других обманывает.

Я слушал с надеждой, что в пылу рассуждений он не заметит, как я краснею, чувствуя себя в совершенно дурацком положении. Что бы подумал обо мне дядя, узнай он, что несколько месяцев назад я принял участие в сидячей забастовке против израильской оккупации, в поддержку интифады. Я мог бы сказать в свое оправдание (рискуя лишь подстегнуть его возмущение), что в то время даже не представлял, где находится Израиль и кто там живет, не говоря уже о его настоящей или мнимой вине. И что к манифестации в поддержку палестинских братьев, жертв “безжалостного сионистского апартеида”, которая проходила во дворе нашего лицея, я присоединился по той же причине, по которой добрая половина школы (преимущественно представители мужского пола) собралась там в три часа дня – выкрикивать лозунги и вешать растяжки с призывами, смысл которых для большинства оставался туманным. У этой причины были имя и фамилия, весьма популярные в нашем лицее, – София Каэтани. Несмотря на голубую кровь и на то, что по слухам, она купалась в золоте, София, которая была на год старше меня, стала воинственным и харизматичным лидером молодых коммунистов. Она ходила с распущенными волосами, одевалась неформально, не красилась, не улыбалась и была писаной красавицей. Поговаривали, что она с утра до вечера курит травку и что уже год не разговаривает с матерью, звездой римского светского общества. С тех пор как мы поступили в гимназию, София Каэтани стала излюбленной темой наших с Деметрио разговоров, мы подкарауливали ее на переменах. Проведя тщательное расследование, мой приятель решительно исключил то, что София носит лифчик. “У нее соски видны”, – заявил он с обычной уверенностью. Тривиальность подобного замечания настолько меня воодушевила, что с тех пор я ни о чем другом и думать не мог. Только о сосках и о моей первой любви. Хотя я трезво оценивал свои шансы и понимал, что эта девушка никогда со мной не заговорит, даже если мы окажемся одни на необитаемом острове, как герои “Голубой лагуны”, я знал, что никогда ее не разлюблю. Это к тому, что, попроси меня София Каэтани, я бы вышел на демонстрацию против себя самого, не только против “израильской оккупации” и “сионистского апартеида”.

– Не говоря уже о женщинах, – продолжил дядя Джанни, словно прочтя мои мысли.

– О женщинах?

– Ну да, о женщинах. Знаешь, там почти все из Северной или Восточной Европы. Германия, Польша, Венгрия. Сногсшибательные блондинки, перебравшиеся к Средиземному морю, загоревшие под солнцем пустыни и похудевшие из-за спартанского образа жизни. Кибуцы и служба по призыву окончательно избавляют их от предрассудков – не знаю, понятно ли я говорю… – И он опять подмигнул. – В общем, – заключил дядя с чрезвычайно довольным видом, – должен признаться, что все встреченные мной израильтянки – шикарные телки.

Эти слова были самым откровенным признанием, которое я когда-либо слышал от взрослого. Но странное дело, я совсем не смутился. Возможно, подумал я с облегчением, объясни я ему свое отношение к Софии Каэтани и то, какая скользкая дорожка привела меня в ряды участников сидячей забастовки против Израиля, дядя Джанни наверняка бы меня простил.

Теперь полоска темно-синих облаков отделяла город от розовеющего неба. Видневшийся на востоке купол какого-то собора сиял, словно висящая в небе летающая тарелка, отчасти затмевая бурное излияние сионистской гордыни.

Дядя Джанни протянул руку, вцепился в плечико моего пиджака и принялся его быстро трясти, словно внимания, которое я уделял ему свыше четверти часа – терпеливого, воспитанного внимания, – было мало, требовалось еще и еще.

– Первый в твоей жизни Песах. Ты понимаешь? Это как бар-мицва[15]. Молодец, что оделся празднично.

Дядя заявил, что в таком наряде я напоминаю Дастина Хоффмана, замаскированного под Фреда Астера.

Не успел я задуматься, кто это еще такие, как он подчеркнул, что оба – евреи.

– Люди об этом не догадываются, думают, мы все одинаковые – нос крючком, плечи в перхоти, нечисты на руку, но Дастин Хоффман и Фред Астер – выдающиеся артисты, они совсем не такие. И Барбара Стрейзанд, и великий философ Спиноза, а еще Аби Варбург, Пол Саймон, Сол Беллоу…

Должен признаться: мне была знакома четвертая часть названных выдающихся личностей. Я помню их имена и сегодня лишь потому, что на протяжении лет дядя Джанни неоднократно обрушивал на меня один и тот же длинный перечень магнатов, гениев и нобелевских лауреатов – противоположность проскрипционного списка, свидетельство о членстве в духовном клубе, адептов которого сближала принадлежность к одной конфессии, хороший вкус, филантропия и успех; нечто вроде огромной семьи, попасть в которую было честью и которой полагалось гордиться. Вскоре это перестало меня удивлять, но в тот раз я счел пылкость дяди Джанни очаровательной и, честно говоря, заразительной. Наконец-то мне было чем хвастаться, чем отличаться от всех.

– “Инопланетянина” видел? – спросил он внезапно, поддавшись воодушевлению.

Конечно, видел, более того – среди моих знакомых не было тех, кто не посмотрел этот фильм.

– Его снял Стивен Спилберг. Он тоже еврей. И знаешь что? Это сразу видно. “Инопланетянин” – типичная еврейская история.

Вот теперь он действительно захватил все мое внимание. Я уговорил папу пересмотреть этот фильм раза три, если не больше. Я не представлял, что имел в виду дядя Джанни под “типичной еврейской историей”. Для меня, как, вероятно, и для миллионов моих сверстников (если не для целой галактики), этот фильм стал живым воплощением мечты, о которой я даже не подозревал. Фильм был обо мне. Эллиотом был я. Конечно, у меня не было братьев или сестер, я рос один. Я жил не в идиллическом американском пригороде, а в улье на периферии загнивающей средиземноморской столицы. Возможно, благодаря этому мне было знакомо безграничное одиночество. И кстати, хотя родители пока не развелись, последние месяцы они вели себя так, будто это вот-вот случится. Я чувствовал, что только встреча с маленьким, невинным, трогательным марсианином спасет меня от ощущения, будто я попал в капкан. Еврейская история, говорите? Значит, она и про меня.

Дядя Джанни вдруг заявил, что он страшно рад тому, что мы с мамой тоже пришли на Песах в этом году. Для меня это обряд инициации. Он обещал, что отныне будет следить, чтобы я непременно присутствовал на всех семейных собраниях.

– Пойдем, покажу кое-что.

Не возвращаясь внутрь, пройдя террасой, он подвел меня к другому окну, смотревшему не в такое просторное, но более величественное помещение – его почти целиком занимал огромный накрытый стол, на котором, словно на алтаре, сияли свечи.

– Вот что значит быть евреем.

На мгновение я подумал, что быть евреем означает пировать, кутить, гулять. Словом, наслаждаться жизнью. Что придавало еще большую привлекательность шикарным еврейским телкам – я вообразил, как они крутят попками, словно крольчихи из “Плейбоя”.

– А сейчас объясню тебе, в чем я не был согласен с твоим дедом и в чем продолжаю не соглашаться с твоей мамой. Отказаться от всего этого? Ради чего? В подобном отречении нет смысла, понимаешь? Оно не приносит свободу, не позволяет стать гражданином мира. Наоборот, это дезертирство.

И тут я все понял.

Меня только что пытались завербовать. Вот именно. Этот господин пытался проделать со мной то, что много лет назад сделала с мамой тетя Нора, – промыть мне мозги. Теперь понятно, к чему все это – лесть, болтовня, шикарные телки. Зачем трепаться про Фреда Астера и Пола Саймона, умиленно вспоминать деда и обещать взять с собой на стадион, в Иерусалим, на все семейные собрания? Не говоря уже о пугающей откровенности, показном волнении, негодовании, товариществе. Все это было частью общей стратегии. Способом переманить меня на свою сторону. С простой целью: соблазнить, разбередить душу, записать, пока не поздно, в свои ряды. Все разговоры про футбол и про то, за какую команду я болею, были нужны, чтобы незаметно подтолкнуть к выбору правильной команды в жизни и правильной веры.

Так вот какое “весьма деликатное дело” он собирался со мной обсудить наедине, на безопасном расстоянии от мамы. Правда, дядя зашел слишком издалека. Но я ему не доверял. А с какой стати ему доверять? Я помнил, как он избавился от сумасшедшей старухи. Передо мной стоял прирожденный лицемер, манипулятор, такой запудрит мозги как нечего делать. – В конце концов, ты – сын еврейки, – заявил он, подтверждая мои подозрения. – Это делает тебя настоящим евреем. Еврей не может не быть евреем, даже если он об этом не подозревает, даже если он этого не хочет. Скажу больше: если вспомнить, что произошло с твоим дедушкой Гвидо и с твоей мамой, – особенно если он этого не хочет!

Мне вспомнились папины слова о том, что евреи не любят смешиваться с другими. На этот раз я воспринял их как угрозу. Наверное, я ошибся, решив, что мама по доброй воле бросила семью, распрощалась с тетей Норой, захотела жить своей жизнью. Скорее всего, ее выгнали из-за моего отца. “Или мы, или он!” – заявили маме, поставив ее перед выбором. Что-то похожее произошло за несколько десятилетий до этого с моим дедом. Он пытался спасти маму от того, что дядя Джанни называл “нашей средой”, но после его гибели заблудшей овечке пришлось вернуться в овчарню, пока другой мужчина не увел ее с собой далеко-далеко, подальше отсюда, от этих людей.

Я поискал глазами отца и обнаружил его в углу.

Он выглядел настороженным и растерянным. Я словно почувствовал обрушившийся на него груз досады и огорчения. Вот в чем дело: они пытались избавиться от него, выкинуть из маминой жизни. И что он мог сделать в ответ, как не забрать ее с собой? Поэтому мы ни с кем не общались? Поэтому оберегали друг друга? В этом одна из страшных тайн, которую от меня скрывали, от которой меня защищали, заперев в клетке на многие годы? Поэтому мы почти никуда не ходили и ни с кем не встречались? Поэтому все трое были не приспособлены к жизни? Чтобы до меня не добрались? Да, но тогда зачем приводить меня сюда, в волчье логово? Неужели мама раскаялась? Теперь, когда семейная жизнь катилась в тартарары, когда материальные трудности стали невыносимыми, она пожалела о сделанном выборе?

В общем, они опять взялись за свое, но на сей раз нацелились на меня. На самого молодого и зеленого. Отец увел мою маму? А они уведут меня. Око за око. Дядя Джанни рассказал о куче людей, о которых я прежде не слышал, а на папу даже не намекнул; задал кучу вопросов о моей жизни, но ни одного – о человеке, без которого я бы не появился на свет.

Выходило, что дядя Джанни, разглагольствуя о том, что значит быть евреем, убрал, стер с моего горизонта всех, кто евреями не были. Вот, значит, как рассуждают евреи? Вот как они действуют? Вот как рассуждал и действовал младший брат Норы и дедушки Гвидо? Раз он решил, что ты ему принадлежишь, ты из его партии, он тебя больше не отпустит. Иначе тебя как будто и вовсе не существовало.

Это была не религия, а дурацкая секта. Беда в том, что я был еще слишком маленьким, слабым и неопытным, чтобы все это меня не заинтриговывало. Все вокруг лишь усиливало впечатление: я – смертный, попавший на пир богов. Хотя я понял меньше половины услышанного, я не остался бесчувственным к лести и восхищению. К чарующему чувству, что ты – не такой, как все, ты принадлежишь к избранным. Зов стаи. Гордость быть ее частью. Ну и деньги, конечно. К чему отрицать? Обещание экзотических путешествий, места на трибуне стадиона, такого же пышного жилища, жизни, которая наконец-то станет насыщенной, полной возможностей. Дядя Джанни ловко поманил обещанием сделать частью многочисленного и процветающего семейства мальчишку, семья которого готовилась испустить дух – ее раздирали постоянные противоречия, губили материальные трудности. Неравный бой! Все это манило, но я как будто ступил на минное поле. Было ли этого достаточно, чтобы я отрекся от отца? Предал его, пожертвовав прежней жизнью ради новой? Разумеется, нет – по крайней мере пока что.

3

Лишь всплеск ни на чем не основанного оптимизма мог породить во мне надежду на то, что у такого цветущего и гордящегося собой семейства не имеется многочисленного потомства.

Детей, сбежавшихся на ужин, как муравьи собираются к кусочку сахара, было столько, что пришлось удлинять накрытый стол. Там-то я теперь и сидел, зажатый между сотрапезниками, которым было от пяти до шестнадцати лет: мальчики в ермолках, девочки – без.

Выглядело это весьма театрально, но я все же решил: чтобы переубедить неверующего, фольклорной пестроты недостаточно!

Больше всего я гордился тем, что считал себя атеистом. Не верить ни в какую Высшую Сущность в эпоху, когда смешение конформизма, идолопоклонничества и семейных традиций подталкивает принять какую-нибудь модную невнятную веру – желательно умилительную и дарящую душевный покой, – было способом отличаться от других. Тогда я еще не мог сообразить, что, по сути, сам стал жертвой промывания мозгов. Что отсутствие веры – такая же идеология, как и другие, и ничего особенного в ней нет. Более того, как и положено подростку, я считал: все, во что я верю, чрезвычайно оригинально, все это плод тщательных размышлений.

Лишь за несколько недель до этого, во время урока религии, я назвал папу-поляка мерзавцем. Сам не знаю, откуда взялась подобная неприязнь, особенно к папе римскому, до которого мне не было дела. Вероятно, моя инвектива была призвана достичь того эффекта, которого и достигла: одноклассники были ошарашены, а учитель, человек нецерковный и весьма воспитанный, заметно огорчился. Мои речи никак не вязались с образом застенчивого, молчаливого и весьма посредственного школяра. Тем паче сына учительницы математики из естественно-научного лицея. “Что на тебя нашло?” – спросил директор, вызвав меня вместе с мамой. В итоге я отделался выговором и записью в дневнике. Меня даже не отстранили от уроков. Лицей с крепкими прогрессивными традициями охотно закрыл глаза на инвективу маленького Вольтера. Впрочем, родители также предпочли спустить дело на тормозах: они наказали меня, не порицая, словно гордясь в душе тем, что отпрыск рано проявил себя иконоборцем и антиклерикалом.

Неужели сейчас я позволю себя обмануть подобным проявлением семейного единства во время пиршества? Все религии одинаковы, чего уж там. Я не собирался давать иудаизму больше шансов, чем в похожей ситуации дал бы культу Христа, Будды или Исиды, предложи мне кто-нибудь к ним примкнуть.

Я с облегчением заметил, что за столом, который так расхваливал дядя Джанни (“Вот что значит быть евреем”), живописности недоставало красок, церемонии – торжественности, служители культа выглядели недостаточно убежденными и убедительными.

Не говоря уже о еде – безвкусной, горьковатой, малосъедобной, а также о пяти тостах с розовым вином (я был непьющим). Это охладило меня и подтолкнуло пересмотреть параноидальные подозрения, которые зародил дядя Джанни.

Как и положено, бал открыла сидящая рядом со мной девочка, самая младшая за столом. Подзуживаемая мамашей, явно не понимающая, к чему задавать подобный вопрос, она поинтересовалась у присутствующих, почему мы все собрались этим вечером. На мгновение я испугался, что малышка прочла мои мысли. На самом деле вопрос был частью ритуала, главную роль в котором исполняла не она, а Патриарх.

Чтобы подчеркнуть торжественность повода и свою радость, дядя Джанни, как и положено словоохотливому адвокату, начал издалека. Он напомнил о том, что фараоны обратили еврейский народ в рабов, и сравнил странствие по пустыне, совершенное нашими героическими праотцами, с дорогой, которая привела мою маму обратно в родную овчарню. Все с восторгом зааплодировали, кроме детей, которые, как мне показалось, хлопали в ладошки со скучающим видом, потому что так было положено.

Впрочем, и со мной они поздоровались сквозь зубы – во время короткой церемонии знакомства дядя Боб клещами вытаскивал слова у них изо рта. С тех пор они делали вид, будто меня и вовсе нет, нарочито обсуждая всякую не имеющую отношения к празднику ерунду.

Да-да, потому что самой религиозной темой были подарки, которые моя соседка получила недавно на бат-мицву: один из них сиял у нее на запястье, отсчитывая со швейцарской точностью каждую секунду моей растерянности. Беседа, из которой меня так невежливо исключили, явно вдохновлялась духом потребительства: шопинг, каникулы, развлечения.

Еще и поэтому я к ним почти не прислушивался. Мои мысли занимало другое. Я не сводил глаз с многочисленных нянек, имена которых, в отличие от имен остальных, легко запомнил: Консуэло, Иоганна, Пилар… Что сказать? Я готовил почву, чтобы найти союзников в третьем мире и не сломаться под тяжестью комплекса неполноценности. Куда там мама и ее скитания по пустыне! – думал я. Кто знает, какой библейский исход довелось пережить этим женщинам, откуда они сюда прибыли – Кабо-Верде, Гондурас, Филиппины, – чтобы, встретившись здесь, выполнять требования глупеньких избалованных фараончиков. Что это за мир, в котором взрослые иностранки в цикламеновой униформе повинуются шайке скучающих дурачков? Тем временем девчонка с каштановыми волосами, продемонстрировавшая нам часы, заявила своей раскосой няне: “Ты просто дура”.

А ведь я, прежде чем войти, полагал, что готов ко всему: сопротивляться очарованию суровой древней религии, равно как искушению усомниться в собственном неверии и атеизме родителей; готов столкнуться с недоверием и даже осуждением общины, которая, судя по тому, что я прочел и усвоил, отличалась замкнутостью и негибкостью. Словом, я был готов ко всему, кроме того, к чему стоило подготовиться: почувствовать себя изгоем из-за грубых и отвратительных классовых предрассудков!

Трудно было поверить, что в их венах текла кровь такой суфражистки, как моя мама, не говоря уже о моем деде-пауперисте (как с упреком назвал его дядя Джанни). Слушая их, я решил, что отец и дочь взбунтовались не столько против иудаизма, сколько против пошлости состоятельных и нахрапистых людишек. Я гордился ими обоими и был благодарен за то, что мне подарили возможность не смешиваться с подобными типами или, что еще хуже, стать частью подобного семейства. Никогда в жизни я не разделял с таким пылом мамину ненависть ко всяким привилегиям. Как часто бывает с подростками, особенно не подготовленными к жизни, я путал классовую ненависть – на которую имел право и которую мне в скором времени предстояло осознать – с чувством справедливости.

Помимо упражнений в остроумии, юных царьков занимало отсутствие супруги и младшей дочери дяди Боба. Вскоре это заставило задуматься и меня: раз Песах настолько важен, чем объяснить отказ хозяйки дома выйти на поле боя?

Стул рядом с моим был не занят – как и место рядом с папой. Поначалу, пытаясь найти всему объяснение, я решил, что так остальным членам племени обозначили: их соседи по столу не евреи. На самом же деле там предстояло сесть тете Туллии и Франческе. Самый взрослый мальчик – вероятно, старший сын дяди Боба – то и дело спрашивал у отца, куда они запропастились.

– Я же объяснил тебе, Леоне. Они опоздали на самолет, на следующий рейс мест не было, пришлось ждать семичасовой. Не волнуйся, рано или поздно приедут.

Дядя Джанни тоже то и дело интересовался, где Туллия, получая менее резкие, но столь же расплывчатые ответы.

Когда Леоне не спрашивал о матери, не отвечал с неохотой на расспросы кузины и не следил за малышкой, все еще возбужденной сыгранной ролью, он бросал на меня пронзительные взгляды – любопытные ли, подозрительные или презрительные, понять было трудно.

Преодолев одним прыжком перевал, разделяющий отрочество от юности, Леоне демонстрировал нечто большее, чем свойственную шестнадцатилетним ребятам раскованность. Прежде всего, поражал его без преувеличения внушительный рост; затем – то, насколько спокойно он его принимал, словно это касалось не его, а испуганных собеседников. Продуманная стрижка обнажала уши; цвет лица был нежный, бледный-пребледный, как у индийской принцессы, удачно сочетавшийся с черными пылающими глазами, обрамленными лиловыми подглазинами и шелковистыми бровями. Расстегнутая на шее белоснежная рубашка позволяла увидеть первые волосатые признаки маскулинности. Руки, несмотря на достойные Микеланджело размеры, орудовали ножом и вилкой с мягкой грацией. Словом, если хорошенько присмотреться, Леоне Сачердоти походил на рослых центральных нападающих, которые, вопреки законам физики, танцуют на мяче с изяществом звезды кабаре. Наряду с подобной гармонией было в Леоне, в том, как он смотрел на тебя, что-то отталкивающее: не черствость, а некая нетерпимость. Словно огромный рост в итоге повлиял на то, что он стал воспринимать себя как интеллектуального и нравственного гиганта: глядя на других снизу вверх, решил в конце концов, что во всем мире нет достойных его собеседников.

Признаюсь, я всегда был чувствителен к вызывающей мужской красоте, даже больше, чем к кокетливой женской, – каждый взгляд Леоне обжигал меня, я ждал, что он обратится ко мне, как не выучивший урок школяр с трепетом ожидает, что его спросят.

К тому же у меня сложилось странное впечатление, что мы с ними уже знакомы или, по крайней мере, виделись; подозрению сопутствовал страх, что я не припомню, где и когда мы встречались, а также уверенность, что говорить об этом не стоит.

Внезапно он что-то шепнул на ухо девушке, которая обозвала азиатскую няню дурой. Она посмотрела на меня и прыснула.

Восьми лет школы более чем достаточно, чтобы понять: мир делится на два больших семейства – на тех, кто бьет не жалея, и тех, кто, сжав зубы, терпит побои. Не принадлежа по воле судьбы и по темпераменту к первым, я прилагал массу усилий, чтобы не относиться ко вторым, – был осторожен, выбирал второстепенные роли: я решил стать призраком, на которого не обращают внимания и который благодаря этому спокойно себе живет.

Недостаточно популярным, чтобы оказаться предметом безжалостных сплетен, но и недостаточно непопулярным, чтобы пасть жертвой ядовитых предрассудков. Я научился быть хитрым и умело скрываться; как обитающая в горах змея, досконально исследовал скалы, где можно было укрыться и не попадаться на глаза. Рано посетившая меня догадка, которую я могу определенно назвать стоической, научила сдерживать желания, соизмерять их со скудными способностями очаровывать, которыми наделила меня природа. Воображаю, что герметичный семейный контекст облегчил мою задачу, сделав меня в социальном и эмоциональном плане донельзя автономным. Я обожал быть один, наслаждаться наивными плодами фантазии и времяпровождением, которые дарило мне уединенное и малоподвижное существование. Спроси меня кто-нибудь в то время, я бы наверняка ответил, что вовсе не мечтаю о переменах, хотя, согласно общепринятым канонам, подобная замкнутость вкупе с пресностью и малозначительностью моей личности не являлась богатством, которым стоило наслаждаться.

Вдруг прозвучало странное слово “ханааней”. Я выловил его в потоке разговоров. Девочка, менее осторожная, чем ее кузен, произнесла его не меньше пары раз. Меня удивило, что такая легкомысленная девица два раза подряд выдала мудреное слово, которого я, несмотря на утонченное мамино воспитание, ни разу не слышал. Впрочем, я решил не обращать внимания. Не факт, что они обсуждают меня. К чему им это? Я даже не знал, что такое ханааней. Хватит, успокойся. Не будь параноиком.

– Извини нас, пожалуйста, – заискивающе начал Леоне. – Я говорил Кьяре, что у тебя очень красивый пиджак, и галстук тоже красивый. Ты чрезвычайно элегантен.

– Что, прости?

– Сразу видно, ты уделяешь большое внимание своему гардеробу.

Пока Леоне говорил, Кьяра хихикала и пихала его локтем, чтобы он прекратил; жаль, что она сама не могла успокоиться, словно мои пиджак, галстук, очки, ермолка, съезжавшая всякий раз, когда я подносил к губам бокал, само мое присутствие там, как и мое присутствие на белом свете, заслуживали только того, чтобы меня щедро осыпали насмешками.

– Кончай, – с серьезным видом сказал Леоне кузине. – Ты как будто над ним издеваешься. Веди себя с гостем любезно.

– Я не над ним смеюсь, – сказала Кьяра, словно речь шла о дереве или сидящем на его ветке колибри.

– Так что на тебя нашло? – не сдавался Леоне.

– Это ты виноват…

– Я?

– Да, ты. Ты меня смешишь.

– Но сейчас я прошу тебя прекратить, – заявил он со строгим видом.

Не успела она успокоиться, как Леоне опять взялся за свое: он поинтересовался, не являемся ли мы с отцом членами клуба, общества или чего-то подобного.

– Что-что?

Ну да, не сдавался он, мы наверняка члены какой-то ассоциации или братства, а иначе почему мы в одинаковых костюмах!

– Прости, в каком смысле? – спросил я еле слышно. Голова кружилась, как работавшая с перегрузкой турбина, виски горели, как при лихорадке.

– В том смысле, что он надевает спортивный костюм и ты надеваешь спортивный костюм, ты – лоден[16] и он – лоден… Как близнецы…

Я не уловил намека. Напротив, подумал, что он окончательно спятил: никогда прежде мне не задавали настолько дикий вопрос. То, что Кьяра опять корчилась от смеха – без малейшего стеснения, так что даже взрослые обратили внимание, – тоже не помогало. Не помог и отец, подмигнувший мне с вопросительным видом. Чтобы его успокоить, я выразительно на него поглядел и вдруг заметил очевидную вещь (как же это от меня ускользнуло?): наши блейзеры и галстуки в полоску были настолько похожи, что у всякого могло закрасться сомнение, не униформа ли это.

– Можно узнать, что там у вас происходит? – громко спросил дядя Боб с противоположного конца стола.

Строгий тон, не сочетавшийся с благостным видом, доказывал, что, вопреки моим опасениям, пространство для маневра у моих юных сотрапезников небезгранично. Я подумал, что дядя Боб, зная взрывной характер отпрыска, решил прийти мне на помощь или, по крайней мере, счел, что буйное веселие не подобает торжественным обстоятельствам.

– Ничего. Просто мы поняли, что наш кузен очень милый.

Подобное заверение вызвало странное брожение в рядах присутствующих, имевшее для меня, если задуматься, чрезвычайно неприятные последствия: на меня уставилась не только насмешливая молодежь, но и удивленные взрослые.

– Нечего на меня смотреть, – заявила Кьяра дяде Бобу. – Это Леоне подкалывает сына ханаанея. – Она покраснела и смутилась: – В общем, это он виноват.

Ах вот кто у нас ханааней. Поскольку я был его сыном, теперь все прояснилось. Учитывая краску на щеках Кьяры и упрек, читавшийся в глазах двух-трех взрослых, расслышавших ее признание, я догадался, что это кодовое слово, которым метили чужаков, на самом деле оскорбление. Значит, мы с папой для собравшихся были “Ханааней и сын” – фирма с дурной репутацией, работники которой по маминому недомыслию были наряжены в униформу.

Я же все это время бормотал:

– Нет, дело в том, что… Просто…

Боже, как я мечтал не терять присутствия духа, ответить улыбкой человека, который и не такое проглотит. Будь дело во мне одном, у меня бы наверняка получилось. Жаль, что смех, который вызывал каждый сантиметр моего блейзера, теперь вызывал и больший по размеру блейзер моего ханаанея-отца. Мысль о том, что эти дурачки стебутся над отцом – после того как в последнее время мне приходилось бороться с самим собой, гоня прочь сомнения, что отца трогать нельзя, – настойчиво подталкивала меня к бегству, к отмщению, обостряла давно знакомое чувство вины. Я еще находился в том возрасте, когда достоинство и репутация родителей для нас куда важнее собственных. Словно дьявольский антропологический механизм заставляет нас делать их хранителями династического сокровища, наследия, которым мы однажды воспользуемся и которое важно получить нетронутым.

Не успел я с тоской вспомнить далекий дом, как Кьяра, проявив поразительную способность к телепатии, поинтересовалась, где я живу. Я промямлил адрес.

– Где-где, извини? – повторила она.

Тогда я попытался произнести по слогам.

– Никогда не слышала, – ответила она почти раздраженно, словно я ее оскорбил. Затем повернулась к кузену: – Леоне, ты знаешь такую улицу?

Неведомая сила не позволила мне сообщить подробности и объяснить, где это. Я еще помнил, с каким удовлетворением не так давно выучил наизусть свой номер телефона и адрес. Теперь же он показался мне не столько нелепым, сколько постыдным – тем, что надо скрывать, а лучше забыть.

– В каком это районе? – уточнил Леоне.

Не зная, как выпутаться, чтобы не выглядеть идиотом, я решил выложить все как есть.

– Значит, на окраине? – уточнила Кьяра.

Слово “окраина” она произнесла как-то странно – то ли растерянно, то ли уныло. Хотя для нее это могло быть экзотикой, как если бы я заявил, что живу под мостом, – точнее, как если бы признался: чтобы успеть на этот проклятый Седер, мне пришлось пару дней назад вылезти из иглу на Северном полюсе и запрячь сани.

– Ав какой школе ты учишься? – спросил Леоне.

Я ответил.

– Неблизко, – заметил он, потом продолжил допрос: – Во сколько же ты встаешь?

– Мы обожаем окраины, – перебила его Кьяра. – Правда, Лео? Мы всегда говорим, что, когда вырастем и создадим свои семьи, переберемся на окраину.

Меня удивляло то, как Кьяра обращалась к Леоне, как она привлекала его внимание, создавая видимость того, что их что-то объединяет. Поскольку у меня не было опыта родственных отношений, я не знал, что и думать. Очевидно, она была в него влюблена (как ее за это порицать?). Жеманность объяснялась не желанием посмеяться надо мной, как я решил поначалу, а попыткой произвести впечатление на взрослого кузена, создав с ним коалицию против первого попавшегося чужака. Я гадал, насколько это законно – любовь среди близких родственников. Вероятно, да. В конце концов, тетя Нора тоже вышла за двоюродного брата. Лишь несколько минут назад дядя Джанни порицал злополучный обычай Сачердоти заключать кровосмесительные браки. Значит, это, по крайней мере, не считалось незаконным, не в этой замкнутой общине. Во второй раз в памяти всплыли слова отца о том, что евреи не любят смешиваться с другими. Возможно, как в королевских семействах, у евреев тоже принято блюсти чистоту крови.

Словом, всякую гадость, которую мне говорила Кьяра, всякий взрыв смеха, который я у нее вызывал, следовало рассматривать как побочный эффект нелепого и, насколько можно судить, безуспешного заигрывания с кузеном. Дело было в этом: чем больше она старалась меня высмеять, тем потешнее выглядела сама. Впрочем, поведение Леоне разочаровывало не меньше. Видимо, он был до такой степени избалован любовью, настолько устал от внимания окружающих, что чувствовал себя почти затравленным – как дива, которую не оставляют в покое поклонники.

Прежде всего, это объясняло, отчего Леоне обращался с кузиной даже невежливее, чем со мной. Было заметно, что, хотя поначалу я думал иначе, моя эксцентричность с налетом экзотики его занимала и интриговала куда больше, чем набившая оскомину томность Кьяры.

А ведь она была прехорошенькой. Как все тогдашние девушки, разрывавшиеся между желанием выразить себя и опасением, что у них ничего не получится.

– А как ты оттуда ездишь? На мопеде? – спросил меня Леоне, как будто у всякого его ровесника непременно имелся мопед.

Если вопрос об адресе вызвал у меня сомнения, вопрос о районе – нежелание отвечать, то вопрос о средстве передвижения подтолкнул соврать. Что-то шептало мне: если признаться, что я езжу в школу вместе с мамой и что из-за легендарной способности маминого “рено” ломаться в самый неподходящий момент мы часто катаемся на автобусе, моя и так подмоченная репутация будет окончательно уничтожена. Поэтому я описал им скутер, которого у меня не было (марку, модель, цвет).

– У Леоне отличная “хонда NS”, — заявила Кьяра.

Судя по взгляду, которым удостоил ее кузен, она снова ляпнула что-то не то.

Соврав, я разволновался сильнее, чем ожидал. Казалось, новый “я” вытеснил прежнего честного и сознательного мальчишку. Новый, так сказать, социализированный “я” оказался достаточно бессовестным, чтобы догадаться: искренность, интеллектуальная честность и самоирония куда менее полезны на этом свете, чем смазливость, притворство и обладание дорогими гаджетами.

Я до сих пор благодарен домофону, который спас меня не столько от настойчивых инквизиторов, сколько от самого себя. Когда он прозвонил в первый раз, Леоне рванул к дверям, после второго звонка Кьяра последовала за ним. Когда же открылись двери лифта, все уже были готовы встречать опоздавших.

4

Я ожидал чего угодно, но не того, что из лифта выпорхнет – неожиданно, вопреки здравому смыслу, в джинсах и балетках – моя навязчивая сексуальная фантазия.

Согласен, вам это может показаться пошловатой boutade[17], а также банальным повествовательным приемом. Но, боюсь, иначе это не описать. Невозможно благовоспитанно выразить то, что я испытал, оказавшись перед Дивой, фотографии которой последние полтора года искал, вырезал, бережно хранил с преданностью фаната или серийного убийцы.

Увы, непросто объяснить сегодняшнему рукоблуду, как тяжело было в то время добывать соответствующий визуальный материал. Я о славном прошлом, когда, чтобы удовлетворить себя должным образом, требовалась нехилая работа фантазии. Если только не обладать предприимчивостью Деметрио – при пособничестве киоскера он собрал первоклассную коллекцию журналов (разумеется, низкопробных), которые, как профессиональный торгаш, использовал в личных целях и перепродавал, – приходилось довольствоваться тем, что перепадало. Не спать допоздна, ожидая, что по телеку покажут киношедевр, где сцена с моющейся под душем студенткой или стриптизом преподавательницы (школьные сюжеты были самыми популярными!) всегда слишком быстро заканчивалась. Или стащить из стопки в приемной у зубного один из иллюстрированных журналов, которые под безупречным покровом буржуазного целомудрия печатали интервью с очередной звездой, сопровождавшееся набором умеренно эротических снимков: многозначительные улыбочки, декольте, юбки с глубоким разрезом.

Это было лучшее из того, что средства массовой информации могли предложить в то время подростку, терзаемому тайными, компульсивными гигиеническими потребностями.

Неужели Туллия, которую столько раз вспоминали по ходу вечера, Туллия – мать Леоне, жена дяди Боба, Туллия, которая опоздала на самолет и которую все ожидали с таким трепетом, – это та самая Туллия, которую обожали модные режиссеры, за которой охотились музыкальные и ток-шоу, Туллия, которую с недавнего времени я непрерывно желал, чье имя призывал, шептал, стонал, предчувствуя приближение экстаза?

Словом, Туллия Дель Монте, достоинства которой я не раз расхваливал Деметрио – впрочем, не добиваясь удовлетворительного результата: по его мнению, до шлюхи она не дотягивала. “И вообще, к тридцати девяти годам женщины увядают. Я даже не уверен, что они еще могут трахаться”, – заявил он однажды с видом многоопытного знатока. И сунул мне под нос разворот Playmen, где царила Кэнди, его любимая ковбойша, наготу которой прикрывали лишь широкополая шляпа да сапожки с блестками. “Ясно, что я имею в виду?”

Все было настолько ясно, что с того дня я обещал себе никогда не упоминать Туллию Дель Монте в его присутствии.

Но раз такое дело, как не нарушить слово? Мне не терпелось похвастаться сенсационной родственной связью… Я прекрасно знал, что неспособный признать чужую правоту Деметрио заведет обычную песню про то, что “до шлюхи она не дотягивает”. Но Туллия Дель Монте принадлежала к узкому кругу знаменитостей, а к ним Деметрио питал слабость.

“Ты представляешь, что ее кто-то трахает? – недоверчиво твердил он, складывая постер своей Кэнди. – Мужчина, обычный мужчина, такой же, как я”. – “Да ладно, не совсем такой, как ты”, – подтрунивал я. “Ну, знаешь, и не такой, как ты. Ты же не думаешь, что Кэнди спутается с каким-то очкариком?” – обиженно парировал он.

Что ж, в данном случае сомнений не оставалось: это могло казаться абсурдным, но жеребцом, покрывавшим Туллию Дель Монте, пробуждавшим всеобщую зависть хозяином брачного ложа, был мамин двоюродный брат, адвокат средних лет – приятный человек, владелец прекрасной квартиры, весьма радушный, однако его мужское очарование подкачало (он выглядел намного старше жены). Другой бы не обратил на это внимания, но для меня это было все равно что обнаружить: Фонзи крутит любовь с моей училкой латыни.

А Боб как будто нарочито демонстративно закрепил власть над самкой, быстро поцеловав жену в губы. – С Песахом, милая! – И сразу обратился к служанке-филиппинке Пилар: – Можно вас попросить отнести багаж синьоры в комнату?

Впрочем, забыв об отданном указании, он схватил принадлежавшую супруге дорожную сумку “Луи Виттон”, галантно склонился, пропустил ее вперед и направился в спальню. Да-да, потому что Туллия Дель Монте здесь жила, ела, спала…

– Куда вы пропали! – Леоне с кислым видом набросился на вновь прибывших.

Только теперь я вспомнил, где же я его видел. Он позировал вместе матерью и сестрой на одном из моих любимых снимков. Репортаж сделали несколько лет назад: Туллия Дель Монте показала себя в нем прекрасной матерью и представила всему свету своих драгоценных Леоне и Франческу. Настойчивое и не вполне приличное использование мной этой газетной вырезки делало излишним и даже неуместным присутствие двух детенышей. В один прекрасный день я взял в руки ножницы и навсегда удалил их со сцены, хотя, как оказалось, не стер из памяти.

– Прости, ангел мой! – сказала моя муза сыночку голосом, который я бы не спутал ни с каким другим: хрипловатым, глухим – казалось, звук вот-вот оборвется, – и потому как будто взволнованным, полным скрытого смысла. – Просто сумасшедший дом! – пожаловалась она в свое оправдание и прижала к себе негодующего первенца с нежностью, которую я столько раз мечтал получить от нее.

Я читал, что она готовила на сцене миланского Театра Пикколо постановку “Сладкоголосой птицы юности” Теннесси Уильямса. Разумеется, в то время я понятия не имел, что такое Театр Пикколо и кто такой Теннесси Уильямс. Но я бы горы свернул, лишь бы попасть на спектакль. Не только чтобы увидеть, как Туллия Дель Монте произносит реплики, смеется, плачет, впадает в отчаянье… но и благодаря необычному, волшебному названию. Ах, сладкоголосая птица юности: не было нужды улавливать буквальный смысл этой горстки слогов или постигать их метафорический смысл, достаточно повторять их, как мантру, – ласковые, словно весенний ветерок, слова пробуждали в памяти звучные, благородные имена моих любимых женщин – Туллии Дель Монте и Софии Каэтани.

– А вот и наша звезда, – объявил дядя Джанни, выдвигаясь из тылов.

– Прости меня, дядя! – Она уже шла ему навстречу. – Какой стыд! Мне так неудобно. Надеюсь, Пилар и Роберто приготовили кошерное угощение.

– Все было замечательно, – заверил ее дядя Джанни степенным тоном, которым он, по-видимому, разговаривал с красивыми женщинами. – Что поделать, малыш? Ты не виновата в том, что в этой стране на наши праздники всем плевать. Раз уж и театр не может…

Тем временем мы вернулись в гостиную, все больше напоминавшую театральные подмостки.

– Родная, – продолжал дядя Джанни, – позволь представить тебе мою племянницу Габриеллу! Возможно, вы виделись на похоронах бедной Норы, я не помню, но сегодня куда более радостный повод.

– За эти годы я слышала о тебе много хорошего, – сказала Туллия моей маме. – Даже свекровь превозносила тебя, а завоевать ее милость было ох как непросто.

Я узнал изысканный стиль ее интервью и пришел в полный восторг. “Превозносить”, “завоевать милость” – она употребляла такие вычурные, необычные слова и выражения, что теперь, спустя много лет, я склонен предположить, что усвоенные за годы учебы в академии тексты Ибсена, Пиранделло и Пинтера неизбежно проникли в ее речь, придали ей утонченности. Не говоря уже о том, что она водила знакомство со священными чудовищами – Моравиа, Стрелером, Глауко Маури и многими другими.

Будь я старше и не настолько влюблен, мне бы достало сил усомниться в искренности сказанного моей матери; имей я больше опыта, я бы объяснил показную непринужденность талантом актрисы, нарциссизмом звезды, светским притворством. Я же ни на мгновение не усомнился в ее искренности.

Мама была равно любезна, хотя ее поведение было не настолько показным и проникновенным – скорее осмотрительным.

Мне казалось, будто все невероятные происшествия, случившиеся со мной в тот день, – куда больше, чем был способен переварить мой мозг, – словно намеренно подталкивали к чему-то неслыханному. Я оказался перед самыми непохожими на свете женщинами – воплощением Любви Небесной и Любви Земной, – обменивавшимися взаимными любезностями.

Никогда прежде меня не обжигало осознание того, насколько трудно – по крайней мере мне – справляться с желанием. Казалось, будто все уставились на меня, я не сомневался, что на моем застывшем лице читаются следы оказавшихся инцестуальными забав, которым я предавался последние месяцы. Я похолодел при мысли, что, разбирая мои ящики, мама могла наткнуться на пухлую папку “Туллия Дель Монте”. Я кожей чувствовал, как ее осуждение передается окружающим. Теперь все знали, насколько жалкое, ничтожное, мерзкое существо воспользовалось их гостеприимством. Какую поганую мартышку впустили в дом. Я чувствовал себя голым, все разглядывали мои гениталии, весь мир взирал на меня сурово.

– А ты, наверное… – Внемлите, внемлите! Она произнесла мое имя.

Значит, она знала, кто я такой, какое место занимаю. Это свидетельствовало об исключительной памяти (в конце концов, она играла в драматическом театре) или о том, что, поскольку я был сыном своей матери (камня преткновения, черной овцы), она не раз обо мне слышала. Я был для нее темой недолгих бесед. Не об этом ли втайне мечтает всякий влюбленный? Завоевать место, пусть и незначительное, в загадочной жизни любимой. Судя по всему, за месяцы, когда она воцарилась в моих самых смелых и откровенных мечтах, стала жрицей культа, который я отправлял в ванной комнате, она тоже узнала о существовании далекого и преданного подданного, хотя и не представляла себе, как он выглядит. Значит, правда то, что наибольшие почести, то, что дарит наибольшую радость, почти всегда воздаются в наше отсутствие, при самых невероятных обстоятельствах.

Утратив на время уверенность в том, что мой мозг способен передавать элементарные приказы голосовым связкам, я ответил кивком в надежде, что божественное внимание моей Музы вскоре переключится на кого-то другого.

Я был благодарен отцу за то, что, представившись, он вывел меня из неловкого положения. Его поведение меня не удивило. Я знал, что он, как и Деметрио, питает слабость к знаменитостям. Особенно к звездам кино. Судя по его рассказам, в годы богемной юности он бывал в местах, куда захаживали Маньяни, Де Сика, Гассман… Кто, как не он, мог помочь мне выпутаться из затруднения? Отец точно умел общаться с такими людьми.

Представившись, он заявил:

– Наверняка вы хорошо знаете мою близкую старую подругу.

– Правда? – Я услышал в голосе великой актрисы нотку недоверия.

– Я могу ошибаться, но вы вроде бы вместе работали.

– С вашей подругой? Надо же.

Тогда отец произнес имя и фамилию знаменитого сценографа.

– Валерия? Вы о Валерии?

– Да, мы очень дружим. Увидите ее – передайте привет.

– Я бы с удовольствием, – ответила она сухо. – Вот только наша общая подруга скончалась три года назад.

Так, репликой, достойной прозвучать с театральной сцены, она поставила на место очередного проныру, который к ней приставал, хвастаясь воображаемыми подвигами. Точно удар хлыстом, который моя спина запомнит надолго. Второй раз за вечер из-за отца я вспыхнул, словно юная девушка. Это была особая форма стыдливости, оттенки которой различала только мама. С одной стороны, мне было неловко за папу, с другой – я не мог простить ему детскую хвастливость и зазнайство. На самом деле я сердился не на него, а на себя. Я не пытался объяснить ни свой гнев, ни свой стыд, не говоря о жалости и нежности. Разве я мог оценивать поведение отца? Судить его? Кем я себя возомнил?

5

Еще мгновение назад, будь у меня выбор, я бы предпочел компанию взрослых. Теперь же я мечтал оказаться на безопасной дистанции от очередного унижения, от которого пострадали отец и моя сыновья гордость, – дела рук семейства, чье тлетворное влияние за короткое время изменило заведенный порядок вещей.

К примеру, при любых других обстоятельствах мама потребовала бы, чтобы в этот час все легли спать. Но какое там! Мы не двигались с места.

Я не мог не поглядывать на маму и, глядя на нее, не оценивать, а оценивая, не судить. Она сидела на удобном диване, habitue[18], и внимательно разглядывала старые фотоальбомы. Казалось, она прекрасно себя чувствует среди тех, кого избегала большую часть взрослой жизни, а может, в глубине души презирала.

Подозреваю (у меня было несколько десятилетий на то, чтобы это обдумать), что все виделось мне в искаженном свете. Хотя мне до сих пор неприятно это признавать, социопатия, которую мама и не пыталась скрыть, диктовала лишь половину ее истории. В каком-то смысле мне это уже было известно: живя в тени маминых недомолвок и обмана, я обо всем давно догадался. Но мне было досадно осознать, что вторая половина маминой истории – та, о которой при мне упорно умалчивали, была наполнена бьющей через край жизненной силой.

Словно изгнанник, который наконец-то ступил на родную землю, мама действовала в своем прежнем мире с уверенностью, которая в новом мире так и не появилась. Это было понятно по тому, как она держит в руке кофейную чашечку, как обменивается взглядами с другими, как на лету понимает намеки и отвечает в тон. Никогда прежде я не видел, чтобы она с подобной легкостью лавировала в пестром аквариуме светского общества. Это означало, что настоящими чужаками были мы – я, папа и наши блейзеры, эти алые буквы, которые мы носили по ее воле.

Живое доказательство этого восседало рядом с ней, на треклятом кожаном диване. Появившаяся откуда-то после ужина, принятая в доме как своя, а теперь занятая оживленной беседой с мамой, а еще больше – пиццарелле с медом[19], которые она запихивала в рот маленькими ручонками. Ни тени сомнения: это была оборванка Мириам.

После нашей последней встречи она, видно, так и не удосужилась вымыть свои жиденькие волосенки, но в остальном выглядела спокойнее и увереннее.

Как я позже узнал, Мириам Лиментани, очередная дальняя кузина тети Норы, унаследовавшая целую гору недвижимости, была невероятно богата, а также невероятно скупа. По слухам, она распоряжалась бесчисленным имуществом сама, без посредников: в первых числах месяца – в жару, арктический мороз или проливной дождь, – вооружившись дырявым зонтом, садилась в автобус и каталась по городу, собирая арендную плату.

Будь все иначе, я бы не отрывал глаз от этой тайной миллиардерши. Однако между ней и мамой восседал мужчина, личность которого вызывала мое любопытство с самого начала.

Поскольку в этой истории ему суждено сыграть не последнюю роль, вскоре станет понятно, что господин этот заслуживает большого живописного портрета, какие писали в девятнадцатом веке, с массой подробностей и оттенков. К несчастью, память – подстегиваемая неприязнью, излишне чувствительная к пошлым подробностям – выбрала неудачный момент для капризов: все, что она сохранила, – кисточки, украшавшие его замшевые мокасины. Сколь бы я ни старался, хотя позже многое узнал о нем – имя, историю, родственные связи, – он так и остался для меня дяденькой с кисточками. Таким я его и запомнил.

Из-за него, из-за того, что он развлекал маму, а она охотно поддерживала игру, я решил спрятаться в дальней части квартиры. Пока няньки укладывали “малышей” в хозяйской спальне, надеясь, что они вместе поспят, мы, “взрослые”, расположились у Леоне.

– Ты знаешь, что это была комната твоей мамы? – бросил он почти с вызовом. И для полной ясности добавил: – Пришлось оставить старую мебель.

Узнай я о закрытии шоколадной фабрики Вилли Вонки, я бы не почувствовал себя настолько смущенным и потерянным. Впрочем, гарнитур в морском стиле был идеальным местом для хранения сокровищ – старых игрушек и надкусанных сладостей. Здесь были все до единой дорогущие игры, которыми я бредил годами, все сладости, которые предписанная мамой диета строго запрещала, – они валялись в углу или были рассеяны по полкам. Единым вожделеющим взглядом я охватил все, от космического корабля Playmobil до огромного Toblerone, задержавшись на коробке игры Skateball, под которой лежал скелет приставки Atari с безжалостно оборванными щупальцами.

Хотя я уже перерос детские игрушки и лакричных рыбок, которыми был набит круглый аквариум, я был не в силах сопротивляться змеиным укусам ревности к прошлому. До сих пор мне как-то удавалось держаться подальше от дождевых лесов, где водятся эти коварные гады. И тут вдруг один из них внезапно возник предо мной – со злющими глазами, готовый впрыснуть в меня смертельную отраву.

Я то укорял родителей за то, что они не сумели предоставить мне такие же возможности; то стыдился подобной мелочной мстительности; то гадал, а что, если мама с папой нарочно запретили мне общаться с ровесниками, которые могли позволить себе недоступные для меня блага; то проклинал деда, отказавшегося от наследства, которое сделало бы меня еще одним привилегированным членом этой шайки.

А поскольку страстное желание порождает все новые, столь же ненасытные желания, я невольно взглянул на Кьяру, которая внезапно показалась мне самой привлекательной из здешних игрушек. Вон она – растянулась на постели кузена с ленивым видом, как одалиска. Наши глаза встретились, и я испугался: вдруг она прочла в моем взгляде похоть и теперь испытывает ко мне такое же отвращение, как я сам.

Хотя все началось совсем недавно, я, как и подобает подростку, переживал героическую эпоху сексуальной фрустрации. Я чувствовал себя вправе раздевать глазами всякое существо женского пола и, если бы не грозившее мне наказание, непременно удовлетворял бы свои желания. Останавливали меня не угрызения совести, а робость и трусость, от которых я так никогда и не избавился. Мой виртуальный гарем мог соревноваться с гинекеями эмиров и поп-звезд, хотя, учитывая мою извращенность, скорее отсылал к темной византийской мудрености. То, что сегодня клеймят как “сексизм” и на что так любят обрушиваться средства массовой информации, было моим привычным состоянием, которое порождало непреодолимую, смутную, бушевавшую тревогу. Отрицать это было бы непростительной мистификацией.

Словом, сколько я видел девушек, возлежащих на постели, томных, манких, во взрослой юбке, прикрывавшей еще совсем детские коленки? К скольким из них подступился? Скольких поцеловал? Скольких пощупал? Куча вопросов, а ответ: ни одну.

– Интересно, что дядя Джанни планирует на июнь? – сказала Кьяра, приподнимаясь, чтобы взглянуть в лицо кузену.

Они обсуждали это за столом. В начале летних каникул благодетель дарил младшим членам семьи путешествие, длившееся пару недель. Обычно он объявлял, куда они направляются, на стойке регистрации перед вылетом.

– Надеюсь, с затерянными островами покончено.

Когда Франческа это сказала, я сообразил, что до сих пор она не раскрывала рта. Еще и поэтому я не обращал на нее должного внимания.

– Миконос – затерянный остров? Да ты чего? – возмутилась Кьяра. – Это рай. Я не помню, чтобы снимала купальник.

– Ну да, вот именно. Просто кошмар.

– Ага, для такой бледной зануды, как ты… И куда в таком случае ты хочешь поехать? Может, в Сибирь?

– Откуда я знаю. В какое-нибудь необычное место.

– Например?

– Монголия, Чили, Исландия…

– Никогда не встречала желающих отправиться в такую дыру.

– А теперь встретила меня, – с вызовом сказала Франческа. – Я прочитала потрясающий роман, действие которого происходит в Сантьяго. Клянусь, я бы туда поехала прямо сейчас.

– Я говорила о тех, у кого с мозгами все в порядке, – парировала Кьяра.

– Ты даже не знаешь, где находится Сантьяго.

– Да как же!

– Ну и где?

– В дыре для лузеров, куда мечтают поехать только такие лузеры, как ты. В Лузерландии, вот где.

Франческа как будто не обиделась на безжалостную атаку – возможно, потому что сама ее спровоцировала. А ведь если бы такая, как Кьяра, при всех обозвала меня лузером (на самом деле, с начала вечера она только этим и занималась, только не вслух), я бы не спал много недель.

По сравнению с достигшей расцвета мужественностью брата и с еще детской миловидностью кузины во внешности Франчески было нечто незавершенное, как будто неопределившееся. Словно на лбу у нее было написано: “Ведутся работы” – скоро что-то произойдет, сомнений не было, вот только что? Волосы собраны в скромный пучок, задорный курносый носик, плоская грудь – Деметрио подобный тип девушек презирал, а мне он очень даже нравился. Правда, очки у нее были в жуткой оправе, как у Синди Лопер. Известно, что подростки в своих эстетических предпочтениях – реакционеры и конформисты: в то время диковинное меня привлекало меньше всего. К тому же глаза за толстыми стеклами казались совсем маленькими, их фиалковый цвет тускнел. Что уж говорить о странном тике, из-за которого она словно с усилием зажмуривалась? Честно говоря, мне это не мешало, напротив, тики мне всегда нравились.

Она пришла на Седер в бежевых брюках, голубой блузке с французским воротником и подплечниками (как носили в те годы), на ногах – мокасины на белой подошве. Андрогинный, подчеркнуто неброский наряд, которым она словно заявляла об отсутствии тщеславия и о наличии такта. Но теперь, решив заговорить, она держалась куда увереннее, чем предполагал внешний вид.

– В Чили, – сказал Леоне. – Сантьяго находится в Чили, в Южной Америке. – Он возился со впечатляющей коллекцией пластинок, которая занимала половину стены (я умирал от зависти!).

Кьяра, которой не хотелось выглядеть ни дурочкой, ни невежей, особенно в присутствии кузена, заявила:

– Мне это прекрасно известно. Я имела в виду, что нам никогда не позволят отправиться в Южную Америку.

– Прости, а почему?

– Потому что там полно немцев. Они все там попрятались.

– Это тебе дядя Джанни сказал? – пробормотал Леоне.

– А вот и нет, – возразила она, краснея.

– Да ладно, ему немцы везде чудятся, – объяснил Леоне. Он наконец-то нашел пластинку, которую искал, и уже доставал ее из конверта. – Когда папа купил “мерседес”, дядя с ним несколько месяцев не разговаривал.

– Видишь ли, Кьяра, – сказала Франческа тоном учительницы, – если бы ты не была заинтересованной стороной, а была дочкой нацистов, ты бы тоже стала нацисткой.

– Ты шутишь? – возмутилась кузина. – Да как ты смеешь? Почему ты всегда говоришь дикие, обидные вещи?

– Не кипятись! Я же не назвала тебя нацисткой.

– А то.

– Тебе всегда хочется услышать от других, что такое хорошо и что такое плохо. Родись ты в нацистской семье, ты бы была ярой нацисткой.

В словах Франчески не было ни ненависти, ни насмешки, она как будто не осознавала, что подобное объяснение делает ее высказывание еще оскорбительнее.

– Ладно, Франчи, кончай. – Терпение Леоне иссякло.

– Точно, кончай, – повторила за ним Кьяра, которая с трудом следила за логическими построениями кузины. Казалось, ей не терпится развести брата и сестру по разные стороны.

Тогда-то я и заметил то, что в самом общем виде можно определить как “крепкий союз” между братом и сестрой. Прочел это во взгляде, который Леоне бросил на Франческу и на который она мгновенно ответила. В каком-то смысле речь шла о единстве душ – близости, которую я ожидал найти в этом доме с самого начала и которую никто, даже дурашливый Джанни Сачердоти, не сумел мне подарить. Честно говоря, я впервые ощутил это, когда появилась тетя Туллия, когда я увидел, как Леоне набросился на сестру с расспросами, успели ли они с матерью заехать в какое-то место и повидаться с какой-то далекой родственницей. Слушая тогда их болтовню, я вдруг подумал, что понимаю, какие отношения связывают брата и сестру: его настойчивые расспросы, ее сардонические, многозначительные улыбки были частью домашнего церемониала, теплого и непонятного чужим, – лучшей защиты от любопытных.

На сей же раз я увидел, что их взгляды говорят о полном взаимопонимании, и это нельзя недооценивать. Так проявлялась привычка быть рядом, привязанность, которая гасит любые споры, смягчает противоречия. Я часто завидовал тем, у кого были братья или сестры. Но лишь теперь я осознал эмоциональные последствия подобного союза, то, насколько он защищает. Несмотря на юный возраст, по ним было видно, что они прожили всю жизнь рядом и что, как сказала бы Джордж Элиот, только что вышли за золотые врата детства.

Удивительно, что в остальном у них было мало общего. Словно природа, раздавая таланты, как в библейской притче, одарила старшего сумрачной красотой, а младшую – независимостью суждений. Он был слишком рослым, она – недостаточно высокой. В то же время нельзя было назвать Леоне глуповатым, а Франческу – некрасивой, хотя ему не светило стать нобелевским лауреатом, а ей – претендовать на звание “Мисс Вселенная”. Они дополняли друг друга, держались вместе, были непохожи, но ценили друг друга. Они отлично смотрелись рядом, и я подумал, что моя Туллия и дядя Боб неплохо потрудились.

– Пусть везет куда хочет, – сказал Леоне. – Главное, чтобы он не использовал нас как прикрытие для беготни по бабам.

– Ты с ума сошел? – возмутилась Кьяра, но было понятно, что она ничуть не сердится – наоборот, ее это забавляет.

– Да ладно, не прикидывайся пуританкой. Нам всем прекрасно известно, на чем помешан наш шалунишка.

– И на чем же? Что ты имеешь в виду?

– На бабах. И на том, что у них между ног.

– Что ты несешь? – снова рассердилась Кьяра, на этот раз по-настоящему.

А я-то полагал, что непристойности звучат только в мужской компании, среди своих. Я бы никогда не осмелился употребить столь откровенные выражения в разговоре с одноклассницей. Но здесь это, очевидно, было позволено. Здесь можно было обсуждать вообще все. Забыв про табу, говорить все как есть. Я еле сдержался, чтобы не покраснеть, когда дядя Джанни мечтательно описывал “шикарных телок”, которых, по его словам, в Израиле хоть отбавляй.

Леоне, мгновенно перевоплотившись в Лепорелло, несмотря на протесты сестры и кузины и на мою напускную скромность, взялся перелистывать каталог побед старого профессора Сачердоти: пестрый гинекей, где были представительницы самых разных сословий – судьи, ассистентки, студентки, жены друзей и даже официантка из Клуба гребцов[20].

– Даниела?

– Старик любит свежую плоть.

– Фу, какая гадость!

Не разделяя до конца возмущение Кьяры, я с трудом представлял, как этот холеный господин, казавшийся мне древним старцем, увивается вокруг девчонок чуть старше меня. Меня смущало противоречие, омрачавшее годы эротического ученичества. Хотя я знал, что сексом в основном занимаются взрослые, мне с трудом верилось, что все знакомые мне взрослые (от родителей до учителей) обладали сексуальным опытом, сравнимым с опытом Чиччолины или Рона Джереми.

– А ты куда бы поехал?

Я не сразу сообразил, что Франческа спросила меня. Лишь тут до меня дошло, что за исключением дяди Джанни впервые за вечер кто-то обратился ко мне не с формальной вежливой фразой и не чтобы меня подколоть. По тому, как она на меня смотрела – прямо в лицо, – Франческу действительно интересовало мое мнение. Из-за глазного тика ее взгляд казался еще внимательнее и искреннее.

– Я?

– Да, ты. – И она четко произнесла мое имя и фамилию, еще больше меня огорошив. – Если тебе подарят путешествие и позволят выбрать, куда поехать, что ты решишь?

Подбадриваемый синкопированным движением ее век, обрадовавшись тому, что никто не спрашивает моего мнения о студентках или шикарных телках, я выпалил, что поехал бы в Мемфис.

– Почему в Мемфис?

– Прежде чем умереть, – заявил я торжественно, словно мне уже стукнуло восемьдесят, – хочу совершить паломничество в “Грейсленд”.

– Хоть у кого-то из нас ясность в мыслях, – заявила Франческа.

– Ага, еще одна лузерская затея, – фыркнула Кьяра.

– В поместье Элвиса? – пробормотал Леоне.

Он только что завел песню, которую я не знал. По свисту и голосам было ясно, что это концертная запись. Несколько фраз на рояле, хриплый голос – подчеркнуто блюзовые. Мне трудно говорить об этой песне, возвращаясь в то время, когда я ее не знал. После того вечера многие месяцы я ничего другого не слушал. “From Now On” английской группы Supertramp, которая тогда была очень популярной, но на которую я прежде не натыкался. Я сразу в нее влюбился. Голос, пафос, чувство юмора и, разумеется, публика, не пропускавшая ни единой ноты, – у меня по спине бежали мурашки.

– Да, Элвиса. А что? – недоверчиво спросил я в ответ.

– Он и тебе нравится?

– Кому он не нравится?

Я был не настолько наивен и далек от жизни, чтобы полагать, что мы с отцом – единственные служители культа Пресли или, по крайней мере, единственные, кому быть таковыми позволяет солидный культурный багаж. Тем не менее я удивился, найдя друга из той же песочницы там, где никогда не подумал бы его искать.

Тут мы с Леоне заговорили о любимых пластинках. С этой минуты вечер стал складываться иначе. Он завел мне несколько песен, многие из которых со временем помогли мне расширить горизонты, стать гибче, выйти в музыке за жесткие рамки.

А потом обнаружилось, что всего несколько месяцев назад Франческа, переехав в эту просторную квартиру, забросила фортепиано и начала учиться играть на гитаре; тут и я признался, что играю. Сам не знаю как, я обнаружил в руках новенькую акустическую “Ямаху”: дерево цвета жженого сахара, блестящие металлические детали, следы от защитного целлофана (преступная неряшливость начинающего).

– Давно ты ее не настраивала? – поинтересовался я у Франчески с показным упреком.

– Обычно ее настраивает учитель, но на этой неделе он не приходил из-за праздников.

Обрадовавшись тому, что гитара настроена, я разогрелся на парочке арпеджио (Angie и Dust in the Wind), затем начал играть гамму, из-за которой все последние недели стирал пальцы.

– Да ты крутой! – воскликнул Леоне.

– С ума сойти! – повторила за ним Франческа. – Может, меня будешь учить ты, а не этот зазнайка Давид Фогельман?

– Кто тебя научил так играть?

– Отец, – ответил я. Именно он: ханааней, мой потешный близнец, бахвал, разоблаченный Туллией Дель Монте!

– Значит, он играет лучше тебя?

– Намного лучше, – соврал я.

– Может, еще что-нибудь сыграешь? – попросила Кьяра просто потому, что хотела участвовать в беседе, а не потому, что ей было действительно интересно. Судя по ее взгляду, моя репутация определенно улучшилась. Прежде я был для нее забавой, несерьезной помехой неспешному течению ее чудесной привилегированной жизни. Представителем многочисленной части человечества, о которой она предпочитала не думать, низшей расы статистов и свиты. Заметив, что кузены проявляют ко мне интерес, она невольно стала воспринимать меня как себе подобного.

– Да, сыграй что-нибудь, – попросила меня и Франческа.

– Что?

– Что хочешь.

– Ну, теперь уж Элвиса, – подсказал Леоне.

Вы не поверите, но я впервые оказался в подобной ситуации. Честно говоря, моя публика ограничивалась папой, который гордился моими успехами, но не мог быть объективен, да еще Деметрио, которого к музыке тянуло куда меньше, чем к футболу и телкам. Не раз в полудреме я воображал, что играю для Софии Каэтани, для нее одной. Помимо подобных фантазий, где я всегда был орлом, я не мог и подумать, что кто-то всерьез заинтересуется моим бренчанием. Гитара никогда не была для меня орудием социализации, времяпровождением, которому предаются в компании, формой общения; наоборот, это был самый романтический способ обходиться без других, оставаться самодостаточным. Я играл просто так, безо всякой цели – приблизительно так же однажды я начну писать: гедонистическая забава, которой предаешься безудержно, отчаянно, словно ремесленник, который тратит почти все время, изготавливая игрушку для сына, которого у него нет и о котором он наверняка даже не мечтает.

Поэтому я искренне удивился настойчивости, с какой кузены уговаривали меня сыграть. Впрочем, просьба исполнить песню Элвиса прозвучала как приглашение на свадьбу, куда я и не мечтал попасть. Я был слишком благодарен и неопытен, чтобы отказаться. Чтобы сделать приятное Леоне, я заиграл Young and Beautiful.

После долгих раздумий я решил, что фильмы Элвиса – дребедень для девчонок, оскорбление рок-н-ролла. На самом деле, когда их показывали по телевизору, я старался их не пропускать, а поскольку в груди каждого рокера бьется нежное сердце, не мог дождаться, пока мой герой, залитый лунным светом, притворяясь, будто играет на гитаре (что тоже меня бесило), запоет одну из своих серенад: стоило ему приоткрыть рот и издать райскую горловую трель, как глаза очередной старлетки начинали блестеть (мои, если честно, тоже).

Вот, значит, как чувствовал себя Элвис в такие мгновения? Так же, как чувствовал себя я, когда запел. Скажи еще раз, что я лузер, милейшая Кьяра Сачердоти!

Эндорфин, выделившийся благодаря надежде раз и навсегда избавиться от ярлыка лузера, оказался столь мощным галлюциногеном, что я решил: его действие уже не закончится. Прощай, застенчивость! Прощай, скованность! Отныне я буду жить как на сцене, а значит, все остальные – особенно остальные женского пола – станут свидетелями моего солипсистского триумфа. Пока одобрение слушателей сжимало меня мягким бархатом в горячих объятиях, я даже не задумывался о том, какие романтические дивиденды принесет мне успех. Удовольствие от выступления было столь благородным и нематериальным, что его было достаточно. Одно могло его омрачить: когда чары рассеются, я вновь превращусь в безликого, ничем не примечательного человека. Впрочем, сейчас даже этот страх казался далеким и смутным. Думать об этом не хотелось. Прошлое не причиняло боли, будущее не сулило угрозы. Я по уши погрузился в полноводное, бьющее через край настоящее. Что дурного в желании до последней капли насладиться купанием в том, что совсем далеко от реальной жизни? Свершившаяся революция радовала меня куда больше, чем то, что за один день я осознал себя евреем.

Вот такая у меня бар-мицва, дорогой дядя Джанни. Публика, перед которой я выступаю unplugged[21]. И какая публика! Отпрыски моей сексуальной фантазии глядели на меня с восхищением, о котором еще мгновение назад я не мог и мечтать. И не просто глядели – слушали с религиозным поклонением. Удивительно, но на сей раз то, что на меня смотрят, меня слушают, ничуть не смущало – наоборот, возбуждало, я даже почувствовал себя красавцем.

Я красавец? Куда там. Хотя отчего бы и нет? В конце концов, оказалось, что дом Сачердоти – подходящее место, чтобы расстаться со всем, во что я свято верил, даже с привычным, давно сложившимся представлением о красоте.

Возьмем Франческу. Чтобы лучше слышать, она подалась ко мне и нависла над гитарой, словно доброе божество. Вдобавок она сняла очки. Избавившись от толстых стекол, глаза не только стали больше, но и загорелись, доказывая, что их владелица умеет глубоко чувствовать, сопереживать; взглянешь в такие глаза – и пропал. Тик словно отбивал ритм восхищенного удивления. Стоило снять с носа нелепую оправу, чтобы негромкая, скромная красота Франчески одержала победу над показной, подчеркнутой красотой кузины. Вот уж никогда не подумал бы, что душевное тепло, ум и любознательность настолько сексуальны, а равнодушие, глупость и цинизм делают человека бледным пятном.

Раньше или позже все мы начинаем подозревать, что родители делают это нарочно. Что их тайная цель, то, что их объединяет, – испортить немногочисленные важные мгновения, которые дарит нам жизнь. Словно суровый педагогический долг вынуждает их показывать нам, сколь обманчиво счастье, к которому мы наивно стремимся.

Я сидел в машине сзади, еще поглощенный картинами вечера у Сачердоти, от которых голова шла кругом; наконец-то поборов сомнения и неуверенность в себе, я лелеял самое сладостное воспоминание – о моем триумфе, как вдруг мои мучители решили, что я достаточно повеселился и пора испортить мне праздник.

Еще во время утомительного прощания с родственниками я заметил, что за мое короткое отсутствие настроение родителей изменилось на противоположное – словно кто-то в насмешку проклял их, не позволяя радоваться в унисон: если ему было хорошо, она была вынуждена страдать; если она улыбалась и вела себя непринужденно, он мрачнел. Они словно были обречены вечно меняться ролями и не могли избавиться от заклятия, при первой же возможности перебрасывая друг другу отравленный мяч скверного настроения.

Лишь колдовством объяснялось то, что, оставив отца в углу приходить в себя после горького унижения, я обнаружил его занятым сердечной беседой с дядей Джанни и размахивающим руками. А мама, которая еще несколько минут назад была на удивление раскованна и смеялась над шутками дяденьки с кисточками, сейчас стояла с понурым видом у лифта, и ей явно не терпелось улизнуть.

Не успели мы сесть в машину, как он, взглянув в зеркало заднего вида, подмигнул мне с радостным и довольным видом.

– Похоже, ты всех сразил!

Он говорил о том, что Леоне и Франческа наперебой расхваливали меня всем взрослым, готовым их слушать.

Столь горячий прием несколько сбил меня с толку, хотя, наверное (но я могу ошибаться), я остался не совсем доволен. Выступить в роли вундеркинда, маленького Моцарта, которого все обсуждают, оказалось труднее, чем я думал, я как будто не был готов вкусить успех. Вот, значит, что испытывают звезды вроде Элвиса? Насыщение? Отвращение? Это их постепенно разрушает?

Разумеется, все это была лишь пьеса, которую я разыгрывал перед самим собой. На самом же деле я никогда не переживал такого подъема.

И все же, как и подобает измученному славой артисту, я предпочел не отзываться на слова отца и не возвращаться к этой теме. Я лишь улыбнулся ему и стал смотреть на город, который легко и неуловимо проплывал мимо.

– В целом все прошло хорошо, – подытожил он. – Вначале было не очень. Но потом все растаяли – и мы, и они. Я их помнил другими, более жесткими, но в те времена мы все были молодые и наглые…

– Ты можешь потушить сигарету, пожалуйста! – сказала она, опуская стекло.

Он послушно ткнул окурок в пепельницу и продолжил как ни в чем не бывало:

– Я был рад повидаться с Джанни и поболтать.

– Теперь он для тебя Джанни?

– А как мне его называть? Ваше величество или профессор Сачердоти?

– Можно дядя Джанни.

– Окей, дядя Джанни.

– Нельзя было к нему не приставать? – спросила она, не решаясь взглянуть на отца.

Перед вспышками гнева ее голос становился мрачным, хриплым, как будто доносился из ада: жаль, что расслышать лай Цербера мог только я, наделенный слухом экзорциста. У отца его явно не было. Поэтому, ничуть не смутившись, он спросил:

– Ты о чем?

– Лучше скажи, о чем ты с ним говорил? – отозвалась она.

– Так, о всяких пустяках. Он сказал, что мечтает бросить адвокатуру и университет. Надоело рыться в бумажках и просиживать часы на защите дипломов. Он мечтает попутешествовать, перечитать Толстого, выучить иврит. По-моему, он помешан на Израиле.

– Не уходи от темы.

– Слушай, к чему весь этот допрос?.. После такого вечера.

– Ты сам только что сказал, что все прошло лучше некуда, мы чудесно провели время…

– Я сказал так из вежливости и чтобы не портить праздник. По-моему, ты и твой сын неплохо повеселились.

– Нет, ты так сказал, потому что ты изложил ему свой план. Ладно, признайся. Зачем тянуть время? Твой бизнес-план. Вот что тебя возбуждает.

То, что мама в кои-то веки не стала ждать, когда они с отцом останутся одни под покровом тьмы, чтобы выплеснуть раздражение, лишь подтверждало, насколько она рассвирепела. Она произнесла любимое выражение отца – “бизнес-план” – с таким сарказмом, что было ясно: отцу так просто не выкрутиться, как минимум его ожидает бурная ночь.

Действительно, он несколько месяцев только и твердил что о своем “бизнес-плане”, который раз и навсегда исправит наше положение. Судя по маминой кислой физиономии, эта мантра относилась к очередному воздушному замку, которые обожал строить отец.

Хотя она старалась меня не впутывать – у нас было принято молчать о некоторых вещах или пускать по ложному следу, – я был не настолько наивен, чтобы недооценивать недавние события, которые, если сложить их в целостную картину, свидетельствовали о том, что с финансами у нас все печально.

Однажды вечером к нам явился администратор кондоминиума. Поняв, куда ветер дует, я притворился, будто иду к себе, а сам спрятался за кухонной дверью и подслушивал. Тихий человечек, давно влюбленный в мою маму, запинаясь, объяснил: другие жильцы недовольны тем, что мы постоянно запаздываем с оплатой коммунальных услуг. Он больше не знает, как быть.

Позже, за столом, родители нервно обсуждали долги: что оплатить в первую очередь? Счета за квартиру? Налоги? Или купленный в рассрочку холодильник? Тут зазвонил телефон, но никто не ответил. Впрочем, за последнее время нам стали звонить на порядок чаще, а родители все осторожнее снимали трубку.

Однажды в субботу я попросил у мамы денег на кино. Ничего необычного. Все как всегда. Она потянулась к сумке. Но что это? Что происходило? Я ошибался, или ей и правда было неловко? Она копалась в кошельке с мелочью, как бездомный в мусорном баке; в конце концов протянула мне купюру, которой едва хватало на билет, и ни гроша больше.

А потом был странный разговор с отцом. Он провожал меня в школу, как вдруг начал рассказывать о том, что в начале семидесятых из-за работы вынужден был провести лето в Риме. Я тогда только появился на свет. Он мечтал об одном: приехать к нам на море. Я не сразу прислушался к его словам. В тот день была контрольная по греческому, я умирал от страха. По крайней мере, пока он не принялся расхваливать Рим в августе: спокойно, тихо, почти нет машин. Для тех, кто понимает, – истинное наслаждение! Только тогда я догадался! Все детство я ненавидел мамину манеру умалчивать о важном, теперь, на пороге юности, меня бесила манера отца обманывать себя и меня. Избегать правды, искажать ее, не смотреть ей в глаза. Насколько было бы лучше, если бы, не терзая мои уши пустой болтовней, он честно признался, как обстоят дела: у нас до того плохо с деньгами, что в отпуск мы не поедем.

Где-то вдалеке маячил его “бизнес-план”: аутлет бытовой, аудио- и видеотехники, о котором отец постоянно твердил. В США подобные предприятия процветали многие десятилетия. Его личные связи – единственный капитал, на который, как иронизировала мама, мог рассчитывать отец, – позволят закупать товары по низкой цене. Это самое главное. Оставалось найти кого-то (банк, инвестора), кто поверит в уже готовый проект. Но мама, словно Говорящий Сверчок из сказки, снова напоминала отцу: мы в долгах как в шелках, а значит, нам нельзя доверять, никто не даст ни гроша. Оставались частные лица – те, кто, заглотнув наживку, готовы были вести переговоры (кстати, не помню, чтобы мама отпускала по этому поводу саркастические комментарии).

Неудивительно, что папа попытался привлечь к своей затее такого скучающего толстосума, как дядя Джанни.

– Не вижу в этом ничего плохого… – попытался оправдаться он.

– Ах, не видишь?

– Если честно, нет.

– После двадцати лет молчания мы снова сблизились с моей семьей, и ты сразу этим воспользовался. Решил провернуть свою затею на празднике, который для них очень важен… По-твоему, это было уместно?

– Воспользовался? Провернуть? Ты о чем?

– Просить в долг у человека, с которым ты едва знаком, который не раз нас спасал, которому мы еще должны крупную сумму… тебе не кажется, что это…

– Разве я говорил о деньгах? Он сам спросил, чем я занимаюсь, как у меня дела, вот я и изложил ему свой план. Поскольку он проявил интерес, я дал ему понять, что если он… Так, к слову. Я же не просил милостыни. Мы просто поболтали. И вообще, пока все идет неплохо, так что еще неизвестно, останется ли для него место.

– Ну да…

– Господи, ты можешь хоть раз обойтись без пораженческих настроений, без твоего чертова сарказма… Возможно, тогда и дела у нас пойдут в гору.

– Если я заткнусь, дела точно пойдут в гору. Ты хоть понимаешь, сколько ты выпил? Это же неприлично!

– Зачем ты так со мной? – спросил отец. Казалось, он не только раздражен, но и по-настоящему огорчен. Впрочем, я тоже расстроился: обычно мама не унижала его в моем присутствии.

– Тебе недостаточно, что я просидел весь вечер в углу, словно прокаженный? Я еще должен быть трезвым?

– Нельзя всегда быть звездой праздника. Напиваться на Седер Песах неприлично.

Странно, что мама говорила без обиняков, забыв об осторожности. Словно волшебные чары Сачердоти еще не рассеялись, словно в их доме она превратилась в другого человека и оставалась им за его стенами.

Как я мечтал, чтобы она оказалась не права! Мне хотелось решительно, по всегдашней привычке, встать на его сторону. Отчего же я медлил? Возможно, оттого что на сей раз ее доводы были мне до боли понятны. Мама испытывала неловкость. Ей не хватало духу признаться в этом, но ей было очень неприятно. Поэтому она так реагировала на то, что отец ходил с протянутой рукой. Какой позор! Для него, для нее, для нас всех… Господи, как же я ее понимал! Сколько раз за вечер я мечтал о том, чтобы отца рядом не было: когда я заметил, что у нас похожие блейзеры, когда он неуклюже пытался доказать, что у них с Туллией Дель Монте много общего…

Я попал в замкнутый круг: чем лучше я понимал маму, ее доводы, тем больше чувствовал себя виноватым. Чем больше я чувствовал себя виноватым, тем больше ненавидел маму и жалел отца. Чем больше я его жалел, тем больше стыдился и тем лучше понимал ее. Как из этого вырваться?

– А что прикажешь думать о таком прекрасном подарочке? – с вызовом спросил отец. – По-твоему, это было уместно! – Он передразнивал ее, а она то ли не поняла намека, то ли сделала вид, что не поняла.

– Что ты несешь… – прошипела она. – Повторяю: ты выпил лишнего.

Я тоже обратил на это внимание. И не только в тот вечер. Не первый месяц вместо бокала вина он выпивал за ужином целую бутылку. Но отец был крепкий, его не развозило. Разве что появилось пузо, а вместе с ним и беспорядок в голове. Никогда не видел его пьяным. Хотя в последнее время, когда отец мечтал, что прославится и докажет всем, на что он способен, его нередко заносило, и это вызывало тревогу.

– Глухой прикидываешься? – буркнул со злобой отец. – Нечего строить из себя дурочку. Ты прекрасно знаешь, о чем я.

– Понятия не имею.

– Чезаре Лиментани. Вот о чем. О твоем поклоннике, который стал еще манернее и угодливее. – Выдержав театральную паузу, отец продолжил: – Господи, я глазам своим не верил. Они позвали его! А я весь вечер смотрел, как он вьется вокруг тебя, словно комар, он и его мерзкая сестрица… Даже усадили вас рядом. Два голубка!

– Ты с ума сошел?

В жизни всякой пары, которая переживает кризис, наступает момент, когда рискуешь совсем потерять осторожность. Я не в первый раз наблюдал, как родители своими руками разрушали то, что оставалось от гордой крепости приличий, но прежде они не вели себя настолько воинственно и ожесточенно.

Чезаре Лиментани – вот как звали дяденьку с кисточками! Это брат оборванки Мириам? Неужели? И тем не менее. И уже совсем не верилось в то, что когда-то он был маминым поклонником. Почему-то вспомнился день, когда мама жадно набросилась на мороженое. Я тогда не просто обиделся – мне было противно. А еще мне показалось: о том, что мы все только что пережили, больше нечего сказать.

Тем временем мы выехали на проспект, тянущийся к нашему району. Обычно в этом месте я испытывал облегчение. Но не на этот раз. Слово “поклонник” – неуместное, нелепое – отравило воздух.

– Пожалуйста, прекрати! – В ее голосе слышалось возмущение, а еще тихая мольба.

– Только не говори, что тебе это тоже не понравилось. Да нет, какое там, ты же с ним ворковала…

– Прекрати, или…

– Или что? Тебе дозволено говорить что угодно… Затыкать меня, оскорблять, а мне…

Ребенком, даже в самые грозовые ночи, я не слышал, чтобы отец переходил от споров к стенаниям, выставлял себя жертвой.

– Прошу тебя, хватит! – взмолилась она.

– А поклоннику ты сказала, чтобы он образумился? Что у тебя есть семья. Что двадцать лет назад его поезд ушел. Что прошлое не вернуть. Что и на сей раз его миллиарды не помогут. Что у тебя сын, муж, дом. Что раз ты сбежала из-под венца, пора и ему устроить свою жизнь!

– Прекрати, бога ради! – взмолилась мама, а отец в эту минуту чудом не сбил соседского кота.

Завтрак в Америке

1

Все, что мы обожали, к чему стремились, все, что нас научили любить и к чему стремиться, разговаривало на американском английском.

Однако с тех пор как несколько часов назад я приземлился в Нью-Йорке, простояв длинную извилистую очередь на иммиграционный контроль, прождав багаж и такси, меня терзала мысль: вдруг все мои ожидания – поблекшие из-за усталости, ипохондрии и страха оказаться не на высоте – будут растоптаны.

То вспоминались события, приведшие меня в эти первые летние денечки туда, куда я и не мечтал попасть; то наваливалась тревога, терзавшая всю прошедшую весну; то одолевали мысли о будущем. Наконец, недоверчиво глядя на спутников (как я среди них очутился?), оценивая в воображении океаны и континенты, отделявшие меня от мира, где я чувствовал себя загнанным в угол, я вновь и вновь убеждался, что не желал бы оказаться ни в каком другом месте – только здесь, в этом такси, во власти гнома в тюрбане, который зябким июньским вторником мчал нас на Манхэттен.

Яростная стычка, которой за пару месяцев до этого закончился Седер Песах, казалось, не оставила следа ни во мне, ни в дуэлянтах. Неделями терзаемый воспоминаниями об отвратительном поведении родителей (намеки отца, мамин гнев), я видел сны, в которых то я гнался за кем-то, то гнались за мной. Судя по тишине в родительской спальне, мои мучители спали как ангелы. Ни споров, ни ссор, периодически доносилось только тихое бормотанье: впрочем, что еще они могли друг другу сказать?

Затем пришла новая беда: чтобы потрафить клиенту и превысить порог продаж, который гарантировал ему бонус, отец смухлевал с ценами, сознательно их занизил. Дзанарди рассвирепел и заблокировал сделку, а потом, в наказание, отложил на неизвестно когда оплату фактур.

Маскировать финансовую яму и связанные с ней моральные и материальные риски стало почти невозможно, даже для таких гениальных приспособленцев и талантливых лицедеев, как мои родители.

На день рождения я попросил тимберленды. Развернув упаковку, я вынужден был собрать остатки стоицизма и гордости, чтобы не швырнуть эту дрянь в лицо тому, кто осмелился мне ее подарить. Неужели они считали, что грубая подделка удовлетворит подростковый снобизм? Меня трясло от одной мысли, что я явлюсь в класс в этих отстойных калошах. Лучше ходить босиком, чем стать посмешищем!

За всем этим, словно Каменный гость, маячила тень семейства Сачердоти. Негласный запрет упоминать о родственниках превратил их в мечту: подъем на холм, где жили богачи, пышно убранный дом, светские и религиозные ритуалы – все казалось сказкой.

Хотя он ждал и надеялся, отец так и не получил от дяди Джанни желанный ответ. Мама, со своей стороны, как будто решила нарушить данное Бобу обещание не исчезать “еще на двадцать лет”. Что до меня, чем сильнее я старался о них не думать, тем чаще это случалось.

Мы полагаем, что желание имеет четкие очертания, ясные цели. Что по своей природе оно способно с геометрической точностью очертить периметр своего действия. Возможно, начиная с определенного возраста так и есть. Но в юности желание может быть смутным, всеохватывающим и при этом жгучим.

Страсти, которыми я загорелся после того вечера у Сачердоти, напоминали то сливающиеся, то разбегающиеся ручейки – я тщетно пытался их поймать, отделить друг от друга. Описывая то, что я испытывал, на моем тогдашнем примитивном языке (вряд ли это поможет скрыть то, что и сегодня я располагаю ненамного более совершенными средствами выражения), я бы сказал, что влюбился. Да, но в кого? Точнее, во что?

Я и сам не знал. Впрочем, с влюбленностью всегда так: приходит внезапно и действует инкогнито. Редко – возможно, только в романтических фильмах – влюбленность воплощается в человеке женского или мужского пола, который соответствует идеалу. Обычно же она принимает форму пустого пространства – да-да, пустого пространства, которое нужно заполнить. Наверное, поэтому могущественные люди и поп-звезды – настолько переполненные собой, что вот-вот взорвутся, – с трудом влюбляются? А подросткам и лузерам это легко удается?

Как видите, все складывалось так, чтобы неопытное сердечко поддалось очарованию Сачердоти. Беда в том, что никто не научил меня обращаться с напористым и одновременно неуловимым желанием. Как с ним быть? Куда его поместить?

Чувства, которые никогда прежде не были до такой степени напряжены, настолько смелы и открыты переменам, тем не менее не подсказывали, что надо делать. К примеру, я мог позвонить дяде Джанни или проведать его, как он и велел, – куда там, у меня не хватало духу. Если проводимые в школе дни были мучением, долгие послеобеденные часы дома протекали в ленивой дреме. Воображение оказывалось во власти бессчетной череды впечатлений: я пытался поймать их и приласкать, словно меня окружала целая свора щенков, но они, как и положено резвым кутятам, вырывались из рук, мои ласки были им не нужны.

Я разбил копилку, чтобы скупить все пластинки Supertramp. Хотя эти похожие на клоунов британские хиппи не соответствовали моим эстетическим идеалам, смесь блюзового звучания, амбициозного прогрессивного рока и хоры в жанре соул вводили меня в изнурительный транс.

День за днем, song by song[22], реальные Сачердоти уступали место жившим в моих фантазиях манекенам. Трудно сказать, что было привлекательнее – реальность или фантазии.

Вот до чего меня угораздило влюбиться. Возможно, сосредоточься я на отдельном человеке, а не на семье, среде, образе жизни, который многое обещал и дарил массу возможностей, все было бы проще. Но, увы, с этим я ничего не мог поделать. Впрочем, достигшее пика желание не бывает самодостаточным. Чтобы раскрыться, цвести, жить, ему требуется органическое питание. Без удобрений и необходимого полива оно увядает.

По прошествии времени молчание родственников, разделявшее нас огромное расстояние – географическое, социальное, ментальное – превратили Седер Песах в невероятную галлюцинацию, так что я засомневался, была ли наша встреча на самом деле. Теперь даже в кошмарах я не понимал, кто за кем гонится и зачем.

А меж тем напряженная школьная жизнь требовала все большего внимания. На сей раз предстояло попотеть, чтобы перейти в следующий класс. Не было никакой уверенности, что я прорвусь. С одной стороны, с греческим и математикой дела обстояли не ахти, с другой – я не отличился ни по одному предмету, и никто из преподавателей, даже тех, кто были склонны меня аттестовать, не выступил бы в мою защиту. Впрочем, учитывая, что мои товарищи не блистали умом, мало кто оказался бы способен обойти меня на этой дистанции. Если меня оставят на второй год, – думал я с замиранием сердца, – что же тогда сделают с остальными?

Хоть в этом мои расчеты оказались верны. С каким облегчением я увидел слово “Допущен” рядом со своими именем и фамилией на стене школьного коридора. Допущен? Куда? – В царствие небесное, куда же еще! Я самонадеянно готовился к хвалебным песням и празднованиям, которых, как полагал, заслужил. Поскольку последние недели родители, особенно мама, постоянно меня подстегивали, я решил, что настало время получить заслуженную награду. Хотелось, чтобы дома меня встретили как героя – с икрой и шампанским.

Я ожидал чего угодно, кроме того, что тем вечером, пока мы ужинали наггетсами и салатом, мама растерянно поинтересуется, не хочу ли я отправиться в долгое путешествие.

– Но ведь папа сказал, что мы никуда не поедем.

– Верно, мы с папой останемся.

По ночам в детстве я приблизительно так себе и представлял момент, когда родителям вздумается от меня избавиться. Выбирай, парень! Колледж или Иностранный легион?

Тому, что непростой разговор завела мама, я не удивился. Отношения между нами были как никогда напряженными. Никогда прежде при одном взгляде на нее у меня не возникало столько подозрений. Я не забыл ни то, как она напропалую кокетничала на Седере у Сачердоти, ни то, как потом, в машине, отец напомнил ей об обязанностях. В той части себя, которую она мне показывала, – а также в более темной части, в которую целились отцовские упреки, – не было ничего добродетельного. Напротив, раз уж я только что рассуждал о желании, позвольте мне сказать, что если собственные желания меня смущали, то мамины вызывали негодование. Я рассматривал их как непростительное дезертирство, предательство благонравия, которого она всегда придерживалась с кальвинистской честностью и строгостью. Увидев, как она краснеет от радости и стыда – и все это за один вечер, – я был глубоко ранен и пока что не собирался ее прощать.

– Я еду один? – спросил я изумленно, словно мама только что велела мне получить права, найти работу, завести семью – словом, перестать путаться у нее под ногами!

– Не совсем, – уточнил отец.

Я взглянул на него. Он был мрачнее обычного. Я догадался, что предложение исходит не от него и что в любом случае оно ему не по душе. Тогда я подумал о воспитательном наказании, вроде экологического лагеря в Умбрии, в самой глуши, в компании таких же невезучих ребят. Словом, типичная мамина инициатива – скучная, для каких-нибудь фриков.

– А с кем?

– С дядей Джанни, – объявила она, – и с твоими кузенами.

Достаточно было услышать эти волшебные слова, чтобы во мне зашевелилось что-то приятное и чрезвычайно волнительное. Что-то, что я давно похоронил, но оно тихо, словно впав в спячку, жило в заветной части меня, куда мне самому ход был заказан. Внезапно я почувствовал, как возрождается желание, а вместе с ним страхи, которые желание вызывает у молодых. На самом деле оно никуда и не исчезало: желание оставалось на своем месте, в дальнем уголке, пока его не разбудило обещание нового опыта, – теперь оно восстало ото сна и вновь расцвело, хотя я считал его умершим.

Если я правильно понял, мама только что спросила, как я отношусь к путешествию с дядей Джанни и моими кузенами. Она не объяснила, зачем, куда, когда и на сколько, но я уже не мог расстаться с этой мыслью.

Ликуя про себя, я изо всех сил старался выглядеть равнодушным, почти раздраженным.

– Да, но куда мы поедем? – спросил я как будто рассеянно.

– В Нью-Йорк.

– В Нью-Йорк?

Вот куда решил отвезти племянников дядя Джанни. Разумеется, я притворился, что слыхом об этом не слыхивал, не понимал, о каком путешествии идет речь, хотя я долго прокручивал в голове наш тогдашний разговор, – воспоминания подстегивала зависть к участникам экспедиции, горькое осознание того, что такая радость не для меня.

Как объяснила мама, в последнюю минуту выяснилось, что Кьяра не сможет поехать: она слегла с мононуклеозом. Билет был уже куплен, поэтому дядя Джанни решил взять меня.

– Ты же его знаешь, верно? – проговорила мама почти растерянно: когда этот старый осел втемяшит себе что-нибудь в голову, разубедить его почти невозможно.

Потом мама объяснила, что упросила дядю подождать, пока объявят результаты экзаменов. Кроме того, ей нужно было обсудить это с мужем. Дяде она обещала, что тем временем займется оформлением паспорта и визы.

Теперь все было готово. Нам предстояло лететь на следующей неделе. Мама считала, что это путешествие – отличная возможность отдохнуть и развеяться, и не понимала, почему отец не очень доволен. В итоге они договорились, что я сам должен решить.

Почти не дыша, забыв про то, что лежало у меня на тарелке, я взглянул на отца. Что с ним? Обычно он был самым надежным советчиком – особенно в том, что касалось развлечений. Я не осмеливался спросить, почему он не одобряет эту затею, – наверное, из опасения, что приведенный им веский довод вынудит меня отказаться от мечты, от которой я не мог отказаться.

– Неправда, что я не согласен, – сказал отец, хотя его лицо свидетельствовало об обратном. – Просто нам это почти навязывают. Вот в чем дело.

– Навязывают? – напряглась мама, и я догадался, что отныне для них всякая тема – отличный предлог показать, насколько они друг друга терпеть не могут.

– Если тебе не нравится слово “навязывают”, – заявил отец, – тогда “проявляют бесцеремонность”. Как будто эта поездка – посланная свыше награда. Разве воспитанные люди так себя ведут? Ты не считаешь, что это некрасиво? Сперва исчезают на несколько месяцев, потом как ни в чем не бывало опять возникают с дорогущим подарком, за который нам их в жизни не отблагодарить. Мы еще не настолько нищие, чтобы принимать подаяние. Кстати, ты уверена, что нам действительно ничего не придется платить?

– Билет, питание и проживание, – сказала мама, – все будет за счет…

– Верно, а остальное?

– Ты о чем?

– Страховка. Мы не можем послать его на край света без страховки, – заявил отец, словно речь шла не о его сыне, а о бесценном шедевре Возрождения.

Родители уже достигли такого искусства в ссорах, что, стремясь переложить вину друг на друга, без зазрения совести отрекались от собственных убеждений. В разворачивавшемся диспуте отец использовал аргументы, над которыми при иных обстоятельствах посмеялся бы, – обычно их приводила она; поскольку на сей раз она выступала за счастье и приключения, ему оставалась роль поборника предусмотрительности, гордости и бережливости.

Я с болью подумал, не ставит ли отец собственное счастье выше моего. Не жертвует ли моей жизнью, чтобы удовлетворить жажду мести. Чем еще объяснить коварную мелочность его возражений? Что означал его обиженный тон? Вероятно, он сердился на Сачердоти. Рана из-за того, что двадцать лет назад его отвергли, вновь открывшаяся во время Седер Песах и усугубившаяся из-за унижения, которое он претерпел от Туллии Дель Монте, вновь начала обильно кровоточить. Хотя, возможно, дело было в дяде Джанни. В обманщике, который, пообещав отцу финансовую поддержку, исчез безо всяких объяснений. Впрочем, я мог понять отца: как не испытывать неприязнь к человеку, дарящему твоему отпрыску путешествие, которое ты сам ему обещал? Как не позавидовать благодетелю и облагодетельствованному?

Совесть подбрасывает нам подобные вопросы так неожиданно и с таким напором, что невозможно пытаться их не услышать.

Вот чего я бы предпочел никогда не видеть: зависти отца к сыну… Хуже того: зависти моего отца ко мне. Презренного чувства, бросавшего куда большую тень на того, кто его испытывал, чем на того, кто его вызывал.

Но почему я чувствовал себя виноватым?

Возможно, потому, что в данных обстоятельствах у меня не было выбора – вернее, принять свою вину было самым легким выбором. Не в силах сбросить отца с пьедестала, я чувствовал, что лучше взвалить ответственность на себя, что, подвергнув себя самобичеванию, я если и не залечу свою рану, то, по крайней мере, облегчу страдания. Однако не стоит недооценивать невероятную, всепроникающую силу чувства вины. Иначе душевные муки будут лишь возрастать.

Я представил родителей, которые страдают здесь одни, во власти друг друга, в жаркой и душной квартирке, пока я прохлаждаюсь по другую сторону океана с самыми необычными и очаровательными людьми, с эксцентричным семейством, от которого я потерял голову. И понял: мне этого не вынести.

Нет, я не поеду в Нью-Йорк. Не сейчас. Не с дядей Джанни и не с кузенами. Я сказал себе, что это неважно. Все что угодно, но только не чувствовать себя, как в эту минуту. Мне хотелось поднять глаза и взглянуть в лицо родителям, не чувствуя себя маленьким мерзавцем, эгоистом, предателем. Я жалел, что Кьяра заболела, что дяде Джанни пришло в голову заменить ее мной, что родители получили от него подобное предложение и что они решили о нем рассказать. Я мечтал, чтобы все было как за мгновение до этого: я, они, наггетсы, сданные экзамены и целое лето, чтобы играть на гитаре.

– Впрочем, я согласен с тобой, – заявил отец, по-прежнему глядя на маму. – Не нам решать.

А кому тогда? Неужели мне? Знай они меня лучше, они бы догадались, что я не умею принимать решения (и до сих пор не научился). Хорошо, что я все уже давно решил. Останусь на лето в Риме. Так и поступлю. Твердя это про себя, я уже наслаждался горькими плодами отказа – извращенной гордостью, знакомой истинным стоикам. Хотя я и понимал, что лишить себя столь необходимого мне удовольствия, столь невероятного, неповторимого опыта, было полным безумием, ничто и никто не заставил бы меня передумать.

Однако мои губы, проигнорировав волю всех прочих органов, не прислушиваясь к сигналам из мозга и к голосу сердца, произнесли расплывчатую, невозможную, фальшивую фразу:

– А почему бы вам тоже не поехать?

2

Ну а потом закрутился фейерверк всего, что было в первый раз.

В первый раз я уезжал без родителей. В первый раз у меня перед глазами сверкало столько бесполезной ерунды на полках в duty free. В первый раз я прошел паспортный контроль. В первый раз ел, слушал музыку в наушниках, дремал в самолете, мчась навстречу приключениям. В первый раз приземлился в другой стране – более того, на другом континенте, более того, на правильном континенте. В первый раз почти все вокруг говорили на иностранном языке, на котором я едва мог объясниться и который внушал мне робость, знакомую лишь истинным почитателям и суеверным людям. Словом, все это произошло со мной в первый раз, чтобы я впервые прибыл в Нью-Йорк.

Наверное, я бы свободнее наслаждался всем новым, не находись рядом со мной тот, кому я был всем этим обязан, – дядя Джанни с его проклятым синдромом филантропа! В искренности его альтруизма (который он вскоре убедительно продемонстрировал, проявив неслыханную щедрость) я не сомневаюсь. Я лишь хочу сказать, что он не отделял удовольствие творить добро от удовольствия наслаждаться тем, какое действие оно производит на облагодетельствованного счастливца.

Во время полета, пока мои хитрые кузены занимались своими делами где-то в тылу, мне, если не считать пары походов в туалет, пришлось вытерпеть настоящую пытку – мой Амфитрион завалил меня вопросами: как я себя чувствую? я рад? волнуюсь? Не говоря уже о странных привычках, выдаваемых за проявление здравого смысла: сначала он отругал меня за то, что я не взял шерстяную водолазку; затем заявил, что носить обувь без шнурков, как у меня, – чистое безумие: неужели мне никто не объяснил, что в самолете холод собачий, а ноги на высоте опухают? – Поверь своему старому дяде, который объехал весь мир и знает столько, что за всю жизнь не рассказать.

А рассказывать он любил. Он объяснил, что цель нашего путешествия – почтить память Карло Сачердоти. Я даже не пытался сообразить, кем мне приходится этот очередной призрак, зато прекрасно понял, за что его следовало почитать. Прошло чуть больше сорока лет с тех пор, как Карло, которому тогда не было и двадцати, чудом уехал в США за пару недель до того, как немцы ворвались в дом на виа деи Коронари, где он вырос, чтобы навсегда увести его родителей, сестру, няньку, а заодно и старого пса. Впрочем, прошло меньше тридцати лет с того дня, когда Карло выстрелил себе в рот. Он сделал это, когда все у него шло хорошо, его империя химчисток распространилась далеко за границы штата. Пока жена в больнице рожала четвертого ребенка, Карло не выдержал, что-то в нем сломалось, и он не придумал ничего лучше, как сломаться окончательно и поставить точку. Все это, скажем для ясности, в годовщину расстрела родителей, младшей сестры, няньки и пса.

Дядя Джанни рассказал, что сироту, появившегося на свет тем печальным октябрьским днем, звали Анджело, но все называли его Литл Энджи. Прошлым летом он приехал в Италию отпраздновать защиту диплома и остановился у Боба. Желая отплатить за гостеприимство, он настоял на том, чтобы все мы – по крайней мере, мы, ребята, – остановились в Нью-Йорке у него. Дядя Джанни предпочел бы забрать нас с собой в гостиницу. Он сомневался, что у этого разгильдяя имеется жилище, где можно разместить трех привередливых и благопристойных подростков. Многие годы Литл Энджи изводил мать дикими фантазиями о музыкальной карьере. Он даже записал пластинку со своей группой. Теперь, на пороге тридцатилетия, образумившись, он сделал ставку на диплом психолога.

– Знаешь, в городе ньевримов[23] человек, умеющий прочищать мозги, не умрет с голода, – закончил дядя со смехом.

– Неужели он больше не играет? – неожиданно спросил я.

– Слава богу, он положил гитару на полку. Сейчас мечтает изобрести метод, соединяющий Фрейда, Будду и каббалу. Он хороший парень, я ничего не хочу сказать, но настоящий псих.

Десять дней в Нью-Йорке у американского кузена, который записал пластинку! Я убаюкивал себя этой чарующей, невероятной мантрой, пока такси, вынырнув из забитого машинами тоннеля Холланда, не перенесло нас в огромный город, занявший все пространство моей бурной фантазии. Хотя я с трудом верил своим глазам, все было там, где ему полагалось быть, так, как я себе представлял.

Можно лишь вообразить, что испытывают первооткрыватели, достигшие после невероятных приключений далекой земли, о которой они долго мечтали. Наибольшее удивление – я продолжаю фантазировать – вызывает все новое и непредсказуемое: новые племена, животные, растения и все такое.

Так вот, совсем не это я чувствовал, оказавшись в самом сердце Манхэттена: в каком-то смысле легендарная сетка стрит и авеню была мне куда родней, чем венецианские улочки, которыми мы бродили во время последней школьной экскурсии. Всякий дом из песчаника, всякая пожарная лестница говорили на простом и одновременно литературном языке. Мне все нравилось – и станции метро, и магазины бытовой техники, и забетонированные баскетбольные площадки. Но хотя все было на своих местах, как и в моем воображении, что-то все-таки шло не так: глаз не мог сфокусироваться на предмете, голова – точно его представить, сердце – насладиться раздольем.

Не успел я об этом подумать, как из неоготического здания высыпала стайка учениц колледжа; они принялись носиться по примыкающему к зданию двору, болтать, смеяться, курить, срывать друг у друга ободки, гоняться друг за другом – раскрасневшиеся, хихикающие, полные заразительной энергии. Они были в жилетах, килтах и мокасинах, как на девчонках из фильма “Факты из жизни”, – наряд подчеркивал рыжеватый цвет волос и красивые крепкие икры, полностью соответствуя моим дурацким стереотипам.

Значит, это правда. Это не сон. Хотя глаза по-прежнему отказывались это видеть, мозг – придавать этому форму, а сердце – радоваться, я находился в Мекке, к которой многие годы обращал свои молитвы, – в старом добром центре мира, воспетом во множестве фильмов. Повторяя это, я еще больше смущался, а смущаясь, вновь и вновь повторял.

Единственное, что явилось неожиданностью, – густая, отвратительная вонь, которая, казалось, наполняла всякую молекулу воздуха этой выступающей части Нью-Йорка, которую тогда еще не привели в порядок: воняло пережаренным беконом, карри и свалкой – казалось, запах исходит из кишок самой земли, если не из задницы дьявола. Однако, непонятно как, даже смрад меня опьянял. Представьте себе, я и сейчас его помню и помню свои ощущения.

Не знаю, есть ли смысл описывать первые впечатления от Манхэттена и ребячий восторг, который испытывает молодой европейский путешественник: привыкнув к растянутым на плоскости городским пейзажам, здесь он сталкивается с демонстративным, дерзким величием. Намного лучшие писатели, чем я, пробовали силы в этом литературном жанре, создавали настолько поразительные и пронзительные описания, что можно не ходить вокруг да около, а обойтись сноской внизу страницы. Позвольте мне добавить только одно. Охватившее меня чувство было куда глубже, чем удивление, и куда пронзительнее, чем восторг. Разволновался я из-за вспыхнувшего патриотизма. Назовем его поколенческим. Это был шовинизм, опиравшийся не на принадлежность к одной территории, а на общую эстетику, сходные вкусы, похожие мечты. Музыку, еду, одежду. В далекой стране, откуда я прибыл, было полным-полно ребят, которые, столкнувшись с подобным имперским величием, испытали бы ровно такое же чувство полноты – смесь экстаза и смятения. Я словно вернулся домой, да, – в дом, где никогда не бывал и о котором поэтому долго грезил.

Впрочем, пересекать в машине сверкающий лес Манхэттена означало пережить языческий опыт, не лишенный юмористической нотки. Если готические соборы в свое время задумывались как нечто, что вызывает робость у совершающего паломничество христианина, внушает мысль, что все, лежащее за пределами опытного познания, непостижимо, то страдающие гигантизмом здания Манхэттена представляли собой самую смелую и успешную попытку людей добраться до Бога и, если им так хотелось, отужинать вместе с ним.

Лишь тогда, раздираемый множеством чувств, я до конца осознал, какую боль причинил отцу, ведь это он вырастил из меня патриота, привив мне странную форму наднационального национализма.

И надо же – я вспомнил о папе, когда дядя Джанни, постоянно отвлекаясь, хвастаясь и делая неуместные замечания, изо всех сил пытался испортить нам праздник. Он просто не мог держать язык за зубами. Конечно, он понимал, что испытываем мы, неофиты, но непременно желал подчеркнуть, что сам этого не испытывает. Зато ему, как завсегдатаю, не терпелось показать нам расположенное не в самом центре заведение, где он провел немало незабываемых вечеров, а также кафе, славящееся донатсами с начинкой. Он вел себя странно, почти как ребенок. Зачем дарить нам такое прекрасное путешествие и не позволять получить от него должное удовольствие? В эту тайну я проникнуть не мог! Как будто, подталкиваемый извращенным желанием, он завидовал девственной чистоте нашего взгляда, которую сам давно потерял. Словно, поддавшись мальчишескому духу соревнования, он непременно хотел подчеркнуть, что удовольствие, которое мы сейчас получаем, – ничто по сравнению с тем, что переполняло сердце молодого путешественника при аналогичных обстоятельствах сразу после войны. С тех пор он возвращался в Нью-Йорк раз двенадцать, пару раз останавливался надолго. Впрочем, пока было возможно, он предпочитал приплывать в Америку на корабле.

– Жаль, что вы знакомитесь с городом таким образом! – воскликнул он, словно подтверждая мои подозрения. – В том смысле, что прибыть сюда по морю, после долгого плаванья, – совсем другое дело. Не знаю, как объяснить, но только так понимаешь, что это остров. И только поняв это, осознаешь, насколько здесь все грандиозно.

Он рассказал нам о “Микеланджело”, трансатлантическом лайнере, на котором в последний раз пересек океан лет двадцать назад. Вот это было настоящее путешествие! Шикарное. Без смокинга и вечернего платья тебя не пускали в ресторан и на главную палубу. Оркестр заливался до утра. Рассвет встречали в казино, попивая шампанское и играя в “железную дорогу”[24]. Если мы хотим знать, то и Манхэттен в то время выглядел совсем иначе: ничего общего с этими грязными, вонючими трущобами!

Я завидовал умению кузенов не обращать внимания на дядю Джанни. Насколько было бы лучше, если бы почтительность и воспитанность не вынуждали меня отрывать взгляд от новых открытий, обращать его на нашего болтливого вожатого и кивать, как мажордом. Словом, если бы я вел себя как Франческа, поглощенная городом.

Она сидела впереди, рядом с водителем. С момента, как мы уселись в такси, она не раскрыла рта. Было видно, что ей все хочется рассмотреть, все запомнить, ее головка, украшенная монашеским пучком, поворачивалась то в одну, то в другую сторону, как будто забавно покачиваясь. Мне вновь показалось, что во Франческе есть какая-то неопределенность, что-то до сих пор не решенное. Глазной тик с его стремительным, сбивчивым ритмом усугублял это впечатление. Я не понимал, как к ней относиться, и это смущало; в то же время она вызывала любопытство, которое я вряд ли – на сей счет я не питал иллюзий – осмелюсь когда-нибудь удовлетворить. Слабое знакомство с миром женщин убедило меня, что девушки ради заботы о себе охотно забывают обо всем на свете. Скажем так: Франческа к данной категории не относилась. Я бы назвал это ее качество не неряшливостью, а олимпийским спокойствием в отношении тряпок и побрякушек, особенно удивительным, если учесть, что она была дочерью актрисы и племянницей редкого пижона.

– Сколько здесь гребаных машин… – проворчал Леоне, явно не разделявший любопытство сестры.

– Эй, ты как выражаешься? – одернул его дядя Джанни.

– Все равно он ни фига не понимает, – заявил в свое оправдание Леоне, имея в виду невозмутимого таксиста-сикха.

– Но мы-то понимаем.

– Окей, окей, не кипятись.

– Слушайте, ребята, – безо всяких пауз сказал дядя Джанни, – вы не против, если я оставлю вас у Литл Энджи и помчусь в гостиницу? Я взмок, и если не приму душ… Увидимся позже и поужинаем. Только прошу вас, не ложитесь спать. Потерпите хотя бы до полуночи.

– Так ведь еще только полшестого? – запротестовал Леоне, зевая.

– Выпей кофе, прогуляйся, делай что хочешь, но если задремлешь – пропал. Ночью глаз не сомкнешь.

– Блин, ну что такое… – Леоне опять зевнул.

С моим кузеном было непросто, это я понял еще в нашу первую встречу. У таких людей, как он, все идет гладко, но при этом они во всем видят плохое.

С тех пор как мы встретились утром у стойки TWA, он не удостоил меня и взглядом, словно стер все из памяти: кто я такой, почему живу на свете и отлично играю на гитаре. А главное – многообещающую крепкую дружбу, которая, как я надеялся, могла нас связать.

Лишь такой неискушенный в светской жизни человек, как я, мог ожидать, что наши отношения возобновятся с той точки, на которой остановились. Что все эти месяцы Леоне столь же упорно думал обо мне, как я думал о нем, что он ответит на мое постоянство не менее искренней верностью. Все было не так. И я должен был это знать. Не будучи ровесниками, мы оба вступили в возраст, когда социальные связи, не регулируемые законами благовоспитанности, подчиняются жестоким законам джунглей.

Одно меня особенно задело. Прежде чем сесть в такси, я спросил у дяди Джанни разрешения позвонить родителям: я обещал сделать это при первой возможности. Поскольку в то время разговор с другим континентом стоил кучу денег, мне подробно растолковали, как сделать так, чтобы за звонок заплатил адресат. То ли из-за волнения, то ли из-за нью-йоркского акцента телефонистки, то ли из-за технических проблем на все это ушло больше времени, чем я ожидал. Так вот, из-за Леоне я чувствовал себя в эти минуты еще хуже: он фыркал, закатывал глаза, даже не пытался скрыть, насколько инфантильной, смешной и мещанской кажется ему моя сыновья послушность. Даже внушавший уверенность голос мамы, которая велела мне вести себя хорошо и развлекаться, не заглушил нараставшую растерянность. Поэтому я быстренько попрощался с мамой, хотя, повесив трубку, сразу же об этом пожалел.

Впрочем, глупо было ожидать от Леоне того, на что он не был способен. Еще во время нашей первой встречи он продемонстрировал, что в ребятах из определенного слоя общества непостоянство и наглость прекрасно уживаются.

Боюсь, что Франческа заслуживает отдельного разговора, и боюсь, он займет не одну страницу. Пока что достаточно знать, что мы мало общались – на сей раз по моей вине. А ведь ее приветливость заслуживала того, чтобы я по крайней мере ответил тем же! Я же ее старательно избегал. Во время полета, когда стюардессы убирали подносы с обедом и она пришла навестить дядю Джанни, я притворился, что сплю, пока она не исчезла. Позднее, направляясь в туалет, я потопал по другому проходу, чтобы не встретиться с ней и не быть вынужденным перекинуться парой слов. – А это не Литл Энджи? – воскликнул Леоне.

Такси только что затормозило перед самой роскошной похоронной конторой, которую я когда-либо видел, когда стоявший на противоположной стороне улицы странный тип, на которого указывал Леоне, замахал руками.

На первый взгляд он не соответствовал героическому образу, возникшему у меня в голове после рассказа дяди Джанни. Неужели этот толстяк записал альбом? За исключением забавных бакенбардов, как у Карла Перкинса, в нем не было ничего достойного привлечь мое внимание. Чтобы не показаться вредным, скажу, что его физиономия представляла собой смесь Вана Моррисона и Роя Орбисона. Толстый, тяжело дышащий, белый как полотно, в широченных шортах цвета морской волны и уродливых сандалиях, он мог быть кем угодно: сантехником, туристом, паломником, студентом-второгодником – в общем, кем угодно, только не рокером.

Увидев подобного оборванца, дядя Джанни решил проследить за тем, как мы разместимся.

Я сразу догадался, что любимым итальянским выражением Литл Энджи было Ciao bellino, mortacci tua[25]. Он узнал его от Леоне прошлым летом, во время отдыха на Амальфитанском побережье. Они обнялись, как старые друзья.

– You got fat[26], — сразу же подколол его Леоне, а тот ответил:

– Dont be a jerk, bellino[27].

Я тоже несколько раз заслужил эпитет bellino и словил пару mortacci tua, прозвучавших весьма радушно. В итоге, забыв о разочаровании, я решил, что Литл Энджи вполне себе ничего.

Его итальянский хотя и был свободнее и креативнее моего английского, оставался таким же безграмотным и примитивным, поэтому Леоне и Франческа предпочитали разговаривать с ним на английском, которым неплохо владели.

Квартира Литл Энджи, расположенная на седьмом этаже развалюхи на углу Коламбус-авеню и Девяностой улицы, оказалась вонючей дырой: пара душных комнатушек, как в романах Достоевского, большая из которых служила гостиной, кабинетом, кухней, чуланом и, как нам предстояло узнать, комнатой для гостей; другую комнату, из которой можно было попасть в единственную ванную комнату, где почему-то не было окон[28], почти целиком занимала широченная двуспальная кровать, еще более неряшливая и непривлекательная, чем ее владелец. Вся квартира представляла собой гигантский натюрморт, предметы на котором находились в стадии разложения: стопки пожелтевших журналов, пластинки без конвертов, недоеденные булки, банки из-под Dr Pepper, масляные коробки из-под пиццы, пол усыпан скорлупой от фисташек.

Мысль о том, что нам предстоит жить вчетвером в этой лачуге, хотя и не радовала, но, признаюсь, отчасти меня возбуждала, и даже очень. Это казалось не жилищем, а бивуаком, местом, где можно разбить лагерь: слава богу, в то время богемная небрежность мне нравилась.

– Похоже, нас ожидает кошмарная пижамная вечеринка, – подмигнул мне Леоне.

Я взглянул на него: он выглядел не столько недовольным, сколько повеселевшим. Настроение у него менялось со скоростью вагонетки, мчащейся по американским горкам.

Зато дядя Джанни был в шоке. Он не мог успокоиться.

– Анджелино, родной, are you sure! Are you really sure… This house is too little… I didn’t understand that...[29] – твердил он, говоривший по-английски свободно, как коммивояжер, который выучил язык не в школе, а в живом общении и поэтому без стеснения сажает ошибки и вставляет кучу итальянских словечек.

Он сразу объяснил, что проблема была во Франческе: он просто не мог оставить ее здесь, и, насколько можно было судить, она была более чем согласна.

– Non prohlema… non problema… – повторял как заведенный Литл Энджи. Он уступит ей свою комнату, а мы, мужчины, разместимся в гостиной. – Non problema.

– Нет, голубчик, это проблема, – заявил дядя Джанни. – Слава богу, ее можно решить. Мы же в Нью-Йорке, черт побери!

Он заберет Франческу с собой в гостиницу. Вопрос закрыт.

– Давай, солнышко, – сказал он племяннице, которая явно воспрянула духом, – бери свои вещи. Нам нужен не душ, а прививка от столбняка.

3

Алло!

– Алло?

– Это ты?

– Мама?

– Прости. Похоже, я тебя разбудила…

Я пробормотал, что ничего страшного, я давно встал; чтобы вранье выглядело убедительнее, добавил, что ей повезло застать нас дома: мы собрались на шопинг.

Хотя я первым почувствовал, что это слово звучит смешно – new entry[30] в моем барском словаре, – в том, что оно слетело с моих губ, ничего странного не было: в конце концов, большую часть первой нью-йоркской недели мы ходили по магазинам, пировали, как герои Рабле, или разведывали, какие еще магазины стоит опустошить и в каких ресторанах непременно побывать.

А ведь я, если не считать мессианских ожиданий, связанных с этой поездкой, уже смирился с тем, что придется каждый день вскакивать ни свет ни заря, много ходить пешком, стоять в очередях в музеи, осматривать достопримечательности, таскать на спине рюкзак, питаться сухим пайком, пить воду из фляги, носить на голове бейсболку, а в руке мятую карту… словом, истязать себя, как истязает настоящий турист.

Ничего подобного! Несмотря на благовоспитанность моих спутников, они не стали приносить на алтарь гуманистической культуры обильные жертвы. Мы даже не заглянули в Метрополитен-музей, не полюбовались (даже издалека) статуей Свободы, держались подальше от мюзик-холла “Радио-Сити”. Зато мы исходили вдоль и поперек универмаг Macy’s, ограбили мужской отдел Brooks Brothers, тщательно изучили полки Schwarz, Music Inn и Paragon Sports. Спроси нас, мы бы посоветовали, где найти самый душистый багель и самую сочную осетрину. Впрочем, хотя названные лакомства были отменного качества, я не располагал доказательствами того, что они действительно самые лучшие. Мы считали их таковыми, чтобы потрафить дяде Джанни, полагавшему, что знакомое ему и есть самое лучшее, а остальное хуже и в любом случае недостойно нас.

Надо сказать, что этот вулканирующий Пигмалион оказался в области прихотей и развлечений великолепным гидом, а я, как его ученик, проявлял энтузиазм и признательность, впитывал все как губка. Впрочем, в том, что дядя Джанни и его племянники сорили деньгами, не было ничего предосудительного. Напротив, хотя порой это выглядело забавно и отражало стремление потакать собственным прихотям, в их поведении присутствовала возбуждавшая меня раскованность.

Подданный режима, установленного моей тревожной матерью (из-за того, что мы жили скромно, а также из-за того, что мама придерживалась суровых социалистических идеалов), я поражался тому, насколько естественно эти люди баловали себя. Внезапно, находясь среди них, я понял, что привычное беспокойство – не единственная возможная опция. Что, напротив, существует масса других эмоциональных опций, не вызывающих такого напряжения и чувства раскаяния.

Уточню ради ясности, что во время шопинга мои скромные капризы финансировал дядя Джанни; позвольте мне также добавить, что он проявлял при этом великодушие и такт: полагаю, не только из желания сделать мне приятное, но и чтобы сгладить различие между мной и кузенами. Разумеется, помня мамины наставления, я старался не пользоваться этим и не злоупотреблять его добротой; однако в то же время я начинал испытывать к нему привязанность и благодарность, которые вызывает тот, кто под предлогом удовлетворения непримечательных материальных потребностей потакает нашим тайным, заветным желаниям.

Однажды мы отправились посмотреть Коллекцию Фрика[31]. Не считая двадцати минут, которые мы просидели в кафетерии, набивая рот сладостями, и времени, которое мы простояли в восхищении перед портретом молодого человека кисти Бронзино, все свелось к приятной прогулке по полупустым залам величественного здания в восточном стиле, битком набитого шедеврами. Мы сбежали оттуда за мгновение до того, как удовольствие сменилось бы скукой.

Ни один урок за десять лет обязательного школьного образования не стоил десятиминутного красноречивого выступления дяди Джанни о Бронзино. Нарочно обойти вниманием таких гигантов, как Тициан, Рембрандт, Эль Греко, предпочесть им куда менее знаменитого маньериста само по себе было смелым выбором. Если прибавить к этому терпение и точность нашего Цицерона, когда он воспевал формальные достоинства рассматриваемого портрета, растолковав иконографические загадки и отметив психологические прозрения художника, получился убойный коктейль. – Взгляните на его руки, – велел он с холодной дотошностью знатока. – В них весь секрет. Бронзино сумел написать их одновременно реалистично и стилизованно.

Действительно, если пристально разглядывать гибкие белоснежные пальцы, застывшие в тщательно выверенном положении, написанные с дотоле невиданным правдоподобием, можно сделать невероятные духовные открытия. Чем больше ты пытаешься проникнуть в их смысл, раскрыть секрет, тем меньше эти руки тебе поддаются, словно тая и превращаясь в драгоценную, тягучую мраморную массу.

Тогда, перед портретом молодого человека, я усвоил одну из немногих действительно важных истин, касающихся искусства: эстетическое наслаждение надобно смаковать, трудиться положено художнику, а не зрителю, поэтому нет ничего бессмысленнее, чем осматривать за раз все музейное собрание, – это все равно что пытаться прочесть за раз все книги в библиотеке или перепробовать все блюда из меню ресторана.

Преимущество гедонизма дяди Джанни заключалось в следующем: он был заразительным, увлекательным, и при этом от тебя не требовали проявлять характер. Несмотря на разницу в часовых поясах, тропическую жару и вонючую постель, в которой я с трудом мог уснуть, я просыпался голодный до всего, пораженный внезапно свалившимся счастьем: я знал, что не позволю ему меня раздавить, но и не испорчу его, поспешно растратив.

Значит, вот что такое семья. Может, не самая обычная, но все же семья. Моя? Боже, как бы мне этого хотелось! Увы, чем больше я старался в нее вписаться, тем больше ощущал себя чужим. С другой стороны, роль постороннего позволяла мне остро чувствовать дух племени, которым вдохновлялись мои эксцентричные спутники, – острее, чем чувствовали его они сами.

Они смеялись над несмешными вещами и сохраняли равнодушие перед потешными зрелищами. Называли обед “завтраком”, вместо “бутерброд” говорили “сэндвич”, вместо “туалет” – “уборная”, употребляли странные выражения вроде “проглотим фруктик” или “настало время дринка”. Родителей они звали по имени: “Ты говорила с Туллией?” – “Да нет, куда там, к телефону подходит Боб”. Тем не менее, несмотря на подобную простую манеру, они вели себя чересчур экспансивно: постоянно обнимались, гладили друг друга и щебетали, я только и слышал – “радость моя”, “солнышко”, “котик”. При этом они никогда не благодарили официантов, носильщиков и таксистов, воспринимая их услуги как кастовую привилегию. Зато были неожиданно внимательны к бездомным, особенно темнокожим, пьяным и ненормальным. Они были столь высокого мнения о себе и о своем племени, что использовали фамилию то как существительное, то как прилагательное. Говорили: “Типичная сачердотовщина” или “Это не по-сачердотски”.

И все же мне больше всего нравилась их расслабленность. Зачем нестись, если за тобой никто не гонится?

По утрам дядя Джанни ждал нас в отеле на завтрак не раньше половины одиннадцатого. Вот он, в бермудах и мокасинах, с усами как у Омара Шарифа, попивает кофе и неспешно жует тост со здоровым, отдохнувшим видом, погруженный в себя. Уткнувшись во вчерашний выпуск Corriere della Sera, только что доставленный из книжного магазина Rizzoli, он явно не хочет, чтобы к нему приставали.

Механическим жестом, не отрывая глаз от газеты, он приглашает нас угощаться. Шеффилдский кофейник с обжигающим кофе, корзинка, полная душистых viennoiseries[32], – что может быть притягательнее? Раньше я никогда не задумывался над тем, насколько красота блюд сочетается с отменным вкусом.

В первое утро я держался. Не пробовал даже хлеб. Заранее поел в отвратительной забегаловке неподалеку от похоронной конторы. Мама настаивала: “Не злоупотребляй его добротой”. Но начиная со второго утра я ею злоупотреблял, да еще как, не сдерживаясь и не стесняясь.

Что же до завтрака, отдельного упоминания заслуживают pancakes[33]. Когда они впервые оказались у меня на тарелке – золотистые, пышные, пропитанные расплавленным маслом и кленовым сиропом, я обалдел. Вскоре я сообразил: их-то и пекла диснеевская Бабушка-утка. Попробовав блинчики, я сразу понял, что для ребенка нет ничего вкуснее на свете. Куча насыщенных жиров и сахара – тот, кто их изобрел, знал: дети будут просыпаться утром, предвкушая наслаждение.

После обеда дядя Джанни непременно возвращался в гостиницу. Франческа со смехом сказала мне, что для дяди послеобеденный сон – это святое, то, от чего он никогда не отказывается. Где бы ни находился – в конторе, в университете, в суде, за границей, Джанни Сачердоти возвращается в гнездышко, захлопывает ставни, отключает телефон, раздевается и залезает под одеяло. Видимо, в этом секрет его бодрости и моложавости.

А значит, у нас, ребят, возникало право на долгие увольнительные.

Говорят, Манхэттен – рай для пешеходов. Вранье: пара шагов – и ты уже еле волочишь ноги, словно тротуары в этом диком мегаполисе покрыты особым асфальтом, настолько тяжелым и толстым, будто его клали для великанов.

Открыв для себя Коллекцию Фрика, Франческа проводила там целые дни. Усевшись за столик в кафетерии, она заказывала американо, клубничное пирожное и погружалась в чтение одной из своих книжек (читала она больше, чем моя мама) – с этой минуты ее для нас не существовало. Леоне, которого Литл Энджи научил расслабляться при помощи марихуаны – “В сто раз лучше, чем говно, которым торгует цыган на пьяцца Фьюме”, – не ждал от жизни ничего, кроме возможности насладиться нежной психотропной истомой. Меня же чаще всего можно было найти на Сорок девятой улице – там, где больше всего на свете магазинов, торгующих гитарами, – в среднем два на квартал.

Вознамерившись развить наши вкусовые сосочки, превратить нас в граждан мира, дядя Джанни почти каждый вечер дарил нам новый, экзотический опыт: дим-сум, курица тикка-масала или сашими; его кулинарные провокации не всегда достигали желаемого результата, но по большей части имели успех, наши рты и сердца чувствовали неизведанную полноту. Мы – властители вселенной!

Тяжелее всего было возвращаться домой, особенно поздней ночью. В этот час дорога от отеля до жилища Литл Энджи превращалась в минное поле. Грязный и неухоженный Верхний Вест-Сайд (жителям Нью-Йорка придется прождать несколько десятилетий, чтобы его привели в порядок) кишел наркоманами, шлюхами и психами. Иногда, чтобы добраться быстрее, мы шли вдоль парка: судя по словам Литл Энджи и по тому, как он ускорял шаг и постоянно оглядывался, с определенного часа этот райский сад превращался в ад, населенный ворами и насильниками. Следовало быть начеку. Кроме того, ночью океанские ветра дули как-то иначе, вонь становилась невыносимой. Последнюю милю до дома мы обычно не шли, а бежали.

Итак, вот чем мы занимались в первые дни пребывания в Нью-Йорке, получая не всегда приятный и полезный опыт. Не зная, как описать наши занятия и стоит ли это делать, я употребил слово, призванное доказать маме, что моя жизнь изменилась, и заодно уберечься от унизительных подробных расспросов. – На шопинг? – повторила она за мной с едкой иронией; она всегда так реагировала на мои вылазки в волшебный мир взрослых, особенно если те расширяли мой лексикон.

Услышав в ее голосе интонацию превосходства, я расстроился. После Седер Песах, когда я застукал ее кокетничающей с нашим врагом, когда потом отец прижал ее к стенке и я увидел, как она пытается выкрутиться, наши отношения становились все напряженнее.

Вечером накануне отъезда в Нью-Йорк она пришла ко мне и села на краешек кровати. Это было необычно. Не потому, что она пришла, – странность была в том, как мы разговаривали, какой раздрай оставила в моей душе наша беседа. Никогда за годы нашего вынужденного сожительства я так остро не чувствовал: маме нужно, чтобы я находился рядом.

– Ты рад? – выдавила она после долгого молчания.

– Чему?

– Ладно, не притворяйся.

– Надеюсь, – сказал я загадочно. На самом деле я мечтал, чтобы эта жалкая сцена поскорее закончилась и мама оставила меня в покое.

Хотя с тех пор прошла самая долгая неделя в моей жизни, хотя мама находилась за тысячи километров от лачуги, где я только что открыл глаза, мне казалось, будто она по-прежнему сидит на краешке моей детской кровати: так и сидит, отчаянно подыскивая слова, чтобы развеять туман взаимного непонимания, пленниками которого мы прожили долгие месяцы.

Видимо, поскольку у меня нет своих детей, мне трудно и даже бесполезно пытаться представить, что чувствовала в то мгновение мама. Вероятно, не выполнив династический долг, нарушив навязанные биологией законы, я превратился в неполного человека, из-за чего разделявшая нас с мамой пропасть с годами лишь выросла. И сегодня, хотя я уже достиг возраста, до которого мама не дожила, я хуже представляю себе, что значит быть родителем, чем она, пытавшаяся до меня достучаться, представляла, что значит быть ребенком. Вероятно, поэтому она замечала, что я становлюсь бесчувственным, вижу мир однобоко, а я не понимал, насколько глубоки чувства беспомощности и уныния, которые я в ней вызывал.

– Птичка напела, что вчера ты вернулся поздно, – весело прощебетала она на другом конце провода.

Нетрудно было догадаться, о каком болтливом пернатом шла речь. Это был наш словоохотливый благодетель, который накануне вечером достал то, чтобы было невозможно достать, – билеты на концерт Джорджа Бенсона в Blue Note.

В подобных делах дяде Джанни не было равных. Спускаешься в холл большой гостиницы, находишь самого услужливого консьержа и даешь ему выходящие за все разумные пределы чаевые, чтобы рассчитывать на его услуги и собачью преданность до конца пребывания. Учитывая обстоятельства, юный Нил оказался на высоте зеленых купюр, которые дядя Джанни засунул ему в кармашек фрака, и обеспечил нам один из лучших столиков для постоянных клиентов. Для меня эта история имела особое значение, если учесть, что дядя Джанни, слыхом не слыхивавший ни о каком Джордже Бенсоне, вероятно, узнал от моих кузенов, что побывать на его концерте – моя давняя мечта.

Когда я увидел, как Бенсон берет в руки свою гитару Ibanez перед относительно немногочисленной и взыскательной публикой, меня охватил настоящий экстаз – вот уж не думал, что способен на подобные чувства. То ли дело было в том, что большинство моих музыкальных кумиров давно умерли (сгорели до срока), но когда я увидел одного из них во плоти и крови, в нескольких метрах от моего столика, к тому же в отличной форме, в самом расцвете мужской силы, я словно впал в болезненное исступление. Я бы покривил душой, сказав, что мускулистые бицепсы, белые зубы, мокрые от пота виски этого дерзкого сына Пенсильвании не вызвали во мне сексуального возбуждения.

Чтобы я окончательно капитулировал, хватило пары арпеджио. Я знал, я чувствовал: то, что переполняло меня, от чего разрывалось сердце, – не просто восхищение, а дионисийское упоение – то самое, что на первом римском концерте Wham! почти довело мою одноклассницу до истерики. В отделении скорой помощи ее накачали успокоительными. Но она, по сравнению со мной, могла по крайней мере выплеснуть безумие открыто, свободно, среди тысяч ополоумевших девчонок. Сорвись я с тормозов и упади на колени перед своим идолом, окружавшие меня пожилые любители джаза вряд ли проявили бы должное понимание.

Вдруг музыканты удалились за кулисы. Теперь на всем свете существовал только он – он, гитара и преображавший их конус света. Я знал эту вещь, трибьют гениальному Уэсу Монтгомери. Каждый форшлаг Бенсона дышал нежностью, почти болезненной сыновней преданностью и ностальгией; чтобы не утонуть во всем этом, пришлось отвести глаза, а потом уже заткнуть уши – сделать все, чтобы на смену вставшему в горле кому не пришли рыданья.

Тогда-то я и понял, насколько мне было трудно, по крайней мере в то мгновение, разделить эйфорию и страдание, очарованность и страстное желание, вожделение и зависть. Внезапно я подумал, что слушать такого виртуоза – одновременно привилегия и пытка.

Я написал “слушать”. Но, если задуматься, это не вполне подходящее слово. Может показаться странным, но острее реагировало зрение, а не слух. Да-да, теперь, когда Бенсона снова окружили музыканты и он начал импровизировать на тему из Stardust, я не мог оторвать глаз от его правой руки. А она была занята тем, что делало ее больше чем просто рукой: порхала вдоль и поперек по грифу из палисандра, прикрывая его, как фланговые игроки прикрывают край поля, взлетала по гаммам – аккуратно, непринужденно, с чувством ритма, но главное – с такой пронзительной радостью и грустью, что вынести это было невозможно.

Постепенно исчез и он, мой герой. Он и его руки. Осталась только гитара, настоящая героиня этой истории. Наконец-то я понял, что связывает меня с изящным и одиноким инструментом. Что еще из сделанного руками человека обладает властью заслонять и одновременно подчеркивать лучшую часть того, кто на нем играет, единственную по-настоящему важную часть? Упражнения, повторяя которые я разбивал пальцы более половины своей недолгой жизни, показались мне бесполезными. А ведь я, как истинный сын своей матери, вырос со слепой верой во всемогущество и волшебную силу самоотречения. В то, что нужно стараться, быть готовым к жертвам. Какая глупость! Потрать я всю оставшуюся жизнь на беспрерывные упражнения, мне не достичь полного слияния с инструментом, как у Бенсона, которое заметно во всякой импровизации. Он родился таким. Его талант, как и всякий подлинный талант, дан ему от природы. Взгляните на него. Кажется, что секрет в технике, на самом деле нет: в том, как ласково он нажимает на струны, как бережно, нежно и внимательно до них дотрагивается, потакает им.

Концерт длился уже час, а я так и не притронулся к лежащему на тарелке чизбургеру Единственный голод, который продолжал меня терзать, был рожден голосом гитары. Потому что это самый настоящий голос – выразительный, ироничный, неповторимый. Не стоит ему подражать нота за нотой, пауза за паузой, иначе потеряешь себя.

Бенсон давал мне не урок игры на гитаре, он объяснял капризную и изменчивую природу искусства. Угождай ему, если хочется, дари ему себя без устали и удержу, пока не обессилеешь, завали дарами и приношениями, словно перед тобой первая красавица в классе, но знай, что, если ты ему не нравишься, ты ничего не сможешь поделать, чтобы добиться взаимности.

И поскольку ничто не причиняет столько боли, как упорное равнодушие предмета любви, лучше отложить гитару и взяться за столь же упрямый, но более подходящий тебе инструмент; вы уже догадались, что я имею в виду перо и его современные реинкарнации.

Окей, тогда я этого еще не знал. Не мог знать, что близкое и непредсказуемое будущее уже припасло для меня другой инструмент: без струн, зато со множеством букв и знаков препинания; своенравную, беспощадную “шарманку”, предназначенную стать моей вечной спутницей и повелительницей. Повторю: тогда мне было не дано этого знать. Хотя что-то подсказывает: в глубине души я это уже знал.

Как знал, о чем надо было рассказать маме, используя разделявшее нас невообразимое расстояние и вполне приличную телефонную связь. Не о гитарах, чизбургерах и амбициозных музыкальных проектах. И даже не о шопинге, больших отелях и марихуане. А о том, что нью-йоркские каникулы, щедрость дяди Джанни, тесное общение с кузенами и вытекавшие из всего этого невероятные возможности отдыха, культурного и светского времяпровождения – в общем, то, что я сменил обстановку, – до такой степени меняло отношение к назначенной мне судьбе, что колебало основы моего мировоззрения. Надо было сказать ей, что мне потребовалось уехать за шесть с лишним тысяч километров, чтобы отыскать слова, понять, что я испытываю к ним, к ней и к папе, – гнев. Не из-за образа жизни, который мне навязывали до сегодняшнего дня, а из-за того, что они обманом внушили: по-другому не бывает. Так вот, дорогая мамочка, все совсем не так. На свете много других жизней всякой формы и цвета, и большинство из них получше нашей. Деньги имеют значение, еще как, наивно было бы этого не понимать. Глупо было бы не принимать во внимание, что долги и вытекающая из них бедность заметно повлияли на нашу участь. Но даже недостаток средств, хотя и связывал руки, объяснял далеко не все. К примеру, не объяснял нашу длительную изоляцию, своего рода плен, в который мы взяли сами себя. И даже damnatio memoriae[34], безжалостно объявленное Сачердоти – племени, которое как таковое не было свободно от вины, не лишено недостатков, но все же оставалось гостеприимным и расположенным к нам. И еще меньше объясняло внезапную смену маминого настроения: зачем после долгой самоизоляции неожиданно, с таким запозданием менять курс на противоположный? зачем, годами не подпуская меня к родне, держа, словно маленького Будду, в квартирке на окраине[35], вручать меня в руки врагам, с которыми она так долго воевала?

В приступе искренности и злобы я бы сказал ей: единственное, что омрачало мои прекрасные каникулы, – понимание того, что они скоро закончатся. Не все открывают для себя Америку в столь юном возрасте. Так вот, я ее открыл. Вернуться в Рим? К прежней жизни, к каждодневным ограничениям, непрекращающимся стычкам родителей, к их невротической глухоте? То есть отказаться от всего, похоронить – возможно, навсегда – романтическую мечту, которая захватила всего меня? Лучше об этом не думать. Лучше побыстрее избавиться от этих мыслей, а главное – от зануды, которая мне их внушила.

В общем, я много чего мог рассказать маме и много чего услышать в ответ, удайся мне ее разговорить. Но я отказался от этой затеи. Отвечал односложно. Вел себя небрежно, высокомерно, уходил от ответа, шантажировал – словом, делал так, как она сама меня научила. В конце концов я заставил ее попрощаться первой, повесить трубку и оставить меня в покое, понимая, что у нее на сердце камень. С тех пор не прошло и дня, чтобы я об этом не пожалел.

4

– Алло?

– Кто говорит?

– Папа, это я.

– Ты?

– А кто еще может звонить за счет адресата?

– Откуда я знаю. Хочешь поговорить с мамой?

– Нет, пап, с тобой.

– Ну, говори.

– Я просто так, хотелось тебя услышать. Давно не разговаривали. Ты мне ни разу не позвонил.

– Ты возвращаешься послезавтра, да?

– Ага… Просто я… Захотелось с тобой поболтать.

– Ну, давай поболтаем. Что тебя интересует?

Я никак не мог привыкнуть к тому, что после Седер Песах родители как будто поменялись ролями. Учитывая обстоятельства, оставалось решить, что хуже: смириться с тем, что моя похожая на сфинкса мать, забыв о многолетней скромности и сдержанности, пользовалась малейшим предлогом, чтобы подвергнуть меня телефонному допросу с пристрастием, или принять то, что мое доверенное лицо, товарищ по играм в долгие ночи моего детства, до сих пор не сподобился мне позвонить, хотя мне скоро возвращаться домой? Что хуже? Любопытство интроверта или равнодушие экстраверта?

Я решил позвонить в субботу вечером, надеясь застать его дома. Хитрость сработала лишь отчасти: на другом конце провода звучал его голос, сомнений не было, но в нем не было обычного тепла, не говоря уже о духе дружбы, товарищества, нежности… Он был непохож на себя, как будто до сих пор сердился и хотел меня наказать. За что? За то, что у меня не хватило смелости отказаться от того, от чего не отказываются? Хотел бы я увидеть его на моем месте.

– Как у вас там дела? – спросил я понуро.

– Пришла жара. Внезапно и, по-моему, слишком рано. Как в печке. Нечем дышать. А ведь это только июнь, чтоб его…

– Здесь тоже жарковато.

– Поверь, это не то же самое, – нетерпеливо перебил он. – Как раз только что рассказывали по телевизору.

– По телевизору?

– Да, сказали, что такого раннего лета не было пятьдесят лет. Похоже не на июнь, а на август. Представь себе: ночью я спал в машине с включенным кондиционером.

В первое мгновение я подумал, что не расслышал. Потом понял, почему он так себя вел: ему не терпелось сделать убойное заявление. Разве мои американские сказки, даже самые волшебные и красиво упакованные, могли тягаться с его бравадой? То, что он мне только что сказал, было настолько невероятным и сногсшибательным, что у меня не осталось слов. Не хватало фантазии представить, как ночью он берет подушку и уходит из супружеской спальни, чтобы укрыться в машине. Он решил меня наказать за то, что я поинтересовался, как дела в Риме? Вот какие у нас дела, мелкий негодяй, сующий нос не в свои дела: твой отец учится жить как бездомный, а мать не в силах его остановить.

Очевидно, без меня – а может, благодаря моему отсутствию – отношения между ними все накалялись. Оставшись вдвоем, они совсем слетели с тормозов. Разве могло быть иначе?

Какая еще жара! Какой еще кондиционер! Она его выставила за дверь. Или нет, он сам ушел. Так ли это важно? Главное, что мою жизнь отравляла мысль: еще два дня – и я опять окажусь в домашней тюрьме, во власти надзирателей-социопатов.

– Похоже, тебе там весело. – Он сказал это ехидно, словно пересказывая достоверные и неприятные слухи.

– Вполне, – осторожно согласился я.

– Знаешь, я и не подозревал, что ты настолько удобный человек.

Хотя в этом утверждении не было ничего оскорбительного, я не помнил, чтобы он когда-либо обращался ко мне с таким сарказмом. Меня огорчили не его слова, а скрытая за ними злоба. Горькое разочарование – это было на него непохоже и могло свергнуть его с пьедестала, по крайней мере в глазах самого верного сторонника.

– В каком смысле?

– Скажем так, я не в восторге от того, что ты проводишь время с этими людьми. Вот. Но мое мнение, конечно, никого не интересует.

– Меня интересует.

– Что скажешь о своих кузенах? Они такие, какими кажутся?

– То есть?

– Скажи мне ты: я видел их всего раз. И если тебе интересно знать мое мнение, они мне не слишком понравились. Даже совсем не понравились. Эта, как ее зовут? Франческа. Ты не замечал, сколько вокруг Франческ? Так вот, в общем, эта Франческа кажется какой-то пресной, бесцветной, твой покойный дед сказал бы: “как дохлая собака”. А парень – типичный сынок богатеньких родителей, капризный и наглый. В общем, надутый индюк.

Увидев их всего однажды, он составил себе ясное представление о моих кузенах: куда более четкое, чем сложилось у меня за десять дней вынужденной совместной жизни. Я снова почувствовал в его словах что-то не то: лихорадочное возбуждение, которого прежде не замечал.

И вновь меня задели не поверхностные оценки, которых я мог ожидать и с которыми был отчасти согласен, а то, как он это сказал. “Сынок богатеньких родителей”? “Надутый индюк”? Мой отец так не выражался.

Хотя в то время мое политическое сознание было еще слабее, чем сегодня (я двадцать лет не хожу на выборы), однако я не мог не понимать: мои родители – коммунисты. Полагаю, партийная принадлежность, далекая от ортодоксальной, была мне понятна, потому что это было единственное, что их объединяло, единственное, что в свое время подтолкнуло их друг к другу. Тем не менее ни у него, ни у нее это не выражалось в ожесточенной борьбе – надеюсь, я объясняю понятно. Стремление к прогрессу имело для них буквальный смысл, соответствовало их намерениям: они были готовы сражаться за правое дело, но никогда бы не выступили против чего-то, не причинили бы кому-то вреда. Вот почему мне было странно слышать от отца лозунги, которые могли с запалом скандировать мои пустоголовые соученички.

– Не говоря уже об этом пирате.

– О ком?

– О твоем любимом дядюшке. Скажем так: то, что мне про него рассказывали, не внушает доверия.

– Например?

– Неважно.

– Нет, расскажи!

Его не нужно было подстегивать. Ходят слухи, объяснил он, что наш князек тщательно выбирает своих клиентов, что он испытывает огромное удовольствие, вытаскивая из тюрем богатеньких мерзавцев: спекулянтов, коррумпированных чиновников и даже знаменитого преступника из высшего флорентийского общества, который убил свою жену.

Зачем пересказывать злобные слухи? А он не боялся, что я восприму это как попытку очернить того, кто – благодаря значительным средствам и безграничному очарованию – мог поспорить с отцом за мою любовь? Чего он добивался? Если он думал, что, усомнившись в честности моего благодетеля, я перестану ценить заботу, которую ко мне проявляли последние дни, он недооценивал мою способность быть объективным.

Впрочем, хотя я не стал ему говорить об этом, он совершил серьезный промах. И не со своим антагонистом, которому он приписал черты Мефистофеля, а со мной, своим сыном.

Хотя совместная жизнь с дядей Джанни открыла мне много возможностей, я куда меньше был склонен его идеализировать, чем хотелось бы самому дяде и чего опасался папа.

Честно скажу: я быстро к нему привязался, искренне полюбил, и не только из благодарности. Я уже упоминал о его заразительной joie de vivre[36].

Тем не менее в нем было что-то, что я не мог переварить, что-то в его поведении – высокомерие? надменность? – мне совсем не нравилось. Очевидно, уже в те годы я не доверял тем, кто слишком самоуверен.

Начнем с того, что дядя постоянно твердил: “Я хочу сказать”, – это выражение прекрасно отражало одно из свойств его личности. Впервые я столкнулся с человеком, которому в любой ситуации страшно хотелось отстоять собственную точку зрения. Каким огромным умом надо обладать, чтобы в нем хранились решения всех проблем, ответы на все коварные вопросы, объяснения всех противоречий? Дядя Джанни не разговаривал, а делал громогласные заявления; не выдвигал предположения, а выносил приговоры; не давал советы, а заклинал. Когда же он формулировал вопросы, их отличала тщательная риторическая выстроенность.

Был ли это побочный эффект успеха? Возможно, стоило взглянуть на это с обратной стороны и спросить себя: что, если дядина уверенность в собственной непогрешимости не следствие многочисленных триумфов, а их причина?

Что же до его излюбленных словечек, обилие выражений вроде “как я уже говорил” и “готов без устали повторять”, которые он произносил как с театральной сцены, свидетельствовали о том, что Джанни Сачердоти всерьез воспринимал собственные убеждения и ему было трудно усомниться в своей правоте. Хотя он постоянно воспевал преимущества диалога, чужие убеждения его не столько раздражали, сколько давали повод с воинственным видом изложить собственные взгляды. Даже когда Деметрио рассуждал о девушках, отец – о машинах, а мама – об алгебраических теоремах, я не сталкивался с такой обостренной потребностью выступить в роли всезнайки и уничтожить соперника. Какая еще кафедра уголовного права! Дядя должен был стать профессором прикладной болтологии.

“Я с тобой совершенно не согласен”, “прости, что говорю тебе об этом, но на сей раз ты серьезно заблуждаешься”, “я в жизни слышал много всякой чепухи, но это… ” С подобных преувеличений обычно начинались его обвинительные речи. Научившись красноречию на поле боя – в зале суда, в университетской аудитории, на пресс-конференциях, – он умел наносить удары и размазывать противника по стенке.

Последние полторы недели, поскольку достойных соперников не попадалось, роль тех, кто ничегошеньки не понимает, выпала нам. Даже я, несмотря на все старания ублажить дядю, попал в ловушку его страстной полемики.

Наутро после концерта в Blue Note он решительно заявил мне за завтраком, что, хотя и уважает увлечение подобной музыкой, сам никак не может его разделить. “Дорогой, это второсортная музыка”, приятная, выразительная, хорошо исполненная, в этом сомнений нет, но второсортная. “Ей никогда не сравниться с Листом, Малером, Чайковским… ”

Привычный к его предвзятому прозелитизму, я даже не попытался ответить и отступил задолго до начала битвы или, не дай бог, до ее перерождения во что-то другое. Но как не удивиться не столько голословности его утверждений, сколько безапелляционности, с которой он их оглашал? Словно вместо того чтобы спать сном праведника, он всю ночь проворочался в постели, придумывая, как бы сделать так, чтобы я подавился тостом. Зачем было критиковать мои музыкальные вкусы в присутствии остальных? Какое удовольствие в том, чтобы растоптать тихого и незаметного противника вроде меня? Но главное – зачем делать вид, будто ты с уважением относишься к моим восторженным чувствам, когда ты их, очевидно, ни во что не ставишь?

Впрочем, Франческе повезло еще меньше. Надо сказать, что в тот день и накануне вечером она долго испытывала наше терпение, как обычно явившись на meetingpoint[37] (как выражался дядя Джанни) с опозданием. Ухудшало положение то, что мы заказали столик в знаменитом стейк-хаусе, расположенном не очень-то близко. На сей раз гнев дяди Джанни граничил с бесстыдством: случайно или нет, но он тоже опоздал, однако, убедившись, что Франчески еще нет, вышел из себя. Когда же он вскоре увидел, как она появляется из лифта, дядя притворился, будто ожидает ее целую вечность, и устроил ей хорошенькую головомойку.

Ничего удивительного: винить во всем других было его любимым занятием. Учитывая его профессию, это было явное проявление диссоциации: как будто вдали от зала суда он наконец-то обретал свободу обвинять всех налево и направо.

Мы сели в такси, но дядя не успокаивался:

– Родная, можно узнать, зачем ты все время носишь эти уродливые очки?

– Как же мне быть, если я дальше своего носа не вижу? – Франческа попыталась разрядить обстановку.

– Верно, а как же контактные линзы?

– Дядя, я тебе объясняла: они мне мешают. Глаза начинают чесаться и слезиться. Настоящая пытка.

Эти слова – честное признание собственной слабости и бессилия – подарили ему возможность окончательно ее заклеймить.

В этом-то все и дело, заявил он, Франческа не умела терпеть. Она была вялой и ленивой. Жаль, что ему приходилось ей это говорить, но он поступал так ради ее же блага: девушка из приличной семьи, к тому же хорошенькая, остроумная, воспитанная, не имела права не следить за собой. Это было противоестественно. А ведь он предупреждал. Он говорил, что в ресторане строгий дресс-код. По крайней мере, мы с Леоне сделали над собой усилие, надели пиджак и галстук. А она? Что за вид? Даже если забыть про очки, хавер[38] в свободный день так не разгуливает.

– А твои волосы? Такие красивые. Зачем ты их собираешь? Словно монашка, ей-богу. Франческина, я хочу сказать: это делают не ради других, а ради самой себя. Помнишь герцога Виндзорского?

Франческа замотала головой, я следил за ее напряженным, осунувшимся лицом: она не представляла, о ком идет речь.

– Ну конечно. Ребята, вы и правда шайка неучей! Зачем читать столько книг, если потом… А Черчилля ты знаешь? А Де Гаспери? А Бен-Гуриона?

– Естественно, знаю, – пробормотала Франческа.

Будь я на ее месте, у меня бы слезы навернулись на глаза – от злости, от стыда, – а она как ни в чем не бывало!

Так вот, объяснил дядя Джанни с пафосом, которого подобный предмет не заслуживал, герцог Виндзорский каждый вечер, перед ужином, соблюдая вековые традиции, надевал килт и расхаживал вокруг накрытого стола, играя на волынке.

Он хоть понимает, насколько смешон приведенный им пример, спросил я себя? Судя по сияющим глазам, нет. В общем, лучше было привыкнуть к его примерчикам, особенно к этому. В дальнейшем он неоднократно, борясь с моей неряшливостью, вызывал призрак свергнутого монарха. Его восхищение этим франтом в юбке не ослабевало, несмотря ни на что, даже несмотря на слухи о том, что герцог был заядлым антисемитом. Учитывая, что дядя Джанни, по крайней мере на словах, больше всего ненавидел тех, кто боролся против евреев, было действительно странно наблюдать, как он умиляется экстравагантным привычкам королевского величества, хотя тот, позволь ему обстоятельства, без зазрения совести поужинал бы с Гитлером и Евой Браун. Сегодня я осознаю, что Джанни Сачердоти принадлежал к тем послевоенным евреям, для которых иудаизм не был чем-то серьезным, вопросом жизни и смерти – каковым он был в свое время для узника Треблинки и каковым оставался для ортодокса из района Меа-Шеарим. Для дяди, как и для многих евреев его поколения – нерелигиозных, секуляризировавшихся, ассимилировавшихся, мало ценящих традиции, – иудаизм был отличительным знаком, который демонстрировали в обществе, брендом, символом интеллектуального превосходства и нравственной цельности, но не чем-то настолько важным, чтобы не променять его на килт и волынку.

В общем, если оставить в стороне прочие соображения, я в очередной раз с сожалением заметил, что Джанни Сачердоти способен внезапно стать агрессивным. Используя таксономии юридического языка, можно сказать, что он нередко выходил за пределы законной самообороны.

Оставалось понять, почему состоявшийся, богатый, живущий в мире с собой человек вдруг испытывал острое желание пойти в контратаку. Откуда он чувствовал угрозу?

Возможно, чтобы ответить на такой сложный вопрос, нужно обратиться к антропологии – в данных обстоятельствах куда более надежной науке, чем психология. Так вот, в той части Рима, где жили и процветали Сачердоти, представление о мужественности не ушло далеко вперед по сравнению с тем, что думали их предки три тысячи лет назад. С колыбели им вкладывали в голову несложную мысль, что быть мужчиной означает всегда и во всем быть правым: на форуме, в баре, на колеснице, в автобусе, в светской беседе, в политическом диспуте, в постели с женщиной или с рабыней, на теннисном корте, во рву со львами. Чтобы оставаться на высоте столь обременительного идеала, нужно было безгранично верить в себя.

Дядя Джанни зримо доказал свое высокомерие в день, когда собрал нас в гостиничном номере (только племянников мужского пола) – обсудить подарок Франческе на день рождения.

Его сюит по размерам был как средняя двухкомнатная квартира, буфет ломился от закусок, ковер был бордовый, цвета крыжовника. Эркер выходил на парк – позолоченный первыми закатными лучами, он напоминал широкое футбольное поле в обрамлении огромных трибун. Но поразила меня не нарочитая элегантность, не безумная красота и даже не невероятный вид на город, – поразил наш фавн, принимавший нас в своем царстве. На нем была золотая цепочка со звездой Давида… и все.

– Знакомься, это Адам, – сказал мне Леоне с обычной дерзостью. – Как видишь, он еще не вкусил запретный плод.

– Кончай валять дурака и заходи.

Сколько голых мужчин я повидал на своем веку? Наверное, только отца, и то считаные секунды.

Из-за отсутствия опыта я был сражен эксгибиционизмом дяди Джанни, а также тем, насколько спокойно Леоне над ним потешался.

Теперь, когда я видел дядю в натуральном виде, до крайности примитивным, мне было проще понять и скудость его внутренней жизни, и богатство его гардероба; только отличный портной умел облагородить торс этого орангутана, загрубевшую от времени и от злоупотребления солнечными ваннами кожу. Живот с глубокими растяжками был надут, как баскетбольный мяч. Как мог столь мощный ствол держаться на тонких лодыжках и небольших ступнях – загадка. И раз уж мы заговорили об этом, надо признать, что коротенький член выглядел бледно на фоне крупных, как абрикосы, яиц.

– Я думал о браслете. Что скажете, подарим браслет? Девушкам они нравятся.

Задавая этот вопрос, дядя громко сливал содержимое мочевого пузыря в унитаз, демонстрируя морщинистую и бледную старческую задницу. Не дав нам времени на ответ, он залез в душ, повелев Леоне позвонить в room service[39]: ему требовался кофеин и большая бутылка Perrier.

Я вновь заметил что-то доисторическое в том, как дядя массировал грудь, тер под мышками, намыливал срам: все это сопровождалось глухим довольным похрюкиванием.

– А-а-а-ах, обожаю принимать душ. А ты, нет? Я бы встал под струю десять раз подряд. Для меня душ на третьем месте среди самых любимых занятий, после лыж и сисек разумеется.

Он так и сказал: “сиськи”. Я не удивился. Я уже заметил, что дядя Джанни, не склонный использовать бранные выражения и не любивший, когда другие ими злоупотребляли, в дружеской обстановке охотно опускался до сниженной лексики.

Когда он вышел из ванной, завернутый в махровое полотенце, в пахучем облаке одеколона и бороталька, я отметил сходство со статуей римского сенатора, которая произвела на меня сильное впечатление во время экскурсии в Капитолийские музеи.

Об этой мужественности я и говорю – гордой, фанфаронской, настолько неотесанной, что она вызывала симпатию.

Возможно, знай я, какие законы правили его миром – на сей раз я говорю не о еврейском мире, а о пересекающемся с ним буржуазном, секуляризированном мире, процветавшем в Клубах гребцов и в квартирах на последнем этаже с панорамным видом на набережную Тибра, – я бы проще отнесся к эксгибиционизму дяди Джанни. Впрочем, было заметно, что мои кузены привычны к этому миру, умеют от него защищаться.

Разве мог я не оценить то, как Франческа в такси выслушивала претенциозные отеческие наставления? Разве мог не восхититься ее стоицизмом? Дядя Джанни, как настоящий мерзавец, не пощадил ее, нажал на больную мозоль: элегантность и красота – минное поле, на котором, как логично было предположить, ее расцветающая женственность сталкивалась с неподражаемым образцом, который воплощала ее мать.

Трудно соревноваться со всяким родителем, а вы представьте себе Туллию Дель Монте – диву, которую одевал сам Капуччи. Да, должно быть, очень непросто каждый божий день играть роль избранной наследницы.

Генетика в общем и целом проявила к ней понимание, если не щедрость. Разрез глаз и фиалковые зрачки были просто изумительны. Глазной тик придавал особое очарование выраженному косоглазию. Требовался неслабый характер, чтобы прятать всю эту красоту за уродливыми очками. Было бы проще сдаться. Приспособиться. Уступить желанию походить на мать. Одеваться как ее копия – так, как выглядят на обложках все “дочки”. Но Франческа была не из тех, кто выбирает легкий путь. Выглядеть как хавер в свободный день должно было восприниматься как проявление характера; конечно, это была смешная, не превращавшаяся в непочтительную бравада, но, слава богу, в ней не было подчеркнутой мятежности, как у обожаемого старшего брата.

По крайней мере, в отношении Леоне отец не ошибся: в отличие от Франчески тот, казалось, прекрасно усвоил законы milieu[40]. Полагаю, до такой степени, что стал ими пользоваться без удержу, так, что это выглядело пародийно. Как и полагалось мужчине из рода Сачердоти, он повсюду искал врагов. Во время нашей первой встречи мне довелось узнать на собственной шкуре, что он любил едкие насмешки. Я ошибся, решив, что он относится так лишь к существам, которых считает биологически, интеллектуально и социально низшими – такими, как автор этих строк. Леоне не страшился никаких соперников. Напротив, чем взрослее и упрямее они были, тем больше он заводился. Насколько я знал, только отличные успехи в учебе спасали его от того, чтобы остаться на второй год, как можно было ожидать из-за постоянных замечаний за неподобающее поведение. Даже в аэропорту, по прилете в Нью-Йорк, он не придумал ничего лучше, как начать острить с офицером на пограничном контроле, – лишь благодаря своевременному вмешательству дяди Джанни – самому воплощению адвокатской дипломатичности – удалось избежать худшего.

После того инцидента прошло немногим более недели, теперь мы сидели в такси и направлялись в неблизко расположенный шикарный стейк-хаус. Настроение у всех было ниже плинтуса: дядя Джанни только что отчитал Франческу, она проглотила обиду, я же думал, насколько была бы прекраснее жизнь, если бы люди не испытывали дурацкой потребности унижать друг друга.

Нас уже ожидал взволнованный Литл Энджи: в руке drink, ковбойский галстук, туфли на шнурках. Он стал божиться, что отчаянно защищал наш столик от метрдотеля, но увы… ничего поделать было нельзя. Нам зарезервировали другой, но не стоит обманываться: вряд ли нас посадят до половины десятого. В общем, нам предстояло выбрать: развернуться или остаться и ждать.

Мы выбрали второй, более простой вариант.

Столпившись в тесном проходе у кассы, напротив бара, мы не отрывали глаз от посетителей. Мужчины в рубашках и галстуках в полоску и женщины на высоких каблуках, все как одна без чулок, хватались за бокалы так, как терпящие кораблекрушение хватаются за шлюпки. Я уже понял, что в этой огромной стране потребляют невероятное количество алкоголя. Оставалось определить, пьют ли столько потому, что до двадцати одного года это запрещено, или подобный запрет ввели как раз для того, чтобы воздвигнуть преграду непреодолимому и рано возникающему желанию набраться.

Наконец за нами пришел официант. Мы проследовали за блузой цвета лесной зелени к столику в центре внутреннего зала, над которым нависал кессонный потолок и который украшали бархатные портьеры. Дубовые стены, омытые нежным светом ламп в стиле ар-деко, и обитые красной кожей стулья создавали торжественную колониальную атмосферу.

Другой молодой официант поинтересовался у дяди Джанни и Литл Энджи, желают ли они something to drink[41]: первый воздержался, второй, уже не очень трезвый, заказал “Манхэттен”.

Так началось одно из самых роскошных пиршеств моей юности. Заявление Деметрио – “Отец рассказывал, что в нью-йоркских ресторанах все воняет задницей” – было опровергнуто. Не знаю, в каком сортире питался синьор Веларди, но точно не здесь, в стейк-хаусе, куда со времен Дороти Паркер ходило приличное нью-йоркское общество. Говядина была с хрустящей корочкой, розовая внутри, – обжаренные в сливочном масле нежные кусочки таяли сразу, как только попадали в рот, даже быстрее шпината со сливками и пюре из батата, с которыми их подавали. Моему счастью не было бы предела, если б официанты ежеминутно не являлись спросить, все ли в порядке, понравилось ли нам блюдо и не желаем ли мы чего-то еще. Но что поделать, это был один из тех ресторанов, где обслуживание чуть ли не важнее еды.

Обычно дядя Джанни заказывал последним (он сам так хотел, как будто опасаясь, что ему начнут подражать) и первым вычищал тарелку. Прожорливость говорила о том, что он еще на взводе. Отправив дело Франчески в архив, перестав сердиться из-за опоздания, он принялся терзать Литл Энджи, который, надо признать, не был способен оказать ему сопротивление.

– Прости, солнышко, но буду с тобой откровенен: твоя затея открыть очередной кабинет психоанализа…

– Это не кабинет психоанализа, дядя, не совсем.

– Ладно, называй как хочешь. Тем не менее ты собираешься лечить людям мозги и для этого соединить Будду, Фрейда и каббалу. По-моему, это дичайший бред.

Литл Энджи, который по-прежнему выражался на своеобразном эсперанто и которому алкоголь развязал язык, ударился в разглагольствования о “сердечном покое”. Он заявил, что это истинная цель, к которой должен стремиться всякий надеющийся стать счастливым человек.

– Окей, ну да, сердечный покой. Понимаю, о чем ты, – перебил его дядя Джанни, который, как многие словоохотливые ораторы, был нетерпеливым и нещедрым слушателем. – Но я по-прежнему не понимаю, как это связано с Буддой, Фрейдом и каббалой. Что тебе сказать? По-моему, это дичайшая мешанина, высосано из пальца.

Его слова произвели на племянника странный эффект. Он театрально замотал головой, словно его страшно обидели. Воображаю, что его огорчение вытекало не только из диалектического вызова, который бросил ему воинственный и недоброжелательный собеседник, но и из необходимости сказать что-то связное, переходя с одного языка на другой. Надо признать, что попытка объясниться заслуживала всяческой похвалы. Именно желание достичь “сердечного покоя” (он повторил это выражение раз шесть) объединяло буддизм, психоанализ и каббалу. Полученное образование, жизненный опыт и семейное происхождение убедили его, что из этих трех нравственных философий нужно взять самые мудрые мысли и соединить их, чтобы научить людей жить лучше.

После недели непростого сожительства с Литл Энджи мне стало ясно, что в его беспорядочной жизни ничего не соответствовало идеалу, который он силился нам описать. В общем, если он и стремился к “сердечному покою”, то явно шел не тем путем. Вряд ли надеющийся поймать дзен будет целый день набивать пузо всякой дрянью, посасывать пиво, обкуриваться травкой и глотать таблетки, как человек с больным сердцем. Например, единственный тур по городу, который подарил нам Литл Энджи, быстро закончился у старой березы в Центральной парке, под которой много лет назад он познакомился с ЛСД. В память об этом прекрасном дне на стволе до сих пор сохранилась надпись с датой и инициалами. Не распиши мне дядя Джанни во время полета во всех подробностях, насколько ужасна была жизнь бедного Анджелино с первого дня на земле, я бы не слишком сочувствовал его постоянным несчастьям. Но как было его не жалеть? В тридцать лет он уже стоял одной ногой в могиле. Впрочем, отказаться от всякой мечты о славе ради проекта, который, если верить дяде Джанни, был как минимум утопическим, казалось мне окончательным провалом. Если прибавить к этому далеко не прекрасное состояние его организма, подорванного разными излишествами и зависимостями, картина становилась еще мрачнее.

В этой связи позволю себе сделать небольшой шаг назад. Не стоит приписывать встречам с другими людьми пророческий смысл. Однако, рассказывая о Литл Энджи, не могу не подчеркнуть, что наш недолгий союз сложился за несколько недель до землетрясения, которое разделило мою жизнь надвое. Возможно, мы называем судьбой события, которых, если взглянуть на них спустя много лет, нельзя было избежать, но которые можно было и легко предвидеть. В такие мгновения понимаешь, что иначе и быть не могло. Полагаю, что симпатия, которую почти сразу, не прикладывая особых усилий, вызвал у меня Литл Энджи, объясняется тем, что я каким-то образом почувствовал: у нас общая судьба. Мы были уродами в семье, которая в лице своих более удачливых представителей заставила себя уважать. И если на нем лежал отпечаток убийства дедушки и бабушки и столь же бессмысленного самоубийства отца, я, как вскоре докажет мне жизнь, ничем ему не уступал.

Пока дядя Джанни терзал Литл Энджи, а тот снова тянулся к бокалу, за соседним столиком произошло нечто настолько неслыханное, что в зале воцарилась тишина.

Два молодых человека, белый и чернокожий, холеные и расфуфыренные, словно продавцы в бутике Ральфа Лорена, поворковав, продемонстрировали такой глубокий французский поцелуй, что эта сцена граничила с эксгибиционизмом.

Я выронил вилку. И засмеялся. Не с издевкой, отнюдь. Это было нервное, жалкое хихиканье провинциального паренька, каковым я и являлся. Для таких, как они, в моем лексиконе имелись только диалектные, пошлые, оскорбительные словечки. Это объясняет, почему в моем представлении подобными извращениями занимаются только тайком – в церковной ризнице, в грязном общественном туалете или в тюрьме строгого режима. Речь идет о предрассудках серьезного юноши, получившего крепкое прогрессивное воспитание. Даже не стану воображать, что бы сказал о подобной сцене один мой одноклассник.

При этом я находился не в компании гимназистов-гомофобов, а в Содоме, десятилетиями боровшемся за право местных жителей и приезжих на свободу самовыражения в соответствии с природными наклонностями каждого, руководствуясь собственными вкусами и не осуждая других. Впрочем, по первой реакции было очевидно, что тщательно отобранная нью-йоркская публика в вопросах секса и расы была ненамного толерантнее какого-нибудь Деметрио.

Дама с выбеленными волосами в полуобморочном состоянии призывала официантов вмешаться. Ее супруг – бугай в светло-голубом костюме – засвистел так, как не свистят на футбольных трибунах.

Конец этому балагану положил метрдотель. Сначала он велел невоспитанным молодым людям прекратить. Затем, понизив голос и четко произнося по слогам, приказал им убираться: now![42] Этого оказалось достаточно. Голубки раскланялись и, выполнив пируэт, улетели прочь под ликующие аплодисменты.

– Не знаю, как вас, а меня чуть не вырвало, – проворчал дядя Джанни, демонстративно отставляя тарелку. Я и раньше подмечал соответствие между его словами и жестами – видимо, в его адвокатском риторическом репертуаре это был беспроигрышный прием.

– Что же тут плохого, дядя? – жалобно пропел Литл Энджи пьяным голоском. – They love each other[43].

– Знаешь что, родной, поверь мне, эта отвратительная сцена не имеет к любви ни малейшего отношения. По крайней мере для меня.

– И что же для тебя любовь? – с вызовом спросил Леоне.

– То же, что и для всех порядочных людей.

– То есть?

– Ладно, не начинай. Ты прекрасно понял.

– Приведи пример! – не унимался племянник.

– Слушай, мальчик, уж не собираешься ли ты состязаться со мной в диалектике?

– Пример, только один пример, а потом я заткнусь.

– Что ж, посмотрим, – сказал дядя Джанни, пододвигая обратно тарелку и накладывая в нее пюре. – Я считаю порядочным всякого человека, который ведет себя адекватно и благоразумно. Да, что-то в этом роде. Доволен?

– Это не пример, а статья конституции. Вот, к примеру, он порядочный человек? – Леоне указал на меня. – А она? – Он погладил сестру по плечу.

– Думаю, да. Твоя сестра и твой кузен – те, кого я называю порядочными, – примирительно ответил Джанни. – На твой счет у меня есть сомнения.

– Как и у меня на твой счет.

– Леоне, не зарывайся! Я человек терпеливый, прошу тебя, остановись. Пора научиться держаться в границах дозволенного. Разговаривать со мной таким тоном – это из ряда вон. Понял? Я все-таки почти на полвека старше. Не забывай!

– Как же забыть, если ты постоянно об этом напоминаешь!

Только тогда я понял – точнее, увидел: несмотря на выразительную внешность, Леоне был просто мальчишкой. Взрослости ему придавал высокий рост – метр девяносто. Я заметил, что женщины сверлили его глазами, где бы мы ни были – в ресторане, в гостинице, на улице. Везде. Загипнотизированные ямочкой на подбородке и романтической бледностью, они всячески пытались привлечь его внимание. Тщетно. Леоне, поглощенный своими делами, от природы не похотливый, их просто не замечал.

Некоторое время я думал, что флирт его вообще не интересует, пока однажды ночью он не рассказал мне о замужней женщине, намного старше его, с которой он спал. Он признался, что впервые кому-то об этом поведал. Почему именно мне – чужаку, пустому месту? Наверное, как раз поэтому: вряд ли я бы стал распускать слухи. Или просто настал подходящий момент, одна из тех ночей, когда, освободившись от давления родителей, мы открываем преимущества независимости, раскрепощающую теплоту мужской дружбы. Слушать диски, катать косяки, заказывать пиццу, а тем временем болтать и болтать, смеяться и смеяться – не переставая, до самого рассвета, рассказывать небылицы, нести всякий вздор, а еще говорить о главном: минет – это круто, десять лучших песен всех времен, как Марадона останавливает мяч, будущее, о котором мы мечтаем и которое – недоступное пониманию, словно смертельный диагноз, – однажды застигнет нас врасплох.

Леоне дождался, пока Литл Энджи уснет, чтобы рассказать о тридцатидвухлетней преподавательнице словесности, которой платили за то, чтобы она учила его греческому, и которая, насколько я понял, бесплатно давала ему совсем другие уроки. Раньше со мной никто так об этом не говорил. Я жадно впитывал все. Наконец-то у меня появился заслуживающий доверия собеседник, который, рассуждая о плотской любви, опирался не на вычитанное из книг, а на достоверные данные, на свежие воспоминания. Не обычный хвастунишка, который на самом деле удовлетворял себя сам, а человек опытный и надежный. Впрочем, в тот вечер Леоне сам на себя не походил. Он не смеялся, не острил, не строил из себя невесть что. Он просил одного – чтобы к нему отнеслись серьезно. Больше всего он разволновался, когда начал перечислять то, что его бесило: необходимость скрываться, прежде всего. Затем – преследующий его жестокий образ мерзавца мужа, который каждую ночь требовал полагающуюся ему порцию семейного секса. Но больше всего его расстраивала возможная реакция родных: мамы, папы, дяди Джанни и даже, черт побери, сестры, – узнай они, что он спутался не с еврейкой. Мне это не кажется несправедливым и отвратительным? Что за глупость, что за предрассудки! Что за средневековая дикость! Так Леоне открыл мне свое сердце одной из наших изматывающих нью-йоркских ночей – убедительно и по-взрослому, пытаясь опереться на меня как на товарища.

Но сейчас, в очередной раз сцепившись с дядей Джанни, он опять стал тем, кем всегда был и кем, вероятно, еще долго останется, – мальчишкой. Развитым, отважным и даже дерзким, но все же мальчишкой, который все больше увязал в не сулящей ничего хорошего перебранке с многоопытным и ни перед чем не останавливающимся противником.

– Так в чем же проблема? – спросил Леоне с вызовом, словно занимая оборону.

– Именно в этом, мой мальчик: в том, что ты не видишь проблемы.

– А если бы они не были одного пола? К примеру, если бы это были муж и жена?

– Я бы счел их крайне невоспитанными.

– И всё?

– Этого недостаточно?

– Сначала тебя чуть не вырвало, а теперь ты просто осуждаешь?

– Что я должен тебе сказать? Что некоторые сцены не вызывают у меня отвращения? Что на их месте я не стал бы прятаться? Что, будь на то моя воля, я бы не отправил их всех на необитаемый остров? Ты слишком многого от меня хочешь. Потому что я бы сослал их всех на необитаемый остров, так и есть.

– Как нацисты, – еле слышно сказал Леоне. Некоторое время было непонятно, вопрос это или утверждение: в любом случае его слова повисли в воздухе, словно готовый взорваться горючий газ.

– Прости, что ты сказал? – Глаза дяди Джанни вспыхнули от возмущения. – Леоне, я попросил тебя повторить, что ты сказал.

– Как нацисты, – повторил тот. – Они ведь собирались отправлять таких на необитаемый остров, нет? Хотя чего я спрашиваю? Тебе это и самому прекрасно известно.

– Хочешь знать, что мне известно? Мне известно, что они этого не делали. На остров никого не отправили. Отправляли в места куда похуже, чем необитаемый остров. А еще известно, что в таких местах разумным и правильным выбором было не жить, а умереть и что выйти оттуда на своих двоих было практически невозможно. Что мне еще известно? Посмотрим. Мне известно, что затрагивать подобные темы, приводить такие непристойные примеры здесь, за этим столом, в завершение прекрасного ужина, к тому же в присутствии нашего Анджелино, твоей сестры, кузена и старенького дяди, который много чего повидал на своем веку, в высшей степени нетактично и не делает тебе чести. Как видишь, мне много что известно, включая то, что меня больше всего огорчает: ты меня очень разочаровал.

Вспышки гнева у дяди Джанни никак не влияли на его красноречие – напротив, он становился еще заносчивее. В отличие от других обострение конфликта делало его лишь хладнокровнее и словоохотливее. Как мне предстояло убедиться за долгие годы, в подобных случаях он проявлял упорство и несгибаемость. Подведший его помощник, назойливый дипломник или норовистый клиент – кто бы ни портил ему жизнь, дядя обращался с такими людьми одинаково: обрушивал на них гору неопровержимых сведений, которыми он щеголял, стремясь уничтожить соперника.

Неслучайно его юный собеседник, несмотря на самоуверенность, не держал удар – об этом свидетельствовали пошедшие красными пятнами щеки и капли слюны на губах.

Втянуть в спор Литл Энджи (в качестве свидетеля обвинения), оживить призраков депортированных бабушки и дедушки и самоубийцы-отца было ударом ниже пояса – естественно, результативным. Чему удивляться? В подобных прениях дядя Джанни достиг совершенства, за это ему и платили баснословные гонорары. Повернуть все в свою пользу было его фирменным приемом. Он грубо воспользовался анафорой, чтобы изменить расстановку сил и превратить обвинителя в обвиняемого. Теперь Леоне предстояло сгорать от стыда на скамье подсудимых, теперь он стал расистом, сорвавшимся с тормозов бессовестным болтуном.

Что за странные люди! Они любили ходить в рестораны, придавали еде огромное значение, не просто ее проглатывали, а с видом профессионалов оценивали каждое блюдо, словно на кулинарном конкурсе, – а усевшись за стол, не упускали случая яростно поспорить о жизни, размазывая друг друга по стенке.

Вряд ли дядя Джанни имел это в виду, когда во время нашей первой встречи, указав на накрытый обеденный стол, прошептал: “Вот что значит быть евреем”. Тогда, будучи неготовым, под впечатлением от увиденного – mise en place[44], горящие свечи, – я понял его слова буквально. Однако, возвращаясь к ним после целой недели совместных обедов и ужинов, я понял, что тогда не придал им должного значения, недооценил неразрывную связь между экономическим процветанием, гастрономией и многословием. Мне даже стало казаться, что мамина осмотрительность в том, что касалось денег, еды и слов, в очередной раз отражала желание дистанцироваться от среды, где она выросла.

Чего я не понимал, так это поведения Леоне. Зачем ввязываться в бесплодную полемику, в которой его неминуемо ожидало поражение?

Не знай я об учительнице, с которой он спал, учитывая его равнодушие к толпам женщин, которые пожирали его глазами, я бы мог принять его гневное выступление в пользу гомосексуалов за желание защитить своих. После ночных признаний было ясно, что его вывела из себя не дискриминация, которой подверглись неосторожные голубки за соседним столиком, а тысячелетняя (хочется сказать, существующая с библейских времен) традиция, которая запрещала ему, Леоне Сачердоти, свободно любить женщину другого вероисповедания.

– А если бы гомиком был я? Что бы ты сделал? Тоже отправил бы на необитаемый остров?

Я только что положил в рот первый кусочек чизкейка – волнение улеглось, в наполненном состоятельными посетителями зале ресторана вновь царила безмятежность; Франческа улыбнулась мне, давая понять выразительным взглядом из-под очков, что не стоит обращать внимания на эту стычку: в ее доме мужчины всегда бурно спорят, – как вдруг Леоне, решив поставить все на кон, сделал последний, возмутительный выпад.

Время опять словно бы остановилось, исчезло; чизкейк перестал мне нравиться, я перестал его жевать; зал вновь погрузился в загадочный, трепещущий полумрак. Хотя никто из нас не осмеливался взглянуть в лицо дяде Джанни, мы не сомневались, что его ответ – согласно третьему закону динамики – будет наделен той же разрушительной силой, что и провокация, которую позволил себе племянник.

Мы ошибались: дядя Джанни нанес еще более жестокий удар.

– Господь Бог дал тебе член, чтобы ты не подставлял собственную задницу, а кончал в чужую!

Game, set, match[45].

Словом, я много чего мог рассказать, чтобы подтвердить резкие высказывания отца, его подозрения и предрассудки, подлить масла в огонь его мелочной враждебности.

Я этого не сделал. В очередной раз, как и с мамой, но из совсем иных моральных соображений, я не раскрыл рта.

Где-нибудь в расщелинах ада есть круг, где томятся уклоняющиеся от ответа дети: пропахшее серой место пытки, где ватаги неблагодарных сопляков искупают вину, заключающуюся в том, что на настойчивые расспросы родителей они слишком часто отвечали скомканно и холодно.

Годами я был жертвой заговора молчания, а теперь платил родителям той же монетой. Возмездием за то, что они упорно скрывали от меня все подробности: свое происхождение, воспоминания, чувства, обиды, – было лицемерие их сына, куда более коварное и малодушное, чем их собственное.

5

После трех с половиной часов пути мы наконец-то добрались до пляжа, о котором дядя столько дней рассказывал сказки. Погода не сулила ничего хорошего, мое настроение – тоже. Полоска песка, тянувшаяся внизу, вдоль Куперс-Бич, под тяжелым небом, напоминавшим свинцовую плиту, была мертвенно-бежевого, кладбищенского цвета. Солоновато-горький запах – водорослей, вьющихся растений, свежей краски – набегал горячими волнами и щекотал ноздри. Возможно, из-за неподходящей погоды или потому что день был будничный, здесь прохлаждались в основном люди в возрасте.

Франческа вовремя отвертелась, пожаловавшись за завтраком на легкое недомогание: мол, ей очень жаль, но лучше она побережется, посидит в отеле; Литл Энджи, у которого тем утром отчего-то пропал аппетит, выбросил белый флаг немного позже, в машине, – в наказание его невежливо высадили у станции метро в паре кварталов от дома.

Дядя Джанни спросил, почему я не раздеваюсь. Сам он не заставил себя ждать: пока нам устанавливали зонт, дядя стремительно, словно спортсмен, избавился от рубашки поло, бермудов и тряпичных туфель, оставшись в плавках с гавайским рисунком. С тем же нетерпением он ринулся навстречу первой набегавшей волне. Поплавал, притрусил обратно и растянулся на циновке в нескольких сантиметрах от лежака, на котором мерз я.

Рядом с другими купающимися – в основном его сверстниками в элегантных шортах и соломенных шляпах – дядя Джанни выглядел аборигеном. Ничто в нем не напоминало цивилизованного господина, который пятнадцать минут назад отвалил служащему в моряцком костюме полсотни баксов за возможность оставить машину на парковке одного из самых эксклюзивных пляжей Восточного побережья.

– Ты чего не в плавках?

– У меня их нет.

– Что значит “нет”?

– В Риме забыл.

– А голову ты в Риме не забыл? Прости, почему ты мне не сказал? Мы бы купили новые.

– Не волнуйся, мне и так хорошо.

– Ты что, мормон или социопат?

– Дядя, мне правда хорошо.

Я врал. Мне было вовсе не хорошо. Я еще не пришел в себя после разговора с отцом, устал от долгой поездки в машине, мне не верилось, что десять дней пролетели так быстро. Я завидовал Франческе, которой хватило смелости смыться, и симулянту Литл Энджи с его выдуманным головокружением. Мысль о том, что жалкий остаток каникул я проведу на пляже (неважно на каком), вызывала у меня злость, которая была еще сильнее оттого, что я не мог ее выплеснуть.

Словом, я не горел желанием выслушивать очередную отеческую нотацию. Не хотел, чтобы до меня докапывались, разбирали по косточкам, оценивали. Казалось, дядя Джанни только и умеет, что растолковывать людям, кто они такие, и советовать, как стать другими – желательно похожими на него. Так вот, мне это порядком надоело. Я мечтал до обеда полежать неподвижно, в тишине. План на ближайшие часы состоял в том, чтобы говорить как можно меньше и главное – не обгореть.

Тут-то и появился Леоне в гидрокостюме, под мышкой – доска для серфинга.

– Ты умеешь серфить? – удивился я.

– Он умеет себя калечить, – с издевкой сказал дядя Джанни. – А еще – сделать так, чтобы меня хватил инфаркт. Именно это и произойдет, если он залезет на эту штуковину.

– Я два года подряд завоевывал золотую медаль на региональном чемпионате по виндсерфингу, – похвалился племянник.

– Серф – это другое. Да и спасатель сказал, что сегодня неподходящая погода для таких выкрутасов.

Не отвечая, решив одновременно бросить вызов дяде, капризным волнам и потемневшему горизонту, Леоне с обычной дерзостью направился навстречу судьбе.

– Ну так что ты имеешь против плавок? – спросил дядя Джанни, растягиваясь на циновке.

Я объяснил, что мгновенно сгораю.

– А на солнцезащитный крем у тебя аллергия?

Заводить песню о патологической стыдливости и брезгливости казалось мне не лучшим решением. Поэтому, последовав примеру Леоне, вместо ответа я лишь улыбнулся.

– Знаешь, что я заметил? – не унимался дядя. Приподнявшись, он возился с трубкой и потертой кожаной табакеркой.

– Что?

– Ты всегда боишься.

– Боюсь?

– Да-да, боишься.

На этот раз я не мог не уточнить, что он имеет в виду.

– Мальчик мой, ты всегда начеку, настороже. Само по себе это неплохо. Напротив. Это признак зрелости. Ты все обдумываешь, у тебя есть голова на плечах. Однако – прости, если я обращаю на это внимание, – ты никогда не отпускаешь вожжи. Слишком обеспокоен реакцией окружающих. Словно пытаешься защитить их от них самих. Так вот, знай, что другие не мучаются подобными угрызениями совести. Не задумываются, как себя вести, чтобы не причинить тебе вреда: они делают то, что хорошо для них самих. И ты должен вести себя так же. Серьезно. Грех не наслаждаться жизнью в твоем возрасте. Я хочу сказать: нельзя все контролировать. У кого ты этому научился? Гвидо был не таким. Наоборот. От матери? Вряд ли. Она на редкость упертая.

Ну вот, подумал я. Опять виноват отец. Это он воспитал меня трусом. Хотя наши дипломатические отношения были как никогда напряженными, мне было жаль оставлять без ответа обидные намеки на человека, которого я по-прежнему считал образцом для подражания. Но как дать дяде достойный отпор?

– Надеюсь, что завтра, когда каникулы кончатся, ты опять не исчезнешь с радаров, – неожиданно сказал он.

Это не прозвучало как упрек – скорее как пожелание, в котором было заложено сожаление, что ему не суждено сбыться. Зная дядю, надо признать: он выразился очень мягко. В одном уголке рта у него была зажата трубка, из другого нервно вылетали облачка дыма.

– Должен признаться, – продолжал он, – я думал, что после Песах ты объявишься. Я на это рассчитывал. Вроде тебе понравилось. Я надеялся, что ты позвонишь. Навестишь меня. Я, как влюбленный, не отходил от телефона. А ты оказался неумолим. Ты, мальчик мой, этого еще не знаешь, но в душе ты настоящий Дон Жуан.

Он издевался? Судя по его взгляду, скорее всего. Но это было неважно. Я уже усвоил, что у Сачердоти так принято: бросать серьезные обвинения с улыбкой на устах. Говорить правду под видом шутки. Или нет, ровно наоборот. Я еще не разобрался.

– Хочешь, чтобы я тебе объяснил? – продолжал он, переворачиваясь на живот. – Вряд ли стоит, но не могу удержаться. Я даже доволен, что Кьяра не поехала. Бедная девочка – глуповатая, совсем незрелая, но она просто прелесть. Благодаря ее отказу я предложил эту безумную идею твоей маме. Не думай, что переговоры прошли легко. Она человек непростой. Мы с ней долго торговались. Хотя я ведь не в колонию для малолетних преступников тебя забирал. Просто мне очень хотелось с тобой познакомиться. Уверяю, ты не разочаровал ни меня, ни своих кузенов. Я хочу сказать: это не экзамен. Ни в коей мере. Но ты нас приятно удивил. Позавчера вечером, когда ты отправился спать, а мы остались в холле поболтать, твоя кузина пела тебе хвалебную песнь. Слышал бы ты ее. Она считает, что ты не такой, как все. Что ты настоящий гений. Что ты умеешь слушать, не тщеславен, отзывчив. Она права. Но повторяю: не надо перегибать палку. Иначе, не желая мешать другим, ты не воспользуешься открытыми перед тобой невероятными возможностями. И это будет досадно. У тебя, мой мальчик, слишком нежное сердце. Поэтому я надеюсь, что, вернувшись в Рим, ты не пропадешь из моего поля зрения, как в тот раз. Не позволишь глупой щепетильности сбить тебя с пути. Используй меня. Используй этого эксцентричного богатого старого холостяка.

Как все, кто не привык быть в центре внимания, я не знал, что и подумать. С одной стороны (к чему отрицать?), меня переполняло тщеславие, с другой – мне хотелось раствориться в воздухе, как дым его трубки, и улететь далеко-далеко – к побережью Канады или даже в Гренландию.

– Да, я трусишка, – сказал я, пытаясь справиться с неловкостью.

– Вот видишь? У тебя есть самоирония. Но, шутки в сторону, я же не обзывал тебя трусом. Ты осторожен. Вот и все. Не хватало только, чтобы ты вел себя как этот злодей. Гляди, он себе сейчас шею свернет.

– Да ладно, у него неплохо выходит, – сказал я ехидно.

Открывавшееся нам зрелище можно было назвать борьбой человека с океаном. И, в лучших традициях, Природа одерживала верх. Леоне до сих пор не сумел забраться на доску – будь она с парусом, а море поспокойнее, все бы давно получилось. К тому же ему не удавалось прорваться через ближайшую темную стену волн, которые из-за ветра становились все круче и рокотали все громче.

Точку в их споре поставила молния, которая озарила небо и за которой последовало угрожающее ворчание, а затем страшный грохот.

Мы укрылись в ресторане на пляже. Как раз успели занять столик и любовались штормом из-за надежно защищавшей нас застекленной стены, расстелив на коленях льняные салфетки и наслаждаясь горячим крем-супом с моллюсками.

Когда после обеда мы сели в машину, дождь уже прошел. Увы, летний ливень не принес прохладу, дышать стало еще тяжелее. Припарковались мы неблизко от дома, дальше пошли пешком, изнывая от влажности. Дядя Джанни нас проводил: одержимый желанием все держать под контролем, он решил проследить, как мы соберем чемоданы. Лично он, по его словам, владел этим искусством в совершенстве. Мы позвонили в домофон: тишина. Хорошо, что Литл Энджи выдал нам запасные ключи.

– Ну что за балаган! Я же ему говорил! – посетовал дядя Джанни, входя в квартиру. – Ребята, я же просил помочь Анджелино убраться.

Дверь в спальню была закрыта, а мне срочно понадобилось в туалет. Постучал – тишина. Вошел. Литл Энджи лежал на постели, по-прежнему одетый для поездки на море, словно последние семь часов своей бессмысленной жизни провел на пляже. Воняло горячим пивом, марихуаной, грязными носками.

– Не человек, а тридцать три несчастья, – вздохнул дядя Джанни. – Ну-ка, разбуди его.

Я положил руку на плечо Литл Энджи и слегка потряс – увы, тот не подавал признаков жизни.

Дядя Джанни тоже попробовал его разбудить. Ноль реакции. Поднес палец к его ноздрям.

– Дышит.

Набирая номер неотложки, дядя сказал Леоне спуститься на улицу и ждать врачей, мне же он велел продолжать трясти Литл Энджи: нужно было привести его в чувство. С тем же уверенным видом многоопытного человека (в конце концов, он был знаменитым адвокатом по уголовным делам) дядя принялся осматривать грязную дыру. Проверил все блистерные упаковки с лекарствами. Вылил содержимое полупустых железных банок в раковину. На всякий случай выкинул в унитаз найденную в ящике марихуану. Все это время он ругался:

– Вот идиот! Разве можно быть таким идиотом! Я ему покажу Будду!

Через четверть часа ворвались три фельдшера разного цвета кожи в сопровождении Леоне, затем все отправились в больницу. Кроме меня: меня послали в отель рассказать обо всем Франческе. Прежде чем расстаться со мной, дядя Джанни строго-настрого приказал ждать его в отеле и никуда не ходить. Как только получится, он нам позвонит. Договорились?

Мгновение спустя я уже был в метро – в это время, в самый час пик, лучше было туда не спускаться.

А вдруг Литл Энджи умер? Разве подобный вопрос не должен был повергнуть меня в ужас? Тогда почему же мне было все равно? Куда подевался сопляк, с раннего детства одержимый мыслями о смерти? Где его хваленое доброе сердце? Куда исчезла привязанность к Литл Энджи? Никаких высоких чувств, никакой жалости, мне только дико хотелось поссать. Наверное, именно тогда я открыл, что смерть не столь уж многих людей способна нас потрясти. Впрочем, чем бы ни кончилось дело, с завтрашнего дня я его уже никогда не увижу. Зачем переживать?

Дядя Джанни обещал, что в последний вечер мы пойдем в “Устричный бар”. Единственное, о чем я сожалел, – о коктейле из креветок и лобстера, который мне посулили и о котором, видимо, следовало забыть. Вот облом. Я проклинал ненасытного Литл Энджи, злоупотреблявшего веществами, которые, вероятно, и довели его до подобного состояния.

С другой стороны, в кои-то веки я не находил причин упрекать себя в бесчувственности. Они, Сачердоти, сами открыли мне радости гедонизма, от которых я теперь не мог отказаться, тем паче долго их предвкушая. Дядя Джанни вырвал меня из душного родительского мирка и увез в страну, где стремление к земному счастью является конституциональным правом.

По крайней мере, – утешал я себя, выбираясь на свет из катакомб подземки в нескольких кварталах от отеля, – проведу время с Франческой.

Она действительно назвала меня гением? Или дядя ловко исказил ее мысль? Как же трудно пробираться сквозь гиперболы дяди Джанни, расшифровывать их.

Надо признать, до сих пор ни одна девушка не относилась ко мне со столь искренней симпатией. В любом случае я не вполне понимал, какого рода интерес она ко мне испытывала. С другой стороны, у меня не было оснований сомневаться в силе ее чувств. В первые дни, заметив, что за завтраком она старается сесть рядом со мной, не упускает случая ко мне обратиться, я решил было, что она издевается. Подобные подозрения опирались на опыт. Мои одноклассницы часто так прикалывались: выбирали очередного нелепого простофилю, делали вид, что он им интересен, а когда он втюривался, оставляли его ни с чем, на потеху толпе и терзающим несчастную жертву демонам. Хоть я и был недоверчивым, подобное объяснение я все-таки исключал. И не потому, что в глубине души не боялся оказаться потенциальной жертвой злых шуток, а потому, что твердо знал: Франческа не такая.

Впрочем, я не питал иллюзий. Напротив, патологическая неспособность к самообману подталкивала рассматривать чувства Франчески как проявление любопытства с немалой долей снисходительности – это типично для богатых и умных женщин с причудами. Вероятно, я был чем-то не слишком значимым, но необычным, что привлекало ее внимание. Новой игрушкой, с которой можно было вдоволь наиграться. Ей явно нравилось со мной разговаривать, она этого не скрывала, и реши я разыграть свою партию… Реши я разыграть свою партию, то что!

В этом месте тропа моих мыслей неожиданно обрывалась, передо мной вырастал густой лес сомнений: не имея оснований сомневаться в ее искренней симпатии ко мне, я вынужден был спросить себя, что же я чувствую к ней, и, не ходя вокруг да около, решить, достойна ли Франческа Сачердоти моего внимания и в какой степени.

Школьная жизнь научила, что дела сердечные, даже самые искренние чувства, подчиняются суровым законам репутации. Ты можешь быть самой соблазнительной девчонкой в школе, но, если по какой-то причине этот факт не является общепризнанным, никто не обратит на тебя внимания и не воспримет всерьез.

К слову, это объясняло, почему я провел последние два триместра, вздыхая по Софии Каэтани, с которой ни разу не обмолвился и словом и которая, несмотря на почти ангельскую красоту, поначалу не произвела на меня особого впечатления. Постепенно и неизбежно преображавшая ее слава подействовала и на меня. Я даже решил, что на свете нет никого милее. Только совершенно невероятное создание могло подтолкнуть такого сосунка, как я – равнодушного к политике, не имевшего ясных идеалов, – выйти на демонстрацию против гнусных преступлений Израиля в отношении храброго народа Палестины.

– Знаешь, что я бы с ней сделал? – сказал Деметрио во время сидячей забастовки против израильского премьера Ицхака Шамира, проходившей прямо перед нашей школой.

Я знал, кого он имеет в виду: стоявшую на трибуне блондинку, которая, размахивая палестинским флагом, заводила толпу.

– Что? – спросил я, надеясь услышать весьма непристойный ответ.

– Я бы кончил ей прямо в лицо. По-моему, она из тех, кому такие игры нравятся.

– Те – это кто?

– Принцесса-пассионария, адская смесь.

А Франческа? Что бы сказал мой приятель о такой, как Франческа Сачердоти? Что бы он с ней сделал? Достойна она была попасть в одну из его мерзких порнографических фантазий или лучше было запереть ее в наказание в какой-нибудь убогой каморке?

В этом-то и было дело. Жаль, что нельзя было рассчитывать на Франческу. Порой она казалась красавицей, но чаще нет. Считать вслед за дядей Джанни, что во всем виноваты уродливые очки, превращавшие привлекательную девушку в невидимку, было некоторым упрощением и к тому же превращало яркую по характеру Франческу в пластмассовую куклу. Как не разделять раздражение дяди Джанни тем, что племянница за собой не ухаживает? На самом деле, казалось, будто Франческа старается скрыть все, что в ней было красивого, и показать то, что стоило затенить. Ее небрежность не имела ничего общего с небрежностью Софии Каэтани. Если у первой это было следствием равнодушия, у второй это был осознанный и действенный стилистический выбор.

И, поскольку сопровождавшие рукоблудство мечты были единственным пространством, где я давал волю фантазии, в последние дни я подверг Франческу суровым испытаниям. Результаты эксперимента оказались противоречивыми и даже разочаровывающими. Думая о ней так, как я неоднократно думал о ее матери и все чаще – о Софии Каэтани, я испытывал неловкость и угрызения совести. Словно заложенный в наших отношениях инцест не возбуждал, а, наоборот, останавливал. Или нерешенный вопрос с репутацией Франчески не позволял моей фантазии разгуляться.

Так почему же, когда она сидела рядом, когда о чем-то спрашивала, я чувствовал приятную щекотку? Во всем виновато тщеславие или в меня проникло нечто загадочное?

Меня покорили не отдельные, пусть и привлекательные черты – выразительные глаза, ровные зубки, осиная талия, пышное декольте, а свет, который, сама того не ведая, излучала Франческа, переливчатое сияние, которое рождали ее человеческие качества и которое подкреплялось чем-то столь же неуловимым: сочетанием ласковых манер и запаха кожи – одновременно резкого и ванильного, ароматного, как только что вытащенное из духовки печенье.

Почему до меня только сейчас дошло, что испортившее день на пляже кислое настроение было обусловлено отсутствием девушки, которая вызывала у меня смутные чувства и противоречивые впечатления? Кузины, которую я, возможно, вовсе не хотел увидеть в купальном костюме?

Я попросил служащую на ресепшн позвонить “мисс Сачердоти”. Франческа ответила после третьего звонка.

– Как, вы уже здесь? Мы же договаривались на девять?

Коротко рассказав о случившемся, я почувствовал, что она встревожена. Тогда я принялся ее успокаивать: не имея надежных доводов, выдал пару расплывчатых пожеланий. Нет, бежать к ним не нужно. Дядя Джанни велел ждать в отеле. Пусть не торопится, я найду, как убить время.

– Слушай, почему бы тебе не подняться? У них не холл, а морозилка. Я как раз собиралась что-нибудь заказать. Со вчерашнего вечера ничего не ела.

Я обнаружил ее в коридоре у двери более или менее в том же виде, что и за завтраком: белое поло, темно-синие бермуды. Босая, лохматая, на носу треклятые очки. Зато волосы, не собранные в ненавистный дяде Джанни пучок, мягко спадали на плечи.

И вновь я еле выдержал допрос с пристрастием, которому она подвергла меня в коридоре.

– Значит, с ним ничего страшного? Ты уверен?

Уверен я не был, но предполагал.

– Бедняжка. У него такая депрессия.

– Ты даже не представляешь, что у него был за видок.

Вернувшись в номер, Франческа сняла очки и протерла их краешком простыни; потом уселась на кровать, прислонилась к спинке и продемонстрировала, что глазной тик может быть весьма загадочным и волнующим.

– Черт, что же это такое… – вздохнула она.

– Я уверен, он будет в порядке.

– Подождешь минутку? – попросила Франческа.

– Конечно.

Она схватила с тумбочки толстенную книгу и уткнулась в нее, как священник в требник. Было ясно, что она провела так весь день, в компании с этим кирпичом. Я не удивился: валявшийся на полу рядом с мокасинами рюкзак походил не на ручную кладь, а на передвижную библиотеку.

– Прости, – сказал она. – Если не дочитаю главу, буду нервничать. Осталось три или четыре странички.

В номере царил хаос. Он был меньше, чем номер дяди Джанни, и, хотя располагался парой этажей ниже, отсюда открывался тот же изумительный вид: зелень Центрального парка в окружении шпилей остроконечных зданий, сиявших в огнях летнего заката. Однако я лишь мельком взглянул на великолепное зрелище. Сидя в кресле бержер перед кроватью, твердо уверенный в том, что мое любопытство является односторонним, я не отрывал глаз от читательницы, от которой, в свою очередь, исходил приглушенный свет, как на полотнах фламандцев: острые коленки слегка подрагивали, а губы шептали, выводя забавную кантилену. Франческа была настолько худой и костлявой, как будто еще не успела вырасти и окрепнуть.

– Готово, – сказала она, откладывая книгу на тумбочку с детской кротостью.

– Почему не читаешь про себя?

– Действительно, почему? – повторила она, потягиваясь. – Что тебе сказать? Мне нравится звук. Это как напевать себе колыбельную. Видно, что я дочь драматической актрисы.

Ее слова меня удивили. В отличие от брата Франческа редко упоминала о матери. По крайней мере, я такого не помнил. Впрочем, чем ближе я с ней знакомился, тем больше замечал, что она похожа на мать. Не внешне – их сближало нечто неуловимое, особенное. Настроение, поза, манера себя вести.

– Ты правда не можешь прерваться на середине главы? Это форма невроза.

– Потрясающая книга, – сказала Франческа с воодушевлением. Вновь схватив том, она принялась его листать, держа нежно, словно любимую мягкую игрушку или домашнего питомца. – Ты знаешь Джордж Элиот?

– А должен?

– Имя мужское, но это женщина. Это ее последняя книга – “Даниэль Деронда”. Тебя не восхищают романы, в которых героиня уже на второй странице теряет все свое состояние, а герой только в конце понимает, что он не тот, кем себя считал?

Что это, укол ревности? К писательнице, которая выдавала себя за мужчину? Ну да, я не только понятия не имел, кто такая Джордж Элиот, но и не собирался узнавать. Отчего же мне было обидно, что эта странная и прелестная девушка относится к ней с поклонением? Возможно, потому что, раз я всегда считал чтение занятием для лузеров, я никогда не задумывался о взаимной зависимости между теми, кто пишет книги, и теми, кто их читает, насколько это восхитительно для тех и других.

– Знаешь, кого мне напоминает эта книга?

– Кого?

– Тебя.

– Меня?

– Ага, тебя.

– И чем? Уж пожалуйста, объясни.

– Ну не знаю… В ней полно драм, взлетов, катастроф и таинственных полуевреев…

Меня больше не удивляла утонченность Франчески. Это было одно из проявлений ее эксцентричности, обусловленное невероятной начитанностью. Что же до прочего – значение слов, содержание нашего разговора, – все было настолько смутным и непонятным, что я решил остановиться и не задавать больше вопросов, возложив на Франческу бремя сменить тему.

– Ну так как? Что-нибудь заказать? Да, я знаю, нужно дождаться остальных, но, по-моему… Я тебе говорила, что не ела со вчерашнего дня. Будешь club sandwich! Здесь они просто объедение. Подают с жареной картошкой и луковыми кольцами.

– С удовольствием.

– И кока-колу…

– А как же!

– Хочешь принять душ?

Предложение было (или, по крайней мере, казалось) неуместным, колким, немного обидным. С одной стороны, я воспринял его как намек на то, что у меня с гигиеной не все в порядке, с другой – это походило на проявление близости между взрослыми людьми, если не любовниками или супругами, то по крайней мере товарищами, поэтому мне было ужасно неловко. Как ни крути, мы оставались мужчиной и женщиной, сидящими в пышном гостиничном номере за тысячи километров от людей, которые имели право нас порицать.

– Я серьезно, – сказала она, набирая room-service. – Если хочешь, возьми халат. Он еще не распакован. Ненавижу халаты.

Пока она отдавала по телефону указания на мелодичном безукоризненном английском, я гадал, чем перед ней провинились халаты.

Стены ванной были из разноцветного мрамора, с преобладанием розового и песочного, под зеркалом растянулись две парных раковины, просторная душевая кабина отдельно от ванны – еще одни патрицианские покои, где я был бы не прочь жить и умереть. Впечатление портил запах – точнее, вонь канализации и тухлятины, которая, судя по всему, вполне демократично присутствовала во всех уборных Манхэттена.

Зато каждый предмет волшебно и откровенно рассказывал о личной жизни юной девушки. Ничего непристойного, ни в коем случае, но чувствовалось, что это личное пространство, куда другим вход заказан, поэтому меня охватило волнение: похудевший за десять дней тюбик зубной пасты, коробочка для контактных линз, флакончик одеколона, крем Nivea, целое семейство расчесок и щеток. Загнутый буквой “с” волос, эта драгоценная реликвия, замер, отчаянно цепляясь за решетку слива.

Я охотно разделся. И еще с большей охотой залез под душ и наконец-то опорожнил мочевой пузырь.

Впрочем, единственным моим желанием было слить до конца горячую воду – лишь бы отомстить за холодный душ, который я принимал последние десять дней, за проведенное на пляже невеселое утро, за дурацкие проповеди дяди Джанни, за отвратительный запах смерти в спальне Литл Энджи. К сожалению, жажда возмездия оказалась слабовата для неиссякаемых водных ресурсов шикарного манхэттенского отеля. В отместку я обильно опрыскал подмышки дезодорантом для аллергиков. Ханжество не позволило предстать перед хозяйкой номера в ее халате, как сделал бы настоящий Сачердоти. Пришлось одеться.

Я вышел вовремя, сказала Франческа: еще немного, и она бы вызвала полицию.

Солнце окончательно зашло, унеся с собой мой последний день в Америке. Франческа, которая по-прежнему сидела на постели, но теперь скрестив ноги перед тележкой с типичной гостиничной посудой, к которой я с того дня питаю слабость, одной рукой велела мне придвинуть кресло, а другой приподняла металлическую крышку: вуаля – тосты с начинкой, картошка и луковые кольца.

– Недурно! – воскликнула она с довольным видом. – Но у тебя больше картошки.

– Угощайся, Франчи!

Она откровенно рассказала мне о родителях. Похвасталась, что у них с отцом много общего. Нарисовала его портрет, вполне совпадавший с моим впечатлением: терпеливый, с чувством юмора, созерцательный. А еще family man, коллекционер чайников, отличный повар, чемпион по backgammon[46]. С детьми он был бесконечно заботлив, у них даже был персональный шофер, возивший то на плаванье, то на танцы, то к репетиторам. Главное – восполнить отсутствие жены и матери: однажды, снимаясь в Полинезии, она исчезла на полгода.

Франческа рассказала, что Туллия питала слабость к Леоне, ведь он был бекор[47]. Я поинтересовался, почему она так думает. Она ответила, что неоднократно в этом убеждалась. Я спросил, обидно ли ей. Она ответила: так уж устроена мама. Мужчины ей нравятся больше, чем женщины. “Не могу ее осуждать”.

В очередной раз я позавидовал честности и стоицизму, на которые была способна Франческа. Одним небесам известно, мечтал ли я иметь настолько ясное представление о собственных родителях и проявлять к ним подобное понимание.

Я осознал это, когда она спросила об отце и я ответил – возможно, желая не отставать от нее, – что это человек, с которым мне лучше всего на свете.

Точно, согласилась она, он показался ей интересным. И прибавила, что только необычный человек мог завоевать любовь (она так и сказала) такой женщины, как тетя Габриелла.

Я взглянул на нее сурово. Помимо того, что сводить историю родителей к чистой романтике казалось мне совершенно нелепым, откуда ей было известно, что за женщина моя мать?

Догадавшись, что я в недоумении, она поспешила объяснить:

– Что тебе сказать? Я знаю, это твоя мама и все такое, а я ее видела всего один раз, точнее – два… Но знаешь, для меня, для нас, она легенда. Я серьезно. Хочешь, считай меня чокнутой, но это так. Когда я столкнулась с ней на бабушкиных похоронах, я просто обалдела. Мне о ней все известно. Бабушка все время о ней рассказывала. Говорила, что Габриеллина – единственная, кто давал ей отпор…

С одной стороны, было странно, что знаменитая тетя Нора, дьявольский призрак, который на протяжении месяцев терзал мое воображение, для Франчески был просто “бабушкой”; с другой – мне казалось диким, что такой человек, как мама – степенная, уравновешенная, дотошная, непогрешимая, одновременно строгая и легкомысленная, – для кого-то (кто при этом видел ее всего пару раз) могла стать примером или… как она выразилась? Легендой. Даже самые преданные мамины ученики не дали бы ей столь восторженной оценки.

– В каком смысле дать отпор?

Похоже, бабушка считала ее исключительно одаренной.

– Она показывала нам ее школьные табели с отличными оценками и говорила, что, захоти Габриелла, она бы добилась чего угодно.

А вышло иначе – я попытался прочесть недобрые мысли тети Норы, о которых Франческа умалчивала: все, чего добилась мама, – вышла за отца и произвела на свет меня. Обычная глупая домохозяйка добивается куда большего.

Тем не менее бабушка переживала из-за того, что отношения с любимицей испортились, из-за того, что она не сумела сгладить дурацкие противоречия. Она считала это главным промахом и самой тяжелой бедой в старости.

Кто потерпел неудачу? Мама или их отношения с бабушкой? То, что Нора так и не сумела зарыть топор войны, или непроходящая обида племянницы?

В очередной раз я почувствовал унижение при мысли, что вопросы, которые бередили мне душу и ранили – и которые от меня долго скрывали, – в доме Сачердоти давно обсудили, всем без стеснения перемыли косточки.

Я спрашивал себя: а что, если мама, незаметно для меня самого, своим поведением – лишь внешне суровым? лишь отчасти ироничным? – сделала и меня приверженцем мафиозного культа скрытности; этим ли объясняется, почему всякое слово моей кузины, всякое новое откровение приводили меня в такую растерянность, что воспринимались как оскорбление.

– Можно тебя кое о чем попросить? – сказала Франческа, помрачнев.

– Конечно.

– Не называй меня Франчи, ладно? Прости, дело не в тебе. Ты ни при чем, но я не люблю, когда меня так называют. Зови как угодно, хоть Дженовеффой, если тебе нравится, но только прошу, прошу – все что угодно, только не Франчи.

Что поразило меня сильнее? Странная просьба, то, что ее породило, или то, каким тоном Франческа ее произнесла? Я не знал. На самом деле, войдя в номер, я начал звать ее уменьшительным именем, как звали все (брат, дядя и даже доходяга Литл Энджи). И на самом деле, прежде я не осмеливался обращаться к ней столь фамильярно. Зачем я это сделал? В те годы сказали бы: чтобы выглядеть крутым. Признаюсь, подобное поведение мне не шло. Или это была попытка почувствовать себя частью семьи. Что бы мной ни двигало, теперь я понимал, что излишняя вольность оказалась ошибкой: во-первых, потому что она не прошла незамеченной; во-вторых, потому что, видимо, Франческу это настолько раздражало, что она попросила меня так не делать. Снова я спросил себя, имею ли право обижаться. В каком-то смысле да. Сейчас, когда мы сидели напротив друг друга, одни, в гостиничном номере, и были как никогда близки, она одергивала меня, отстранялась с решительностью, которой я за ней не замечал. Все могли звать ее Франчи, я – нет.

Впрочем, если задуматься, можно было повернуть это в свою пользу. Поскольку она дорожила мною больше, чем остальными, она ожидала от меня иного поведения. Ей не нравилось уменьшительное имя, и она знала, что такой любезный молодой человек, как я, не станет настаивать.

Что ни говори, это выглядело чудно. Я наблюдал, как она терпит упреки дяди и насмешки брата с редким стоицизмом, а теперь весь этот сыр-бор из-за имени. Почему она терпеть не могла, когда ее называли Франчи? Почему ненавидела халаты? Почему не могла не дочитать главу? Почему говорила о моей маме так, как я мог бы говорить о Человеке-пауке?

Тут телефон принес нам добрые вести из больницы. Литл Энджи отделался промыванием желудка. Тем временем Леоне сел в такси и вернулся на базу. Меня же дядя просил не двигаться с места. Хватит с него чрезвычайных ситуаций. Еще недоставало, чтобы я в этот час отправился на прогулку. Поскольку сам он, вероятно, останется у изголовья Литл Энджи, лучше мне переночевать в его номере. Он уже позвонил в отель и все объяснил. Нил – консьерж, которому дядя позолотил ручку, – ждал меня внизу с ключом.

– А чемодан?

– Завтра сложишь, – успокоила меня Франческа.

– Да, но мне это не нравится, – соврал я.

– Может, пройдемся?

– В такой час?

– А сколько времени?

– Не знаю, одиннадцать с чем-то.

– Разве это поздно? Что с нами может случиться?

– Но дядя…

– Он же не наш раввин.

Франческа сказала, что в нескольких кварталах от отеля было одно местечко, Buddy’s, нечто вроде кафетерия, который открыт всю ночь. Типичное скромненькое заведение, очень милое. Они с дядей обнаружили его в первый день, когда им не спалось и они встретились в холле в четыре утра.

– Слушай, я целый день просидела взаперти… – Она замолчала, затем продолжила: – Я очень хочу съесть десерт. А ты? Мы заслужили. Нельзя позволять этому дураку Энджи испортить нам последнюю ночь.

Спустя несколько минут она появилась из ванной, уже без очков. На ней было летнее платье цвета грязного льда. Я впервые увидел ее в таком виде и решил, что этот mise[48] не для нее. Когда мы стояли у лифта, она объявила, что кое-что забыла. Мы вернулись в номер. Она вошла, порылась в лежавшем на полу рюкзаке, в своей маленькой передвижной библиотеке, вытащила книжку поменьше и поудобнее, чем роман Джордж Элиот, и быстро сунула в карман. Заметив мое изумление, улыбнулась и объяснила свой поступок. По прошествии лет ее слова кажутся мне неопровержимой истиной:

– Никогда не знаешь.

Выйти на улицу означало принять контрастный душ, только наоборот. Двери раздвинулись, и мы попали из полярной тундры в какие-то леса Амазонии. А ведь Нил нас предупреждал: сегодня самая душная ночь в году. Очевидно, он подсластил пилюлю: вне всякого сомнения, это была самая душная ночь за сто лет. По улицам бродили только нищие – все они ковыляли, как зомби. Знаменитые bright lights[49] — скрытые за влажными газообразными слоями – подрагивали, как факелы на ветру. Пара шагов, и наши лбы стали склизкими, как маракуйя.

В Buddy’s имелся целый ряд вентиляторов, которые свисали с потолка и бессмысленно двигали лопастями, собирая мрачные сгустки нездорового перегретого воздуха. Немногочисленные посетители выглядели так, будто все они только что потеряли работу.

– Я же говорила, милое местечко. Правда?

Она не впервые употребляла это определение, причем всегда не к месту. Нет-нет, о Buddy’s можно было сказать что угодно, но назвать его милым – нет. Впрочем, у Франчески “милое” не всегда было эвфемизмом. Иногда оно означало совершенно другое: “милой” была вилла на побережье, куда Сачердоти ездили летом, – великолепная сарацинская башня, нависавшая над самым морем: после ремонта мать Франчески выпустила открытку с фотографией виллы, и дочь использовала ее как закладку. Показывая мне ее, она спросила: “Разве не милая?” Очевидно, что в подобном случае бесцветное прилагательное не подчеркивало, что передо мной архитектурный шедевр, – это и так было ясно, а смягчало впечатление, которое подобная привилегия могла произвести на собеседника. Снобам никогда не понять: притворность understatement[50] не делает добродетельнее их самих.

Она заказала нам кофе и вафли.

– Вот увидишь, порции огромные.

Тарелки действительно были extra-large[51]. Ладно, тем лучше. Хотя мы не признались в этом друг другу, после новостей из больницы у нас опять разыгрался аппетит.

– Да уж, парень попал в переплет, – сказал я, развивая одну из любимых тем.

– Ты о чем?

– Представь себе: не начнись гроза, не поторопись мы домой, застрянь мы в пробке…

– Что за мрачные мысли…

– Ты не представляешь, какой у него был видок.

– Ты это уже говорил. Спасибо за мерзкие подробности.

Болтать с девушкой, позволять ей подшучивать над тобой, рассказывать ей что-нибудь мерзкое (так, смеха ради) – стоило задуматься, бывает ли что-нибудь лучше на свете.

Я вспомнил, что Франческа говорила другим обо мне: я умею слушать и не люблю оказываться в центре внимания. Странно, я мог бы сказать то же самое о ней, и с неменьшим восхищением. Она отличалась от большинства моих хорошеньких подруг. Не задирала нос, не была позершей, не задавалась; конечно, при необходимости она умела заявить о себе, но обычно сосредотачивалась на собеседнике, на том, кто рядом.

Мы были ровесники, но когда я глядел, как она дует на жиденький обжигающий кофе и тыкает вилкой вафлю, как у нее блестят глаза без дурацких очков, мне казалось, будто она прожила на пару жизней больше. Я обожал слушать, как она говорит по-английски: она делала это непринужденно, не пытаясь в отличие от задаваки-брата изобразить безукоризненное произношение.

Франческа сказала, что ей нравятся иностранные языки, они ей легко даются. Она мечтала хорошо выучить иврит.

– У раввина по имени Перуджа есть странная теория.

– Какая?

– Он утверждает, что иврит – язык Бога. И что Бог немногословен.

Я сострил, что вряд ли тогда ей подходит этот язык: слов она произносила немало.

– Мне нужно равняться на Бога?

Она учила иврит в средней школе, пока готовилась к бат-мицве. Но, поступив в лицей, забросила. Призналась, что отец мечтал, чтобы она и дальше училась в еврейской школе, но мама настаивала на французском коллеже.

– И как тебе там?

– А как там может быть? Плохо. Очень плохо. У них строжайший отбор. Если ты не полный кретин, не примут.

Смеясь, она подносила руку ко рту, прикрывая его. Возможно, привычка осталась со времени, когда она носила брекеты, как будто, улыбаясь, до сих пор не верила, что продемонстрирует безупречные зубы: прямые, белые, блестящие.

Затем началось то, что я уже наблюдал при других обстоятельствах: Франческа стала оглядываться, тщательно изучать помещение, словно шпион или хищник, готовящийся прыгнуть на жертву. Ее глаза задерживались на одном или нескольких посетителях. Глазной тик делал взгляд еще пристальнее.

Заметив, что я слежу за тем, как она всех откровенно разглядывает, она извинилась:

– Знаю, так делать нельзя, папа всегда меня ругает. Но я ужасно люблю смотреть, чем заняты другие. Люди такие интересные.

Тип, которого она сейчас разглядывала, сидел в одиночестве: жевал свой сэндвич через три столика от нас. Латиноамериканец, возможно, пуэрториканец. На нем была майка New York Knicks на пару размеров больше и грязные рваные шорты. Всю левую руку покрывала прихотливая разноцветная татуировка. Ему могло быть лет тридцать, но если приглядеться, то и пятьдесят.

– Хочешь, оставлю вас одних? – попытался подколоть ее я.

– Да нет. Вот и папа никогда не понимает. Если я буду разглядывать других, сидя одна за столиком, меня примут за маньячку. Мне нужно прикрытие.

– Значит, я твоя ширма?

– Здорово было бы превратиться в муху, – сказала она, как будто не услышав меня, – и полететь за ним до самого дома! У тебя не бегут мурашки по спине от этой мысли? Интересно, где он живет? Есть ли у него жена? Дети? Любовница? Боже, какое необычное лицо. Любопытно, что чувствуешь, целый день разгуливая с таким лицом.

– Какое лицо?

– Не знаю… как у помешанного, у наркомана.

– Ты когда-нибудь курила траву? – поинтересовался я.

– Comment oses-tu![52] — Она изобразила возмущение и вновь принялась терзать вафлю вилкой. – Мы еще не настолько близко знакомы. А вот ты наверняка из тех, кто дымит целый день… Государственная школа, плеер, гитара и все такое.

– Ты шутишь? Да я вообще не курю. В отличие от Литл Энджи и твоего братца с их самокрутками.

– Пассивный курильщик.

– Да, это хуже всего. Вообще-то мне и сигареты не нравятся.

– Не сомневаюсь, – сказала она, словно думая о другом.

– Почему?

– Да так, ничего.

– И все-таки почему? – уперся я.

– В общем, из-за дедушки и бабушки.

Произнеся эти слова, сделав это почти через силу – впервые с тех пор, как мы познакомились, она покраснела.

– А они тут при чем?

– Ни при чем, прости, не знаю, что на меня нашло. Я начинаю уставать, от кофе меня мутит, от жары делается еще хуже. Может, вернемся в отель?

– Ну уж нет! Сначала скажи, при чем тут они.

– Сейчас было бы неплохо покурить. – Она подняла руку, прося счет.

– Ты куришь?

– Хотела бы научиться. Я пробовала, но мне совсем не нравится. Зато моя подруга Ребекка дымит как паровоз.

– На твою подругу Ребекку мне наплевать, – сказал я резко.

– Эй, не груби!

– Мы говорили об одном, а ты переводишь разговор то на другое, то на третье… В общем, я только хочу понять…

Франческа помрачнела. Я вспомнил маму и подумал: неожиданные перепады настроения – семейная традиция или все женщины такие? Вообще-то обижаться следовало мне.

Я вытащил кошелек. Раз уж он оказался у меня в руках, вместе с долларами, которых должно было хватить, достал фотографию Гвидо и Фьоретты Сачердоти: с тех пор как я узнал, кто это такие, всегда носил снимок с собой.

– Ну ты даешь! – оживилась она. Схватила мою реликвию и поднесла к глазам, словно сыщик. – Я всегда ношу с собой фотографии своего кота, Ребекки, Гэри Кемпа, но не бабушки Норы.

– Потому что ты ее знала близко, – объяснил я; потом голосом, который должен был прозвучать уныло и одновременно торжественно, заявил: – А я понятия не имею, кто это такие.

– Мама тебе о них никогда не рассказывает?

– Ладно, проехали. – Ну вот, теперь я имел полное право обидеться.

Мы снова оказались на улице и направились в отель. На сей раз нам мешала не только влажность, но и скверное настроение – нечто вроде взаимной обиды. Я решил, что не нарушу обет молчания, который сам на себя гордо наложил. Пусть Франческа опять завоевывает мое расположение.

– Знаешь, что говорит моя мама? – спросила она.

Я промолчал.

– Что дуться невежливо.

– По крайней мере, твоей есть что сказать, – процедил я сквозь зубы. – Моя по большей части ни черта не говорит.

– Строить из себя жертву – глупо.

– У твоей мамы ясные взгляды на жизнь.

– А как же, – согласилась она. – Ладно, прости, я думала, ты знал, – прибавила она, теряя терпение.

– Что знал?

– О пожаре и обо всем остальном.

– О пожаре – да, не хватает всего остального.

Она дождалась, пока мы войдем в холл, где будем спасены от жары, чтобы все рассказать.

Сигарета. Вероятно, они погибли из-за сигареты. Этот нефотогеничный синьор, с виду такой суровый и скромный, задремал с сигаретой в руке. Остальное сделали одеяло и ковер. Вот в чем страшный секрет, который до сего дня никто не потрудился мне раскрыть.

– Ты правда не знал?

Я униженно помотал головой. Казалось, Франческе больше известно не только о смерти, но и о жизни моего дедушки. Она призналась, что бабушка описывала старшего брата как социопата, который принимал главные решения – по крайней мере, по стандартам Сачердоти, – проявляя бессмысленное упрямство и резкость. Сначала не захотел присоединиться к семейному предприятию, затем отказался от отцовского наследства в пользу сестры и младшего брата. В довершение всего произвел на свет дочку вне брака и, что еще хуже, вне еврейских традиций. Так уж он был устроен, Гвидо Сачердоти: он был противником идеи семьи, всяческой власти, монотеизма, не говоря уже о буржуазном лицемерии и частной собственности. В подобной обстановке и выросла моя мама, в этом котле смешалось все: гнев идеалиста, упорное неприятие всяких форм власти. Осложняло дело то, что они еле сводили концы с концами. Бабушка писала абстрактные картины, дедушка – труды по политической философии, которые предназначались для его страстных поклонников, но не позволяли заработать на кусок хлеба.

– Ты только представь, что это было за детство! Я имею в виду твою маму, – загорелась Франческа, словно речь шла не о девочке, родители которой погибли при пожаре и которую взяла к себе склонная к самодурству тетя, а о героине Джордж Элиот.

Неизвестно почему, живой портрет той девушки, внешне совершенно не совпадавший с навязанным мне мамой образом жизни, неожиданно много раскрывал мне о ней. На первый взгляд, о маме можно было сказать все что угодно, но назвать ее бунтаркой, горячей головой – нет. Напротив, никто с таким бесстрастием и авторитетностью не воплощал власть. Тем не менее, как я замечал и раньше, в ней было некое беспокойство, нетерпение, анархия. Словно что-то надломилось, какое-то противоречие не было снято, рана не залечена. Это объясняет, почему в отношении некоторых вещей она была крайне требовательна, а в отношении других (особенно когда речь шла о свободомыслии) охотно проявляла толерантность. Внезапно ее характер, на который я из своего далекого далека взглянул по-новому, стал мне понятнее: после смерти родителей, после того как ее великодушно приняла тетя Нора, мама, решая, каким человеком стать, сделала труднейший выбор – бросила в нескольких метрах от алтаря суженого (богатого, еврея, безумно влюбленного) и сбежала с таким оригиналом, как мой отец, который тоже по-своему был мечтателем, идеалистом и апатридом, но без гроша и, к сожалению, необрезанным.

Оказалось, что мы забыли попросить Нила оставить нам ключи от номера дяди Джанни. Его смена закончилась, а о моем существовании никого не поставили в известность.

– Если обещаешь вести себя хорошо, можешь устроиться у меня в кресле.

Слова Франчески прозвучали ехидно; это было похоже на острословие старшего братца. По сравнению со спальным мешком, в котором я провел прошлые ночи, обитое сукном кресло казалось сказочной кроватью с балдахином, которую освежал зефир современного кондиционера. Кому охота снова нырять в леса Амазонии, чтобы вернуться домой?

Номер оказался убран, горел рассеянный свет. Заправленную и готовую к использованию постель украшала пара итальянских шоколадных конфет. Видимо, в подобных отелях так было принято.

– Не спрашиваю, не желаешь ли ты опять принять душ. Зная тебя, боюсь, что больше я тебя не увижу.

– Умираю от усталости, – сказал я, притворившись, что не расслышал.

Когда спустя несколько минут она вышла из ванной, на ней была ночная рубашка, если можно назвать так бесформенную футболку, едва доходившую до колен. Волосы опять собраны в монашеский пучок. Она пробежала к кровати и юркнула под одеяло, чтобы как можно меньше демонстрировать нелепое неглиже, худые белые икры и розовые пятки. При всем при том бежала она не настолько быстро, чтобы я не успел заметить: ноги у нее не совсем прямые, а над худыми коленками валиком нависает жир.

Она погасила светильник и пробормотала: “Спокойной ночи”, любезно добавив мое имя и фамилию.

Подобно вьющимся растениям, которые с приходом ночной прохлады оживают, щекоча ноздри сладострастными ароматами, так и Франческа, когда погас свет, в силу волшебного физиологического механизма и уж точно вопреки своей воле начала издавать характерный аромат, одновременно резкий и ванильный.

При мысли о том, что все подходит к концу, что фильм о самой бурной ночи в моей жизни завершается[53], по экрану бегут финальные титры, а вместе с ними затухают споры и мечты о благополучии, я чувствовал себя как рокер, который многие годы играл на разогреве, наконец-то добился успеха, и тут доктор объявляет ему смертный приговор. Так и мои усталые мысли толпились перед знакомой чащей, где царила неопределенность.

– Ты правда устал? – спросила Франческа, нарушая непривычную торжественность темноты, а я наконец-то понял, почему в американских фильмах на заднем плане всегда звучит пожарная сирена.

– А ты нет?

– Совсем не устала. Но не буду тебе мешать.

– Ты не мешаешь.

– Ну ладно… О чем ты думал?

Я ответил, что думал о Рики Нельсоне.

– О ком?

Об одном из любимых певцов моего отца, кумире подростков конца пятидесятых. Он умер в пожаре, который начался в кабине его частного джета, когда там курили травку.

– Tout se tient[54], — отозвалась она. – Вот видишь, тебя интересуют только курение и мертвецы. На самом деле ты тоже не хочешь спать, но отказываешься в этом признаться.

– Я не засыпаю без музыки.

– А еще говоришь, что у меня закидоны.

– Мне нужен плеер.

– Смотри, какая крутая игрушка. Вчера обнаружила.

Сначала она включила светильник, потом радио – громадный деревянный Pioneer, встроенный в стену над тумбочкой. Мало что на свете зачаровывало меня, как ее движения – резкие, быстрые, как хлопанье век.

– Радиостанция, целиком посвященная “Битлз”. Оригинальные версии и каверы.

Какая цивилизованная нация, какая чудесная страна! – ликовал я, пока вокруг разливалась медленная версия If I Fell в исполнении пары женских голосов. В подобной аранжировке песня стала похожа на обычную балладу, но какая разница.

– Признайся, крутая штука! – Франческа была явно горда собой.

Я не нашел ничего лучше, чем долго и со знанием разглагольствовать о том, как смело Пол и Джон гармонизировали мелодии.

– Окей, профессор, я не это хотела услышать.

– А что?

– Что это крутая штука.

– Окей, это крутая штука. Признаю.

– Ага, молодец. Что еще ты признаешь?

Ах, сколько всего еще я готов был признать! Но мне не хватало смелости. А ведь чего стоило признать, что мне не хочется возвращаться в Рим и что у меня разрывается сердце при мысли, что придется уехать из страны, где есть такие упертые радиостанции, которые передают только песни “Битлз”.

Бывают мгновения, когда безумная мысль о том, что судьба существует, кажется правдоподобной, мы решаем подчиниться загадочному порядку вещей, непостижимому замыслу, тому, от чего не уйти. Это объясняет, почему, когда спустя мгновение Франческа встала с постели, подошла ко мне и взмахом руки пригласила на танец, я не сумел увильнуть. Действуя против воли, скованный, почти напуганный, я не мог не заключить ее в осторожное, боязливое объятие, которое мое поколение называло “медленным танцем”.

Я впервые танцевал с девушкой, впервые прижимал к себе другое живое существо – не товарища по команде, не родителей или щенка лабрадора, которого, вопреки моим мольбам, мне так и не купили.

Не только танцпол был до смешного тесным, тем временем соединившая нас песня отзвучала, ее сменила мелодия, не годившаяся для медленного танца. Ну и что? Музыка, за которой я шел, звучала не снаружи, а внутри меня и, уверяю вас, будет еще долго звучать. Главное – не останавливаться в том, что мы начали, слушать бешено колотившееся сердце. Боже, какая Франческа была крохотная и нежная. Она незаметно распустила пучок и, словно раскрыв волшебный ларец, выпустила райский аромат. Конечно, это был запах ее кожи, а еще шампуня, – подумал я. Союз природы и промышленности способен творить чудеса.

Что до гигиены, я проклинал себя за то, что отказался во второй раз сходить в душ и за то, что наелся противных луковых колец. Была еще одна проблема, о которой в этом возрасте не думаешь. С каждым шагом мое мужское естество требовало все больше пространства, становясь все нахальнее и озорнее. Стыдливость нашептывала воспользоваться любым предлогом и разжать руки, но высшая, противящаяся мне сила, зов рода, убеждала отринуть сомнения. Пора было действовать, нет? Сколько секунд нерешительности у меня еще оставалось? Сколько неверных шагов я мог себе позволить? А она, моя маленькая партнерша, сколько еще сигналов готова была мне подать, прежде чем поставить точку и бросить меня ни с чем?

Полагаю, нет нужды объяснять: для меня это был классический “первый раз”, который становится вехой. Хотя бы поэтому я должен был хорошо его запомнить. Но это не так. Более того, боюсь, что важнейшие этапы той ночи безнадежно исказились после того, как я столько раз пытался о них написать. Спустя десятилетия легенда вытеснила историю, фантазия – воспоминания, афазия – красноречие, в итоге я заключил, что некоторые события случаются не для того, чтобы о них писали, а чтобы прожить их как можно лучше.

Раз уж мы дошли до этого момента, вновь попробую про него рассказать, отталкиваясь от немногих неоспоримых фактов. Начиная с самого очевидного: предприимчивость Франчески. Я честно не знаю, как еще это назвать: ее смелость превратила танец между неуклюжими подростками в нечто взрослое и рискованное; ее легкомыслие и безответственность подтолкнули нас к постели, раз и навсегда изменив мои взгляды на мир.

Как я мог полагать, что девушкам неведомы некоторые вещи, что они неспособны их желать? На деле сразу стало ясно, что, когда мы дошли до решающего момента, до ответственного испытания, некомпетентность проявила не она. То, как она запустила мне руки в трусы, позволив проделать то же самое с собой, выдавало знакомство с предметом, а не дерзость. Я честно не представляю, сколько длилось взаимное, неловкое, возбужденное изучение друг друга, которому мы предались. То, что мне не забыть, – как внезапно ее охватила дрожь: достигнув высшей точки после сдавленных стонов и прерывистых вдохов, Франческа выглядела сраженной, лишившейся чувств, настолько беззащитной, что сердце разрывалось: откинутая голова, дрожащие веки, приоткрытые губы. И вот это я не забыл, не забыл.

Никогда не знаешь

1

Отец ушел из дома. Вернее, его выгнали. Если мама в этой связи решила не давать должных объяснений, мне, как и всегда, не хватило наглости их потребовать. Я часто и совсем не охотно упоминаю о бесившей меня маминой скрытности. Боюсь, однако, в своих рассказах я тоже согрешил, умолчав о многом. Пора залатать эту дыру.

За ужином, в день моего возвращения, она вышла из положения, дав понять, что отец уехал по работе неизвестно куда и зачем. Разумеется, я не поверил: по имевшимся у меня сведениям, единственная бизнес-инициатива, которую мог позволить себе мой старик, – заняться попрошайничеством. Тем не менее я не строил иллюзий: маму было не вывести на чистую воду. Нажми я, возможно, она бы признала свою вину. Поскольку не в ее характере было перекладывать груз жизни на других, она охотно взваливала его на себя, скромно и с достоинством. Скорее, хотелось спросить: к чему такая секретность? Чтобы защитить мою невинность? Оставить меня в неведении? Или чтобы остаться честной?

Так или иначе, какова бы ни была причина – остракизм или бегство, – отсутствие отца, которое при иных обстоятельствах породило бы во мне множество страхов и домыслов, в моем нынешнем состоянии служило траурной рамкой для картины, которая, будучи окрашенной ностальгией и завистью, была чрезвычайно пестрой.

Касательно ностальгии, что еще добавить, как не повторить, что стиль жизни Сачердоти приклеился ко мне, как липкая ловушка для мух? Зависть была неизбежным следствием. То, что для меня стало путешествием в мир счастливых и благополучных людей, для Леоне с Франческой было обычной жизнью. Одно это меня унижало. И хотя я вовсе не чувствовал себя строптивой Золушкой, мне сразу стало понятно: зависть ранит не только того, кто ее вызывает, а безжалостно грызет того, кто ее испытывает.

Сачердоти укатили на побережье, в летний дом, который стоял прямо у моря, в окружении вьющихся растений и цветущих лимонов и у которого было ожидаемое и незамысловатое название – вилла “Летиция”[55]. Что могло быть лучше, чтобы оправиться от джетлага и продолжить кутеж с того места, где он прервался.

Последние дни меня преследовали два дополняющих друг друга, противоположных образа, образовывавших печальный хиазм[56]: салон машины, где никак не может уснуть отец, и Франческа, просыпающаяся у себя в постели на вилле “Летиция”. Теоретически повергать меня в уныние должен был первый, но дыхание перехватывало от второго.

Обратное путешествие из Нью-Йорка прошло не так, как я ожидал. В доставившем нас в аэропорт town car[57] Франческа отгородилась от меня громадной книгой. Лишь когда мы стояли в очереди на посадку, мне удалось на мгновение привлечь ее внимание и улыбнуться ей. Просто так, без задних мыслей, ожидая в ответ хотя бы слабый знак того, что мы друзья, а не поспешный кивок, смысл которого мне так и не удалось понять.

Она сожалела о случившемся? Стеснялась? У нее был парень? Удивительно, но об этом я не подумал. Учитывая ее странные увлечения, любовь к одиночеству, небрежность, равнодушие к собственному и чужому внешнему виду, трудно вообразить, чтобы она, как и мои одноклассницы, забавлялась, затевая love affairs[58]. А ведь я уже вполне представлял, на что она способна. То, насколько ловко она распорядилась мною в ту роковую ночь, доказывало две вещи, тревожившие меня в равной степени: что я ее недооценивал и что я, конечно же, был не первым, кто насладился дерзкими плодами ее сладострастия.

Словом, на смену ностальгии и зависти пришла ревность. Кто этот счастливый мерзавец? Или он не один, их целый легион, целая армия! Вот кто такая Франческа Сачердоти? Шлюшка? Легкая добыча, которой каждый может воспользоваться? Fille de joie[59]из французского лицея?

Проделав по пустыне долгий путь, ведущий в ад, мне оставалось лишь укрыться в оазисе пуританской благопристойности.

Однажды меня охватила такая тревога, что я попробовал ей позвонить. При первой попытке, услышав мелодичный голос няньки из Кабо-Верде, я бросил трубку. При второй ответил Леоне, который как ни в чем не бывало долго изливал на меня потоки глупостей. Небесам известно, как я страдал при нашей первой встрече от остроумия и обманчивой привлекательности этого франта из высшего общества. Произошедшие события решительно переписали его роль в нашей комедии, теперь он выступал в амплуа зануды: типичный болтливый и надоедливый брат любимой девушки. Лишь в конце разговора я вырвал у него сведения о сестре.

Франческа? Казалось, мой интерес его удивил. Спит, сказал он. Впрочем, заметил недовольно Леоне, больше она ничем не занимается. И вообще, она совсем сбрендила. Он рассказал, что, когда они въехали на автостраду, она объявила, что забыла дома грамматику иврита, и потребовала вернуться за ней.

– Ты представляешь? Кем она себя вообразила? Голдой Меир?

Память мгновенно проснулась, складывая в цельную картину смутные разрозненные впечатления. Многие дни я пытался отыскать эти благословенные впечатления вне и внутри себя, без устали их призывал, получая от мира и от собственного сердца неудовлетворительные, расплывчатые ответы. Я почти решил об этом забыть, но вот они – зримые, благоухающие, встающие за рассказанной Леоне глупой историей. Гневаться и ворчать из-за грамматики иврита – типичная выходка, без которых Франческа не была бы Франческой. От этой тавтологии у меня так заколотилось сердце, что я прижал руку к груди, словно тенор в кульминационный момент горестной арии. На мгновение мне захотелось поделиться печалью с Леоне. Разумеется, я сразу одумался. Среди множества людей, которые меня не понимали, он один имел на это полное право.

– Разбудить ее? Я и сам буду рад.

– Да нет, что ты.

– Ты хотел ей что-то сказать?

– Ну да, – соврал я. – То есть… – я запнулся, – она меня просила кое-что узнать…

– Значит, вы созванивались.

– Да… то есть нет… Трудно объяснить.

– Скажу ей, чтобы тебе перезвонила?

Не знаю, что за безрассудство новичка подтолкнуло меня выдавить “да”, прозвучавшее как приговор претерпеть страшные муки – тем более бессмысленный, поскольку я сам его вынес. Доверить столь срочную депешу столь ненадежному посланнику, как Леоне, означало смириться с окончательной потерей контроля над моей жизнью. Подобная опрометчивость засуживала показательного наказания. Впрочем, я понял это мгновение спустя после того, как повесил трубку, – я оказался на краю пропасти, которой сам и помог разверзнуться.

Вскоре мысль о том, что Леоне все выбросит из головы – то, чего еще минуту назад я страшно боялся, – показалась мне единственным желанным исходом. Ну конечно, он уже обо всем забыл. Такое случается и, когда случается, к счастью, помогает сохранить устоявшееся равновесие.

Почувствовав облегчение, я перестал беспокоиться: зачем рисковать скудными резервами самоуважения ради сумасбродной и смешной девчонки, физические качества которой не соответствовали принятым стандартам красоты, а нравственность вызывала вопросы? Пока я строил подобные жалкие домыслы, мои нервы, только что достигшие приемлемого покоя, вновь напряглись. Каким надо быть лицемером, чтобы убеждать себя в том, что своеобразие Франчески – непреодолимая преграда, как и неухоженный вид и половая распущенность, – ведь именно эта смесь чудачества, небрежности и сладострастия довели меня до нынешнего состояния? До какого такого состояния? До полусмерти, вздохнул я, совсем изможденный.

Тогда, решив рассуждать логически, я стал оценивать одно за другим сведения, добытые у Леоне. Возможно, проанализируй я их и рассмотри с правильной точки зрения, я бы сумел обернуть дело в свою пользу.

Если спать целый день было типичным для Франчески асоциальным поведением, то это могло вселять надежду, что бесчисленные развлечения – море, солнце, прислуга, романтические купальщики и смотрящая с вожделением шпана – не настолько ее привлекали, чтобы вытащить из постели. Утешительная мысль! Самым несправедливым мне казалось, что она развлекается, плещется в море, пирует, ведет светскую жизнь и предается плотским утехам, пока я сижу в своей норе, изнывая от июльской жары, во власти пламенных рукоблудственных фантазий, и пытаюсь прогнать самый страшный призрак, который выпустили на свет божий мои родители.

Впервые я радовался тому, что существо, которому я должен был желать всяческого счастья, не наслаждалось жизнью – существо, не сделавшее мне ничего плохого, только хорошее, и которое хотя бы поэтому должно было вызывать теплые чувства. Однако понять, в каком настроении пребывала Франческа, было непросто. Зачем сидеть одной? Почему не отправиться поразвлечься, как поступил бы на ее месте я? Что у нее в голове?

Возможно, она скучала по мне так же, как я по ней (да, точно – решил я). Возможно, ей тоже было трудно прийти в себя после американских каникул. Возможно, как ни старалась, она не могла взять в толк, как рассматривать нашу последнюю ночь. А грамматика иврита? Не я ли вновь пробудил в ней страсть к языку, который она забросила? Именно со мной она говорила о нем восторженно и даже философски (называла его языком Бога). Можно ли было рассматривать пробуждение угасшей любви к ивриту как косвенное подтверждение нашего флирта? Или я возомнил себя невесть кем? На самом деле ничто, даже огромная разница в социальном положении, не отдаляла нас друг от друга так, как эта грамматика. Я вспомнил слова Леоне о том, что родня объявила бы ему войну, узнай они, что он спит с нееврейкой. И Франческа, не преминул сообщить мне он, тоже накинулась бы на него. Да, именно она, она, самое тихое и толерантное создание, ему бы этого не простила. А если так, тогда воспоминания о ночи, которую мы провели вместе, должны были пробуждать не нежность и ностальгию, а угрызения совести и отвращение. Возможно, мысль о том, что она отдалась чужаку, человеку не из ее племени, врагу иудеев, была для нее столь же невыносимой, как для меня – мысль о том, что это больше не повторится. На сей раз гоем был я, и, насколько я понимал, хуже и быть не могло. Боже, если быть евреем означало питать надежду на отношения с Франческой Сачердоти, тогда я хотел бы быть большим евреем, чем Адам, Бен-Гурион и Дэнни Кей, вместе взятые.

Лишь накануне я спросил у мамы, нет ли у нее романа Джордж Элиот “Даниэль Деронда”.

– Не думаю, – ответила она, приятно удивившись. – У нас точно есть разные книжки Элиот, но об этой я никогда не слышала.

На следующее утро с неизбежностью, с какой приходят налоговые уведомления, я обнаружил на кухонном столе роман Джордж Элиот. Проглядев его, не нашел ничего, что подтолкнуло бы продвинуться дальше первой главы. Викторианские женские глупости были не для меня. Как объяснить маме, что мне нужна была не любая книга Джордж Элиот, а единственная книга, способная пролить свет на неразгаданную тайну? Никогда прежде художественная литература не вызывала у меня столь болезненного любопытства и аппетита. Никогда роман не представлялся загадкой. Вот, значит, зачем они нужны? Чтобы хранить тайны и, если повезет, их раскрывать? Пара абзацев из “Даниэля Деронды”, и я пойму, кем являюсь для Франчески, каковы ее намерения и мои реальные шансы.

Когда я вышел на балкон, солнце палило с убийственной безжалостностью. Разве мог я разглядывать убогие окружающие дома и не представлять по контрасту панораму, открывающуюся из окон Сачердоти, вид на Центральный парк, на цветущие террасы у моря… Никогда прежде красота не казалась мне достоянием избранных. В то же время балкончик, висевший в двадцати метрах от земли, у которого была слишком низкая ограда и который из-за этого ненавидела мама, рождал во мне героические мысли. Если смотреть отсюда, тротуар обещал вечное благополучие – то, о чем я мечтал много дней. Да, в самоубийстве мало приятного. И все же в некоторых ситуациях, когда попадаешь в водоворот юности, когда ты во власти смутных плотских фантазий, в голову приходят скорые, романтические и если и не вполне гигиеничные, все же окончательные решения.

Телефон вернул меня на землю.

– Алло… алло… алло…

Я ощущал чье-то присутствие на другом конце провода.

– Франческа? Это ты?

Не успел я пожалеть о том, что повел себя столь неосторожно, как немногословный собеседник прервал беседу.

– Кто это? – спросила мама, выбежав из своей комнаты.

– Повесили трубку.

– Ты уверен? Может, разъединили? – В ее голосе звучал упрек.

– Откуда я знаю.

– Ладно, неважно, перезвонят, – сказала она.

– Не думаю, – фыркнул я.

– Можно узнать, почему в такой чудесный день ты сидишь дома, как крот в норе?

– Прости, а куда мне идти?

– Не знаю. Сходи в кино, погоняй мяч. Где твои друзья?

– У-е-ха-ли на ка-ни-ку-лы, – произнес я по слогам с нарочитой язвительностью.

– Ах да, разумеется. Ну тогда хотя бы сходи поешь мороженого. Рядом с мужской парикмахерской открылась новая джелатерия. Там красиво и всегда полно ребят.

– Его тебе недостаточно? – негромко сказал я. А затем, то ли поддавшись возмущению, то наслаждаясь ролью жертвы, крикнул: —Ты и меня хочешь выгнать?

2

Я прошел несколько метров в сторону джелатерии, когда заметил на противоположной стороне улицы крупного мужчину в бермудах, сандалиях и футболке; он бурно и нетерпеливо махал мне руками так, как махал бы потерпевший кораблекрушение, заметив после месяцев одиночества мчащуюся мимо его атолла лодку.

Внутренний голос советовал развернуться и дать деру. В этом не было бы ничего предосудительного, если бы мои тревога и страх мгновенно не исчезли, когда я, не веря своим глазам, узнал его: грустно в этом признаваться, но в ту минуту мне еще сильнее захотелось сбежать.

– Цыпа! – заорал он, помчавшись за мной, да так резво, что чуть не попал под автобус. – Эй, цыпа, я здесь, ты меня не видишь?

Его глаза лихорадочно блестели – позже эта черта будет ассоциироваться у меня с героями Достоевского, несдержанными и многословными, по крайней мере на мой вкус. Эти глаза были, очевидно, счастливы видеть меня, но в то же время в них читались необоснованные ожидания.

– Какая удача, цыпа. Ты на меня смотрел так, будто не узнавал. Давно ли ты забыл, как выглядит твой отец?

– Да ты чего… – покраснел я. – Я просто задумался.

Не дав мне времени оправдаться как следует, он опять повторил, что наша встреча – большая удача: он собирался поговорить со мной об одном важном деле.

Я ответил, просто чтобы не молчать, что направляюсь в новую джелатерию.

– Прекрасная мысль, – сказал он и решил меня проводить.

У него была мокрая от пота борода – куда более седая и лохматая, чем я помнил. Я гадал, почему от него так воняет: в жаре ли дело, в том ли, что он редко моется, или в том, что он теперь питается всякой дрянью. Возможно, будь я способен ясно увидеть мрачную асимметрию главных событий в нашей жизни, я бы вспомнил то декабрьское утро, когда, вырвав меня из лап скорого на расправу учителя, отец спас мне жизнь. Сколько лет прошло с тех пор? Сказать по правде, немного, однако достаточно, чтобы все переменилось. Тогда я был преисполнен благодарности к отцу не только за то, что он осмелился на такое, но и за то, что он довел дело до конца, проявив сострадание, такт и чувство юмора. Мое сердце ясно и однозначно усвоило смысл его послания: я никому не позволю причинить тебе зло, я буду защищать тебя изо всех сил, делать это убедительно и легко – так, чтобы ты, дорогой сынок, понял: жизнь не такая уж сложная штука, как кажется поначалу, особенно если можешь рассчитывать на такого надежного и сильного человека, как твой старик. Наверное, отчасти из-за этого обещания, которое он дал мне с улыбкой, в прекрасной лагуне, солнечным осенним утром, внезапно мысль о том, что его может не быть в моей жизни, показалась невыносимой. Конечно, конечно, с тех пор много воды утекло, за это время папа нечасто сдерживал предвыборные обещания: порой, как и всякий родитель, а значит, опытный политикан, он отступал от них, вызывая у меня разочарование и стыд. Но это? С таким падением я смириться не мог. Линия его судьбы резко рванула вниз. Отец, которого я знал, защитил бы меня от человека, в которого сам превратился. Вот в чем было дело: человек, в которого он превратился, имел мало общего с отцом, которого я знал.

Джелатерия тоже оказалась невесть чем. Не то чтобы там было плохо, просто заведение не соответствовало моим новым эстетическим стандартам: между здешним претенциозным оформлением и некоторыми кафе в центре была такая же разница, как между моей жизнью и жизнью Франчески. Хорошо, что ее здесь не было и она не могла этого заметить!

Мы взяли по рожку, расплатились мелочью, валявшейся у меня в кармане и, плавясь на безжалостном солнце, развалились на лавочке под сухим платаном.

– Не думай, что твой отец из тех, кто не держит слово. Когда твой отец обещает, он делает.

Да, он говорил о себе в третьем лице. У меня еще не было необходимого жизненного опыта, чтобы понять: говорить о себе в третьем лице характерно для людей отчаявшихся, хвастунов и обманщиков. Тогда же я воспринял подобную грамматическую странность как один из признаков диссоциации. Отец не давал мне и слова сказать – было ясно, что он уже неизвестно сколько времени разговаривает сам с собой, как в бреду.

– Окей, я обещал тебе, что встречу в аэропорту, и не приехал. Я хотел, цыпа, я должен был это сделать, но у меня не получилось. Что-то пошло не так. Я уверен, что ты все понял. Ты же не дурак. Знаешь, как я горжусь тем, что ты умный. Меня восхищает, что ты ловишь все на лету. В общем, дальше так продолжать было нельзя, пришлось съехать. Никто меня не выгонял. Я сам решил не мешать. Так уж устроен твой отец: когда он понимает, что создает трудности, отходит назад. Но я хочу, чтобы ты знал, о чем я жалею больше всего. Я жалею, что не сдержал слова, не встретил тебя в аэропорту, что меня не оказалось дома, я ничего не смог тебе объяснить.

Однажды парень из моей команды явился на тренировку в похожем состоянии: на взводе, еле держась на ногах. А потом тренер, устав от наглого вранья своего полузащитника, вызвал его родителей. Тогда-то и выяснилось, что тот выдул целую бутылку траппы из-за плохих оценок. Впрочем, во мне еще были живы воспоминания о бедном Литл Энджи, которого подкосил коктейль из полузапрещенных веществ. Хотя пьяный отец держался лучше, чем мой товарищ и Литл Энджи, вместе взятые, он, очевидно, был не в себе. Пошатывался, размахивал руками, запинался, ругался, терял нить разговора, все время твердил, что гордится мной, собой, всеми нами. Он даже попросил у меня сигарету. Только когда он выронил рожок, наклонился его подобрать и чуть не потерял равновесие, выполняя простые движения, я набрался смелости и спросил, намерен ли он вернуться.

– Вернуться? Да ты чего? Ну да, она же тебе не сказала. Конечно, молчит и делает вид, будто все в порядке. Как всегда. Эта лицемерка умеет держать язык за зубами. Она считает, что если о чем-то не говорить, то оно и исчезнет. А оно, уверяю тебя, само по себе никогда не исчезнет.

Растроганный звучанием собственных слов – вероятно, в глубине души они казались ему проникновенными, – он уставился на меня влажными глазами.

– Ладно, пап… – Я попытался подбодрить его.

– Ты заслуживаешь того, чтобы знать.

Несмотря на благородные намерения, то, что он выложил мне в следующие минуты, не помогло составить четкую картину вертевшегося у него в голове. Зато периодически выскакивали ценные и смущавшие меня детали пазла. Например, пока я импровизировал, играя в шикарном нью-йоркском отеле в наспех сочиненной романтической пьесе, ему пришлось держать оборону, прибегая к силе и не стесняясь в выражениях, чтобы шайка дебилов не описала за долги нашу мебель и телевизор. Рассказывая об этом происшествии, он не обошелся без крепких словечек – скорее чтобы убедительно воспеть собственный талант переубеждать людей, а не для того, чтобы объяснить, как же мы дошли до такого, что оказались на улице.

В целом же все, что он сообщил, было более или менее из одной оперы и призвано было напомнить: он не из тех, кто сдается. Тем временем он не без труда поднялся и опять пошагал.

– Не стоило туда ездить. Понимаешь, цыпа? Не стоило этого делать. Какая чудовищная ошибка! Безумие, которого я себе никогда не прощу. Я проявил слабость и неосторожность. Уверяю: это самая страшная глупость, которую совершил твой отец.

Не спрашивайте как, но я все понял на лету. И не благодаря сыновьей телепатии, а потому что, как ни удивительно, у меня были четкие нравственные координаты, которые помогли понять, кого он обвиняет, выделить этого персонажа на общем фоне, вообразить, какие драматические последствия нам грозят.

Нельзя было позволять моей матери восстановить отношения с ее родней. Вот к чему он клонил. Нельзя было позволять приводить нас в тот дом, в логово ее племени, выполнять ритуалы предков. Надо было помешать ей тайком договориться с дядей Джанни об отправке меня в Америку. Ах, я прекрасно понимал отца! Я тоже сообразил, что Песах у Сачердоти стал поворотной точкой. Конечно, это была ерунда, самая что ни на есть необоснованная и тенденциозная историческая реконструкция: брак родителей начал разваливаться задолго до того, как Сачердоти проникли в нашу жизнь, а мы – в их. Точно так же мои мужские комплексы усложняли мне жизнь и до встречи с Франческой, и после нее. Но так уж мы устроены, нет? В тяжелые минуты, когда все идет наперекосяк, остается оглянуться и поискать, на кого бы повесить вину. Найти такого человека означает сбросить груз с плеч, обнаружить задним числом в разворачивающейся драме если не логику, то хотя бы определенный смысл. Чтобы обелить себя, лучше всего найти того, кто годится на роль виновного.

Так вот, сейчас трудно было найти более подходящих на роль виновных, чем Сачердоти, не говоря уже об их коварной посланнице, этой змее, моей матери!

Мы с отцом долго бродили и в конце концов направились к дому. Казалось, все предметы вокруг, очертания которых из-за жары расплывались, вот-вот растают или испарятся; ноги вязли в плавившемся асфальте; шум в ушах был громче, чем праздничный стрекот цикад. Меня мутило, рубашка-поло промокла от пота, в висках стучало.

– Здесь-то я их и застукал, – сказал отец, остановившись посреди дороги и указывая на лавочку, где торговали вином и маслом. – Они сидели вон за тем столиком, как ни в чем не бывало, в двух шагах от дома, словно подростки, которых так и тянет друг к другу. Понимаешь, о чем я? Твоя мать и этот мудак. Видел бы ты их, ворковали, как голубки.

Когда я был маленький, эта лавочка обозначала точку, границу, которая отделяла мое узкое пространство от остальной вселенной, теперь же она становилась точкой во времени, водоразделом, после которого все будет иначе.

Мысль о том, что Чезаре Лиментани (никакие другие мудаки не пришли мне в голову) добрался до нашего плебейского района, оказалась еще невыносимее, чем картина воркующей, словно голубка, мамы.

У моего разъяренного собеседника не оставалось сомнений, туман, в котором он шел на ощупь, как будто развеялся. Подробности, которые он поведал мне о ссоре, вспыхнувшей посреди улицы несколько дней назад и перекинувшейся в нашу гостиную, как летний пожар, были безжалостно убедительны.

Чезаре Лиментани доехал до нашей глуши, чтобы предложить денежную помощь той, что бросила его ради мужчины, который как супруг оказался не на высоте. Все дело в деньгах – к такому выводу пришел отец, когда, обратив соперника в бегство, засыпал неверную жену вопросами, упреками и обвинениями. – Ты понимаешь? Деньги, опять эти чертовы деньги, – не мог угомониться отец, словно для него экономические проблемы, заложенное имущество и все остальное были второстепенными и не слишком большими неудобствами. Словно к этому привели не его неразумные поступки, неоправданный оптимизм и нежелание отказываться от дорогих и бесполезных игрушек, а судьба, от которой не уйти.

– Знаю, не стоит с тобой говорить о таких вещах. Это ненормально, когда отец разговаривает об этом с сыном. Но ты мне не только сын, ты еще и друг, лучший друг из тех, что у меня были и, наверное, когда-нибудь будут. Вот почему, если я не расскажу тебе, я не знаю, кому еще рассказать, а если держать это в себе, я просто сойду с ума, клянусь.

Тут его критика приобрела политическую окраску – самую радикальную и предвзятую. Я словно попал на митинг. Из каждого слога сочился идеологический и одновременно параноидальный яд, давняя обида на еврейский народ смешивалась с возникшим позднее классовым протестом. Он говорил “они”, фактически противопоставляя их, как было логично предположить, нам – чистым и порядочным обездоленным. Они являлись кастой, да-да, самой настоящей кастой. Шайкой снобов и лицемеров! С виду борцы за демократию и прогресс, на самом деле – расисты и сторонники классового разделения. Именно так, я не ослышался: расисты и сторонники классового разделения! Он произнес эти слова и больше от них не откажется. Но не это было самое худшее, – добавил он, глядя мне прямо в лицо. Если я хочу знать, самое худшее – развращенность. Все Сачердоти развращены.

И на сей раз отец вряд ли нашел бы более восприимчивого и согласного с ним собеседника; очевидно, его грязные инсинуации были тем, в чем я нуждался. Разве не развращенность была оружием, при помощи которого тебя соблазняли, загоняли в ловушку? Не веселье, не деньги, не шик и не красивая жизнь, а развращенность. Боже, как же я понимал его ревность! В конце концов, с должными оговорками она не слишком отличалась от терзавшей меня.

Некоторым женщинам это нравится, – заявил отец. Они занимаются этим часто и охотно, не могут без этого обойтись. Он рассуждал о том, как трахаются, объяснял, что моей матери это нравится. Да-да, она из таких, из тех, кто любит потрахаться. Вот сучка! Вырванная до срока из богемного круга родителей, сама по себе (признаемся в этом) склонная к беспорядочным связям, она провела юность среди богатой буржуазии – гедонистов и распутников, которым больше всего нравилось обмениваться женами, не особенно это скрывая и охотно прощая себе все. Разумеется, это не могло не наложить на ее характер глубокий, несмываемый отпечаток, определило вкусы и поведение. – Скажем честно, – уточнил он в конце. – По крайней мере, в этом смысле я ей давал все, что нужно. В общем, она никогда не жаловалась. Не знаю, понятно ли я говорю.

Вот почему он считает меня лучшим другом, подумал я с ужасом. Деметрио точно так же рассуждал о Софии Каэтани и о Кэнди. Жаль, что на сей раз ненасытная покорительница сердец, героиня непристойных фантазий – не девчонка из моей школы, с которой я никогда не разговаривал, не очередная едва прикрывшая наготу playmate[60] из Канзаса, а моя мать; это она – потаскуха, достоинства которой отец расхваливал без малейшего стыда; жаль, что передо мной выступал единственный человек на свете, который никогда не должен был говорить на некоторые темы.

Возвращаясь к истории с Чезаре Лиментани, скажу, что нарисованная отцом картина не убеждала даже такого, как я, неопытного и впечатлительного юношу, готового грохнуться в обморок. Мысль о том, что мама, которую преследовали кредиторы и призрак неминуемой беды и позора, воспользовалась моим долгим отсутствием и возобновила отношения с бывшим ради того, чтобы с ним переспать, казалась просто дикой. Столь же безумным было предположить, что, пренебрегая осторожностью, диктуемой секретным характером их отношений, она решила устроить свидание рядом с домом, при свете дня, на глазах у соседей, знакомых и выставленного за дверь подозрительного мужа. Но кто сказал, что боль причиняют только правдивые истории?

Впрочем, если вы не против, я все же оставлю при себе то, что отец разболтал о маминых сексуальных предпочтениях. Не из страха, что подобные малопристойные признания омрачат ее память, а из уверенности, что они окончательно покроют грязью память о нем.

– Чезаре Лиментани! Ты представляешь? – твердил он со злым отчаяньем. – Вот лицемерка! Нет, ты подумай, строит из себя коммунистку, неприступную женщину, а потом ты встречаешь ее с этим мерзким фашистом! Знаешь, что его осудили на три года за неуплату налогов? Да-да, неуплату налогов. А ведь у него миллиарды. Чем больше у них денег, тем неохотнее они с ними расстаются. Разумеется, в тюрьме он не провел ни минуты. Тюрьма – это для нищих! Знаешь, кто был его адвокатом? Ну конечно, знаешь. Он самый. Король судебных процессов. Твой дядя-нарцисс – буржуа, республиканец, верный член Партии действия[61]. Проклятые евреи!

3

В темноте это прозвучало как удар хлыста.

Я лежал в кровати, слушал плеер, пытаясь отвлечься и найти прохладу у распахнутого окна. Мысли об отце не шли из головы: то, как он появился, разумеется, а главное – то, как, сбросив атомную бомбу, вновь растворился в пейзаже.

Я боролся с собой, противясь тому, чтобы строгий и во многом абстрактный мамин образ слился с чувственным, неоднозначным, рождающим боль образом Франчески, – непростая задача, учитывая, что теперь мне было известно: обеих поработил демон сладострастия.

Я лежал и проклинал маму. Раз я не мог выплеснуть гнев на отца и Франческу, я ополчился на нее – она-то была рядом. Мы часто забываем, насколько агрессивность подчинена мелочным практическим законам: это объясняет, почему мы склонны дурно обращаться не с тем, кто этого заслуживает, а с тем, на кого легче выплеснуть гнев, а значит – с тем, кто более уязвим. А ведь на сей раз мама не сделала мне ничего плохого. Скорее, я злоупотреблял ее терпением: грубил без причины, уходил, хлопнув дверью, бросал дома одну. Она могла на меня обидеться, но не сделала этого. Напротив, терпеливо снесла то, что, вернувшись домой в тот день, я с ней не разговаривал. Вечером, зная, что я их обожаю, она разморозила и приготовила отбивные с картошкой, а в благодарность за ужином получила дополнительную порцию моего плохого настроения, ответов сквозь зубы и прозвучавшее поспешно и невежливо пожелание спокойной ночи.

Я гордился тем, что не уступил желанию позвонить Франческе: вопреки всем ожиданиям, Леоне оказался проворным гонцом, а его сестра – не такой уж врединой. В общем, в конце концов Франческа позвонила и, будучи любительницей поболтать, заморочила маме голову.

– Почему ты ей не перезвонишь? – спросила мама. Потому что не хочется, мрачно ответил я.

– Слушай, ну что это такое? Хотя бы из вежливости. – Затем, вероятно не желая подливать масла в огонь, она смягчила упрек замечанием личного характера: – По-моему, она милая, возможно, немного странная, но очень милая.

Я счел иронией судьбы то, что она определила Франческу тем же прилагательным, которое та часто употребляла, причем не всегда к месту. Впрочем, тот, у кого в душе раздрай, часто принимает случайные совпадения слов за эзотерические откровения. Чтобы не предаваться герменевтическому безумию, я спросил маму, почему Франческа ей кажется странной.

– Не знаю, она разговаривала со мной целый час. Никак не отпускала. Ей хотелось знать все, разве что не спросила мой налоговый номер и группу крови.

Все было настолько узнаваемо, настолько характерно для Франчески, что из страха выдать влюбленность и досаду – разделить их было уже невозможно – мне пришлось отвести взгляд и принять отсутствующий вид. Но все-таки злоба победила. “Она и тебя так же обманывала!” – думал я, закипая от гнева. Терзала нескромными и неуместными вопросами. Жаль, что в ее интересе к другим не было искренности; подробные расспросы следовало рассматривать как то, чем они являлись на самом деле, – капризом, способом убить время, заполнить пустоту, преследующую тех, кто утомился от скучных привилегий. Она была умнее большинства девушек своего круга, но во многом столь же капризна и невротична, ее отличало нездоровое влечение ко всему достаточно далекому от нее, позволявшему гордиться собственной открытостью. Я не забыл, с каким вниманием она разглядывала пуэрториканца в Buddy’s. Заметь этот бедолага ее взгляд, он наверняка бы обрадовался, что пробудил горячий и незаслуженный интерес у загадочной прелестной иностранки. Хотя, будь у него время это обдумать, будь это для него хоть на одну десятую важно так, как важно для меня, он бы нашел повод для обиды. В конце концов, никому не хочется, чтобы его сводили до стереотипа, ярмарочного шута. А именно так поступала с другими Франческа. Со мной, с пуэрториканцем из Buddy’s и, судя по всему, попыталась поступить так же с моей мамой, которая всегда вызывала у нее праздное любопытство. И, поверьте, именно этого я ей никогда не простил.

– Странная, это точно, – согласился я, словно только что осознав это.

Проблема влюбленных в том, что они готовы всю жизнь обсуждать предмет своей страсти. Возможно, надеясь в глубине души, что, если достать ненавистный груз из глубин одинокого бреда и поднять на поверхность, на обозрение ближних, те помогут его нести – по крайней мере часть пути. Лишь поэтому я перечислил маме самые характерные странности Франчески, стараясь сохранять гордую отстраненность.

– Вот видишь? – прервала она меня, было видно, что ей смешно. – Она очень милая.

– Вовсе нет. Она сноб и расистка.

– Неужели?

– Да, сноб и расистка. Как и все твои родственники.

Так, незаслуженным оскорблением, я поставил точку в дискуссии. Я гордился очередным хамским ответом и тем, что не поддался желанию схватить трубку и набрать номер виллы “Летиция”, который за это время, ça va sans dire[62], выучил наизусть. Я хотел навязать Франческе простую, пассивную роль, которую после той судьбоносной ночи она навязала мне. Ах, если бы я мог заставить ее почувствовать то же, что чувствовал сам, если бы мог причинить те же мучения, которые она причинила моей душе. Я с наслаждением воображал, как она лежит в постели, голодная, печальная и ждет звонка, который не прозвучит.

В общем, я пытался не выпустить на свободу многочисленных призраков ушедшего дня, когда грохот, прорвавшийся в звуковой пузырь, где я осторожно спрятался, потряс мои нервы. За шумом, похожим на звук бьющихся стекол и посуды, последовали разные, не столь громкие, но настойчивые звуки, как будто предметы постепенно оседали, занимали новое положение. Кошмар? Галлюцинация? Или один из звуков, которые в городе тихими ночами кажутся в сотню раз громче? Или это жилец с четвертого этажа, заядлый холостяк, отцовский приятель, известный любитель покуролесить?

За время короткой интерлюдии между песнями шум обогатился новыми составляющими, которые вовсе не успокаивали. Нет, на этот раз я не ошибся. Я не спал и знал, что не сплю. Хотя я его с трудом узнавал, это был человеческий голос, только заметно изменившийся. Но доносился он не с поля сражения, где, как я слышал, десятки раз сходились родители, не из спальни. Крики раздавались где-то дальше. Если честно, не очень далеко. Наверное, из гостиной. Однако теперь они были злобные, как будто сцепились дикие звери. А ведь с тех пор, как родители стали упорно и тихо ненавидеть друг друга, то есть довольно давно, они больше не ссорились.

Между мной и шумом втиснулась следующая песня. Но это лишь обострило тревогу. Не обращать внимания на происходящее в нескольких метрах от меня не помогало успокоиться. Я нажал “стоп”, и до барабанных перепонок вновь донеслись сотрясающие их необычные шумы и вопли. Нет, это не мог быть мой отец. Он бы никогда не стал так орать; к тому же, если он находился в том же состоянии, что и несколько часов назад, когда я с ним распрощался, мама бы просто его не впустила. Кто же это мог быть?

В начале лета шайка разбойников ворвалась в квартиру синьоры, жившей в доме напротив. Бедная женщина провела несколько ужасных часов: ее связали, избили, ей угрожали, а в конце забрали все немногое, что показалось ценным. Люди решили, что виноваты цыгане, с незапамятных времен незаконно занимавшие территорию рядом с нашим районом, хотя доказательств их виновности не было. В общем, кто бы это ни сделал, он до сих пор оставался на свободе. Вдруг он нацелился на мою мать? Пусть она и была моложе, но тоже жила одна. А я с моей редкой растительностью над верхней губой и очками типичного ботаника не рассматривался как фактор сдерживания.

Вновь повисло молчание, но не успел я подойти к двери и прижаться к ней ухом, как грохот возобновился. Тогда, собрав всю невеликую храбрость, я решился покинуть гнездо. Все до обидного напоминало ночь, когда несколько лет назад, будучи совсем ребенком, я осмелился пройти тем же коридором, чтобы убедиться, дышит ли мой отец. В отличие от той ночи узкий проход, вдоль которого располагались спальни, освещал призрачный свет – одновременно лунный и искусственный. Бледное сияние лилось из гостиной – оттуда, где кто-то опять страшно закричал.

Заглянув внутрь, я увидел тучную фигуру отца на фоне балконной двери. Выглядел он столь же жалко, как и несколько часов назад, и по-прежнему был вне себя. Он возвышался над грудой разбитых бокалов и тарелок – вероятно, тех, что стояли за ужином у нас на столе.

Отец застыл, повернувшись лицом к балкону, его поза показалась мне одновременно воинственной и напряженной. Возможно, он был зол на бандитов, которые тем временем взяли в заложники маму. Возможно – на себя за то, что появился слишком поздно. Я же почти не дышал. Страх соединялся с обычной растерянностью: при мысли о том, что я свидетель и один из героев страшного позора, от которого нам не отмыться до конца своих дней и который окончательно уничтожит нашу и без того шаткую репутацию, я испытывал такой стыд, что голова пошла кругом. Кроме того, обычная трусость не позволяла высунуться побольше или продвинуться на пару сантиметров, чтобы увидеть загадочных немногословных собеседников.

– Скажи мне что-нибудь, – повторял отец. – Умоляю, скажи!

Тут у меня не осталось сомнений: он злился на маму. Я не видел ее, но слышал, чувствовал, что она там, на узком балкончике. Никаких бандитов. В доме мы были одни, мы сами разыгрывали невиданную, пугающую сцену. Мне захотелось позвать отца. Отвлечь его. Возможно, сделай я это, все бы сложилось иначе. Но мои голосовые связки атрофировались, ноги вросли в пол. Отец осторожно подошел к балкону. Он больше не нападал на нее. Наоборот, стал извиняться, просить прощения – заискивающе, наигранно, как все пьяные. Он все уладит. Он только хочет начать все сначала. Только и всего: начать сначала, дать еще один шанс. И все. Еще ничего не потеряно. Все еще можно исправить, любимая. Достаточно захотеть. Постараться. Он готов. А она? Он ручается, что больше не выйдет из себя. Больше никаких скандалов. Он исправится. К сожалению, я не слышал ее ответов, но, судя по его поведению, они были не слишком ободряющими. Если секунду тому назад он раскаивался и искал примирения, сейчас он снова рассвирепел.

Следующие десятилетия я сотни раз буду спрашивать себя, запустило ли то, как он приближался к балкону, к маме, фильм, который мне было не увидеть, присутствовала ли в этом угроза. Память призывает меня усомниться, но факты говорят о другом. Единственное, что я точно знаю, – все произошло с поразительной, неумолимой быстротой. Мгновение – и все стало неважно. Я видел, как отец рванулся вперед, слышал, как он отчаянно закричал – возможно, чтобы столкнуть ее вниз, возможно, чтобы помешать ей броситься, возможно, потому что он не сумел ее спасти, возможно, потому что не очень-то этого и хотел. Однако, что бы ни случилось в то мгновение, я почувствовал, что в этом есть доля моей ответственности и что никто и никогда меня в этом не разубедит.

4

Все произошло быстро и как положено. Приехавшие с сиренами полицейские повели себя как двуликие Янусы: ко мне они обратили свое доброе, милостивое и даже заботливое лицо, к отцу, который лежал на диване без сил, – суровую физиономию, появляющуюся в чрезвычайных случаях. Возможно, чтобы мы не могли поговорить друг с другом, его сразу же увели – впрочем, недостаточно быстро, чтобы лишить меня зрелища отца в наручниках, рыдавшего, как младенец.

Я остался с двумя сотрудниками в штатском, мужчиной лет пятидесяти и девушкой. Мной занималась девушка: сначала отправила в ванную, затем помогла собрать вещи на первое время – трусы, футболки, зубную щетку. В дверях, прежде чем уйти, спросила: “Ничего не забыл?” Я вернулся забрать единственного оставшегося у меня друга – плеер.

На улице они старались держать меня на безопасном расстоянии от места, куда упала мама, но я все же успел бросить взгляд на тротуар, который из жалости закрыли простыней, – констатировал, что под ней никого нет, и загорелся надеждой.

Именно так я ее себе и представлял, сцену нашего выселения из квартиры. Мы прошли сквозь толпу соседей и зевак: столпившись у дверей подъезда, они не могли отказаться от удовольствия понаблюдать за крестным ходом семьи неплательщиков и, раз уж все здесь собрались, негромко посылать ей проклятия, испепелять осуждающими взглядами. Действительно, здесь были все: синьора Альбани, ее муж-качок, холостяк с четвертого этажа вместе с одной из своих полуголых девиц. Несмотря на подавленный вид, никто не показался мне по-настоящему удивленным. Рано или поздно это должно было произойти. Конечно, не то, что случилось. Такое было невозможно вообразить. Самоубийство или выселение – кто мог предвидеть настолько кровавый эпилог? И все же они этого ожидали: однажды одна очень странная семья, не вписывавшаяся в окружение, – светловолосый великан-отец, ведущая себя безупречно учительница-мать и их худощавый неразговорчивый сын – должна была что-нибудь натворить. Единственное, чего не мог представить никто – ни я, ни они, – насколько быстро все произойдет. В силу неблагоприятных обстоятельств наблюдать унизительный спектакль выпало худощавому и неразговорчивому сыну. Потерянный, таща на спине рюкзак, он брел за двумя полицейскими в штатском к машине с мигалками, надеясь, что прилетевший метеорит поставит точку в этом деле.

В машине все громко болтали. Когда мы прибыли на место, в массивное здание с облупившимся фасадом и большим полупустым двором, все несколько растерялись. Очевидно, они не знали, как ко мне относиться: как к нуждающемуся в защите ребенку или как к самостоятельному молодому человеку. У автомата с напитками девушка спросила, что я хочу – кофе, шоколад или кока-колу. Мне ничего в горло не лезло. Я пробормотал: “Кофе, спасибо”. Потом тайком выкинул почти нетронутый кофе в первую попавшуюся мусорку.

Все говорили о каком-то докторе. Его уже известили? Он едет? Разумеется, я понятия не имел, кто это такой. В конце концов меня оставили в душной голой комнате с высокими потолками, где отвратительно воняло скверным кофе и сигаретами. Мне вручили собранный наполовину альбом с карточками футболистов, забытый там сыном одного сотрудника.

Думать о худшем означало предполагать, что мама не выживет, а отец не сможет мною заниматься; привыкнуть к мысли, что я больше никогда не услышу ее голос и что обращенные ко мне слова отца не будут иметь никакого смысла; окончательно проститься с квартирой, где я вырос, с тем, кем себя считал, – проще говоря, с жизнью, которую долгое время, если не всегда, я по наивности полагал единственно возможной.

Думать о худшем было все равно что заглушить фантазию, запретить ее полет, строить новые реальные планы. Никогда прежде мне не было настолько трудно вообразить будущее, даже завтрашнее. К примеру, где я буду ночевать в ближайшие дни? А в ближайшие месяцы? Зачем заглядывать так далеко: где я проведу следующую ночь?

В общем, думать о худшем означало понять, что надежда, эта старая хитрая шлюха, только и мечтает тебя обмануть, а затем прижать к стенке.

Когда меня попросили назвать ближайшего родственника, мне пришел в голову только Джанни Сачердоти.

– Это твой дедушка?

– Это мой дядя, – пробормотал я растерянно.

Он давно не подавал признаков жизни. Зная его, я был уверен, что его нет в городе. На мгновение я даже подумал дать им телефон виллы “Летиция”. Но от одной мысли, что дядя Боб и его семья окажутся втянуты в эту отвратительную историю, меня пробрала дрожь.

Я не слышал, как он вошел. Теперь он сидел передо мной, словно призрак. Человек среднего возраста, скорее вялый, чем утомленный, – так выглядят те, кого только что вытащили из постели. Мятая рубашка, сползшие брюки, густые кудрявые волосы и порядком отросшая седая щетина. Еще затуманенные сном глаза горели, как угольки. Он невнятно поздоровался и бросил мне в лицо свое имя, которое, казалось, нарочно придумали таким, чтобы его невозможно было запомнить.

– Доктор, ваш кофе, – сказал один из сотрудников. – Из автомата, редкая гадость. Сами понимаете, в этот час. Без сахара, верно?

– Да, дорогой, спасибо. Без сахара. Что там с психологом?

– Пока ничего.

– А с дядей?

– Тоже.

– Ладно. Пожалуйста, когда они появятся, дайте знать.

– Хорошо, доктор.

– А мальчика мы ничем не угостим? – спросил он, как будто меня там не было.

– Он уже выпил кофе.

– А, хорошо, значит, он уже получил свою долю горечи.

Он произнес это с улыбкой. Затем, словно поняв, что ляпнул не то, напрягся и начал возиться с набитой бумажками папкой, которую сотрудник положил ему на стол рядом с кофе.

– Неплохо, да?

Я не сразу понял, что он говорит об альбоме с карточками, который я прижимал, как мягкую игрушку.

– Ага, – согласился я нехотя, словно давая понять: давно не балуюсь подобными вещами.

– Ты что, не играешь в карточки? А мне так нравилось. Я думал, что заражу этим сына. Но куда там. Ты мне поверишь, если я скажу, что он любит балет?

– Балет?

– Не говори, что ты его тоже любишь.

Я пожал плечами, словно желая сказать: с трудом себе представляю, что это такое.

– Да уж, кто любит балет? Разве что какая-нибудь обвешанная драгоценностями старая карга. Тебе, наверное, нравится ходить на стадион? Скажи, за кого ты болеешь?

Я не ответил. Впрочем, все это не имело никакого значения. Все это было неважно. Наверное, он пытался отвлечь меня – что ж, весьма похвально, но у меня в голове крутилась единственная и самая естественная мысль: как там мама? Набравшись смелости, я спросил, есть ли о ней известия.

– Только что разговаривал с больницей. Сейчас они проводят очень сложную операцию. Попросил держать меня в курсе.

Больше он ничего не добавил. Не сказал: не волнуйся, она в хороших руках, она еще молодая, вот увидишь, справится. Вспомнив его появление, я удивился, что он поинтересовался у полицейского о психологе и о дяде, а не о пациентке на операционном столе.

Я спросил, может, мне стоит поехать туда, к ней.

– Прости, а зачем? Всем мешать? И потом, мы сделали, как ты просил: позвонили твоему дяде. Найти его оказалось непросто. Он был в Тоскане, на отдыхе. Едет сюда. Лучше его дождаться, нет? Кстати, твой дядя – важная шишка. Большой человек. Представь себе, когда я учился в университете – я был мальчишка, чуть старше тебя, – то заводил будильник на полшестого, чтобы забить место на лекциях знаменитого профессора Сачердоти. Я ожидал чего угодно, но только не столкнуться с ним спустя несколько лет как с соперником. Знаешь, потом это случалось не раз. Он твердый орешек. Лучший адвокат по уголовным делам, с которым я когда-либо имел дело.

С соперником? В каком смысле соперником? Кто это такой? Чем он занимается? Почему его называют доктором? Я решил, что маме он вряд ли понравился бы. Потому что он говорил с римским акцентом. А мне, наоборот, это нравилось. Все равно что болтать с одноклассником. Возможно, именно этого он втайне и добивался, благодаря диалекту приветливость не выглядела напускной. Нельзя, чтобы я чувствовал себя не в своей тарелке.

– Но если хочешь, мы об этом поговорим, – сказал он.

– О чем?

– Ну, о том, что ты чувствуешь.

– Я не знаю, что сказать.

– Конечно, конечно, понимаю, можно только вообразить..

– Послушайте, – сказал я, теряя терпение и пытаясь быть храбрым. – Зачем мы здесь сидим? Может быть, лучше…

– Я же сказал, мы ждем твоего дядю. Он просил, чтобы ты подождал. Чтобы никуда отсюда не уходил. В конце концов, насколько нам известно, он твой ближайший родственник. Теперь – по крайней мере, пока все не наладится, а мы все на это надеемся, – ему придется тобой заниматься. Если мы уйдем (и потом, куда?), я не смогу его предупредить. Я знаю, что это тяжело, но пока что нам остается ждать. Поверь, у нас нет других вариантов.

Последовало недолгое молчание. Пока он просматривал бумаги в папке, я вытащил плеер.

– Я ошибаюсь или ты играешь на гитаре? – сказал он вдруг неизвестно почему – возможно, увидев плеер.

– Откуда вы знаете?

– Хе-хе, я – ясновидящий. Знать – моя работа. Да нет, шучу. Мне рассказала сотрудница, которая тебя сюда привезла. Она видела гитару, плектры, ноты. Так уж мы устроены, вечно суем нос в чужие дела.

Ах вот что было в папке? То, что написали полицейские? Нечто вроде протокола?

– Так что, ты играешь?

– Да, играю.

– Каждый день занимаешься?

– Да.

– И сегодня тоже?

– Конечно.

– Вечером?

– Нет, утром.

– Какую музыку ты играешь?

– Да никакую. Просто упражняюсь.

– А что это за упражнения?

– Гаммы.

– Ты смотри, настоящий профессионал. А родители не достают?

– В каком смысле?

– Ну, шум и все такое.

– Они ни разу ничего не сказали.

– В общем, они тебя поощряют.

– Ну да.

– А с кем ты играешь?

– Один.

– Один? Да ты что. Разве играть в группе не веселее?

– Иногда я играю с папой.

– Ну, это хорошо. Вы часто играете вместе?

– Я же сказал, иногда.

– И сегодня утром вместе играли?

– Нет, сегодня нет.

– Почему?

– Его не было.

– Он был на работе?

– Не совсем.

– А где же?

– Я не знаю.

– Что значит “я не знаю”? Ты уже вполне большой и сообразительный, чтобы знать, куда уходит утром отец.

– Он уже некоторое время не живет с нами. Но вы должны это знать. Вы же всё знаете, ведь так?

Touché![63]

Вот видишь, ты парень не промах!

Я этого и правда не знал. Значит, родители разошлись.

– Не совсем. Он ушел на некоторое время.

– Но ведь перед этим – прости, что обращаю на это твое внимание, – он был дома. Там мы его и обнаружили.

– Я спал. Когда проснулся, он был в гостиной.

– Значит, ты давно его не видел.

– Я его видел днем.

– Была его очередь?

– В каком смысле?

– Проводить с тобой время.

– Не сказал бы.

– А как бы ты сказал?

– Я вам уже объяснил. Официально они не разошлись. Нет никакой очереди. Но я его очень давно не видел.

– Ну сколько?

– Я был за границей с дядей. После отъезда я папу не видел.

– За границей? А где?

– В Нью-Йорке.

– Неплохо. Нью-Йорк. Какой шик! Мой сын продаст душу дьяволу, лишь бы поехать в Нью-Йорк. Рано или поздно придется его туда отвезти. Это серьезное, дорогущее путешествие. В общем, ты вернулся из Нью-Йорка, а отец пропал.

– Точно.

– Тебе, наверное, было обидно.

– Это было ожидаемо.

– Потому что родители ссорятся?

– В общем, да.

– М-да, жаль, но знаешь, так бывает. Нет ничего труднее, чем сохранять брак. Но ты сказал, что видел его сегодня днем.

Я объяснил, что пошел посмотреть на новую дже-латерию и наткнулся на отца.

– У подъезда?

– Не совсем.

– А где же?

– На другой стороне улицы.

– Значит, он тебя ждал?

Мне не нравилось, как складывался наш разговор, его вопросы становились все дотошнее. Я не собирался говорить об отце. Не хотел рассказывать о проведенном с ним страшном дне. Разговор клонился к этому, и мне хотелось как-то выпутаться. Но как – я не знал. В том, как “доктор” настойчиво меня расспрашивал, было что-то, что не позволяло увести беседу в другую сторону. Я как будто играл очередную партию в шахматы на время, которые так нравились маме. Она твердила, что это полезно для ума, что так учишься рассуждать. Единственная игра, в которую она играла со мной. Трудная, потому что ходить надо быстро и правильно. Малейшая задержка могла оказаться фатальной. Ошибка, подумал я, в том, что я позволил этому человеку сделать первый ход. Тем самым я уступил ему преимущество, которое было непросто вернуть. Мне хотелось начать все сначала, пойти в контратаку, застать его врасплох неуместным вопросом: о его сыне, жене, о работе. Ах, будь у меня еще хоть несколько секунд, чтобы продумать стратегию. Но рот уже действовал самостоятельно, произнося слово за словом. Кроме того, меня сковывало подозрение, что ему известно обо мне и всех нас куда больше, чем я думал.

– Почему все называют вас доктором? – спросил я, пытаясь вырваться из угла, в который меня загнали. – Какая у вас специальность?

– Да, меня так называют, ты прав. А ты наблюдательный, молодец. Вырастешь – станешь отличным полицейским. Не как эти зануды. Шучу. Если честно, я не люблю, когда меня так называют. Чувствую себя старым и куда более важным, чем я есть на самом деле. Наверное, дело в моем университетском дипломе. Как парковщики называют всех подряд адвокатами, так и я для всех – доктор.

– Вы так и не сказали, что вы окончили.

– Потому что это сложно, ты не поймешь. Скажем так: хотя я недостоин чистить ему ботинки, я работаю в той же сфере, что и твой дядя. Знаешь, что такое юриспруденция? Так вот, я работаю в судебной системе этой страны, я – один из винтиков сложнейшего механизма. Ничего особенного. Но мне нравится моя работа. Правда нравится. Позволяет держать руку на пульсе, а еще встречаться с такими отличными ребятами, как ты. Удовлетворен?

Ни капельки. На самом деле, он ушел от ответа. Выкрутился. Увы, воспитание и сдержанность не позволяли мне настоять на своем.

– А теперь ты ответь на мой вопрос.

– Какой вопрос?

– Ты думаешь, отец тебя ждал?

– Думаю, да.

– И, вероятно, вы вместе пошли за мороженым?

– Да.

– Вкусное?

– Так себе. Он не доел.

– Потому что невкусное?

– Оно упало.

– Он его специально выбросил?

– Нет-нет, случайно.

– Черт возьми! Ну да, очень обидно. Вы купили еще?

– Нет. Ему больше не хотелось.

– И что же вы сделали?

– Ничего. Посидели на лавочке.

– На лавочке… Значит, вы разговаривали?

– Конечно, разговаривали.

– А о чем?

– Откуда я помню? О многом. Мы давно не виделись.

– Ты можешь ответить точнее?

– Нет, не могу и не хочу. Я хочу поехать в больницу. Прямо сейчас.

– Конечно, понимаю. Ты потрясен, думаешь о другом. Все правильно. Но если тебе не хочется говорить об отце, если ты думаешь о матери – все правильно, так и должно быть в нынешней ситуации, – что ж, давай поговорим о ней.

– Что вы хотите знать?

– Когда ты вернулся домой, ты рассказал ей об отце?

– Нет.

– Почему?

– Мы с ней мало разговариваем.

– Ты хочешь убедить меня, что вы настолько мало общаетесь, что ты не почувствовал необходимости сообщить, что отец околачивается возле дома?

– Я вас ни в чем не хочу убедить! – От ярости я почти кричал. – И мой отец нигде не околачивался.

– Ладно, ладно, как хочешь. Дело не в этом. Просто я не понимаю, почему ты промолчал, мой мальчик. А мне надо это понять. Грустно в этом признаваться, но мне платят за то, чтобы я понимал.

– А мне нужно в туалет, и мне никто ни за что не платит.

– Минуточку, давай закончим это дело и потом оба пойдем освежимся, обещаю. Только объясни мне, пожалуйста, почему же ты ей ничего не сказал об отце?

– Повторяю: мы мало разговариваем. И к тому же…

– К тому же?

– Я был на нее обижен.

– Почему?

– Не знаю. Я ей нагрубил.

– Когда?

– До того, как вышел из дома.

– Прежде чем пойти за мороженым, прежде чем встретить отца, ты ей нагрубил?

– Точно.

– Сначала ты ей грубишь, потом обижаешься. – Он невольно улыбнулся. – Ничего плохого в этом нет. Мой сын тоже периодически обижается и грубит моей жене. Так уж устроены дети, особенно мальчики. С определенного возраста они начинают обижаться и грубить. Что, конечно, неприятно. Но это их законное право. Неловкая попытка стать независимыми. Не расстраивайся, ты не должен себя винить.

– А я и не виню, – рявкнул я.

Я действительно не был уверен, можно ли назвать то, что я чувствовал, то, от чего перехватывало дыхание, чувством вины. Я, никудышный сын, за всю свою жизнь не был настолько болезненно связан с судьбой своих родителей. С той минуты, когда я услышал душераздирающий вопль отца, увидел, как он рванулся на балкон, меня терзали мучительные электрические разряды и руки-ноги надолго немели; как будто кровеносные сосуды наполнились наркотиками и ядом. Мысль о том, что этот человек благодаря сверхспособностям понял, что это за токсины, угадал, какие они имеют убийственные последствия, окончательно загнала меня в угол, я догадался, в какую адскую игру меня втянули.

– Правильно. Ты не должен чувствовать себя виноватым. Но ты мне еще не объяснил, почему вы поссорились.

– Мы не ссорились.

– Тогда почему ты ей нагрубил?

– Откуда я знаю? Взял и нагрубил.

Прибавить к этому всего один слог означало ступить на минное поле правды. Какая мне была выгода признаваться, что я накинулся на первого и единственного человека, который оказался рядом? Подобное объяснение повлекло бы за собой много других – неприятных, уводящих в сторону. Чего стоил один только сюжет третьесортной teen comedy[64], в которой я был задействован по полной: любовь к странноватой кузине, которая подарила мне больше, чем девушки из высшего общества обычно дарили паренькам типа меня. Я должен был бы сказать ему, что из-за невозможности поговорить по телефону с капризной синьориной у меня испортилось настроение, которое, если честно, и так было довольно кислым из-за размышлений о социальной несправедливости: как было смириться с тем, что, пока я задыхаюсь в городе, она бездельничает на побережье среди агав, лимонных рощ и томных закатов? Тут мне следовало бы подробно остановиться на необоснованных обвинениях, которые отец бросал Сачердоти: шайка развращенных людишек!.. Проклятые евреи!.. А затем прибавить, что подобные суждения не только меня не возмущали, но и подтвердили подозрение, что я отношусь к наименее пышной ветви генеалогического древа – к его сухой ветви. Ах, насколько была бы прекрасна жизнь, если бы родителей никогда не существовало! Насколько беззаботно я жил бы, будь я любым другим членом семейства Сачердоти!

В общем, лучше было молчать. Тем паче, что среди свистопляски шумных и бессвязных мыслей все ярче выделялась одна по-настоящему опасная: подозрение, что то, как я обошелся с мамой прежде, чем отправиться спать, словом, показная сыновья неблагодарность дала ей предлог – а также дала толчок и нужную смелость – покончить со всем этим. По сути, потребовалось немного – прыгнуть в пустоту, – чтобы избавиться от неотступных мыслей о поражении и вывести своего удрученного отпрыска из убийственного домашнего cul-de-sac[65]. Конечно, если все так и было на самом деле.

– Тем не менее, полагаю, ты не должен взваливать на себя вину, – сказал он, вновь проявляя поразительные телепатические способности. – Мы же здесь не для того, чтобы решать, кто прав и кто виноват, верно?

Вот именно, я уже начал терять терпение. Я до сих пор так и не понял, зачем мы здесь и о чем беседуем.

– Я понимаю, что ты устал, растерян, что у тебя больше нет сил, но уверяю тебя: это поможет.

– Поможет чему?

– Все прояснить. Не знаю, как ты, а мы до сих пор ничегошеньки не поняли.

– Что нужно понять?

– Ну, например, как твой отец оказался дома в три часа ночи. Ты говорил, что они разошлись, что у них напряженные, испортившиеся отношения, что он больше не живет с вами… Тогда почему он был в квартире?

Поняв, что собеседник чрезвычайно некрасиво пользуется всяким моим откровением, я решил спрятаться за невозмутимым no comment.

– Поэтому важно знать, о чем вы сегодня говорили, в каком он был состоянии.

Я был не настолько растерян, не настолько смущен и не настолько глуп, чтобы не догадаться: между эмоциональным состоянием отца в тот день и физическим состоянием мамы в эту минуту существовала причинно-следственная связь. Именно это мешало мне сообщить любопытной вороне в штатском однозначно компрометирующие сведения. Не то чтобы я хотел защитить возможного убийцу. Я только просил не возлагать на меня груз, который со временем мог меня раздавить. Не я должен был обвинять или обелять отца. Вообще-то так меня воспитали. Семья (особенно мама) научили меня вести себя как мафиози. Держи язык за зубами, а потом будет видно…

– Я не понимаю, о чем вы, – попытался выкрутиться я.

Тогда он спросил:

– Он был пьян? – И впервые взглянул мне прямо в глаза. Он вел себя так, будто не сомневался: чтобы прочесть твои мысли, достаточно не сводить с тебя глаз.

Я ответил, что точно не знаю. Затем, продолжая лгать, объяснил, что не знаю, как выглядят пьяные: я в своей жизни их не видел.

– От него пахло не как обычно?

– От него пахло папой.

– Странно, – заметил он с сарказмом. – У него в крови больше алкоголя, чем в состоянии вынести нормальный человек! Мы сделали тест. Удивительно, как он еще стоял на ногах. Черт возьми, твой отец – крепкий мужчина.

Вдруг я осознал, что уже некоторое время не думаю о нем. Я как будто отправил его в зону мозга, отвечающую за абстрактные, виртуальные, условные идеи. Или как будто моя фантазия, ослепленная постоянными вспышками, которые, вероятно, доносились из операционной, где мамино тело боролось за жизнь, не могла нарисовать столь же светлый фон для отца.

Возможно, и он где-то здесь, его тоже держат против воли в этом массивном, разветвленном здании. Возможно, его тоже подвергают допросу с пристрастием, замаскированному под невинную беседу. Я гадал, насколько ему тяжело жить новой жизнью – жизнью главного подозреваемого. Прошу прощения, но в то время мои юридические познания, неизбежно испорченные голливудскими фильмами, самое большее позволяли отличить оболганного невиновного от настоящего коварного преступника: манихейская диалектика, которая, если задуматься, вряд ли годилась для нашего случая, в котором было столько оттенков и столько неоднозначного.

– Алкоголь – это опасный зверь. А твой отец был пьян в стельку. Скажи по крайней мере, показался ли он тебе опасным?

Да нет, нет, запротестовал я изо всех сил. Он никому не угрожал. Он только плохо соображал, нес какую-то ерунду. Вот и все.

– Ага, значит, ты это признаешь.

– Что?

– Что он был не в себе, что у него поехала крыша.

– Ничего я не признаю.

– Ну как же, ты ведь только сказал: он плохо соображал, нес ерунду. Даже подумать страшно. Ты что, такой здоровый, сильный мужчина – и пьяный в стельку… Ну да, похоже, он сорвался с тормозов.

– Ничего подобного. Он просто плохо соображал. Я же вам говорил. Мы съели по мороженому, он был в порядке.

– До такой степени, что не удержал его в руках?

– Со всеми случается. С вами так не бывало?

– Конечно, мы все бываем неловкими, однако при таком содержании алкоголя в крови это куда вероятнее, – сказал он, доставая из проклятой папки какую-то бумагу и бросая ее на стол с видом человека, который только что сорвал банк. С таким же видом мама по окончании наших скоротечных партий шептала: шах и мат.

– А теперь, – его голос звучал серьезно, твердо, без иронии, – теперь ты должен нам рассказать, что ты видел.

– Когда?

– Сегодня ночью, до того, как приехали мы. Что ты видел и слышал?

– Ничего, – сказал я, зная, что это одновременно и правда и ложь.

Он фыркнул и сурово взглянул на стопку бумаг из папки. Полистал, заглянул в некоторые, затем объяснил:

– Нас вызвали соседи незадолго до происшествия. Насколько можно судить, из вашей квартиры доносился громкий шум: крики, звук бьющейся посуды и тому подобное. Ты правда хочешь нас убедить, что ничего не слышал?

В последние минуты он заменил более свойское первое лицо единственного числа более холодным множественным числом. Как будто, устав говорить от себя, выступал от имени неопределенного множества лиц. Теперь, спустя много лет, я по-прежнему спрашиваю себя: связана ли перемена интонации моего собеседника с тем, что меня вдруг охватило острое желание оправдаться – настоятельное, непреодолимое, словно приступ кашля.

– Я ничего не видел… я ничего не знаю… – бурчал я, словно разговаривая сам с собой. Забавно, ведь меня никто не обвинял.

– Конечно, нет, – ответил он. Голос опять зазвучал сдержанно, вселяя уверенность. В отличие от глаз, в которых все ярче горел победный огонь. Должно быть, он чувствовал себя генералом, который, проиграв мелкую битву, уже держит в руках победу и топчет врага. – Более того, если уж быть до конца честным, ты – жертва. Невинная жертва. Ты хочешь защитить отца, это нормально. Но его не надо защищать, ему надо помочь. А помочь ему можешь ты один. Помочь – значит рассказать, что случилось, ничего не упустив, сделать так, чтобы самая жестокая правда вышла наружу. Что ни говори, а правда еще никому не причиняла зла. – Прежде чем пойти в последнюю атаку, он взял небольшую паузу. Потом с видом библейского пророка торжественно произнес: – И знай: если ты солжешь сейчас, когда твоя мать находится между жизнью и смертью, ты навсегда останешься лгуном.

И тут я понял, что, как бы ни сложилась моя жизнь, сколько бы бед она мне ни готовила, я никогда не буду чувствовать себя так, как в это мгновение. Можно ссылаться на то, что тебе одиноко, когда девушка не звонит, когда один из родителей исчезает, когда город пустеет, друзей не видно. Все это неприятные, но второстепенные обстоятельства. Все пройдет, все переменится. Ничего близкого к кошмару наяву, который в отличие от кошмарных снов не сменится несущим избавление пробуждением. Забудьте о том, что замкнутый подросток чувствует себя никому не нужным, забудьте о болезненной гордости поэта-романтика; забудьте о странствиях анахорета по пустыне, о путешествиях исследователей на край света, о полетах астронавтов на другие планеты. Одиночество – это не выбор. Это несчастный случай, который не предполагает душевного роста или нравственного совершенства.

Зовите его свободой, если хотите, но знайте, что это бессмысленная, безумная, никуда не ведущая свобода.

Пока мой инквизитор воспевал блеск истины и убогость лжи, ставя меня перед моральным выбором, который определит мою дальнейшую жизнь, я думал о том, что единственный на свете человек, имевший право и желание давать мне советы, указывать правильный путь, лежал на операционном столе, находясь между сознанием и пустотой. Лишь она могла посоветовать мне, как поступить с отцом – пожалеть или осудить. Лишь она открыла бы, кто виноват. Однако, зная ее хорошо, я понимал, что от нее не всегда стоит ждать правды. Что она из тех женщин, для которых правда – опасность и ребенка от нее следует ограждать. И что тогда?

Судьба распорядилась, чтобы именно в эту минуту, пока я терзался, пытаясь придать своим несчастьям философский смысл, за миг до того, как я окончательно оправдаю или объявлю виновным отца, из коридора донесся шум склоки, мгновенно разрушивший грозные чары. Тогда я заметил – и воспринял как добрый знак, – что в ставни проникают робкие лучи рассвета: окна были расположены высоко, почти под потолком, я их сперва не увидел. Что за спор разгорался за дверью, было нетрудно понять. Один голос возмущался: “Что вы делаете? Туда нельзя!” Другой, одновременно знакомый и властный, вселяющий уверенность и сердитый, протестовал: “Нет, можно, я дядя. И уверяю вас, что я достаточно хорошо знаю закон, чтобы понимать: то, что здесь происходит, его нарушает”. С лица моего мучителя исчезли следы триумфа. Он вскочил и бросился к двери.

– Наконец-то, профессор, мы вас ждали. Какая трагедия, какая ужасная трагедия!

Хотя в этой хронике мне не раз доводилось воздавать хвалу безграничному великодушию Джанни Сачердоти, боюсь, прежде я не делал этого с должным пылом. Возможно, потому что, когда я пишу об этом, мне до сих пор трудно прогнать тени, омрачающие искренность его чувств и честность поступков. Так вот, прекрасно понимая, что сейчас не время рассыпаться в комплиментах и любезностях, позвольте мне сказать, что и сегодня, спустя много лет, ничто не вызывает во мне такого чувства благодарности, как воспоминание о том, как дядя Джанни ворвался в комнату пыток со своим оружием – боевым духом, исключительными познаниями и нежными отцовскими чувствами.

Ему пришлось вскочить ни свет ни заря, долго мчаться на машине, спеша мне на помощь, но это ни в малейшей степени не отразилось на его облике – настолько безупречном, что он выглядел щеголем. Вот он, мой бонза, в лучшем летнем наряде, преисполненный неисчерпаемой энергии deus ex machina[66]. Как я уже говорил, гнев не ослаблял, а, напротив, подпитывал его диалектический дух.

– Могу я узнать, что здесь делает мой племянник? Почему он не в больнице рядом с матерью?

– Мы ждали вас, профессор.

– Профессор здесь ни при чем. Вам известно, что мой племянник несовершеннолетний. Вам известно, что с ним можно беседовать только в присутствии законного представителя или опекуна. Вам известно, что у него есть право на помощь специалиста, психолога. Но даже помимо этого, неужели нельзя проявить милосердие? Как же так! Вы хоть понимаете, что пережил этот мальчик?

– Уверяю вас, что…

– В чем уверяете? – Потом, обращаясь ко мне, с той же библейской торжественностью, которую смягчали звучавшие в голосе нежность и жалость, дядя велел мне взять рюкзак, не забыть плеер и следовать за ним.

5

Лишь до бесстыдства самоуверенный человек мог с легким сердцем проживать один в квартире столь впечатляющих размеров. Если честно, не совсем один: он делил жилье со слугой, полное имя которого заслуживает отдельного примечания – Вашингтон Роммель Родригес. Трудно представить, какая требуется идеологическая нейтральность, чтобы назвать, как Родригесы, третьего сына парочкой имен, первое из которых отсылало к отцу американской демократии, а второе – к нацистскому военачальнику. Кстати, у возвышающейся на противоположной стороне улицы барочной церкви (как я позднее узнал) название было еще выразительнее и, учитывая обстоятельства, не сулило ничего доброго: Санта-Мария дель Орацьоне э Морте[67].

Знаю, в этот час мы должны были находиться в больнице, но дядя Джанни предложил сначала заехать домой – принять душ и быстро перекусить. Он ждал известий от старинного приятеля, врача-терапевта, работавшего в больнице, куда поместили маму. Чтобы получить сведения из первых рук, дядя вытащил его из постели глубокой ночью. Приятель заверил, что дежурит отличный хирург, а также подтвердил, что клиническая картина серьезная, очень серьезная. В общем, дядя Джанни, прежде чем заставить меня томиться в больничном зале ожидания, решил сначала еще раз поговорить с приятелем. Вверив меня заботам слуги-эквадорца, он исчез в кабинете в дальней части квартиры.

Было заметно, что Вашингтон, хотя и был намного моложе, после долгих лет совместной жизни достиг со своим работодателем, для которого он также являлся секретарем, водителем и цирюльником, такого же симбиоза, какой бывает между супругами. Он обращался к дяде на “ты”, не забывая при этом назвать его “профессором” (это слово он произносил с одной нежной свистящей “с”). Приказы он выполнял прежде, чем они прозвучат.

Гора чемоданов у входа, закрытая белыми чехлами мебель, запах нафталина и поблескивавшие в спертом воздухе сероватые пылинки свидетельствовали о том, что последние недели в доме никто не жил. Дядины покои с изумительными кессонными потолками занимали целый бельэтаж величественного здания на виа Джулия. Проходные комнаты с книжными шкафами вдоль стен вели в главную гостиную, набитую старинными консолями, китайскими безделушками и произведениями искусства. Огромные окна закрывали плотные шторы из зеленого бархата, а скрипучий паркет украшали мягкие персидские ковры, которые, если взглянуть на них издалека, складывались в пестрое лоскутное одеяло. Нечто среднее между залом приемов и альковом, погруженная в таинственный полумрак гостиная, казалось, была предназначена не для удовлетворения буржуазных потребностей хозяина, а служила амбициям светского человека и либертина.

Вашингтон приготовил мне теплую ванну. Дождался, пока я в нее нырну, и убежал за едой. Возрожденный тонизирующими водными процедурами, я попал в новый мир. Был ли это фокус или волшебство, но залитый утренним светом дом казался ожившим, как сказочные сады, наконец-то избавленные от злых чар. Диваны, с которых сняли чехлы, сияли тысячами золотистых узоров. Свежие цветы украшали кофейный столик и камин перед ним. За окнами виднелась выложенная плиткой просторная терраса, большой кованый стол и ряды ваз с душистыми растениями. В столовой уже был накрыт завтрак, не уступавший гостиничным: чай, свежевыжатый апельсиновый сок, круассаны, тосты, сливочное масло и разные сорта джема. Подобная забота показалась мне чрезмерной, но, очевидно, здесь так принимали гостей.

– Угощайся! – подбодрил меня Вашингтон. – Твой дядя еще разговаривает по телефону.

После пиршества я разомлел. Чтобы продлить удовольствие, улегся на один из стоявших в гостиной диванов.

Кто-то сказал (если не ошибаюсь, Примо Леви), что полного несчастья не бывает. Мы странные и, наверное, неправильные создания. Подумать только, еще вчера я мечтал о смерти. Из-за чего? Из-за какой-то придурочной, которая никак не перезванивала. А что теперь: мать при смерти, отец рискует отправиться на каторгу, сам я, скорее всего, проведу остаток юности в семейном детском доме, в общем – в сиротском приюте, и тем не менее я настолько объелся и устал, что задремал, убаюканный звоном колоколов и мерным шумом машин.

В этом месте более добросовестный повествователь пересказал бы запутанный вещий сон. Увы, даже населяющие сны создания не стесняются чудить, если мозг пусть и не напряженно, но работает. Моя же голова, ослабевшая из-за неожиданного штиля, напоминала шлюпку, покачивающуюся на волнах среди моря: куда ни обрати взгляд, горизонт казался ровным, бесконечным, подернутым размывающей его голубенькой дымкой. Так продолжалось, пока в видении не прозвучало мое имя, которое повторили несколько раз, – словно голос бога донесся с далеких небес. Меня звали.

– Эй, – прошептал дядя Джанни, – да ты никак уснул.

– Нам пора? – спросил я, приподнимаясь. Было стыдно, что он застал меня спящим.

– Нет, лежи, лежи. Мы можем поговорить?

– Да.

– Я хотел сказать тебе про маму…

– Что?

– Мама… да, в общем, твоя мать… Они ничего не смогли поделать.

Лишь спустя много времени, не помню, как и при каких обстоятельствах, я узнал, что, когда дядя решился мне об этом сказать – точнее, пробормотать, – мамы давно уже не было (сердце не выдержало), несколько часов я единственный об этом не знал. Я принял ванну, поел и даже подремал, набираясь сил, а мама уже ушла.

Призраки

1

Взять мамину фамилию посоветовал мне дядя Джанни. Ономастический макияж позволял войти в новую жизнь через парадный ход, с подобающим выражением лица, стерев позорное прошлое и выдумав вместо него другое, более уместное. Отныне, если меня спросят, отвечу, что, потеряв обоих родителей (я решил рассказывать о случившемся расплывчато, в общих чертах), я живу с опекуном. Я с удивлением узнал, что у меня имелись гарантии на будущее: мама застраховала свою жизнь на внушительную сумму, которую дядя Джанни вложил в некий фонд и которой, достигнув совершеннолетия, я смогу свободно распоряжаться.

Так, благодаря иудейскому nome de plume[68], собственному Пигмалиону и отложенной для меня немалой сумме, на которую я не рассчитывал, я оказался членом приличного еврейского общества, которое прежде казалось волшебным и недоступным. Новые имя и фамилия за один день превратили меня в героя викторианского романа, а значит, в бессовестного обманщика.

Пусть первым бросит в меня камень тот из вас, кому никогда не доводилось играть роль! Мамаша, напевающая младенцу колыбельную, играет (глядя на себя со стороны, она с удовлетворением воспринимает себя как образцовую мать). Играет курящий сигару, жующий жвачку, обожающий зеркальные очки Ray-Ban. Играет судья, осуждающий преступника на каторгу, и даже новоявленный каторжник, вопящий о своей невиновности. Играет мученик, взрывающий себя на многолюдной площади, и нищий, устроившийся на ступенях церкви.

Обычно люди охотно надевают маски и предоставляют другим право поступать так же. Вспомните самодовольных индюков, которые, ставя точку в споре, бросают тебе в лицо звания, должности и прочие достижения: “я адвокат”, “я служу в полиции”, “я тридцать лет занимаюсь латинской поэзией”. Как же им, бедным, жарко в пышных сценических костюмах! Глядишь на них, слушаешь, даешь им высказаться, вдоволь покрасоваться, и закрадывается сомнение: что, если бесстыдство и есть та питательная среда, где пышно разрастается темное древо обмана. И что же, значит, этого не избежать? Или на самом деле это важнейший социальный ресурс? Все они отличаются патологическим отсутствием самоуважения: обманщик, который в действительности желает стать лучше; фантазер, рискующий всем, чтобы выдумать себе невероятное прошлое, и делающий ставку на будущее, когда он возьмет реванш. Такой человек живет рождающей эйфорию иллюзией, будто достаточно притвориться кем-то другим, и все само собой наладится, в конце концов мечты сбудутся.

Новая идентичность была продемонстрирована во время моего дебюта в обществе, если уместно так назвать похороны. Из-за судебной бюрократической волокиты мы смогли похоронить маму только в конце лета. Развеяв подозрения о самоубийстве (дядя Джанни употребил все свое влияние, чтобы погасить ходившие среди знакомых слухи), маме без труда нашли местечко в семейной усыпальнице. Величественная, неухоженная, зажатая между похожими друг на друга как две капли воды захоронениями, она возвышалась над темной землей Монументального кладбища: почерневший мрамор, неоклассический декор, на фронтоне – надпись в память о скончавшихся за последний век Сачердоти, начиная с патриарха, достопочтенного адвоката Саула Сачердоти, чей усатый портрет украшал заказанный им самим барельеф. Здесь мама и проведет оставшуюся часть вечности.

Для начала сентября утро было довольно прохладным, что позволило собравшимся надеть строгие костюмы и не изнемогать от жары. Меня же одели в новое с головы до ног.

Опасения провести остаток юности в сиротском приюте оказались совершенно необоснованными. С тех пор как мама упала с балкона, а отец гнил в тюрьме в ожидании суда, я жил у дяди Джанни. Лето мы провели на большой вилле в Тоскане. Стоящая на вершине чудесного холма, откуда открывался вид на живописную долину, вилла служила дяде идеальным убежищем – здесь он мог сосредоточиться и заняться учеными трудами. Не зря стены обеих гостиных второго этажа были до потолка заняты книжными полками.

Тем временем дядя нанял строителей, чтобы слегка освежить комнату для гостей в своей римской квартире – по возвращении ей предстояло стать моим новым гнездом. Он приобрел мебель, подходящую “молодому человеку” (цитирую), и из тех же соображений обновил мой гардероб. Прожив бок о бок с ним месяц, я выдохнул с облегчением: жить с дядей оказалось проще, чем проводить вместе отпуск. Его существование было слишком насыщенным, хаотичным и полным дел, и у него не оставалось времени заниматься новым питомцем, заботу о котором он неосмотрительно взял на себя. У избалованного холостяцкой жизнью и любившего хорошее общество дяди в его летних домах всегда было много гостей. За считаные недели здесь побывали ученики, коллеги, юные подруги, а однажды вечером – даже знаменитый кинорежиссер, проявивший нездоровый интерес к моей судьбе и ко мне самому (нежный сирота) столь откровенно, что дядя рассвирепел (“Не бойся! Ноги этого педика здесь больше не будет!”). Забота дяди Джанни была одновременно чрезмерной и попадавшей мимо цели. Я быстро понял, что среди его талантов не было умения читать в чужих душах. Вот почему он так встревожился, заметив, что я ни разу не пролил ни слезинки. Это ненормально, сетовал он. Звучало это как упрек. Почти каждое утро за завтраком он интересовался, плакал ли я. Вопрос он задавал с подозрительным видом, как родители обычно интересуются гигиеной отпрысков: зубы почистил? а ногти? сходил по-большому?.. Утром в день похорон он опять взялся за свое:

– Ну как?

– Что – как?

– Ты плакал?

– Нет.

– Черт побери! Ладно, я уверен, что на похоронах все наладится.

– Прости, в каком смысле?

– Да ладно, дурачок, давно пора, надо хорошенько поплакать.

Помимо всего прочего, для меня это было равно революции Коперника. Я вырос в обстановке, которую из-за склонности родителей к секретности и притворству можно назвать иезуитской: о главном нельзя говорить вслух, нельзя выставлять его на обозрение. Пусть лучше валяется где-нибудь в погребе да гниет в темноте и сырости. Дядя Джанни, очевидно, принадлежал к другой школе. По его мнению, всякий деликатный вопрос нужно было не скрывать, а внимательно рассматривать и разбирать, пока хватит сил. Впрочем, подобное поведение также имело неприятные последствия. Ведь, как я теперь понимал на собственном опыте, нельзя рационально относиться к горю, не опошляя его. Впрочем, это еще одна сторона характера дяди Джанни, о котором я вскоре изменил мнение. У него тоже имелись секреты, и он, как и все остальные, тщательно их хранил.

Большую часть церемонии похорон единственным существом, на котором мои сухие глаза останавливались дольше секунды, была невидимая такса Лауры Пиперно – сегодня обе вели себя тише обычного. На кого еще было смотреть? Конечно, не на малочисленные знакомые лица: Боб, Туллия, Леоне, Франческа, Кьяра, Вашингтон, Аталь и Чезаре Лиментани – у последних двоих слезы лились ручьем. И не на внушительную толпу незнакомцев, которые, хоть и обходились без бедной изгнанницы свыше двадцати лет, не смогли с ней не попрощаться.

Бедное мамино тело подвергли вскрытию. В подобных случаях так положено. Но как не вспомнить ее стыдливость, то, как мама умела быть незаметной, почти исчезать. Ее суровость и сдержанность. Ни разу в жизни я не видел ее deshabille[69]. Кто до нее дотрагивался? Кто проводил вскрытие? Кто копался в ее внутренностях? Кто себе это позволил? Что лежало в гробу, который только что поставили там, откуда, если все пойдет как надо, никто не осмелится его забрать?

Со дня похорон матери Деметрио я пытался представить, как это будет с кем-то из моих родителей. Сотни сценариев, я не преувеличиваю, но все они не имели ничего общего с разворачивавшимся представлением, которое меня совершенно не трогало. Я гадал, что бы обо всем этом сказала она. Что подумала бы мама, убежденная атеистка, о миньяне – десяти молящихся мужчинах в ермолках, – в который ее бекор не входил? Или о подчеркнутой грусти, с которой раввин Перуджа читал кадиш? Они победили. И не потому, что были правы, а просто потому, что оказались сильнее. Войска интегралистской реставрации взяли верх над обезоруженными войсками храброй сторонницы Просвещения. Все они были здесь – красивые, элегантные, здоровые. А она? А человек, за которого она вышла, вопреки всем и вся? О нем было известно только, что он томится в какой-то ужасной камере, гадая, что ждет впереди. Казалось, ее, его, да и меня – с новенькой фамилией, разодетого как мажор, – словом, всех нас никогда не существовало. Память о нас стирал каждый скорбный, напевный звук, который издавал бородатый раввин.

Наверняка имелся какой-то способ свыкнуться с ролью главного деликатеса на этом мрачном светском банкете. Но мне он был неизвестен. Пронзенный множеством глаз, я невольно чувствовал себя сыном ханаанея, убийцы, очередного истребителя евреев, а уж потом сиротой, сыном только что похороненной жертвы.

Клянусь, я изо всех сил старался заплакать. Ах, было так жаль разочаровывать заботливого благодетеля. Я напряг все свои актерские способности… Увы, ничего не получалось.

По окончании церемонии ко мне подходили разные люди. Им было важно представиться, выразить соболезнования, развлечь дурацкими историями из маминой жизни. Они выглядели здоровыми и заботливыми, все загорелые после долгого отдыха. Маленький человечек с чувственными губами спросил, умею ли я играть в шахматы. Не дав мне времени ответить, он принялся расхваливать маму: какая одаренная шахматистка! Даже он, потерявший зрение за шахматной доской, ни разу не сумел ее обыграть. Ко мне осторожно приблизился Леоне – бронзовый, словно статуя, несмотря на обычную бледность. Я отметил, что он не затянул узел галстука, на глазах – солнечные очки. “Как же все это противно”, – сказал он, и это было единственным осмысленным высказыванием за все утро.

Бобу и Туллии выпало устроить положенный в таких случаях прием. Их квартира, залитая нежным сентябрьским светом, и на сей раз оказалась идеальным местом для семейной трапезы и собрания. Согласно суровым законам времени, после Седер Песах сменилось всего одно время года. Но только идиоты верят календарям. За эти месяцы я накопил массу разнообразного опыта, новых умений, обогатил свои вкусы и теперь был в состоянии оценить эстетическую и материальную ценность огромной квартиры. Менее пышная, чем жилище, в которое я перебрался, эта квартира, как говорил дядя Джанни, была куда более cosy[70]. На сей раз я не стал разглядывать стоявшие на кабинетном рояле фотографии и сразу направился в столовую, где уже собралась толпа.

На столе присутствовали все яства, которые я со временем полюблю: цикорий и икра кефали, жареная моцарелла, шоколадно-миндальный торт.

Увидев толпу народа с полными тарелками, я вспомнил слова, которые дядя Джанни сказал во время нашей первой встречи: “Вот что значит быть евреем”. Он произнес их перед таким же накрытым столом, но лишь теперь до меня окончательно дошел их смысл. Он имел в виду не просто гастрономическое наслаждение. Все едят, все любят поесть, не только Сачердоти. И дядя отнюдь не воспевал пиршественное веселье, чьи сладчайшие плоды я вкусил во время пребывания в Нью-Йорке. Он имел в виду совсем другое. То, что заставляло их набивать пузо и тем временем рассказывать друг другу смешные истории и непринужденно обсуждать налоговую политику нового правительства левых центристов. Словом, жизнь: спонтанную, пульсирующую, как ей и полагалось. Все они, каждый по-своему, были наполнены ею до краев. Забавно и вместе с тем поучительно то, что это стало еще заметнее в день похорон. И не каких-нибудь, а похорон моей матери. Очевидно, у этих людей были свои счеты со смертью. Аппетит представлял собой один из способов экзорцизма, как гедонизм или секс. Кто знает, возможно, в душе всякого хорошего еврея, не очень-то верящего в загробную жизнь, таится подозрение, что земная жизнь – единственный шанс отвоевать себе немного рая. Судя по всему, бессчетными удовольствиями Ханаана следует пользоваться, пока есть время. Впрочем, столь же безнравственный эмоциональный прагматизм отчаянно подталкивал меня к Франческе.

С начала траурной церемонии она еще ни разу со мной не заговорила. Зная ее, я предполагал, что она способна заметно драматизировать историю, которая мало ее касалась и за которой она наблюдала издалека.

Можно было ожидать, что понесенная огромная потеря если и не изменит, то ослабит связывающие меня с Франческой пылкие чувства. Ничего подобного. В каком-то смысле она их, к сожалению, лишь подстегнула. Я надеялся, что Франческа навестит меня в Тоскане. А она даже не позвонила. Ее молчание имело ясный смысл. Но какой?

Выйдя из столовой с тарелкой, которую я зачем-то наполнил, я увидел, что Франческа сидит в кресле у выхода на террасу. Как и Леоне, она была в темных очках, но в отличие от брата не сочла нужным их снять. Ее лицо, как всегда, отличалось благородной, немного восточной бледностью. Словом, это была она – королева каникул для интровертов, не любящих покидать насиженное место. Немного растерянная, красивая как никогда, Франческа была в темных брюках и белой блузке, нога в узкой туфельке-балеринке нервно покачивалась. Она сосредоточенно помешивала кофе ложечкой. Увидев ее, я подумал, что за лето она повзрослела.

Не дав мне и рта раскрыть, она поднялась меня обнять. Меня всегда поражала острота обоняния; и сегодня, пока я пишу эти строки, обоняние остается у меня самым острым и сентиментальным чувством. Меня буквально сбил с ног аромат, который я, разумеется, не забыл. Жаль, что к нему примешивалась и даже заглушала его новая нотка. Резкий запах, к которому я с годами привыкну: так пахнут женские слезы – остро, неприятно, волнующе.

– Нам надо поговорить, – заявила она.

Действительно, после нью-йоркской ночи я с ней не общался – перекинулся парой ничего не значащих фраз на следующий день да скомканно попрощался в аэропорту. Я подумал, что она решила воспользоваться случаем и обсудить то, что случилось тогда и о чем она упорно не желала говорить при более подходящих обстоятельствах, – подобное безрассудство было бы вполне в ее духе.

Я проследовал за ней в спальню. Менее просторная, чем комната брата, она выглядела обжитой, уютной и во всем отражавшей вкусы хозяйки. Я заметил афишу “Метрополиса” Фрица Ланга над изголовьем кровати. Письменный стол и висящие над ним полки ломились от книг. Их слишком много, подумал я. Мне столько за всю жизнь не прочитать. Не этим ли объясняется странность Франчески, ее проклятая непредсказуемость или, по крайней мере, моя неспособность ее понять. Хотя мне было суждено зарабатывать на хлеб литературой, боюсь, с того дня я стал испытывать неприязнь к книжным магазинам и библиотекам, которая до сих пор не прошла. Вместе с тем, хотя я, возможно, себе противоречу, в то мгновение у меня зародилась мысль, от которой я, увы, так и не избавился: в природе и даже в целом мире нет ничего сексуальнее книжек, тесно стоящих на деревянной полке в ожидании, что кто-то их возжелает.

– Как тебе у дяди? – спросила она; тон был взволнованный и участливый.

– Неплохой вид из окна. – Я ушел от ответа. Действительно, из окна ее комнаты открывался тот же изумительный вид, что и из гостиной.

– Это да, – согласилась она. – Я такого подарка не заслуживаю. Впрочем, я мало чего заслуживаю.

Я решил, что, возможно, покаянные признания – способ заговорить о нас, выражение запоздалого сочувствия моему горю или неловкий способ извиниться за то, что она долго обделяла меня вниманием.

– Никто ничего не заслуживает, – ответил я, полагая, что так будет умнее всего.

– Ты прав. Никто ничего не заслуживает.

– А я всегда прав.

Откуда вылезло это непристойное бахвальство? Видимо, подобный тон казался мне очень светским, взрослым, мужским, хотя он был просто глупым.

Я понял, насколько Франческа отличается от всех остальных – насколько она прямодушна и до легкомыслия лишена тормозов, – когда она спросила об отце. Давно уже никто не решался упомянуть о нем в моем присутствии. Очевидно, остракизм, связанный с тюремным заключением, казался недостаточным, чтобы все было по справедливости, требовалось damnatio memoriae. Дядя Джанни, когда избежать упоминания отца было невозможно, называл его “этот синьор” – тем же брезгливым и презрительным тоном он обличал политиков-демохристиан, к которым испытывал неизменное отвращение. А я-то надеялся, что он возьмется защищать отца pro bono[71]. Какая глупость. Зачем помогать обвиняемому в убийстве любимой племянницы? Наоборот: как сказал дядя, он выступит в роли истца на суде, который непременно кончится суровым приговором. Хотя я не понимал юридический язык, одно было ясно: поначалу дядины намерения показались мне противоположными намерениям человека, который меня допрашивал, на самом же деле между ними почти не было разницы. Будь их воля, они бы оставили отца за решеткой до конца его дней.

Франческа спросила, навещаю ли я отца. Как объяснить ей, что я этого пока не сделал и не собирался исправлять оплошность? Мне было немного стыдно. Я до конца не понимал сам себя. Часто, особенно ночами, я слышал голос мамы, которая, как когда-то, просила пойти поздороваться с отцом. “Не вредничай, – говорила она так, как сказала бы, будь она жива. – Для него это важно”. В прошлом единственным способом заставить ее замолчать было уступить ее просьбам. А сейчас? Как мне быть? Беда была в том, что я не знал, чего ожидать. Кого я увижу? Уверенного в себе, любящего прежнего отца или почти чужого человека, как в последний раз? Мне было его жалко. Уже тогда я испытывал бесконечную жалость к тем, кого даже по понятным причинам, на которые нечего было возразить, лишили свободы. Все еще больше усложнялось из-за презумпции невиновности и из-за того, что, весьма вероятно, он был виновен. Конечно, я бы предпочел, чтобы отец был невиновен. В то же время ничто не повергало меня в такой ужас, как мысль о том, что отец не совершал этого жуткого преступления, его приперли к стенке, вынудили признался. Если это так, с чем мне будет тяжелее жить до конца своих дней? С мыслью об отце-преступнике или о матери-самоубийце? И это было еще не все. Было и кое-что похуже. Бросить на произвол судьбы человека, которому предъявили необоснованные обвинения, означает взять на себя непосильную моральную ответственность, особенно если речь идет о родном отце. Лучше отринуть сомнения, осудить отца, возненавидеть его, чем чувствовать себя ответственным за его несчастье. Мне и так было слишком тяжело, чтобы еще встречаться с человеком, который ничем себя не запятнал и аресту которого я вольно или невольно способствовал.

К тому же рядом был дядя Джанни: движимый желанием все упростить, на самом деле он все только запутывал. К примеру, я заметил, что иногда утром одна из трех газет, которые он обычно проглатывал, безо всяких объяснений исчезала из стопки. Это однозначно свидетельствовало: вышла очередная заметка о нашей печальной истории. Чаще всего я не мог устоять перед соблазном тайно добыть газету и прочесть статью, которую бдительный цензор дядя Джанни не пропустил. Ни в одной из них не ставилось под сомнение, что это убийство. Впрочем, в то время в моду еще не вошло лицемерие, с которым в наши дни сознательный журналист, якобы гарантируя соблюдение прав, снисходит до того, чтобы называть признавшегося преступника “вероятным” убийцей. Но больше всего меня раздражало не это, а то, что из непонятных мне соображений корректности маму называли по имени, а отца – по фамилии, словно их нынешний статус – она жертва, он палач – требовал различного именования.

– О чем ты хотела со мной поговорить? – Я опять сменил тему.

Странно, но мне не было неловко. Словно положение героя-свидетеля жестокого преступления, о котором писали газеты, придавало мне веса и позволяло разговаривать на равных. Да, у нее были книги, богатство, красота, тайна, зато у меня – отвратительное происшествие, делавшее меня человеком, который чего только не повидал.

Она спросила, известно ли мне, что такое “алия”. Я ответил, что нет. Ладно, сказала она. Это еврейское слово. Оно означает “странствие”. А в современном обиходе – евреев из диаспоры, которые решали переехать в Израиль, вернувшись таким образом (спустя тысячелетия) в родное гнездо. На мгновение, учитывая, что Франческа была чокнутая, я испугался, что она хочет, чтобы я настолько серьезно воспринял вынужденное присоединение к иудеям, что взял бы в руки оружие, сложил бы вещи и эмигрировал. Вообще-то, кто мне мешал это сделать?

Теряя терпение, я поинтересовался, к чему она заговорила со мной об этом.

– Потому что я об этом думаю.

– О чем?

Наконец-то она сняла очки. И осталась стоять – с беззащитными глазами, дергавшимися от еще более частого, мучительного тика, который делал ее как никогда привлекательной.

– Даже не так, – продолжила она через силу. – Не то что я об этом думаю. Я уже все обдумала. И решила.

Она собиралась воспользоваться соглашением между еврейской общиной Рима и Министерством образования Израиля, позволявшим лучшим студентам-евреям учиться в знаменитом тель-авивском лицее. Самое меньшее – триместр, но при желании можно было остаться на целый учебный год. Для нее это было куда больше, чем прекрасная возможность получить образование. Это была неожиданно возникшая exit strategy[72]. Она поселится у маминого брата, который жил в Израиле уже двадцать лет и стал известным кинопродюсером. Родители, особенно отец, были не в восторге от подобной затеи, но, увидев решимость Франчески, сдались. Рассчитывая на легендарное непостоянство дочери, они были уверены, что ей сразу все надоест и она, поджав хвост, вернется в Рим. Пусть думают что угодно. Ей все равно. Она мечтала об одном – жить в Израиле, стать израильской гражданкой, служить в израильской армии, выйти за израильтянина и произвести на свет множество маленьких израильтян. Вот чего ей хотелось. Здесь, в Риме, все было чужое. Все вызывало отвращение. Без преувеличения: смотришь по сторонам, и от всего воротит.

– Ты об этом хотела со мной поговорить?

– Тебе этого мало?

Тебе было важно сообщить мне об этом, потому что ты знала, насколько я расстроюсь. Я подумал это, но вслух не сказал. Ну давай, признайся, продолжал я, не раскрывая рта. Поэтому ты это сделала, а? Чтобы насладиться зрелищем очередного несчастного, который падает к твоим ногам, умоляет не уезжать, отказаться от этой затеи. Родителей тебе недостаточно. Они слишком вовлечены в эту историю. Зрителей маловато. Почему же тогда не втянуть в это далекого кузена, с которым ты не разговариваешь с тех пор, как затащила его в постель? Посмотрим, как он отреагирует. Вдруг он тоже выбросится из окна. И будет далеко не первым. У них так принято. Когда нет выхода, когда накатывает отчаянье, бросаются с балкона. Да, точно, надо непременно ему рассказать. Да и разве представится более удобный случай, чем похороны его матери? Нельзя, чтобы всеобщее внимание было сосредоточено на покойной и на ее испуганном отпрыске. Ни в коем случае. Надо смешать карты, отвоевать сцену, придумать очередную глупость. И вот она, идеальная глупость: алия. Как раз подходит. Экзотичная, романтичная, безнадежная, эгоистическая затея, как и все, что со мной связано.

– Ничего не скажешь?

– Что я должен тебе сказать, Франческа?

– Ну не знаю. Что-нибудь. Что я права, что это ерунда, что ты будешь скучать по мне, как я буду скучать по тебе.

– Я по тебе уже не первый месяц скучаю, – пробормотал я, стараясь, чтобы мои слова не прозвучали как требование.

Тогда у меня еще не было достаточного опыта, чтобы понимать: всякое препирание с девушкой разворачивается одновременно в двух плоскостях. Но, скажем так, благодаря Франческе я начинал об этом догадываться. Я бы не назвал это лицемерием и тем паче двуличием. Это нечто более тонкое, неуловимое, что трудно выразить словами. Скажем так: когда в дело вмешивается природа, быть совершенно честным в общении с другими становится невозможно. Прежде я и не представлял, что можно желать кого-то с такой болезненной силой. Нет нужды говорить, что подобная тяга была совершенно неуместна в сложившихся обстоятельствах. Это было нечто большее. И дело не в правилах хорошего тона. Это было то мудреное, почти жестокое чувство, которое не выразить словами. Раз люди продолжают размножаться, отравляя планету наглыми выходками и жаждой завоевания, их к этому подталкивает то же, что переполняло меня. Слепое, жестокое помешательство, не знавшее ни минуты покоя.

Какая она была бледная, изнуренная, беззащитная! Все это не только не ослабляло моего желания, а, напротив, подстегивало его самым безжалостным и извращенным образом. Ничего не имело значения, кроме близости наших тел. Мучимый ее запахом и ее тиком, я присел на кровать. Я сделал это из страха потерять сознание у нее на руках и в неловкой попытке скрыть то, что неизбежно происходило в моих пошитых у портного брюках (на самом деле уже произошло). Что бы она подумала, если бы я, поддавшись эрекции, обнял ее? Или, что еще хуже, попытался поцеловать? К тому же в подобной ситуации. Прошло слишком много времени, чтобы сказать, что труп моей матери еще не остыл, – не остыли чувства, с которыми мы с ней навсегда попрощались; не остыл дом, где толпились люди – ели, пили, разговаривали и беззаботно курили в память о ней; не остыла Франческа, погруженная в скорбь и новые романтические фантазии. А еще был я, как никогда отделенный от остального мира; после холода последних месяцев во мне буквально кипело желание.

Я попытался ее обнять – неловко, нерешительно, безрезультатно. Была не была! “Нет” – она отстранилась. Пока я столь же неуклюже повторял попытки, она несколько раз повторила: “Не стоит”. При этом Франческа не оскорбилась. Она как будто этого ожидала. Что делало всю сцену еще более жалкой.

– Тогда чего ты хочешь?

– Я хочу поговорить, – ласково сказала она. – Хочу, чтобы мы объяснились, хочу раз и навсегда прояснить эту историю.

– А что прояснять? Все ведь ясно. Нет никакой истории. Точка. Ты уезжаешь, я остаюсь. Ты продолжаешь дурачиться, я постараюсь усвоить урок.

– Тебе прекрасно известно: то, что произошло, не должно было произойти и никогда больше не произойдет.

– Потому что я тебе не нравлюсь? Потому что мы родственники? Потому что ты не путаешься с необрезанными?

– Не говори глупости. Не ты, не сегодня, прошу тебя.

– А что тогда? Ты хочешь объясниться? Ну так мне нечего объяснять. Зато тебе…

– Что мне?

– … нужно многое мне объяснить. Ты исчезла с концами, ни ответа ни привета. – Я подумал, не пора ли заполнить мою cahier de doleances[73] подробными записями, вообще-то у меня было на это право. Несчастье, которое я воплощал, дарило мне неожиданные привилегии. Но из страха слишком быстро израсходовать скромные запасы я предпочел промолчать.

– Ты прав. Мне надо было побыть одной. Все обдумать. Не нужно считать, что я этого не сделала. Я уже много недель и месяцев думаю об одном. Я боялась, что, если поговорю с тобой, если навещу, если мы будем вместе, мне не хватит смелости принять решение.

– Ты называешь это решением?

– Это самое серьезное решение в моей жизни.

– Это глупость, Франческа. Просто глупость. Все это глупости.

Я тоже подготовился, а как она думала? Пока она размышляла о самом поэтичном способе испортить себе жизнь и разрушить мою, копаясь в грамматике иврита, не бывая на пляже и ни с кем не встречаясь, не звоня мне и не приезжая меня навестить, я тоже готовился. Книжек у дяди Джанни было в достатке. Особенно на определенные темы. Почему бы не воспользоваться ими, чтобы постараться понять? Так вот, теперь я знал. Знал, что вся эта история с еврейской кровью мне не нравилась. Это было не для меня. Стадное чувство. Не лучше, чем принадлежность ко всякому другому стаду. Жить в Израиле? А почему не в Гренландии или Папуасии? Что такого есть в Израиле, чего здесь нет? Зачем все усложнять? Зачем горячиться? Это всего лишь место, на свете много хороших мест. Теперь я понимал тех, кто выступал против склонного к насилию сионистского шовинизма! Если ортодоксы, незаконно захватывавшие чужие территории, отличались таким же тупым упрямством, как и Франческа, – хорошего не жди.

Обсуждать подробности было бы теперь глупо. Важна была только рамка. История, которая касалась меня, которая была больше меня, важнее меня, целиком помещалась в эту священную рамку. Не учитывать ее означало бы запутаться и не увидеть сути дела. Если бы к религии не относились настолько серьезно – более того, если бы ее и вовсе не принимали во внимание, мир стал бы не только проще, но и намного лучше. Если бы иудаизм не выдержал все атаки Истории и исчез, как до него исчезли не менее живописные пантеистические религии, мои дедушка с бабушкой, как и мама, не ощущали бы потребности от него дистанцироваться. Потеряй иудаизм особый вес, связанный с идеей избранности и со страхом, тете Норе не пришлось бы отрекаться от мамы. Если бы иудаизм не воспринимался как зов леса, которому невозможно противиться, мама не ощущала бы потребности восстановить отношения с Сачердоти, забыть о многолетнем раздоре, мечтать о жизни, непохожей на ту, которую она вела последние десятилетия. Если бы евреи, одержимые своим еврейством, не вбили себе в голову, что нужно колонизировать земли, на которые они (скажем честно) не имели никакого законного права, если бы они их не захватили с присущим евреям упорством, сейчас бы Франческа не бредила алией, а наверняка нашла бы более приятный способ меня развлечь.

К несчастью, все сложилось иначе. Мне хотелось обнять ее, поцеловать, трахнуть. Но я мог только выслушивать ее доводы, которые, если честно, меня мало интересовали.

– Хочешь, называй это глупостями. Изображай из себя циника, если нравится. Но знай, что для меня это важно.

Она сказала это печально, но без особой досады. Со снисхождением, которое меня еще больше взбесило. Господи, до чего же мне хотелось обидеть ее, вызвать ее негодование. Она прибавила, что ей жаль слышать такое, что она ожидала подобного отношения от кого угодно, только не от меня.

– Во мне есть что-то особенное? – спросил я с сарказмом.

– Тебе это прекрасно известно.

Она объяснила, что никогда не встречала такого, как я. Что встреча со мной – самое замечательное и интересное событие, которое произошло с ней за последнее время. Что я нежный, воспитанный, любопытный, остроумный. Мужчины ее семьи не такие. Не говоря уже обо всех остальных – приятелях, одноклассниках: они недостойны чистить мне обувь. Я умею слушать. Понимаю шутки. Никого не осуждаю… Что же до нее, она даже не представляет, как бы чувствовала себя на моем месте. А я стоически выдерживаю очередное балаганное представление: игрушечные похороны, где все фигурки из папье-маше! На моем месте она бы закатила громкую сцену. А я – ничего, веду себя как ни в чем не бывало. Какая выдержка. Пожимать руку незнакомым, улыбаться, не стоять с сердитым видом, есть отвратительные угощения. Как мне это удается?

– Раз уж я настолько особенный, – перебил ее я и, воспользовавшись тем, что она уселась рядом, положил ей руку на колено.

Она снова отстранилась, но на этот раз нерешительно, словно готовая капитулировать.

Если присмотреться, в одеянии, в которое она меня облачила, не было ничего привлекательного, как в портрете, который она неосторожно набросала, не было ничего мужественного. Я выглядел то ли как евнух, то ли как тибетский монах. Типичный гомик, который дружит с женщинами. Я умею слушать? Понимать? Прощать? Нет, моя дорогая, я умею кое-что получше. Но чтобы это доказать, мне нужна твоя помощь. Пора выложить тузы. Так вот, ради старого, милого, негигиеничного петтинга я был готов на все, даже изобразить из себя жертву!

Вспоминая лихорадочное, животное, непреодолимое желание, которое захватило меня в то мгновение, я думаю о словах Кэнкохоси, японского монаха тринадцатого века: “Даже огромного слона можно крепко привязать веревкой, свитой из женских волос”. Надо сказать, что в моей тесной лицейской компании спустя почти тысячу лет использовали похожее уподобление, хотя сравниваемые нами предметы (запряженные быками повозки и волосы на лобке) были куда обыденнее и грубее. Впрочем, скажу в наше оправдание, что мы не были ни монахами, ни японцами.

Франческа, как обычно, прочтя мои мысли, опередила меня.

– Ты же знаешь, что мы разговаривали.

– Кто?

– Мы с твоей мамой. Разговаривали. Прости, что говорю тебе об этом. Наверное, не стоит.

– С моей мамой?

– Да, тем вечером. Никак не идет из головы. Я перезвонила, а тебя не было. Тогда я поговорила с ней. Наверняка она тебе передала…

– Она ничего не сказала, – соврал я, напрягшись. – Но при чем здесь она? Я не понимаю.

– При том, что я все время об этом думаю. А теперь, когда ты рядом, мне еще хуже.

– Хочешь, уйду. – Я притворился, что шучу.

– Нет, прошу тебя. Это серьезно, ужасно серьезно. Я знаю, что ты последний из тех, кому стоит об этом рассказывать, но также знаю, что только ты сумеешь меня понять. Она была так любезна, мила, доброжелательна. Столько расспрашивала про тебя. Ей хотелось знать все про Нью-Йорк. Весело ли тебе было. Хорошо ли тебе было с нами. Но главное, нашел ли ты общий язык с дядей Джанни. Клянусь, она спросила об этом так, будто знала, предвидела… Она объяснила, что ты ей почти ничего не рассказывал, а сама она боялась спрашивать, ты очень замкнутый. Наверное, это моя вина, сказала она. И этого она не могла себе простить. А какой у нее был голос! Красивый, спокойный, а еще печальный. Она говорила, а я думала: мне бы такой голос, только не настолько печальный.

– Франческа, прошу тебя!

– Тогда-то я и решила. Клянусь, в то самое мгновение. Хотя я не сразу поняла, долго об этом размышляла. Но потом, вспомнив о нашем разговоре, поняла, что решила все тогда, из-за ее красивого и печального голоса. Решила, что пора что-то менять. Что так больше нельзя. Что я не могу здесь оставаться. Что нельзя стоять на месте. Потому что для меня здесь ничегошеньки нет. Это она, твоя мама, в каком-то смысле меня вдохновила, убедила. Ее красивый и печальный голос. Теперь понимаешь, почему я тебе не звонила? Приняв решение, я понимала, что, если поговорю с тобой, если мы встретимся, придется тебе рассказать. Видимо, я оказалась права.

Теперь я был по-настоящему возмущен. Господи, неужели эгоцентризму нет предела? Неужели она на самом деле пыталась меня убедить, что мамина судьба – неважно, убийство или самоубийство, – стала для нее жизненным уроком? Она правда пыталась придать благородный смысл страшной кровавой истории? Неужели она действительно это говорит? И кому? Мне? Что это? Попытка добить меня? Или утешить? Использовать маму, чтобы бросить мне в лицо очередную завиральную идею, пришедшую в голову лентяйке из богатой семьи. Нет, это не просто проявление бесчувственности. Не легкомысленная неосторожность. Это злодейство в чистом виде.

Вдруг я почувствовал: они подступают издалека – извне, как будто не из моего тела. Но они уже здесь, готовы пролиться, стоят в глазах. Я не знал, сколько еще смогу сдерживать их, чтобы они не прыснули, чтобы я не утонул. Слезы, плач, который дядя Джанни призывал все последние недели. Ни я, ни он не ожидали, что они польются в столь неподходящий момент. Что их вызвало, я не понимал. Мучительное осознание того, что, потеряв маму и папу, вскоре я потеряю и Франческу? Или подозрение, которое нечаянно зародила во мне Франческа, в том, что я – жертва судьбы, готовой поспорить в коварстве с Макиавелли? Как же так, там, где любовь к маме оказалась бессильна растрогать меня до слез, унижение, ненависть отвергнутого поклонника прекрасно справились. Теперь она понимает, сказала Франческа, пока я силился остановить поток слез, лившихся у меня по щекам: я ее никогда не прощу.

– Нет, мой хороший, не плачь! Не надо так. Я ошиблась, не стоило, забудь все, что я тебе рассказала. Я как обычно. Ты же знаешь, слова сами вылетают у меня изо рта. Прости меня, пожалуйста, не надо так.

Пока она меня обнимала, я подумал, что теперь мои слезы вызовут у нее отвращение. Но мне было все равно. Оставалось лишь отдаться рыданьям. Плакать и плакать. Последнее, о чем я подумал, прежде чем привести себя в порядок, выйти из комнаты и поклясться самому себе, что я больше не стану ее разыскивать, – как быть со слезами и с эрекцией, которая никак не проходила. Видимо, это все, чего я мог ожидать от себя. Видимо, это было лучшее, что я мог дать, мой честный вклад в общее дело, липкая суть моего горя: плакать со стоящим членом.

2

Три следующих года я старался как можно реже думать о родителях. Амбициозный план, который, как и всякий амбициозный план, опирался на устаревшие, шаткие, излишне оптимистические предпосылки. Неизвестно почему, я убедил себя: чтобы контролировать пагубное влияние, которое продолжали оказывать на меня папа и мама, достаточно о них не упоминать, как будто их никогда не существовало. Значит, хотя я еще больше презирал себя за это, самое лучшее – предаться приятным забавам, которые родители никогда не смогли бы мне позволить. Раз все колодцы в моей пустыне отравлены[74]и исправить это нельзя, рассуждал я, оставалось жить в обмане, доводя его до крайности, то есть вести себя так, будто это вовсе не обман. Если благополучие воздействует на бульон времени – так сказать, делая его более жидким, – как назвать мутную похлебку, в которой я рисковал утонуть?

На первый взгляд, мою новую жизнь отличали бешеные ритмы, разнообразные развлечения, томные послеобеденные паузы, типичные для состоятельной буржуазии. И все же, если не учитывать неслыханные удобства, которые предоставил мне мой благодетель, – все что угодно, лишь бы я поскорее забыл о прошлом, – прожитые годы, увенчанные жестоким эпилогом, давили на мою психику, глядели хмуро и угрожающе.

В целом очистить биографию от замаравших ее пятен крови оказалось проще, чем я ожидал. Как и привыкнуть к богатому menage[75] Сачердоти. Видели бы вы меня. Я словно таким родился. И никак не мог насытиться, будучи коварным парвеню. С тех пор как я открыл, что дедушка Гвидо отказался от немалой части наследства в пользу брата и сестры, я убедил себя в том, что “имею законное право” на имущество дяди Джанни. Оставалось пользоваться им: от карманных денег, которые я получал в начале недели, до шопинга, от абонемента на трибуну Монте-Марио Олимпийского стадиона до горнолыжной недели – мне всего было мало.

Праздник портила привычная пестрая толпа призраков. Разумеется, я их не видел, но, особенно в мрачные ночные часы, когда сны становились спутанными и прерывистыми, я ощущал их смутное, угрожающее присутствие. Они были здесь! Подобно гиенам, семенящим вокруг обглоданной туши, они не сводили с меня глаз, старательно подпитывая недоверие и осмотрительность, которые портили долгие, наполненные занятиями дни. Я знал, снова свалиться в омут, из которого я с таким трудом выбрался, было проще простого: непредвиденные события, неприятная встреча, поездки в отдаленные районы города, где я провел детство (от которых я охотно отрекался), или, что еще хуже, уступка временному обману чувств – один гений прошлого века дал этому научное и не вполне подходящее название “непроизвольная память”.

Однажды – я уже жил у дяди Джанни почти два года – я убедился, что прошлое, желая меня помучить, не брезгует банальнейшими coup de theatre[76].

День был как никогда светлым, все складывалось так, что голова шла кругом. Середина мая, “Итальянский форум”[77], мужской финал Открытого чемпионата Италии по теннису – событие, которое дядя Джанни и его дружки из Клуба гребцов не могли пропустить. Матч между Янником Ноа и совсем молоденьким Милославом Мечиржем оказался невероятно красивым зрелищем, хотя ему и не хватало неопределенности, которая делает спортивное состязание незабываемым: лев с камерунской кровью укротил чехословацкого котика за четыре кипучих, пролетевших незаметно сета. После награждения, прежде чем присоединиться к приятелям, с которыми мы собирались поужинать, мы решили подкрепиться в расположенном близ стадиона “Теннисном баре”. Жаль, что скверное настроение дяди Джанни еще не улетучилось. Я уже начинал понимать, что богатые легко выходят из себя из-за пустяков. Лишь этим объяснялось то, что дядя без зазрения совести накинулся на молодого ни в чем не повинного служащего стадиона из-за того, что нас посадили не на положенные нам центральные места, а немного сбоку. Профессор Сачердоти перешел на язык, которым он разговаривал в аналогичных ситуациях с подчиненными, например когда официант ошибался или когда Вашингтон, гладя брюки, плохо делал стрелки. “Это просто неприлично”, – заявил он с ледяным возмущением. Тому ничего не оставалось, как рассыпаться в извинениях. Странно, что, хотя после мелкого логистического происшествия прошло уже несколько часов – между прочим чудесных, – дядя Джанни так и не пришел в себя. Сидя за столиком на улице и мрачно расправляясь с безалкогольным коктейлем, он уже предвкушал, как завтра утром позвонит президенту Национального олимпийского комитета, старому товарищу по пирушкам, и выразит свое возмущение.

Тут-то я его и увидел. Не сразу узнал, но почувствовал, наполняясь тревогой, что с ним меня связывает что-то неприятное. Он сидел в паре столиков от нас вместе с девочкой и выразительно на нас поглядывал. Затем, повинуясь неведомому желанию, встал и приблизился.

– Профессор, как я рад вас видеть!

Стоило мне услышать заискивающий голос, звучавший из-за римского акцента чуть хрипловато, я сразу вспомнил: это он допрашивал меня той злополучной ночью.

– А, доктор, – отозвался дядя Джанни, – и вы здесь!

По сравнению с прошлым разом он был одет еще небрежнее, если это было возможно: бейсболка, джинсы, кроссовки, уродливая сумка через плечо.

– Разрешите представить вам мою дочь! Ох уж эти дети! Ей еще нет и двенадцати, а она уже твердо знает, что посвятит жизнь теннису.

Та же риторика, та же противная манера говорить полунамеками, отталкивающие проявления отцовской гордости.

Дядя Джанни, чувствительный ко всякому женскому присутствию – даже если, как в данном случае, дама еще не достигла пубертата, – поднялся и с преувеличенной галантностью расплылся в любезной улыбке, припасенной для особых случаев.

Девочка покраснела и опустила глаза.

– Что ты, Памела, не стесняйся! Поздоровайся с профессором Сачердоти как полагается. Этот синьор – наш наставник, настоящая знаменитость. Ты наверняка видела его по телевизору. Скажу только, что он научил твоего отца всему, что нужно знать об уголовном праве.

– Доктор, не надо так говорить, мне неловко, – парировал дядя Джанни, усаживаясь обратно.

Внезапно, возможно потому, что дядя был до неприличия чувствителен к лести, к нему вернулось хорошее настроение.

Если в богачах меня поражала вспыльчивость, в представителях так называемой интеллектуальной элиты поражало чувство локтя, которое их связывало, независимо от занимаемой должности. Словно разыгрываемые ими судебные состязания – какими бы ожесточенными они ни казались нам, простым смертным, – являлись спектаклем на потеху публики. Словно кастовый дух оказывался сильнее не только личных антипатий, но и любых непримиримых политических разногласий.

Впрочем, я не мог решить, что отвратительнее: то, что этот человек до сих не удостоил меня взгляда (узнал ли он меня?), или то, что двое людей, которых я в последний раз видел сцепившимися в жестокой схватке, сейчас обменивались взаимными любезностями? Или то, что оба не чувствовали потребности вовлечь меня в разговор, как будто меня там не было, как будто меня не существовало, как будто я не имел права на кучу оставшихся без ответа вопросов.

Когда следователь удалился, дядя Джанни остерегся спрашивать, узнал ли я его. Он залпом допил то, что оставалось в бокале, и заявил, что мы опаздываем. Ни намека на крючкотвора, который, незаконно получив от меня свидетельские показания, добился того, что отца посадили на двадцать лет.

Я же никак не мог избавиться от угнетающего ощущения, что только что разыгранная короткая сценка не вполне реальна. Спрашивал себя, имею ли я право питать мрачные подозрения, наблюдая неуместную сердечность разговора между дядей Джанни и гонителем моего отца. К тому же мне показалось странным, что сына, рассказами о котором он развлекал меня во время допроса, с ними не было. Возможно, – поймал я себя на коварной мысли, – никакого сына не существовало и в помине. Возможно, все, что он говорил мне той ночью, было ложью.

Так или иначе, за исключением отдельных случаев, жить с дядей Джанни оказалось куда легче и удобнее, чем я представлял. Чтобы забрать меня из среды, связанной с родителями, и избавить от неловких ситуаций, он перевел меня в частную школу салезианцев[78]. Она не отвечала идеалам иудаизма, зато удовлетворяла потребность поместить меня в новую среду – так сказать, защищенную и благополучную.

Разрешение пропускать урок религии и не являться в понедельник утром на мессу не только не навредило мне, но и сразу помогло завоевать популярность, которой пользуются экзотичные ученики. Моих новых товарищей можно было понять: я был первым евреем (или тем, кто себя называет таковым), которого они увидели в жизни. Внезапному изменению моего статуса способствовали и другие причины, не в последнюю очередь – благоприятные перемены, происходившие в моем бурно растущем организме: бесконечные обследования, которым своевременно подвергала меня мама – походы к зубным, окулистам, ортопедам, – приносили первые неожиданные результаты; внезапно сияющие, идеально ровные зубы стали гармонировать с волнистыми волосами и улучшившимся благодаря занятиям спортом телосложением. Из-за непроходившего зуда и покраснения мне пришлось отказаться от единственных контактных линз, которые исправляли астигматизм, – ничего страшного, на самом деле очки были созвучнее персонажу, которого я решил изображать.

Учитывая окружение, завоевать славу интеллектуала оказалось пустяковым делом. После бесконечных усилий, которые я прилагал в предыдущие годы, чтобы еле-еле получить удовлетворительные оценки по всем предметам, я сразу сообразил: чтобы стать одним из лучших в новой школе, достаточно половины прежних усилий.

И это была школа для избранных? Что ж, не знаю, как в других странах, но у нас правящим классам плевать на высшее образование, а культурой они интересуются лишь время от времени и только, если так можно сказать, чтобы не ударить в грязь лицом. Вот почему с годами эта школа завоевала не слишком добрую славу refugium peccatorum[79] для безграмотных отпрысков знатных семейств: потерпев поражение в других учебных заведениях, они наконец-то находили такое, где неприлично щедрая плата подразумевала, что на второй год тебя не оставят.

Узнав об этом, можно было решить, что я веду себя не слишком разумно: следуя примеру Франчески, я расхаживал с книжкой, засунутой в глубокий карман куртки Barbour. Но подобное суждение оказалось бы излишне поспешным. Хотя для моих новых товарищей последняя модель “порш каррера” была куда более захватывающей темой для разговора, чем любая диатриба[80] о политике, литературе или философии, было ясно, что мое интеллектуальное превосходство вызывало у окружающих уважение и даже робость, – грех было этим не воспользоваться. В конце концов, самыми богатенькими были дети меценатов и коллекционеров произведений искусства, которые, если придется выбирать, охотнее пригласят на ужин Умберто Эко или Милана Кундеру, чем спортсмена-чемпиона или популярную субретку. Для них культура превращалась в нечто несъедобное, только если могла привести к социальному или денежному неуспеху и вытекающему из этого классовому возмущению. Это объясняло, с одной стороны, почему многие с презрением относились к преподавателям, а с другой – уважали артистические амбиции, способные принести тем, кто их питал, славу и процветание.

Разумеется, меня все это не касалось. Меня можно было назвать чудаковатым и любопытным персонажем, очередным эксцентриком, свалившимся неизвестно откуда. Впрочем, не стоит забывать о том, что, если бы не книжка в кармане и несвойственная всякому денди нерасположенность к общению, я демонстрировал уровень жизни, не слишком-то отличавшийся от их собственного. Этого было достаточно, чтобы ко мне относились с почтением и снисхождением. Вскоре я понял, что на самом деле разница между хорошей государственной школой, где я учился раньше, и скверной частной школой, в которую я попал, состояла в том, что в них придавали разное значение платежеспособности и имуществу родителей. Моим прежним одноклассникам было наплевать, где ты живешь и где проводишь каникулы, то есть на фривольные подробности, которые новый сосед по парте принялся выспрашивать у меня с пристрастием в первый же день.

Разве этого недостаточно, чтобы объяснить успех дяди Джанни? Все знали его или благодаря выступлениям по телевизору, тому, что он играл ведущую роль в широко освещавшихся судебных процессах, или благодаря научному и политическому престижу, который отражали портновские костюмы в мелкую белую полоску. Родители моих товарищей, которым посчастливилось у него учиться, сохранили о нем восторженные воспоминания: однажды устроивший мне допрос сосед по парте сунул мне под нос вырезку из газеты, где сообщалось, что дядя Джанни в очередной раз намеревается отказаться от правительственной должности. То, что дядя являлся на проходившие раз в триместр собрания, на которых учителя пели мне хвалу, возбудило любопытство многих родителей. Что делал в школе этот великий человек? Неисправимый холостяк, пользовавшийся на протяжении многих лет славой донжуана, из какой волшебной шляпы он достал мальчишку, о котором так нежно заботился? Это был тайный сын от одной из высокопоставленных любовниц? Или неожиданно обнаружившийся племянник?

Поняв, куда дует ветер, я стал ловко распространять сведения о прочей знаменитой родне: да-да, я был племянником Туллии Дель Монте – любимым племянником, насколько можно было судить. Помимо подобного невинного хвастовства, я тщательно следил за тем, чтобы не сообщать подробностей о своей жизни.

Вскоре я сообразил, что уклончивость не только не ослабляла любопытство, которое я вызывал, а, напротив, подстегивало его. Это представляло опасность, о которой не стоило забывать. Чтобы избежать неприятных сюрпризов, нужно было контролировать слухи о себе, даже если для этого пришлось бы скормить шайке сплетников искусственные, но все же сочные кушанья. Удостоверившись в том, что сосед по парте служит эффективным резонатором – осведомленным источником, к которому обращалась вся школа, – я решил использовать его для хитрых попыток сбить всех со следа. В ходе очередного допроса, немного покочевряжившись для порядка, я дал понять, что родители стали жертвами ужасного происшествия, оставившего меня сиротой. Эта ложь была достаточно близка к правде, чтобы, если меня вдруг разоблачат, я мог быстренько от нее отречься. Каким образом из семени столь расплывчатого признания выросли романтические и обросшие подробностями истории, я не знаю. У меня нет достаточных доказательств, чтобы обвинить во всем соседа по парте. Так или иначе, согласно новым домыслам, мои родители стали жертвой крушения самолета в небе над амазонскими лесами. По этим безумным слухам, до аварии отец выполнял деликатную дипломатическую миссию в посольстве южноамериканской страны, которую потрясали волнения. В общем, вот откуда я взялся. Вот почему в мирке, где все знали друг друга всю жизнь, обо мне прежде не слышали. Но главное – это объясняло чудачество и снобизм, которые мне охотно прощали. Говорили даже, что по-испански я изъясняюсь лучше, чем по-итальянски.

Любому, кто мечтает о блестящей карьере самозванца, советую сообщать о выдуманном прошлом как можно меньше подробностей. К примеру, история с испанским (я знал лишь несколько расхожих фраз) долго висела надо мной, как нож гильотины. Не раз я подвергался смертельному риску. С ужасом вспоминаю вечер, когда мама одного моего товарища, красивая дама из Севильи, под напором сына, желая, чтобы я почувствовал себя свободнее, произнесла пару фраз на кастильском. Не зная, то ли изобразить обморок, то ли выдумать какой-нибудь унизительный предлог и скрыться в уборной, я спасся тем, что выдал одну из робких сардонических улыбок, которые отбивают желание продолжать общение.

Поскольку врать и завираться ничего не стоит, есть опасность войти во вкус. Тогда ложь превращается в слишком удобную среду обитания, а ты становишься заложником собственных выдумок – как слишком многие нечестные журналисты и слишком немногие выдающиеся романисты, которые еще живут на свете. Вот тут действительно можно больно обжечься!

Кстати, последний год запомнился публичным выступлением, которое принесло мне весьма недолговечную славу.

Надо признать, что ко времени экзамена на аттестат зрелости я уже прекрасно вписался в школьное общество, не было нужды ни прятаться, ни привлекать к себе внимание. Но, очевидно, я был настолько избалован безнаказанностью, что перестал бояться.

Тем утром нас собрали в актовом зале – послушать лекцию на тему “Боэций и схоластика”, которую должен был прочесть профессор, преподававший теоретическую философию в одном провинциальном университете. Позднее я узнал, что это был дедушка моей одноклассницы и давний друг нашего директора, макиавеллического падре Солани.

Чтоб заполнить украшенный гротесками и набитый мраморными бюстами зал, собрали все классы лицея. Хотя меня, как и остальных слушателей, лекция совершенно не интересовала, я радовался, что контрольную по греческому перенесли на следующий вторник.

Появление на сцене лектора вызвало, как водится, всеобщий, хотя и не обидный взрыв веселья. Речь о человечке, авторитет которого подрывала неудачно замаскированная лысина, как нельзя лучше сочетавшаяся с его скупыми и манерными движениями. На нем был серый фланелевый костюм с вытертыми локтями и мятыми краями. Представил его падре Солани, озвучивший целый ряд самых что ни на есть почетных званий и должностей.

Первые полчаса ушли на демонстрацию обычного педантства. Аффектированная речь оратора кишела специальными терминами, убивая в зародыше всякий интерес, а его голос был просто создан для усыпления слушателей.

Разбудило нас неожиданное красочное и совершенно неуместное выражение, внезапно сорвавшееся с бескровных уст лектора: “иудейский яд”. Буквально так. Я уже не помню, в связи с чем эти презрительные и выделенные мрачным тоном слова прозвучали со сцены. Но я помню, что, произнеся их, оратор, не в силах отыскать нить разговора и взять себя в руки, принялся выдавать настолько бредовые антисемитские высказывания, что зародилось сомнение: вдруг все сказки про Боэция, которыми он кормил нас до этого, служили прелюдией и предлогом для настоящего выступления. Единственное, о чем он хотел с нами говорить, единственное, что его по-настоящему волновало, единственное, что оправдывало его присутствие на сцене и на белом свете, – злоба по отношению к евреям, которую ничто не могло подавить. – Полагаю, все беды нашего времени – материализм, потребительство, эгалитаризм, промискуитет, порнография – вытекают из учения еврея Спинозы об имманентности. Поверьте мне, ребята: я утверждаю, что еврей Спиноза ответственен за всю гадость, которая нас окружает.

Не нужно было быть страстным фанатом Спинозы, чтобы понять: слово “еврей” перед его именем не свидетельствовало об уважении. Скажи кто-нибудь: “еврейка Габриелла Сачердоти”, я бы не решил, что он хорошего мнения о моей матери. Да, моя мама. Если подумать, я никогда не слышал, чтобы она говорила о своих корнях. Я не догадывался, что значило для мамы быть еврейкой. Зато я прекрасно помнил, как в машине или в ожидании приема у врача незаметно, объясняя это педагогическими целями, она заставляла меня читать длинную хронику событий в Израиле, интересовавших ее больше, чем все прочие политические или текущие события. Господи, сколько же было тайны в этой женщине! Я задумался об этом только после ее смерти. Почему она – именно она, спрашивал себя я, – сделавшая все, чтобы отречься от иудаизма, вышедшая за “ханаанея”, лишившая единственного сына еврейского самосознания и еврейского pedigree[81], настолько интересовалась вопросами, касавшимися чужой страны, с которой ее почти ничего не связывало? Отличный вопрос. Видимо, это был зов крови, наследственный изъян, от которого не избавиться, – то же, что заставило Франческу бросить все и совершить свою проклятую алию. А вот еще одна: еврейка Франческа Сачердоти. Она тоже – как утверждал со сцены этот шут гороховый, – репатриировалась в Израиль, чтобы удовлетворить тягу к материализму, потребительству, эгалитаризму, промискуитету и порнографии, типичным для всякой еврейской девушки? Едва сдерживая раздражение, тщетно пытаясь его прогнать, я ясно понимал: ни одно из качеств, которые перечислил этот экзальтированный ублюдок, не годилось для правдоподобного описания ни еврейки Габриеллы Сачердоти, ни тем паче еврейки Франчески Сачердоти. Неважно, что одна боролась за то, чтобы вынести еврейское происхождение за скобки, а другая, наоборот, пыталась наполнить его смыслом. В любом случае их еврейство имело мало отношения к портрету, который с такой ненавистью нарисовал выступавший.

Хотя, живя вместе с дядей Джанни, я не раз слышал о нависшей над всеми нами опасности антисемитизма, впервые я на собственной шкуре столкнулся с его последствиями. Я бы никогда не подумал, что то, кчему я имею отдаленное, поверхностное отношение, может настолько меня потрясти.

Оглядевшись, я поразился тому, что почти никто не выглядел удивленным. Никто и бровью не повел: ни ученики, ни преподаватели, ни даже падре Солани. Я подумал, как бы воспринял дядя Джанни подобное равнодушие. Учитывая, что антисемиты мерещились ему даже там, где их не было, он бы не упустил случая надрать задницу тому, кто был настоящим антисемитом. Тем не менее надо сказать, что, не считая обостренной реакции на некоторые раздражители, дядю Джанни можно было назвать кем угодно, но не ханжой. Иначе он бы не отдал меня в школу к церковникам и фашистам лишь потому, что ее посоветовала одна из его высокопоставленных любовниц (“Только дети из приличных семей, прилично одетые; никаких забастовок, никаких собраний, не говоря уже об этих отвратительных захватах школы”[82]). Впрочем, знания, усвоенные в ходе подготовки к запоздало проведенной бар-мицве, на которую я согласился из чувства благодарности, не задержались в моей голове. Что я помнил из толкования Талмуда, еврейского алфавита, из общения со вспыльчивым и неуловимым божеством? Ничего настолько впечатляющего, чтобы вырвать с корнем атеизм, взращенный родителями на тщательно удобренной почве. Другое дело книги, составлявшие внушительную часть библиотеки дяди Джанни, которая занимала три просторные комнаты на первом этаже загородного дома. Их прочтению я был обязан недавно зародившемуся и еще не набравшему силу еврейскому самосознанию.

Амери, Леви, Беттельгейм, Визель и многие другие, именно они если и не раскрыли мне глаза, то рассказали во всех подробностях, не скрывая ужасающих последствий, о том, что бессовестные психопаты заставили пережить бессчетное множество людей, вина которых заключалась в одном – они родились не в той семье. Я поглощал скорбные, возмущенные, трезвые размышления этих гениальных страдальцев с нездоровым интересом, но в еврействе меня пленило другое. Не установления, не правила приготовления и потребления пищи, не мистические учения, не густые бороды, не художественные таланты, не сионистская утопия, а притеснения, депортация, пытки и убийства, которые мои братья по вере терпели на протяжении тысячелетий. Видимо, со мной было что-то не то, во мне присутствовало нечто болезненное и мелодраматичное, подталкивавшее сопереживать притеснениям, которым подвергались многие несчастные, погибшие или чудом спасшиеся. В глубине души я знал, что это неправильно, что я не должен был себе этого позволять, что у меня не было права присвоить страдание, которое я даже не мог вообразить. Но меня тянуло к нему, как всегда тянет к тому, что намного больше нас.

Вероятно, это и объясняет, что подтолкнуло меня, преодолевая растущую из стыда нерешительность, театрально перебить лектора и решительно потребовать от него ответа за оскорбительные высказывания. Что было поразительнее? Моя импульсивная реакция или тот, кто ее вызвал? Ведь стоявший на сцене не был классическим салонным антисемитом, которых так ненавидел дядя, – не журналист радикальных взглядов, разоблачающий преступления израильской армии, и не приятная дама, называющая скуповатого мужа “раввином”. Куда там! О таких антисемитах и писали Амери, Леви, Беттельгейм, Визель, я считал этот тип людей (если их можно назвать таковыми) вымершим, археологической находкой, восходящей к эпохе варваров, которая, по моим наивным юношеским убеждениям, навсегда осталась в прошлом.

– Что вы себе позволяете? – Я вдруг осознал, что кричу. – Как вам не стыдно? – наступал я. Я настолько не привык кричать, что мои восклицания прозвучали скорее отчаянно, чем внушительно.

В зале повисла такая ледяная тишина, что я почувствовал холод. Мне уже доводилось оказываться в центре всеобщего внимания, но настолько театрально – никогда. В отличие от возмутительных высказываний профессора мои слова возымели действие: все остолбенели.

Единственным, кто не растерялся, был сам оратор. Привыкший к протестам всяких выскочек, он умел затыкать рот:

– А вы что себе позволяете? И не мне здесь нужно стыдиться.

Преподанный мне урок хорошего тона был достаточно красноречив: профессор ожидал чего угодно, но не того, что в столь воспитанном и приличном собрании затаится грубиян худшего пошиба. Как я посмел его перебить? Разве меня не учили, что так себя не ведут? Он не имел ничего против идеологических дискуссий, напротив, всегда питал слабость к инакомыслию, но только если его проявляют подобающим образом и в подобающее время.

В кои-то веки я был настолько уверен в своей правоте, что откровенно высказал все, что думаю: его слова совершенно недопустимы, более того, я не понимал, почему в столь воспитанном и приличном собрании я один их так расценил.

– Объясните яснее, – сказал он с вызовом.

– Здесь нечего объяснять. Вы – нацист! – заорал я во все горло. – Худшего пошиба! – передразнил его я.

Внезапно актовый зал, который до этой минуты молчал не дыша – возможно, из-за невероятного зрелища, – стал оживляться. Вскоре негромкий гул сменился глухим и гнетущим шумом голосов. И тут раздался грохот, как будто доносившийся из самого основания старого здания. Так сразу было невозможно понять, что его вызвало. Негодование я бы исключил. В некоторых ситуациях удивление способно причинить куда больший урон. По всему залу постепенно распространялось возбуждение, вызванное тем, что все были буквально ошарашены. Сомневаюсь, что кто-нибудь в этом лицее когда-нибудь слышал, как студент затыкает подобным образом преподавателя. Что же до нашего профессора, охваченный возмущением, он не нашел ничего лучше, как убрать листочки с текстом выступления в портфель, спуститься со сцены и направиться к выходу, бубня что-то под нос, словно лунатик.

Тут пришлось падре Солани выйти на сцену. Он поднялся усталым шагом. Осторожно приблизился к микрофону. Видно было, что он недоволен. Конечно, он сердился на меня, но еще больше – на своего приятеля. Как мог этот экзальтированный господин подвергнуть школу подобной опасности? Чем-чем, но репутацией заведения падре Солани поступиться был не готов: единственный католический лицей в Риме, не требовавший от учащихся свидетельства о крещении; традиция межконфессиональной толерантности, которую здесь строго и гордо блюли. А теперь? Если эта история выйдет за стены школы, если долетит до чужих ушей? Какой разразится скандал! Как отмыться от такого позорного пятна? Для падре Солани было важно, чтобы о его лицее говорили в СМИ. Опираясь на достойное целой киностудии пресс-бюро, он по несколько раз в году появлялся на телеэкране, чтобы привлечь внимание к фестивалю “Самый добрый ребенок в Италии”. Падре придумал его, чтобы наградить ребят, появившихся на свет в проблемных семьях и отличившихся героическим поступком или делами милосердия. Финансировали его состоятельные благотворители, чьи отпрыски (далеко не такие добрые, как те, кто удостаивался награды) каждый год без проблем переходили в следующий класс.

Как столь благолепная премия может сочетаться с обвинениями в антисемитизме? Выступить в вечерних новостях по телевидению и оправдаться за промах? Он не допускал столь кошмарную мысль. Однако признавать поражение сейчас, перед всеми, тоже было нельзя. Публично извиниться означало признать вину, которую лично он, если честно, не ощущал, и одновременно взвалить на себя ответственность, от которой, признав ее подобным образом, coram populo[83], уже не откажешься. Он проявил неосторожность. Вот и все. Ничего страшного, ничего, что нельзя исправить: пусть его захлестнут потоки негодования, он не сдастся без боя. Впрочем, он был слишком хитер, чтобы не понимать: теперь доброе имя школы в руках неуравновешенного, вспыльчивого ученика, к тому же страшно обидчивого, как и все представители его конфессии. Ясно, что образумить его будет непросто. То, что он был племянником знаменитого адвоката и кинозвезды (оба евреи, оба активно выступают против расовой дискриминации), то, что он единственный еврей в школе, делало всю историю еще щекотливее.

Он обратился ко мне подчеркнуто любезно, назвав по имени. Признал, что все это чрезвычайно досадно: Господу известно, насколько он понимает мою обиду, не говоря уже о том, насколько все это неприятно. Но, возможно, если бы я попробовал рассмотреть факты с правильной точки зрения, если бы не поддался мгновенному порыву, сдержал вполне законное негодование… Падре был знаком с лектором много лет: он крупная фигура в академическом мире, у него провокационные и противоречивые взгляды, порой он перегибает палку. В этом сомнений не было, и он, падре Солани, этого не отрицал. Тем не менее речь шла о безвредном человеке, который и мухи не обидит. Нацист? Какое там. Добрый христианин, склонный к риторическим преувеличениям. Он точно назвал недуги, поразившие нашу эпоху, что же до их причин и лечения, они вызывали сомнения и у падре Солани. Поэтому он призывал меня отделить смелые высказывания многолетнего исследователя от человека, который их произнес – неосторожно, в этом сомнений нет, но все же искренне и смело.

– Смело? Правда? – спросил я с сарказмом.

После всеобщего возбуждения в зале повисло молчание. Никогда еще за пятисотлетнюю историю этот битком набитый зал не слышал такой гробовой тишины, никогда еще горячие споры о нравственности не вызывали такого интереса у легкомысленной и равнодушной публики.

– Послушай! – сказал падре Солани еще более примирительно. – Давай поступим так. Скоро начнется перемена. Нам всем надо подкрепиться. А потом, если хочешь, приходи ко мне в кабинет, и мы обо всем потолкуем. Тут нужен дружеский обмен мнениями. Повышать голос не стоит. Как не стоит спорить об этом здесь, перед всеми. Надо только успокоиться. Я тебя знаю. Я тобой восхищаюсь. Ты золото, а не мальчик, ты отличный ученик, гордость нашей беспокойной семьи. Я мечтаю, чтобы в этой школе у всех были такие оценки, как у тебя, и столь же похвальное поведение. Я знаю, что ты все поймешь. Вот увидишь, мы выпьем кофе и сумеем поговорить о произошедшем спокойно, не выходя за рамки. И если Господу будет угодно, мы справимся с этим досадным происшествием.

Он загонял меня в угол. Не затрагивая сути дела, не признавая неправоту, не принося извинений, взывал к моему доброму сердцу, превращая в нормальное то, в чем нормального было мало. Со свойственной ему дипломатической ловкостью, защищая то, что было ему дороже всего, он решил положиться на здравый смысл, на добрые чувства, на братство между народами. Если бы я стоял на своем, я бы сыграл ему на руку, перешел на сторону зла. Я уже представлял, что будут говорить: вот обычный обидчивый и мстительный еврей, нахальный еврей, строящий из себя жертву. Разве они не правы? Я и сам так думал не раз, сталкиваясь с мелочностью дяди Джанни.

Тогда-то мой рот и выдал самую гнусную браваду, на которую я был способен. Я заявил, что хотел бы видеть его на моем месте. Потому что я сомневался: убей нацисты его дедушку и бабушку по материнской линии, вряд ли он счел бы возможным справиться с этим досадным происшествием.

Словом, на сей раз дело было не в обычном бахвальстве ради самозащиты, а в дичайшей, несусветной глупости, заслуживающей быть занесенной в книгу рекордов Гиннесса (если кто-то возьмет на себя труд проверить ее) и способной навсегда подорвать доверие ко мне. Оставалось понять, что ее породило: презрительный тон оратора? лицемерие нашего директора? равнодушие публики? Или нет. Возможно, причину нужно было искать не снаружи. Все причины были внутри меня: в ненасытном реваншизме, в двойной жизни, которую я вел слишком долго, в привычке считать себя жертвой, которая почти превратилась в паранойю… Чем бы это ни являлось, одно не вызывало сомнений: в печальной истории моего вранья эта ложь была качественным скачком, столь же значительным, сколь и необратимым. Гнусность, замаскированная под нравственное возмездие. Не было ничего подлее, чем говорить от имени Амери, Леви, Беттельгейма, Визеля. Не было ничего отвратительнее и бесстыднее, чем распространить на себя объединившее их несчастье, приписать себе их заслуги.

Куда там разбившиеся над амазонскими лесами родители! Куда там полное приключений детство в Южной Америке! Никто и никогда не обвинит меня в распространении романтических слухов: я вел себя достаточно осторожно, чтобы не распускать их на людях, моя вина состояла в том, что я их не опровергал, – впрочем, разве я был обязан это делать? Но это была совсем другая история. На сей раз я сделал громкое заявление при всех – преподавателях, товарищах и даже техническом персонале. То, что это стало эпохальным событием, с которым мне придется считаться по крайней мере до получения аттестата зрелости, а может, и много позже, было очевидно по тому, как побагровела физиономия падре Солани. Таким я его никогда не видел.

– Я понимаю, мой мальчик, – пробормотал он печально. – Это чудовищно. Я даже не в состоянии такое представить. Да и как бы я мог… Но теперь, когда я об этом узнал, я еще больше убежден, что нам нужно обсудить это наедине. Повторяю свое приглашение. Давай отпустим твоих товарищей. Ты слышишь, что им не терпится уйти? Пусть отдохнут на перемене, а ты приходи ко мне в кабинет. Я уверен, что мы найдем наилучший выход. А пока разреши мне сказать, что я всем сердцем сочувствую твоему горю. И что, хотя это несравнимо мало, клянусь честью, что тебе больше не доведется присутствовать при подобных выступлениях. Не здесь, не под моим руководством.

Лишь у него в кабинете, спустя несколько минут, я смог удостовериться в размахе своего подлого триумфа. Обрушившиеся на меня похвалы могли сравниться по размерам лишь с вызванной ими растерянностью. Охваченный волнением, которое мой собеседник объяснил куда более возвышенными чувствами, чем те, что на самом деле терзали меня, я пообещал, что не раскрою рта, что все останется между нами, я не расскажу о случившемся ни дяде, ни кому-либо еще. Разумеется, он не догадывался, что у меня имелись куда более веские причины – причины, которые даже такой циничный ум, как у падре Солани, вряд ли мог допустить, – чтобы это досадное происшествие не вышло за крепкие стены нашего учебного заведения.

3

Я понял, что только что отведал закуску и что утро припасло для меня совсем другие яства, когда, прогнав старого нациста и смутив директора в присутствии всей школы, осмелившись на наимерзейшее фанфаронство, я обнаружил в коридоре – сияющую, воодушевленную, в своей лучшей пашмине[84] – Софию Каэтани, которой, по ее словам, не терпелось оказать мне моральную поддержку, выразить восхищение и признательность за то, что я устроил головомойку двум обнаглевшим кретинам.

Застигнутый врасплох, я не знал, как выпутаться, поэтому поспешил поблагодарить Софию и сказал, что мне пора идти на урок математики.

– К черту математику! – заявила она. – Пойдем погуляем? Мы заслужили.

То есть она предлагала уйти из школы? Я и она? Не спросив разрешения? После всего, что я натворил?

Нет, вовсе не эти вопросы одолевали меня, пока я выслушивал столь неожиданное приглашение, а другие, куда более тревожные: Она меня узнала? Она здесь, чтобы меня разоблачить? Я пропал?

Надеюсь, вы помните, где мы оставили Софию: в прежней школе она устраивала демонстрации за всевозможные благородные идеалы, за ней ходили гурьбой восхищенные соглядатаи, а она настолько привыкла очаровывать и разбивать сердца, что даже не обращала на них внимания. Как она здесь очутилась? Клянусь, это было первое, о чем я спросил себя, когда в середине сентября она появилась в школьных коридорах с обычным недовольным и подозрительным видом – посланница доброго отжившего мирка, который то и дело возникал у меня на горизонте[85]. Она должна была учиться на первом курсе университета. Очевидно, тратя все силы на проигранные битвы за правое дело и на защиту угнетенных народов, она совсем забила на учебу. Чтобы спасти Софию от позора второгодничества, родители сослали ее в лицей, больше подходивший семейному гербу: классовый, эксклюзивный, ценящий дворянское происхождение. Воображаю, что для нее перейти из государственной школы в заведение, где учились папенькины сынки, которых она всей душой презирала, было совсем не легко. Видимо, родители не оставили ей выбора.

Не раз, чтобы избежать встречи с ней, я менял маршрут, отворачивался, почти проползал по стенам, как геккон. Слава богу, София отбывала ссылку в чистилище для вновь прибывших – в знаменитой секции С, традиционно не склонной смешиваться с другими. Кроме того, учитывая короткую память, свойственную столь знатным, миловидным и, главное, темпераментным барышням, как она, я исключил возможность того, что она помнит меня, даже если я как-то смутно связан с несчастьем, превратившим меня сначала в отверженного, а затем в шарлатана – вернее, в своего рода attor giovine[86], вынужденного каждый божий день напяливать яркий сценический костюм.

Порой он был мне настолько узок, что я бы охотно поменялся местами со шпионом, рисковавшим жизнью в коммунистической стране: хотя в документах его личность является куда более поддельной и ненастоящей, чем моя, по крайней мере он служит благородному делу, гордящейся им далекой родине и все понимающей семье. У меня же не было ни дела, ни родины, ни семьи. Находясь во власти прошлого, о котором нельзя было упоминать, лживого настоящего и печального будущего, мне приходилось довольствоваться дядей, который с нежной заботой играл роль мнимого отца; мне не в чем было его упрекнуть, но он никогда и ни при каких обстоятельствах не заменил бы настоящего родителя.

Впрочем, взгляды, которые бросал на меня дядя Джанни и в которых читалось облегчение и одобрение, доказывали, что я убедительно исполнял свою роль. То, что один из немногих людей, знавших мою подлинную историю, участвовал в столь зловещем спектакле, подтверждало, что мы оба относились к актерству со всей серьезностью.

Мы договорились непременно ужинать вместе в пятницу вечером. Мне нравилось, что дядя выполнял эту еврейскую обязанность легко и непринужденно. Не поймите меня неправильно, речь не шла о строгом соблюдении обряда: пара горящих свечей, необременительные пищевые ограничения, обязательство не включать телевизор и не закрываться у себя в комнате, как следует не поговорив. Говорил в основном он. Поскольку я был исключительно внимательным слушателем, дядя всегда находил повод вызвать кого-нибудь из наших семейных духов и самому растрогаться. Дядины знакомые утверждали, что с тех пор, как я к нему переехал, он стал приятнее в общении и сентиментальнее, меньше увлекался полемикой и светской жизнью. Он помягчел. Казалось, теперь он живет не ради того, чтобы попрекать ближних: дух соревновательности и любовь к спорам как будто ослабли, зато он проявлял невиданную прежде, искреннюю привязанность к людям. Его новой страстью стало прошлое. Я гадал, связана ли одержимость прошлым со мной: располагая новеньким Сачердоти, из которого можно было лепить что угодно и что угодно вкладывать ему в голову, наконец наслаждаясь радостями позднего отцовства, дядя открывал для себя преимущества создания династии. Поэтому он не упускал случая предаться жгучей ностальгии. Насколько я видел, прежде всего он оплакивал то, что семья уже не была одним большим племенем: в былые времена они снимали на лето целую гостиницу в Кастильончелло для толпы связанных родственными узами отдыхающих – бабушек и дедушек, дядь и теть, племянников, внуков… Просто мечта. До чего было здорово!

Так, на пороге семидесятилетия, Джанни Сачердоти осознал, что его жизненный горизонт неумолимо сужается, а сам он становится все радушнее и заботливее. Все начало стремительно меняться после непродолжительной болезни, закончившейся операцией на желчном пузыре – дядя согласился на нее, уступив своему мнительному терапевту. Пролежав пару дней в клинике, он вернулся домой с намерением продолжить жизнь с той точки, где все остановилось. На первый, поверхностный, взгляд можно было сказать, что ему удалось воплотить сие похвальное намерение, но если присмотреться внимательнее, было понятно: что-то в нем навсегда изменилось. Как будто убежденность в собственной неуязвимости, сделавшая дядю таким, каким он был, внезапно дала трещину. Ничего страшного. Возможно, сам он этого даже не заметил, но это не укрылось ни от меня, ни от Вашингтона. Как и все безумно влюбленные в жизнь, теперь, при неизбежных проявлениях первых старческих хворей, дядя страшно испугался, что больше не в состоянии распоряжаться ею в свое удовольствие и даже может в любую минуту ее потерять. Он страдал от приступов ипохондрии. Периодически, задыхаясь, врывался домой и просил Вашингтона измерить ему давление или записать к кардиологу. Спал он все меньше, в туалет ходил все чаще. Мне казалось, что за буквально неделю все у него стало тоньше и слабее: кости, голос, представления о жизни. После более полувека густой мужественный баритон, легендарный голос профессора Сачердоти, как нельзя лучше подходивший для того, чтобы наставлять толпы студентов, защищать клиентов от позорных обвинений и соблазнять знатных дам, утратил силу; не то чтобы дядя больше не мог говорить, но он с трудом заканчивал длинные, хорошо выстроенные фразы. Я, очень любивший его и старавшийся быть во всем на него похожим, обратил внимание на то, что после операции даже его манера одеваться изменилась, становясь все жеманнее: желтые носки, пестрые платочки в кармашке пиджака, замшевые туфли на резиновой подошве. Он собирался завести таксу. Учитывая, что с незапамятных времен он враждебно относился ко всем проявлениям изнеженности, было странно наблюдать, что он часто вел себя делано и жеманно. Стоило ли удивляться, что едва заметным эстетическим изменениям соответствовал столь же несообразный эмоциональный decalage[87]. Все чаще он давал волю ностальгии и сожалениям. Его нежелание продолжать гонку проявлялось в некоторой чопорности, консервативных взглядах и пустом взгляде: ослабленный мутными катарактами ослепительный блеск его глаз потускнел.

– Я тебе когда-нибудь рассказывал, что твой дедушка Гвидо на следующий день после освобождения страны пропал на целую неделю?[88] – спрашивал он меня за пятничным ужином.

Конечно, рассказывал. Раз шесть. Но я всякий раз делал вид, будто это вкуснейшая первинка, чтобы он предался воспоминаниям.

– Ты не поверишь, но мне так и не удалось добиться от него правды о тех днях. Зная его, ничего исключить нельзя. Он мог закрыться в библиотеке и читать Гегеля, мог работать переводчиком у генерала союзников, мог гоняться за фашистами, а мог отправиться к шлюхам. Кто его знает. Это я к тому, что он был полон жизни и полон тайн.

Воображаю, что забросать дядю вопросами, как я обычно и поступал, было частью комедии. Однако мы чувствовали – чувствовал он, но главное, чувствовал я: ни одна из этих давних историй на самом деле меня не касается. Единственной примечательной истории – единственной, что будет меня преследовать, пока это позволит память, ни он, ни я не решались коснуться. Не только за столом, вечером в пятницу, – никогда. Она касалась разлагавшегося трупа женщины и судебного процесса, а затем тюремного заключения ее предполагаемого убийцы. Жаль, что упорное молчание, как ни парадоксально, сделало этот скелет в шкафу еще огромнее. На самом деле, тешить себя иллюзией, что моих родителей никогда не существовало, убеждать самого себя, что их земная история, увенчанная страшным эпилогом, никогда не разыгрывалась, означало отрицать главное в моей жизни. Впрочем, если не говорить о многочисленных добрых намерениях, не было внутри и вне меня уголка, где бы не затаился колючий обман. Словно мир, который дядя Джанни постарался наполнить удобствами и наслаждениями, скрывал второе дно и ведущая туда призрачная дверца открывалась в самый неподходящий момент. Хватало малого – на столе появлялся стаканчик с мороженым, до меня долетал дикий запах безлюдного пляжа, я замечал знакомое название на дорожном указателе или по телевизору показывали сюжет про Элвиса Пресли, – чтобы ложная реальность, в которой я изнывал, проявляла свою убогость. На что мне старые семейные истории, произошедшие с людьми, которых я никогда не встречал? Какой еще Кастильончелло и далекое лето? Какое мне дело до Освобождения и дедушки Гвидо? Единственные важные для меня воспоминания были не столь давними и идиллическими, они таились там, где я бы никогда не осмелился их искать. Они появлялись сами, неожиданно, от них было не увернуться, они обжигали, как удар напавшего на тебя на улице психа, от них перехватывало дыхание. Они возникали мгновенно и упорно сопротивлялись нелепым попыткам загнать их обратно в тесное двойное дно, где я их прятал; они обладали властью превращать все, чем я занимался, в нечто нарочитое и ненужное, погружать меня в болезненную леность, которую было трудно стряхнуть.

Однажды, выходя из кино, я столкнулся с бывшей маминой коллегой. Я не мог не поздороваться, рискуя тем, что сопровождавший меня приятель узнает опасные подробности моей прошлой жизни и моя легенда будет развенчана. Благодаря смущению синьоры, которая ограничилась в положенных в таком случае расспросах общими и неловкими формулировками, тогда угроза миновала. Но с того дня моя осмотрительность стала почти параноидальной. Теперь ни одна мера предосторожности не казалась мне излишней. К примеру, некоторое время я не подходил к телефону, опасаясь, что на другом конце провода может быть мой отец, которому не терпится изложить мне новую версию произошедшего. Воспоминания о нем, если это возможно, терзали меня еще сильнее, чем воспоминания о ней. И не только потому, что речь шла о единственном оставшемся в живых родителе, а потому, что со временем его образ пережил неоднократные изменения, не все из которых соответствовали моим задачам. Шатающийся чужой человек в алкогольном бреду, каким я видел его в последний раз, уступил место остроумному и снисходительному великану, спасавшему меня в детстве тяжелыми ночами. Все это лишь подпитывало мои одинокие размышления.

Что было недостойнее? Притворяться, что того, кто произвел меня на свет, никогда не было, или наслаждаться духовными и материальными удобствами, которые мне принесло одновременное исчезновение со сцены обоих родителей? Что было лицемернее? Не навещать его или возлагать цветы на ее могилу, прекрасно зная, что для нее это совершенно неважно?

Я завидовал не только шпионам, но и потерявшим память. Жертвы несчастного случая или получившие травму, хотя и попадали в ловушку вечного настоящего, превращались в нечто, существующее вне истории, но они по крайней мере сохраняли надежду найти себя. Мне не светило пережить подобный мираж. Моя память работала рывками, это правда, но настолько хорошо и настолько прихотливо, что приходилось держать ее на поводке, чтобы она не подмяла меня под себя. Что же до зависти, то только небесам известно, как я завидовал беззаботности, с какой дядя Джанни обращался с собственными воспоминаниями, собирая их вместе, словно на празднике ностальгии. Мои же воспоминания были заключены в куда более толстую оболочку. Возможно, я преувеличиваю, но я бы сказал, что вспоминать было словно до срока уходить в царство мертвых. Может показаться, что это благородное занятие, странствие, достойное героя классической эпохи. Ничего подобного. Теперь я знал, что, хотя благонравная буржуазия почитает смерть с лицемерной торжественностью, а суеверный народ – кровавыми атавистическими ритуалами, смерть прежде всего ставит в неудобное положение. Так происходит с умирающим, который оказывается во власти чужих рук и глаз; так происходит с тем, кто остается и не понимает, как смотреть в лицо ближнему; так происходит со всеми остальными, испытывающими отвращение к мертвецу и жалость к его родным. Словом, я слишком хорошо знал, во что выливается скорбь, чтобы не держаться от нее подальше.

В этом, по крайней мере, у меня было преимущество перед дядей Джанни: ничего из того, что мне предстояло пережить, не могло быть хуже оставшегося за спиной. Но если это правда, то почему в минуты, когда меня вновь терзали мысли о них, я так скучал по маме и папе? И мне было до того больно, что я умолял небеса, чтобы надо мной провели хирургическую операцию и навсегда вырезали из сердца память о них.

Вот почему оказаться vis-a-vis[89] с Софией Каэтани стало для меня страшным потрясением. С одной стороны, я трепетал при мысли, что она меня узнала; с другой, учитывая свое состояние, не мог не рассматривать ее как своего рода посланницу, как одно из полубожеств, которых так любила классическая мифология и которые путешествуют между царством живых и царством мертвых. Конечно, невозможно было не заметить иронии в происходившем. София Каэтани, которую я помнил, никогда бы не заговорила с неловким пареньком, у которого только появился первый пушок. В этом и заключалась ирония: чтобы заинтересоваться мной – если, конечно, ее интерес был искренним, – Софии пришлось дождаться, пока я надену маску. И этого мошенника самая желанная девушка в школе, воплощение привлекательности, только что наградила комплиментами. Именно ему она предложила романтический побег посреди учебного дня.

И все же следовало быть начеку. Хотя с началом новой жизни я обнаружил, что веду себя с девушками куда непринужденнее, чем мог мечтать три года назад, моей непринужденности не хватало на то, чтобы покорить столь труднодоступную вершину, как София Каэтани. Впрочем, даже очистив репутацию от шлака прежней жизни, я не был уверен, что проделал это достаточно тщательно, чтобы привлечь внимание капризной красавицы из высшей лиги. В общем, сказал я себе, стараясь справиться с паникой, если я действительно хотел выяснить ее намерения, оставалось продолжать игру.

– Ты права, – согласился я, притворяясь веселым. – К черту математику! Подозреваю, у тебя готов план побега.

Если в этом состоял план, он прекрасно сработал: София проплыла перед парой стороживших вход привратников со столь царственным видом, что нас не осмелились остановить.

Она поинтересовалась, где я живу. “Здесь, за углом. – сказал я. – А ты?” Разумеется, мне это было прекрасно известно. Унаследованный от предков дворец, не уступавший величественностью и дряхлостью нашей школе, занимал целый квартал у барочной площади на противоположном берегу; кто-то рассказывал, что бельэтаж больше походил на картинную галерею, чем на частное жилище; согласно тому же источнику, там вели образ жизни, достойный династии, которая подарила христианскому миру папу, двух вице-королей и целый полк кардиналов.

Теоретически, наблюдая ее растерянность, я должен был испытать облегчение. Обычно такие чувства не мучают подобных девушек, должен был сказать я себе. Жаль, что меня встревожило именно исключение из столь ободряющего правила. По сути, главное было сделано. Она сама подошла ко мне, сама подтолкнула нарушить строгий школьный запрет – в общем, без малейших колебаний заставила вытворить невесть что. Стоило ли теперь, когда цель достигнута, думать о неприятностях? Что ей взбрело в голову?

– Не знаю, можно ли тебя об этом спросить… – внезапно произнесла она тоном человека, который готовится сказать что-то важное.

Ага, вот и оно, подумал я.

– О чем?

– Как твоей маме удалось спастись?

Я почувствовал, что вспыхнул, словно неизвестно откуда прилетевший горячий ветер принялся дуть, обжигая ледяной, хотя и солнечный поздний зимний день. Я замер посреди улицы, потрясенный, словно София, произнеся злое заклинание, сорвала с меня одежды. Я не ошибся. Эта прекрасная коварная девушка играла со мной, как кошка с мышкой. Она все знала и просто хотела меня помучить. Теперь меня разоблачат? Как раз в тот день, когда мой обман достиг невиданных высот? Придется переходить в другую школу? Что подумает обо мне дядя Джанни? Он тоже от меня отречется?

– В каком смысле? – спросил я еле слышно.

– Нет, ладно, прости. Я вижу, что тебе неприятно. Клянусь, я не хотела. – Она действительно выглядела расстроенной, и я успокоился. – Давай сменим тему. Ох уж это мое дурацкое любопытство.

– Да нет, ну что ты. – Я уже почти пришел в себя. – Просто я не понял вопроса.

– Точно?

– Точно.

– Я думала… раз твоя мама потеряла родителей при таких ужасных обстоятельствах, а ты сейчас… Ну, в общем, мне стало интересно, как ей удалось спастись. В то время она должна была быть совсем маленькой. Вот и все. Просто ужасно любопытно. Но если не хочешь, можешь не…

Вот чего я добился, нарушив основополагающие принципы обмана, правила, которых все эти годы я строго придерживался: не высовываться, ни сообщать ничего конкретного, не давать возможность подловить себя на противоречии.

Увидев ее растерянность, я повеселел: только опытная актриса или психопатка на последней стадии могла настолько правдоподобно симулировать смущение. Я объяснил ей, что да, действительно, маму в последнюю минуту успели вверить заботам тети. Странно, но правда неожиданно помогла спасти мою ложь: то, что я только что сказал, было лишь отчасти неправдой. Никто не оспорит то, что мама, оставшись сиротой при ужасных обстоятельствах, нашла приют у добросердечной тети. То, что это произошло перед самым совершеннолетием, спустя несколько лет после геноцида еврейского народа, не имело значения.

Чтобы избежать дальнейших опасных вопросов, которые бы заставили меня снова врать, я выдал еще одну печальную правду, стараясь обойтись без неправдоподобных деталей, которые, как я уже догадался, породили бы очередную неприятную двусмысленность. Я сказал, что мамы тоже уже нет с нами. Вздрогнул при мысли, что впервые говорю о ней с кем-то, а не сам с собой. Я не мог не заметить, что мамин призрак решил вернуться из мрака, куда я его сослал, и показаться именно сейчас, перед незнакомкой, – в придачу ему, бедненькому, пришлось пробираться через чащу дурацких выдумок. Если правда то, что родители усложнили мне жизнь, сейчас они за это расплачивались, причем с процентами.

Выбранная стратегия оказалась эффективной. София растерянно улыбнулась и еле слышно пробормотала: “Мне очень жаль”. Не стоит недооценивать соблазнительной силы пафоса. При определенных обстоятельствах он действует на людей со страстным темпераментом как заклинание. София Каэтани оказалась совсем не такой, какой я воображал ее в годы, когда она была излюбленным предметом моих эротических фантазий. Словом, девушка, рядом с которой я шел – одетая, как всегда, нарочито небрежно, длинные тонкие волосы цвета карамели, маленький ротик и нежные, как у львенка, глаза, – имела мало общего с гневной пассионарией, которая однажды сунула мне листовку с призывами против преступного сионистского империализма. Я заметил, что у нее была странная манера ходить, весьма утомительная для того, кто ее сопровождал: София медленно шла, затем останавливалась посреди улицы, хватала тебя за руку и вываливала все, что приходило ей в голову. Все это становилось еще забавнее из-за того, что она картавила. Как я позднее догадался, познакомившись с ее престарелой тетушкой и старшей сестрой, странный дефект был результатом нездорового биологического смешения, виной которому многовековой снобизм и немалое число близкородственных браков.

Я уже понял, что все люди делятся на две большие категории: на тех, кто любит высказывать свое мнение, и на тех (честно говоря, значительно уступающих им числом), кто любит слушать. София гордилась принадлежностью к первому отряду. Она была неутомимым оратором. Таких девушек мама насмешливо называла “тарахтелками”.

Она заявила, что сильнее фашистов ненавидела только людей равнодушных, или, как она говорила, амеб. Так вот, может, я этого не замечал, но в этой школе полно амеб. Она призналась, что, если бы я не поднялся первым, она бы сама занялась этим мерзким нацистом.

– Знаешь, что меня больше всего удивило? Не то, что он нес такой вздор. К людям, которые несут вздор, я привыкла. У меня дома всякие глупости твердят каждый день. Нет, на самом деле меня удивила реакция остальных. Им всем, всем без исключения было наплевать. А знаешь почему? Потому что их ничего не трогает, ничего не заставляет жить, чувствовать, думать. Они полнейшие амебы.

Теперь она поняла, почему мать так хотела отдать ее в эту школу. Что еще могло настолько понравиться царице амеб? Равнодушие, снобизм, неучастие было для нее смыслом жизни.

Я не без ехидства спросил, что пошло не так в прежней школе. Зачем в последний год переводиться в другую?

Я был убежден, что поставлю Софию в трудное положение, но она и бровью не повела. Очевидно, она куда меньше меня была склонна о многом умалчивать и сразу выложила карты на стол:

– Меня завалили. Не то чтобы незаслуженно, но это стало болезненным ударом. Унижением. Не знаю, понимаешь ли ты, о чем я. Каждое утро, заходя в проклятую школу, я думала, что могла бы уже учиться в университете, за тысячу километров от всего этого. В общем, тогда я решила стать хорошей девочкой. Вот почему я позволила тебе пойти в разведку. Послушай я свое сердце, я бы опять натворила невесть что. Как видишь, у меня много причин быть тебе благодарной.

Я спрашивал себя, как же ей удается совмещать показную любовь к евреям с ненавистью к Израилю, которая еще несколько лет назад, казалось, занимала все ее мысли? А еще спрашивал, не ослабла ли ненависть вместе с желанием быть на первом плане, которое поутихло после такого серьезного потрясения, как провал на экзаменах. Если задуматься, боюсь, мое удивление было связано с тем, что дядя Джанни промывал мне мозги с тех пор, когда я делал первые неуверенные шаги в mare magnum[90] иудаизма. Именно он объяснил мне, что ненависть к Израилю никак не сочетается с любовью к евреям. Что бессмысленно ненавидеть одно, не ненавидя другое. Утверждавший обратное лгал или просто ничего не понимал. Разумеется, у меня не было оснований сомневаться в том, что говорил дядя Джанни с уверенным видом. В конце концов, он был выдающимся человеком, эрудитом и полиглотом. Что же до иудаизма, я не знал никого, кто владел бы столь же обширным собранием книг на эту тему. Впрочем, инстинктивное равнодушие к политике и религии подталкивало меня доверять тому, кто потратил уйму интеллектуальных сил на то и на другое.

Я решил, что осталось установить, кто София в большей степени – лицемерка или невежда. Слушая ее, я не обнаруживал признаков двуличия. Напротив, как призналась она сама, проблема заключалась в том, что она не умела молчать о приходившем ей в голову. Исключив, что в моей ровеснице могут спокойно сочетаться импульсивность и лицемерие, я решил, что она просто ничего не понимает и что, как и у всех наших ровесников, ее голова забита штампами.

Тогда-то я и подумал о третьей возможности: а что, если дядя Джанни ошибся? Из-за того, что не был нейтральным наблюдателем, из-за ран, которые носил на сердце, из-за привычки никому не доверять, кроме себя самого. С другой стороны, я не мог знать, вдруг за это время мнение Софии об Израиле изменилось. Интуитивно я бы ответил, что нет. На самом деле больше всего София воодушевлялась негодованием по поводу любых видов притеснения. Эта пламенность подталкивала ее любить и ненавидеть с остервенением, которое мне было трудно понять. Тем не менее, если не думать о том, что я вряд ли смог бы следовать за ней по этой дорожке – мне недоставало запала и для ненависти, и для любви, – я находил ее манихейство если не заразительным, то по крайней мере соблазнительным. Видимо, я испытывал странное пристрастие к девушкам, привилегированность которых сочеталась с их нетерпимостью и душевным раздраем.

Выражусь яснее: с тех пор как Франческа жила в Израиле, мои сердечные дела пребывали в летаргическом сне. Как я ни старался, она не шла у меня из головы. Несколько одноклассниц, с которыми я иногда проводил время, не вынесли бремени сравнения – победить в этом унизительном для них соревновании не представлялось возможным. Они были слишком похожи на меня – воспитанные, прилежные, соблюдающие правила, – чтобы соперничать с Франческой и чтобы вытеснить сохранившееся у меня острое чувственное воспоминание. Иногда, в основном через брата, до меня доходили слухи, что в новой жизни она несчастна и из-за этого вновь и вновь сталкивается с решительным и не сулящим ничего хорошего выбором. Сейчас она вбила себе в голову, что бросит лицей и поступит в знаменитую смешанную иешиву в Иерусалиме. В общем, хотя мне трудно было с этим смириться, то, что жизнь Франчески в Израиле оказалась отнюдь не безоблачной, не заставило ее отречься от намерения остаться там.

Не знаю, насколько рано возникший интерес к темпераментным девушкам, занятым поисками смысла и скрытых связей между предметами, зависел от моих собственных убеждений, от склонности сливаться с пейзажем и искать во всем подвох. Очевидно, по своему характеру Франческа и София, замыкающиеся в себе и одновременно одержимые окружающим миром, воплощали идеальную диалектическую противоположность моей герметичной, ироничной и самодостаточной личности, которую я во многом создал сам.

Учитывая, что у нас было нечто вроде свидания, я почти сразу отметил, что в отличие от предшественниц София могла во многих отношениях выдержать сравнение с Франческой. И не только потому, что ее красота, пусть и соответствующая общепринятым канонам, была выдающейся, но и потому, что ее пылкость выдавала неукротимую и мятежную натуру, враждебную всякой семейной замкнутости. И на сей раз поверхностное сравнение с Франческой не наполняло меня холодом – наоборот, все вокруг начинало искриться. Считается, что любовь, особенно когда ее познаешь в молодости, обладает крепостью, ее не разрушить и не подорвать. Это не так. Наоборот, сталкиваясь с тем, что на нее непохоже, любовь может принимать неожиданное обличье, способствовать новым увлечениям. Я сразу догадался, что, сведя Франческу и Софию на дуэли, о которой обе не подозревали, я лишь усилил далекое воспоминание о первой и недавно возникшее очарование второй. Сколь бы абсурдным это ни казалось, ностальгия по Франческе делала тайную прогулку с Софией еще более волнующей.

Внезапно я, как заядлый педант, взялся составлять перечень наиболее заметных отличий.

Если Франческа на первый взгляд казалась интровертом, София вела себя раскованно; в то же время, если Франческа сразу тебя принимала, София умела держать дистанцию; если Франческа одевалась небрежно из безразличия, то София делала это сознательно, в знак протеста; если Франческе хотелось тебя выслушать, Софии не терпелось высказаться на самые разные темы; если Франческа выражала свои мысли в очаровательной, старинной манере, demode[91], София ругалась, как дальнобойщик.

Пожалуй, единственное, что их объединяло – и больше всего отличало от меня, – уверенность в том, что в конце концов все образуется, достаточно только захотеть. Я невольно задавался вопросом, а вдруг идеализм – династическое достояние, очередная кастовая привилегия. Возможно, лишь тот, кому дано многое, имеет право требовать большего. От себя самого и от ближнего. В общем, я ошибался, сердясь на самого себя за мелочность; чтобы смириться с ней, достаточно было назвать ее иначе – например, “право на возмещение убытков”. Поскольку я не мог мечтать о лучших мирах, я был согласен довольствоваться нашим при условии, что мне вернут несправедливо отнятое. Чтобы завоевать достойное место в жизни, чтобы наслаждаться внезапно свалившимся счастьем, мне не нужно было эмигрировать в Израиль или выступать против израильтян. Впрочем, эта мысль не мешала мне восхищаться чужим идеализмом, особенно если его воплощали страстные барышни из хороших семей.

Разговор опять свернул на амеб из нашей школы. София поинтересовалась, как я оказался в таком месте.

– В каком “таком”?

– Где полно дураков! – рявкнула она в ответ, зажигая нечто больше похожее на окурок, чем на сигарету. Я вздрогнул, подумав, что это ловушка, ухищрение, скрытый намек на школу, где мы оба раньше учились (ей это было прекрасно известно!), ненавистные и опасные следы которой я изо всех сил старался стереть.

– Да ладно, здесь вовсе не плохо.

– Ты чересчур снисходителен.

– Ну и что? Что плохого в готовности понять и простить?

– Ненавижу тех, кто всегда готов понять других. Моя мать такая. По крайней мере, старается быть такой. И уверяю тебя: она нехороший человек.

– Странно!

– Что?

– Теоретически тебе должно быть легко в подобном обществе.

– В каком обществе?

– Избранном, близком к церкви, аристократичном.

– Значит, тебе известно, кто я?

– Твое имя у всех на устах.

– Если так, то и твое тоже.

– Мое? Правда? – Я снова вздрогнул.

– Не прикидывайся наивным.

– Не знаю, о чем ты.

– Ты в зеркале себя видел? Все, что ты делаешь, привлекает к тебе внимание. Ты как будто только что вернулся с охоты. Один мой старенький дядя одевается так же, но он живет в Йоркшире, болен подагрой, и ему под девяносто.

Я запротестовал, сказав, что она сама выглядела как country girl[92], амазонка, и прибавил, что, пока мои предки жили запертые в гетто и терпели невзгоды, ее прапрадеды набивали пузо дичью и строчили антисемитские папские буллы.

Ничего не попишешь, я слишком хорошо выучил свою роль в этой комедии. Как попугай, я один в один изображал высокомерного еврея из высшего общества. Впрочем, я уже развлекал читателя рассказами о том, что мастерски умел сливаться с пейзажем. Живя с Сачердоти, слыша их разговоры, смотря те же фильмы, питаясь теми же блюдами, я перенял их привычки, обычаи и даже не всегда приличные шуточки, непринужденную манеру смеяться над самими собой, которая так подкупила меня в Нью-Йорке. Теперь я тоже называл обед вторым завтраком, а туалет – уборной. Я тоже нашпиговывал свои фразы французскими и английскими словечками, а также еврейскими анекдотами с выражениями на идише. Я взял на вооружение целый репертуар цитат, от Гручо Маркса до Мела Брукса. С этой точки зрения даже дичайшая ахинея, которую я нес в актовом зале перед всей школой, имела смысл: ничто не придавало такого блеска иудейскому pedigree, как зверски замученные нацистами дедушка с бабушкой. Какой паяц! Какой мошенник! Как еще было меня назвать?

Но в стародавние времена, когда, как настоящий сталкер, я прятался в привратницкой, ожидая, пока София Каэтани прошествует передо мной в компании сурового, пробуждающего всеобщую зависть ученика последнего класса в кларксах и куфии, я и не предполагал, что в один прекрасный день роль сопровождающего и воздыхателя выпадет мне. Повторяю: чтобы подобное чудо произошло, должно было случиться слишком много ужасного. Но теперь все это было неважно. Не только потому, что со временем устаешь судить себя слишком строго, но и потому, что, как и все ребята на пороге взрослой жизни, я бесконечно доверял вселенной. Особенно если сравнить мой опыт с опытом благополучных и всем недовольных девушек, вроде Франчески и Софии. Что им было об этом известно? Они представляли себе, что значит не иметь выбора? Когда-нибудь заходили в тупик? Я сильно в этом сомневался. Тогда какой смысл бичевать себя? Я был всего лишь невезучим игроком, которому наконец-то выпали хорошие карты. Почему не воспользоваться возможностью? София поняла, кто я такой? Узнала меня? Она бесцельно шаталась со мной по городу, только чтобы поджарить на медленном огне, предвкушая минуту, когда опозорит, выставит на посмешище и на порицание перед школой, где я с годами завоевал завидную репутацию? На здоровье. Мне плевать. Я крепкий орешек. И в любом случае по сравнению с ней у меня имелось бесспорное преимущество: всякое забвение, которому меня захотят предать, ничто по сравнению с забвением, на которое я обрек своих родителей, а значит, и себя самого. Тогда почему бы не поразвлечься? Почему до конца не использовать возможности, которые дарила мне ложь? К черту математику? Нет, дорогая София, к черту всех, включая тебя!

Эх, видел бы меня Деметрио! Как не вспомнить о нем в нынешней ситуации? Жаль, что он оказался одной из сухих ветвей, которые пришлось обрезать, чтобы новое, экзотическое тепличное растение, в которое я постепенно превращался, пустило корни. Осенью после смерти мамы он пытался меня поддержать, быть рядом, он даже навещал меня пару раз в новом доме. “Ты смотри, в какой лачуге ютится теперь этот засранец!” Однажды в субботу он ждал меня у школы, чтобы показать свою новую “веспу”. “Эй, брат, что ж ты мне не сказал, что здесь круче, чем на съемках Drive-In?” После этой восторженной констатации факта – точной и неопровержимой – на экране поплыли заключительные титры фильма о нашей десятилетней дружбе. Я сам удивился тому, как ловко отдалил его от себя, а потом научился без него обходиться. Впрочем, я осознавал, что теперь во мне достаточно цинизма: если я действительно хотел стать другим, надо было порвать со всеми, кто знал меня до поражения и последовавшего за ним возрождения. Удерживать вместе, соединив в одном персонаже, Тартюфа, Растиньяка и графа Монте-Кристо было нелегкой задачей, не оставлявшей простора для сомнений.

Но как не вспомнить сегодня старого друга? Как не впутать его в эту историю? Теперь я здесь, с девушкой, которая годами населяла наши фантазии и питала их.

Я поинтересовался, часто ли она так поступала.

– Как?

– Сбегала из школы.

– А ты никогда не прогуливаешь?

– Ты шутишь? Я примерный ученик.

– А я совершеннолетняя. Мне фиг запретишь. Когда нет сил все это терпеть, когда амебы уже в печенках сидят, я прошусь выйти в туалет.

– И все?

– Ага.

– И никто из амеб тебя не ищет?

– Никто.

– Потому что ты совершеннолетняя?

– Ну да.

– Ты издеваешься?

– Нет, я серьезно.

– Меня всегда поражало, как сильно вы, снобы, любите себя обманывать.

– Да пошел ты!

– А уж как любите обижаться…

– Терпеть не могу, когда обо мне так примитивно судят.

Я уже прожил достаточно, чтобы знать: насмешка всегда срабатывает, особенно с девушками, которым все вздыхают вослед. Со времен елизаветинского театра какой знатный персонаж не просил своего шута открыть хотя бы часть правды? Не то чтобы я сказал настоящую правду. В очередной раз, сохраняя статус серийного симулянта, я притворился искренним. Мне были неизвестны иные способы произвести впечатление на девушку вроде Софии, ежели таковые вообще существуют. Хотя, судя по ее реакции, я не был уверен, что попал в яблочко.

– Тебе не холодно? – спросила она, заметно раздраженная.

По понятным причинам шарф и пальто я оставил в школе. Стоял мартовский день – солнечный, но холодный и ветреный, в такие дни хорошо гулять с девушкой, если вы оба должным образом утеплились. В общем, мне в моем коверкотовом пиджачке грозила серьезная простуда.

– Ничуть.

– Теперь ты надо мной издеваешься?

На самом деле нет, я не врал. Благодаря сложному метаболическому процессу мой организм, не рассчитывая на обычную защиту, получал необходимое тепло от сжигавших меня изнутри эйфории, возбуждения и удивления – все это грело не хуже, чем пуховик или печка.

Так, заболтавшись, мы дошли до пьяцца Сант’Инь-яцио. Признаюсь, мне нелегко возвращаться в тогдашний Рим, стараясь не замечать, насколько он отличается от сегодняшнего, откуда я упорно отказываюсь уезжать. В каком-то смысле, хотя мне и тяжело это признать, тогдашний Рим был некрасивым, неухоженным и заброшенным: патрицианские палаццо постепенно разрушались под многовековыми слоями плесени и копоти; не было фонтана, обелиска, старинной лавочки, вокруг которых не толпились бы припаркованные вопреки запрету машины; не было живописного уголка, который бы не портили горы мусора. Почему же, когда я возвращаюсь в памяти в то мартовское утро и во многие другие похожие дни, город ослепляет меня, как никакой другой, как больше уже не случалось? Слишком просто списывать все на пресловутую обманчивость памяти: на тщательную маскировку, при помощи которой она приукрашивает воспоминания, чтобы те сложились в утешительную общую картину, которую любят рисовать себе люди. Меня можно упрекнуть в чем угодно, но не в снисходительном отношении к собственному прошлому: уверяю вас, ничто не способно его облагородить, даже удаленность и ласковое забвение. Поэтому я обычно доверяю собственным впечатлениям о прошлом: они, если так можно сказать, искреннее и подлиннее меня самого. Так что верьте мне, когда я говорю, что тогдашний город был куда больше Римом, чем сегодняшний. Не потому что я был моложе, а потому что он был старше.

Хотя в нашем распоряжении было множество площадей, София выискала ту единственную, которая благодаря ярким краскам восемнадцатого столетия представляла собой спасительный и радовавший глаз оазис среди окружающей серости и разложения. Охра и оранжевый цвет текучих, изогнутых фасадов так сияли, что казалось, будто штукатурка была пышной, как марципан; вокруг царила метафизическая атмосфера придворного театра.

Бар, куда мы зашли подкрепиться (с самого начала тайная цель нашего fldnerie[93]!), служил Софии чем-то вроде штаб-квартиры. Темный, сырой, почти забегаловка, но по-своему теплый и уютный. Бармен поприветствовал свою самую верную посетительницу с почтительной фамильярностью.

– Добрый день, Вальтер! Голубчик, сварите нам кофейку?

Никто из моих знакомых так не выражался. В речи Софии проявлялись ее социальный статус и воспитание, как бы она ни старалась скрыть их за грубоватыми манерами и потоком ругательств. По крайней мере, в этом мы были похожи: она тоже пыталась казаться той, кем не была и никогда не станет. Она тоже безнадежно стыдилась своего происхождения. Но, несмотря на все усилия, спрятаться не удавалось. Картавое “р”, обостренное чувство красоты, исключительная вежливость в общении с обслуживающим персоналом и подчиненными выдавали – хочется сказать: несмотря на все ее усилия, – породу, от которой ей было не избавиться, даже если бы она переехала в Новую Зеландию и вышла за вождя маори.

Я заблуждался, полагая, что только Сачердоти выработали своеобразный жаргон, результат существования в особых природных условиях. С тех пор как сфера моих знакомств заметно расширилась, я осознал, что любой круг людей – пусть даже он граничит с другими сообществами, пересекается с ними, не является замкнутым – обзаводится особым лексиконом, наличие которого нередко не осознают сами его носители. Экуменическая открытость падре Солани, верного девизу Pecunia non olet[94], обладала, по крайней мере, этим достоинством: она давала возможность всякому ученику встретиться с огромным числом разных племен, каждое из которых говорило на собственном, слегка отличном от прочих наречии. Например, я заметил, что София обожала приставку “супер”, добавляя ее к самым разным словам. У нее все было “суперновым”, “суперинтересным” или “суперглупым”. Чудной, неправильный и в то же время ироничный способ придать легкость прилагательным, которые она обильно употребляла. Позднее эта черта проникнет в язык других слоев общества. Я обратил на это внимание, потому что в то время так говорили лишь отпрыски нескольких римских семейств.

– Значит, ты хочешь учиться за границей? – спросил я.

Выпив за несколько глотков кофе, она опять закурила: пара затяжек – и тесное помещение превратилось в ее личную fumоir[95].

– Вот получу аттестат, и увидишь.

– Если у тебя и на этот раз не выйдет, советую сдаться. Все равно вокруг полно недоучек.

– Не стоит недооценивать мою недоученность.

– Ты уже решила, куда поедешь?

– Я взяла глобус и нашла самую далекую точку от моей матери – остров в Полинезии. Но, боюсь, университета там нет. А ты?

– Ну… Если честно, я бы тоже не прочь свалить.

– И куда?

Я сказал, что мечтаю поступить в бостонский Berklee College. Мама оставила мне деньжат. Это будет нехудшим вложением.

– Разве Berkeley не в Калифорнии?

– Berkeley – да, а Berklee в Бостоне.

– Не слышала о таком.

– Там учат музыке.

– А ты, значит, музыкант?

– Я играю на гитаре. И очень даже неплохо.

– Да ладно!

– Что?

– Ты непохож на гитариста.

– А как выглядят гитаристы?

– Блин, ну без всякого такого. – Она прикоснулась к лацкану моего пиджака.

И опять я врал Софии, но главное – самому себе. Гитара давно уже томилась в чехле, словно мощи в реликварии. Периодически я извлекал ее на свет, чтобы произвести впечатление на девушку или поразвлечь приятелей. Впрочем, когда гитара была смыслом моей жизни, я бы никогда не сказал, что играю очень даже неплохо, проявив непомерное тщеславие. Для меня это было слишком важно, чтобы хвастаться, слишком дорого, чтобы выставлять на всеобщее обозрение. Сейчас я беззастенчиво этим кичился, потому что, не потеряв интереса к музыке, я больше не мечтал посвятить ей всю жизнь. За это время моя мечта угасла, ее вытеснила также почему-то связанная с искусством и также смущавшая меня прихоть – научиться писать. Я не осмеливался говорить об этой новорожденной мечте по вышеизложенным причинам. Форма стыдливости, унаследованная от матери. Она научила меня скрывать от других все, что я по-настоящему любил: то немногое, что действительно важно, надо защищать зубами и клыками, а не бросать на съедение волкам. До сих пор помню, как поразился, наткнувшись на фразу Генри Грина (я уже повзрослел и прочел немало романов): “Я пишу книги, но горжусь ими не больше, чем всякий человек гордится тем, что у него растут ногти”. Почему-то я знал, что эти слова – полные understatement и ужаса перед самим собой – маме бы очень понравились. Но убедиться в этом возможности не было.

Впрочем, ничто так не сближает много страдавшего человека с тем, кто питает тайные художественные амбиции, как любовь к памятным датам и к судьбоносным совпадениям. Даже в то утро, пытаясь отстраненно взглянуть на себя, я не мог не заметить, что второй раз за считаные годы почти случайно начал ухаживать за девушкой, которая явно превосходила мои возможности, попал в тот же капкан. С одной стороны, я радовался тому, что больше не походил на себя прежнего, с другой – мне бы хотелось, чтобы София больше походила на далекий и уже поблекший образ Франчески в Нью-Йорке.

Чем больше я глядел на Софию, чем больше поддавался ее очарованию, чем больше задыхался от дыма, который выпускал ее не уступавший в чувственности всему прочему ротик, тем больше понимал, насколько мы переоцениваем миловидность. Одна из истин, которые, увы, всегда понимаешь слишком поздно. Наверное, поэтому, наконец-то их усвоив, проклинаешь себя самого за то, что не дошел до них раньше, когда они могли пригодиться, уберечь от безмерных страданий. Я же понял это случайно, когда все мои чувства ликовали, рядом с самой красивой девушкой, с которой я когда-либо проводил время, томясь в дымной клетке, куда она меня заключила. И, несмотря на все только что сказанное, это не принесло ни малейшего облегчения. Я три года, если не больше, ожидал возможности отомстить за любовное поражение. Кто сказал, что любовь делает нас лучше? На самом деле, мелочность любящих зачастую приводит к ребяческим приступам соревновательности. С того дня, когда после маминых похорон Франческа объявила о намерении уехать в Израиль – захлопнув перед моим носом дверь, которую сама неожиданно открыла в нашу последнюю нью-йоркскую ночь, – я не раз обещал себе, что отомщу ей. Не располагая оружием, чтобы ранить ее, не осмеливаясь насолить ей так, как мне бы хотелось, я вбил себе в голову, что единственный способ добиться желанного реванша – соблазнить девушку, которая бы была круче ее. Ну наконец-то. Ладно Деметрио, вот бы меня увидела Франческа: уверенного в себе, прекрасно знающего, что София не проявляет благосклонность к кому попало, играющего эту партию со сдержанностью, которая вытекала из отсутствия подлинного интереса. Боюсь, вот в чем была загвоздка – в отсутствии интереса. Учитывая обстоятельства дела, это было драгоценным ресурсом, но и лишало нашу встречу всякой поэзии, а мои намерения – всякого героизма. Именно тогда, собираясь заменить ее другой, я понял: с Франческой никто не сравнится. Мне было ясно, что София во плоти и крови не могла соревноваться – ни сейчас, ни потом – с мерцающим призраком Франчески. Все любопытные подробности жизни принцессы, которыми могла пощеголять передо мной София, блекли рядом с весточкой о многотрудной жизни Франчески в Израиле, которую мне не терпелось получить. Что же до фетишизма, я бы не задумываясь поменял любую возбуждающую анатомическую особенность Софии на мучивший Франческу досадный тик.

Поддавшись влиянию демона промискуитета и сравнения, я решил спровоцировать Софию. Испытать ее, испытав таким образом себя самого.

– Или, – бросил я en passant[96], — если не возьмут в Berklee, всегда можно отправиться выращивать арбузы в кибуце.

– Это ты про Израиль? Что за бредовая идея.

– Даже так?

– Даже так.

– И что же тебе не нравится в Израиле?

– То, что он существует.

– А, ты из этих? – сказал я.

– Из каких “из этих”?

Она покраснела – то ли из-за растущего раздражения, то ли из-за растерянности. Я не впервые сталкивался с врагом Израиля. Я знал, что ничто не вызывает у них такой неловкости, как необходимость объяснять свою позицию еврею, особенно воспитанному, ни в чем не виноватому, придерживающемуся, как и положено, прогрессивных взглядов. Я гадал, вдруг разлившаяся по щекам краска обусловлена подобной трудностью.

– Из тех, кто судит о стране, ни разу там не побывав, забывающих о том, насколько все сложно. Я говорю это, потому что у меня там куча родственников, и мне известно, что жизнь там не сахар.

Разумеется, показное превосходство было очередной подделкой, неуклюжей попыткой встать в позу, в которую дядя Джанни с куда большим артистизмом и убедительностью вставал в аналогичных ситуациях. Я не только никогда не был в Израиле (прежде чем туда отправиться, придется прождать несколько лет), моя благожелательность к его жителям и их арбузным плантациям была не менее риторической и невежественной, чем раздиравшие Софию злобные предубеждения. Единственное, что связывало меня с этой экзотической страной, – интерес к одной-единственной девушке. Причем я испытывал к ней не симпатию, а темное, неослабевающее любовное влечение.

– Я не хотела обидеть твоих родственников. Разумеется, я против них ничего не имею. Не сомневаюсь, все они прекрасные люди. И наверняка они первые стыдятся бесчеловечных деяний своего правительства. Тем не менее я считаю государство Израиль…

Охотно избавлю вас от кучи агрессивных банальностей, которые она вываливала на меня следующие пять минут. Хотя в то время у меня было куда меньше опыта, я уже понимал, что за всякими политическими идеалами, сколь бы искренними и бескорыстными их ни представляли, скрываются личные напасти тех, кто их отстаивает, причем зачастую не имеющие к делу никакого отношения. Добраться до корней идеологического фанатизма, до самой его сути очень трудно, это почти всегда неприятный и обычно лишенный смысла опыт. Достаточно поскрести где надо – и потаенная правда, внутренние конфликты выйдут наружу. Впрочем, перечеркнуть идеологию, рассматривая ее лишь как синоним неадекватного поведения или недостатка этичности, не получится; идеология прежде всего оскорбление критического ума: принять некую идею означает приспособить истину к собственным предрассудкам, а не использовать ее как ключ, чтобы проникнуть туда, где спрятаны предрассудки, и вывести их на свет, что было бы куда честнее. При этом поклоняться идеалу или столь же некритически его развенчивать, чем обычно занималась София в своих яростных выступлениях, – отличный способ облагородить собственный гнев, придав ему презентабельный внешний вид и немного политического достоинства. Я не отрицаю, что враждебность Софии к Израилю была искренней, – скорее я отрицаю, что ее гнев действительно был вызван страданиями народа Палестины. Ее негодование было признаком близорукости, мешавшей попасть в цель. Настойчивые попытки дистанцироваться от матери и от всего, в чем София ее обвиняла, были куда убедительнее зажигательных политических речей, которыми она потчевала собеседников. С этой точки зрения ненависть Софии к Израилю была столь же наигранной и бессмысленной, как причины, подтолкнувшие Франческу эмигрировать и принять свою еврейскую судьбу. Все это были пустые оболочки, искусно созданные, чтобы спрятать под ними куда более личные и неотступные беды.

Оставалось лишь воспользоваться этим. Удостоверившись в интересе Софии ко мне и набравшись должной дерзости, я бы мог без особого труда окончательно добиться ее расположения. Было бы лицемерием не признать, что ничто так не возбуждало меня, как мысль о том, что нас будут видеть вместе, о том, что я окажусь у нее в постели, – я бы одним махом осуществил мечту завоевать уважение в обществе и удовлетворить плотские аппетиты. Уверен, Стендаль бы мною гордился. Очевидно, вопреки моим опасениям, София не собиралась меня разоблачать: мое настоящее имя и моя печальная история были ей неизвестны. По крайней мере, она сказала правду: мое поведение в актовом зале ее потрясло, и она была рядом, чтобы доказать мне это. Вероятно, мое вероисповедание – римский папа, предок Софии, и дядя-англичанин его бы наверняка не одобрили – давало ей еще одну возможность уколоть мать. В общем, о продолжении этой истории предстояло позаботиться мне. Я оказался в благоприятном положении, какое бывает лишь в молодости, когда желание наслаждаться жизнью и отчаяние не только сливаются в нечто определяющее твою личность, но и служат ингредиентами коктейля, который побуждает действовать.

Мы еще пару раз погуляли вместе, а потом в отсутствие альтернатив стали парой.

4

Поскольку мне не был известен способ вызывать маму по собственному желанию или, по крайней мере, я не умел делать это регулярно, с удовлетворительным результатом, приходилось ждать, пока она сама не постучит.

Обычно она делала это глубокой ночью или ранним утром, как только я засыпал или за несколько минут до будильника. Удивляла не ее невозмутимость, вполне подходившая сдержанной даме, какой я ее помнил, а то, что я воспринимал ее визиты как нечто обыденное, у меня даже не закрадывалось подозрение, что появление мамы – следствие таинственных нейрохимических процессов.

Могу только вообразить, что означает потерять родителя, который, прежде чем уйти навсегда, страдал из-за продолжительной болезни. Очевидно, его стараются вспоминать в расцвете сил: свободным, подвижным, беззаботным. Так вот, моя пытка была другого рода: я лишился мамы мгновенно, находясь в том возрасте, когда даже не представляешь, что кого-то можно так рано потерять. Наверняка этим объясняется и осторожное поведение маминой тени, и то, насколько сдержанно я ее встречал: она, моя нематериальная собеседница, во время предрассветных свиданий не рассказывала ничего примечательного, не давала ценных советов, никого не проклинала, а я не просил объяснить, как разворачивались в тот далекий день события, из-за которых она превратилась в смиренную тень. Напротив, в этом и состояло волшебство: внезапно смерть отступала, ее отменяли непостижимые законы полусна.

Надо признать, мама проявляла обычное упорство, приставая ко мне с расспросами о не таких уж важных вещах: сделал ли я задание по математике, прочел ли ту или иную статью, еще она просила непременно попрощаться с папой прежде, чем выйти из дома, считая само собой разумеющимся наличие дома, из которого я могу выйти, и папы, с которым непременно следует попрощаться; затем, столь же непринужденно, словно так и надо, она уходила, оставив меня ни с чем, раздавленного беспросветным горем, которого несколько лет назад я не чувствовал на ее похоронах.

Дело в том, что, размышляя о наших беседах на холодную голову, я находил их в высшей степени неудовлетворительными. Бледное и устаревшее подобие разговоров, которые разворачивались у нас дома в гостиной, когда она еще была здесь. Неужели даже в пространстве моих снов она не готова была нарушить мучительный заговор молчания? Даже теперь, когда все вроде бы было в моих руках, она продолжала увиливать. Неужели уклончивость – единственное, что ее пережило? От ее призрака – по крайней мере от него – я ожидал большей словоохотливости. Куда там, все было как всегда. У меня не получалось перевести разговор на серьезные и острые темы. Чтобы добиться чего-то полезного, приходилось ждать ее импровизации.

Однажды, d’emblee[97], разворачивая шоколадку, она спросила, не нахожу ли и я весьма странным, что папа любит белый шоколад в отличие от нее, питающей слабость к темному. Странное замечание. Окончательно проснувшись и пребывая в отвратительном настроении, я о нем задумался, оно показалось мне одним из самых метких наблюдений о родителях и несовместимости их характеров. Исключив возможность того, что столь точный анализ был делом моего ума, ненадолго забыв о скептическом отношении ко всему сверхъестественному, я убедил себя в том, что ко мне действительно приходил ее призрак.

Впрочем, говорил я себе, должна же быть какая-то связь между недолгими возвращениями из царства мертвых и тем, что при жизни, как я уже рассказывал, она будила меня заботливо и нежно.

Однажды воскресным утром мне послышались ее шаги. Вот она, – подумал я со странным облегчением, – вот, тихо и осторожно подходит к моей кровати. В том, как ходит любимое существо, есть нечто загадочное и таинственное, уловить суть и неповторимую индивидуальность движений возможно только после того, как прискорбные обстоятельства лишают ежедневной радости встреч.

Так вот, это были, вне всякого сомнения, шаги моей мамы. Они вызвали у меня массу разнообразных чувств, но не испуг. Почему – я уже говорил: в это мгновение она не была мертвой, она никогда не была и не будет мертвой. Я настолько в этом не сомневался, что не ужаснулся бы, если она привычным движением, следовавшим за тихим звуком шагов, просунула бы руки под одеяло, чтобы отыскать мои ноги и натянуть на них согретые на батарее носки. Неважно, что в носках не было нужды, что у дверей стояло лето, что теплое одеяло несколько месяцев тому назад переехало на верхнюю полку стенного шкафа. Внезапно даже погода приспособилась к обстоятельствам, навязанным нежным видением. Я не сомневался, что за окном свирепствует зима и что меня ожидает холод, кусавший за пятки студеными утрами моего детства.

Вы легко вообразите, насколько я огорчился, услышав голос Вашингтона, напоминавшего о моих обязанностях: если не хочу опоздать на встречу, нужно поторапливаться. Дядя Джанни послал его на разведку, а сам ждал меня “там”, чтобы вместе позавтракать. Вашингтон своей обманчивой походкой направился к окну распахнуть ставни. Теплые розовые лучи солнца осветили комнату, где я спал уже много лет, а мама исчезла вместе с темнотой, которая ее породила и сделала похожей на настоящую.

Кто бы мог подумать, что от яркого света разболится голова. Накануне вечером я перебрал водки. Случалось это все чаще. Не знаю, можно ли было рассматривать то, что я иногда злоупотреблял алкоголем, как наследственный изъян, подрывавший в последнее время волю запутавшегося и легко поддающегося внушению юноши, или речь шла об обычном беспутстве избалованного ребенка из хорошей семьи. Знаю только, что в моей небольшой компании оболтусов я был далеко не единственным, кто завел подобную привычку. Хотя на столе иногда появлялся белый порошок, мы не были любителями кокаина – и предавались вышедшим из моды порокам, свойственным самовлюбленным снобам и декадентам.

К примеру, Федерико Монтенуово, достойная замена Деметрио Веларди в роли лучшего друга, злоупотреблял мескалином, растворенным в отвратительном травяном чае, из-за чего спустя пару часов дионисийской эйфории он извергал обратно съеденные на ужин отменные кушанья. Богемным забавам он предавался в загородном доме родителей – красивой усадьбе, расположенной в Нижней Маремме. Там мы, совершеннолетние, самостоятельные ребята, иногда проводили уикенд, туда я собирался отправиться и сегодня. Учеба закончилась, неумолимо приближались выпускные экзамены.

Дядя Джанни возился с приятно пахнущей пачкой газет. Он был в синем поло, льняных канареечного цвета бермудах и мокасинах на босу ногу. Весьма неуместный пляжный стиль. Впрочем, дядины наряды далеко не всегда соответствовали обстоятельствам. Дело было отнюдь не в небрежности, скорее в чрезмерном рвении и в нетерпении, подталкивавшем на несколько недель раньше сменить гардероб на летний. Для дяди одежда была второй кожей, чем-то жизненно необходимым. Не раз по вечерам я заставал его в гардеробной: он выбирал наряд на завтрашний день, сочетая имеющиеся вещи с новым приобретением – галстуком, платком паше, кожаным ремнем. Можно сказать, что его причудливая манера одеваться и то, что он далеко не всегда учитывал погодные условия, зависели от внутреннего календаря, который порой вступал в противоречие с официальным и почти никогда не соответствовал времени года. Когда в его гардеробе появлялся очередной тренч, дядя Джанни ожидал назавтра ливень, чтобы иметь повод похвастаться обновкой.

Увидев меня, он побледнел: по выражению лица, которое появилось, когда я вырос перед ним, можно было подумать, что дядя только что встретил привидение. Этому утру явно было суждено пройти под знаком призраков. Непривычным жестом – стремительно и словно украдкой, как будто я застиг его с опущенными штанами и порножурналом в руках, дядя закрыл газету, в чтение которой был погружен, и засунул ее под другие, еще не тронутые.

– Господи, ну и физиономия у тебя! – поздоровался он.

– Ты тоже хорош.

– Не ожидал тебя увидеть. Я задумался.

– А я опоздал.

– Послушай, дорогой, – сказал он, пока к нему возвращался обычный здоровый румянец, – тебе известно, что я ненавижу читать мораль. Однако вынужден признаться: эта история начинает меня беспокоить. Ну ладно, была суббота. Ты провел время с девушкой. Ты совершеннолетний и все такое. Не в моих правилах осуждать некоторые вольности. Но должен тебе сказать: негоже доводить себя до подобного состояния. В три утра тебя еще не было. Даже не осмеливаюсь предположить, в котором часу ты вернулся. А сейчас ты в таком виде. Тебе вести машину, к тому же по автостраде, а через пару недель начнутся экзамены. Мне бы хотелось, чтобы ты разумнее расходовал силы. Ты не железный. Никто на свете не железный.

Среди многочисленных перемен, которые произвели в дяде недавние проблемы со здоровьем, была и эта: дядя стал мнительным. Это объясняло, почему он все чаще устраивал мне головомойки, сопровождавшиеся стенаниями и апокалиптическими страхами. Как будто вторжение старости и вытекающее из этого приближение конца выпустило на поверхность фобии полувековой давности, когда его молодой жизни и жизни немногих близких людей грозил призрак депортации. Или как будто героические сражения – сопровождаемые пламенными речами, академическими наградами, эротическими подвигами, – которые с тех пор сделали его сильнее и превратили в того, кем он был, теперь выставили ему счет; оглядываясь назад, он понимал, что приложил слишком много усилий, чтобы выиграть свои битвы. Или как будто в долгосрочной перспективе груз отцовской ответственности, который он поначалу охотно взвалил себе на плечи, усугубил навязчивое стремление все контролировать. Наш медовый месяц – первое время совместной жизни, когда дядя Джанни открыл для себя удовольствие лепить по своему образу и подобию благодарного и отзывчивого питомца, наслаждаясь его признательностью и радуясь его неожиданным успехам в школьной и светской жизни, – уступил место серым будням семейного существования. Да, те времена прошли, мы погрузились в долгое интермеццо, и сколько оно продлится и к какому финалу приведет, никто не знал, – интермеццо, в котором было много неоднозначного, недосказанного, незаконченного. Вполне житейская ситуация, но такого чистосердечного человека, как дядя, она могла привести к кризису.

Оставшись стоять, я схватил еще не остывшую кофеварку и плеснул себе кофе.

– Нет-нет, родной. Присядь и съешь что-нибудь. Послушай, на одном алкоголе и кофеине долго не протянешь. Гляди, Вашингтон привез круассаны от “Боччоне”. Это объедение. Садись и составь мне компанию.

– Дядя, мне кусок в горло не лезет, правда. А еще я опаздываю. По-хорошему я должен был стоять у дома Софии еще пятнадцать минут назад. К тому же я обещал Федерико, что мы приедем до обеда.

– Ну и что? Позвони и скажи, что тебя задержали. Можешь выставить меня виноватым.

– Разъяренная София – то еще зрелище.

– Ничего, стерпит.

Внезапно нахлынула усталость, не подчиниться было нельзя. Я сел.

– Что нового?

– Все как всегда, дядя.

– А как у вас с Софией?

– Как-то так.

– Ладно, не строй из себя циника. Тебе это не к лицу. Вы вместе всего несколько месяцев, и она просто прелесть.

– Судя по тому, как на нее смотрят мужчины, я бы выразился иначе.

– И как же?

– Шикарная телка, – ответил я, беззастенчиво передразнивая дядю.

– Можно тебя попросить не выражаться так грубо? Я к тому, что она все-таки милая, утонченная девушка и не заслуживает…

Как и все ушедшие на покой распутники, дядя Джанни стал сентиментальным пуританином. Теперь, когда он не волочился одновременно за тремя женщинами, когда он не вожделел всякую хорошенькую девушку, попадавшую в его поле зрения, ему нравилось окружать эпоху своих подвигов романтическим ореолом, и это вызывало улыбку у всякого – по крайней мере, у тех, кто знал о его прошлом. К неслыханному благонравию, которое нежелание произносить грубые слова делало еще поразительнее, прибавилась другая не менее удивительная особенность. Возможно, из-за следов времени, которые с годами становились заметнее, дядя больше не любил угощать гостей дома зрелищем своего обнаженного тела.

Разумеется, я не стал напоминать, что сексистскому и похабному выражению научил меня он, дядя уже и так рассердился. Впрочем, у меня тоже было немало причин на него злиться. Меня бесил умильный, чопорный тон, которым он говорил о Софии и о наших с ней недолгих отношениях. Прежде всего потому, что он не должен был их одобрять. В конце концов, с самого начала по поводу флирта мне объяснили одну важную вещь, правило, из которого не бывает исключений: если я действительно дорожу своим еврейством, нужно найти девушку из своих. Можно трахаться с кем угодно, со всеми шиксами, но только никаких официальных отношений. Еврейская община была единственным водоемом, где мне было дозволено ловить рыбку. Почему же София не вызывала у него возражений? Зачем делать исключение для девушки с отнюдь не еврейской родословной? Видимо, по тем же причинам, по которым он проникновенно рассуждал о герцоге Виндзорском, хотя тот был известным антисемитом. Дело в том, что дядя Джанни принадлежал к евреям-республиканцам, которых от природы тянуло к потомкам знати, особенно если аристократизм сочетался с внушительным состоянием. Словно очарование аристократии, пусть даже оно осталось в прошлом, действовало на дядю с такой волшебной силой, что он пренебрег священными узами, ограничивавшими сентиментальную жизнь молодого еврея. Я сразу понял это в тот первый и единственный раз, когда по его просьбе зачем-то пригласил Софию на ужин. Уверен, ни израильский премьер-министр Ицхак Шамир, ни только что получивший Нобеля Эли Визель не удостоились бы столь теплого приема и столь торжественного обхождения. Речь не о серебряных столовых приборах и о сервизе “Джинори”, который по такому случаю выставили на стол, и даже не о новеньком кителе Вашингтона и замшевых перчатках, которых я у него никогда не видел, а о показной и жалкой степенности хозяина дома. Дядина привычка упоминать почти в каждой фразе какого-нибудь высокопоставленного знакомого перешла в тот вечер все границы. Я чувствовал себя главным героем “Воссоединения”[98], когда отец рассказчика предстает перед его одноклассником-аристократом в алой униформе прусского офицера. Как не покраснеть от стыда в присутствии старого церемонного еврея, который виляет хвостом, унижается, теряет достоинство перед девчонкой, которую с младенчества учили презирать всякого, кто придает слишком большое значение своему происхождению?

– Интересно, что у вас, молодых, в голове? – сказал он, попивая апельсиновый сок. – Я только что разговаривал с Бобом. Он вне себя, страшно волнуется за дочь.

Меня всегда удивляло, как слова, брошенные между делом, почти по ошибке, просто чтобы не молчать, могут внезапно тронуть рассеянного собеседника, вывести из оцепенения. Дядя Джанни, конечно, не догадывался о том, какую бурю поднимут они в моем сердце. Впрочем, скажи мне кто-нибудь секунду назад, что мой сотрапезник произнесет фразу, которая мгновенно вышибет из меня весь хмель, я бы ему не поверил. Меня будто холодной водой из ведра окатили. Одного упоминания о Франческе оказалось достаточно, чтобы я забыл об опоздании и о капризной красавице, которая заставит меня дорого за это заплатить. Стараясь скрыть волнение, притворяясь рассеянным и скучающим, кусая нежный мякиш булочки, я поинтересовался:

– Что еще натворила эта зануда?

Так я узнал, что служба в армии, которой Франческа как добропорядочная гражданка Израиля не могла избежать, подвергала серьезным испытаниям ее стоицизм. Вообще-то ничего страшного. Ее направили в Тель-Авив, в подразделение, занимавшееся логистикой и снабжением войск: бюрократическая, офисная, неопасная работа, вечером разрешено возвращаться домой. Однако для Франчески служба оказалась настолько невыносимой, что она в буквальном смысле заболела, уже на третий день попросила отправить ее к врачу. Боб и Туллия так разволновались, что немедленно послали сторонника войны Леоне на помощь сестре-пацифистке.

– Если подумать, – заявил дядя Джанни не без лукавства, – каждый получил по заслугам. Она странная девушка. Ей было известно, что рано или поздно придется с этим столкнуться. Никто не сможет меня упрекнуть в том, что я ее не предупреждал. Такая жизнь не для всех, и уж точно не для чудаковатых, избалованных барышень.

Среди немногих неприятных черт дяди Джанни была и эта: он обожал повторять “я же говорил”, что, кстати, не всегда являлось правдой и постфактум звучало неуместно. Помимо прочего, его суждение о племяннице было незаслуженно суровым и во многих отношениях тенденциозным, а значит, необъективным. На “чудаковатость” Франчески не возразишь. Но избалованная? Вовсе нет, она не была избалованной, по крайней мере не более, чем позволяла среда, в которой она росла. Напротив, от большинства девушек ее круга Франческу как раз отличала неприхотливость. Тем не менее я переживал не из-за того, что ей плохо, и не из-за того, что дядя Джанни дал поверхностную и недобрую оценку ее поведению.

Кто сказал, что любящий от природы желает всяческого добра предмету любви? Наверняка какой-нибудь блаженный. В моем случае все было совсем не так. Всякое чувство, которое пробуждала во мне Франческа, граничило с обидой, стремлением отомстить, удостовериться, что ей приходится туго. За последние годы, после нашего скомканного, неизбежного прощания, я видел ее всего пару раз. Когда она была проездом в Риме, мы столкнулись на каком-то обязательном семейном праздновании: Франческа, как обычно, сидела за столом с растерянным видом среди целой армии родственников, я же старательно и не слишком успешно показывал, что мне до нее нет особого дела, принуждал себя не видеть ее в упор и проявлять беспардонность – мы часто ведем себя так с теми, кто нам по-настоящему дорог. За это время Франческа прислала мне три письма. Многословные послания были не на высоте ее ума и прекрасного вкуса; судя по обилию восклицаний, лирических отступлений, описаний неровных израильских вади, долин, она как будто пыталась решить простенькую художественную задачу. Немногие действительно интересные новости – новая лучшая подружка, французский книжный, живописные tranches de vie[99], с трудом затесавшиеся между томностями, – вызывали у меня боль, и я выбрасывал их из головы быстрее, чем успевал переварить. Разумеется, из гордости и невоспитанности я даже не собирался ей отвечать. Впрочем, демонстративно самодостаточные, ее письма были задуманы такими, что скорые ответы и не предполагались. Во исправление эпистолярной скупости я старался сделать так, чтобы известия о моих романтических и литературных успехах достигли ее ушей (роль посредника всегда исполнял ее брат). Мы с Леоне часто вместе ужинали в пиццерии. Как-то раз я пригласил Софию присоединиться к нам под конец и вместе съесть десерт (не терпелось наконец-то их познакомить). Я похвастался ею перед кузеном-сплетником, прекрасно зная, что к следующему утру Франческа уже будет знать, с какой красоткой у меня роман.

Недавно мой рассказ напечатали в престижном литературном журнале Nuovi argomenti, чем я очень гордился. Надо признать, подобной чести я удостоился благодаря дяде Джанни: у него было много хороших знакомых. Как я уже говорил, ему нравилось окружать себя представителями мира культуры, настоящими знаменитостями вроде Бернардо Бертолуччи или Альберто Арбазино; обычно дядя приглашал интересных знакомых к себе за город. Среди его частых гостей и близких приятелей был Энцо Сичилиано. Хранитель литературного сообщества, от которого уже тогда пахло тленом – я никогда по нему не ностальгировал, хотя надо признать, оно дало миру писателей на порядок лучше нынешних, – Сичилиано уверенно руководил журналом, основанным тридцать лет назад Моравиа, и проявлял большой интерес к молодым, дерзким голосам. Мой голос оказался вполне достоин его внимания. Дядя Джанни неустанно напевал ему о набросках племянничка, так что в конце концов Сичилиано вырвал из моих рук рассказ под названием “Городские фамилии”. Помимо очевидного влияния Пруста (его злосчастное семя дало побег и начало приносить плоды), заглавие отсылало к многочисленным еврейским фамилиям, связанным с городами Северной Италии: Милано, Венеция, Удине. Я бы никогда не вытащил на свет такой проходной и во многом нелепый рассказ, если бы затронутая в нем тема не перекликалась с обстоятельствами моей жизни. В нем излагались жизненные перипетии молодого еврея, который осенью 1943 года, во время нацистской оккупации, попав в руки фашистов, оказавшись в тюрьме и проведя не менее трудную, полную раздумий ночь, чем была у Безымянного[100], решает ради спасения своей шкуры донести на отвергнувшую его девушку и ее семью, которые прятались в монастыре на Аппиевой дороге. Очевидно, я не столько рассказал о трагической депортации римских евреев, сколько о собственных переживаниях отвергнутого любовника. Возможно, поэтому, показав себя достойным учеником Макиавелли, я ухитрился сделать так, чтобы мое сочинение добралось до берега Средиземного моря, где жила единственная читательница, которой оно предназначалось. Та, что сподвигла меня на литературную месть. Следует также упомянуть, en passant, что это мое первое прозаическое сочинение, далекое от того, чтобы положить начало блестящей литературной карьере, послужило поводом для очередной головомойки от дяди Джанни. Он был рад тому, что меня напечатали и что всего в восемнадцать лет я делал первые шаги по тернистому литературному пути. И то, как рассказ был написан, не вызывало у дяди претензий: несмотря на юный возраст и отсутствие опыта у автора, рассказ получился блестящим. Дядя не был согласен с содержанием, которое, хотя ему было неприятно это говорить, оказалось “совершенно неподобающим”. То, что я подарил жизнь такому мерзкому и малодушному персонажу, мелкому подлому доносчику, никак не помогало главному. Дяде было прекрасно известно, что евреев принято описывать реалистично, не сосредотачиваясь на их нравственных качествах, но вывести на сцену подобное ничтожество было ошибкой. “Я хочу сказать: вокруг и так много антисемитов, зачем же давать им удобный повод и дальше нас ненавидеть”.

Наш спор, разгоревшийся за ужином в пятницу, оставил неприятный осадок. Должен честно признать, что удар, нанесенный самолюбию только что родившегося художника, был еще больнее потому, что невосторженное, откровенное суждение прозвучало из уст того, кто обычно испытывал за меня гордость и не скупился на похвалы. Задел меня не только выговор сам по себе. То, что персонаж не дотягивал до установленной дядей Джанни высокой планки, не представлялось мне непреодолимым препятствием. На самом деле, художественная литература, которую я любил, как правило, побуждала читателя размышлять над этическими конфликтами, за которые писатель не нес ответственности. К примеру, ужас, который вызывал у меня Ставрогин, не помешал мне влюбиться в него и не только не повлиял на мое восхищение Достоевским, а, напротив, усилил его. Что же тогда? Скажем так: обида, которую я по прошествии дней так и не смог проглотить, касалась второстепенной стороны дела, а не возвышенных эстетических соображений. При всей незрелости и неуклюжести написанное мной отражало искренние чувства – горькую обиду несчастного влюбленного. Как мог дядя этого не разглядеть? Как мог принять мой рассказ за что-то другое? Зачем было разносить его в пух и прах? Вот что меня по-настоящему злило! Честно говоря, меня не волновало, как будут использовать мой рассказ антисемиты (если совсем честно, то я и не надеялся когда-нибудь написать нечто, что заставит антисемита пересмотреть свои взгляды и отказаться от отвратительных предрассудков). Скорее, меня тревожило то, что дядя Джанни вероломно использовал мой рассказ как материал для демагогии, в нем как будто сработал безусловный рефлекс, подтолкнувший уйти от обсуждения непростой сути вопроса и сосредоточиться на его исторической и культурной составляющей. Мне не давала покоя природа – неосознанная или намеренная? – его близорукого толкования и всего, что из этого вытекало.

Впрочем, из-за такой же близорукости я вообразил, что расставание с родителями и начало новой, лучшей жизни позволяют мне раз и навсегда покончить с заговором молчания, который окружал меня с детства. Я с чего-то взял, что наконец могу честно ответить на острые и неотложные вопросы. Это было не так. Видимо, я попал из огня да в полымя. Прошлое и теперь покрывал густой туман. Оно по-прежнему маячило на горизонте неприступной крепостью. Вместо того чтобы тревожиться о репутации евреев (которым, кстати, чтобы доказать, чего они стоят, не требовались усердные адвокаты), дядя Джанни мог бы поведать, какой вклад он внес в суровый приговор для отца, ежели таковой вклад был. А он – молчок. Затрагивать эту тему запрещалось, как запрещалось упоминать о маминой юности, хотя сама мама тем временем, как назло, стала частым (и весьма меня раздражающим) предметом бесед. Ею гордились, ее старались вознаградить за страдания, посланные жестокой судьбой, – дядя казался необычайно растроганным, когда возносил ей хвалу и вспоминал ее достижения. Какая она была хорошая, красивая, остроумная, талантливая. Какая многосторонняя личность! Сколько чудесного она могла сделать, если бы не… Бедная мама, он заставлял ее представать в обличье святой, которой она никогда не была, мученицей, которую принесли на алтарь семейных добродетелей.

Видимо, вся беда была в этом – в семье. Зря я жаловался на свою. Все семьи одинаковы. Замкнутые экосистемы, средоточие неизбывного двуличия. Даже если такая девушка, как Франческа Сачердоти, со всеми дарованными ей привилегиями, почувствовала желание эмигрировать, воздвигнув между собой и родителями преграду в множество километров, значит, никто не защищен от тлетворного влияния затаившихся хромосом.

Теперь, когда я задумался об этом, густой туман лицемерия более, чем что-либо, придавал смысл зреющему во мне призванию. Наверное, в этом и состоит положительная сторона писательства, хотя писатели придумывают множество бесполезных глупостей, – оно позволяет избавиться от нависшего надо тобой зловещего колпака. Небесам известно, как я мечтал иметь музу на высоте муз обожаемых мной литераторов: собственную Элизу Шлезингер или Матильду Висконтини Дембовски[101]. Но ее рядом не было. Даже Франческа, как доказывал мой неуклюжий рассказ, не смогла меня вдохновить. Моей музой была семья. Темной, строптивой, с которой мне никогда не поладить. Разница между жизнью, которой я жил, и той, о которой мог написать, заключалась в этом: литературный вымысел дарил мне неожиданную возможность если не рассказать всю правду, чем бы это мне ни грозило, то по крайней мере перестать ее замалчивать. Теперь, когда я это осознал, меня было не запугать. Пусть все катится к чертям, я не собирался отступать.

5

Я сразу понял, что мы созданы друг для друга. Однажды Джермани, преподавательница итальянского, проверяла присутствующих и не столько рассерженно, сколько удивленно оторвала взгляд от журнала:

– Монтенуово здесь? Федерико Монтенуово?

Тут я увидел, как он вскочил с воинственным видом. К тому времени я уже год проучился в новой школе, он же возник неизвестно откуда. По какой-то причине, как мне и Софии, ему пришлось укрыться в заповеднике для папенькиных сынков.

– Это ты Монтенуово?

– Я, синьора.

У него была неторопливая манера речи, модная среди ребят нашего лицея: он лениво тянул слова, как пародийные персонажи аристократов во французских и английских комедиях.

– Если ты не против, я бы попросила тебя обращаться ко мне “профессоресса”.

– Что вы, что вы! Я вовсе не против.

Будь в классе другой преподаватель, мы бы уже предались безудержному веселью, но с Джермани на это ни у кого не хватало смелости.

– Ты новенький?

– Новее не бывает.

Мы опять чуть не прыснули от смеха.

– Послушай, Монтенуово, вот какое дело…

– Да?

– Какой-то идиот стер в журнале часть твоей фамилии.

Я заметил, что он вспыхнул: щеки и так были красными, а тут и вовсе побагровели, стали похожими на яблоки сорта “Старк”, – то ли от смущения, то ли от злости. Пальцы затеребили прядь рыжеватых волос, словно он набирался смелости ухватить их покрепче и вырвать.

– Знаешь, это серьезный проступок. Скажи мне, по крайней мере, твое полное имя. Попробуем написать его заново.

– Это вовсе не обязательно.

– Еще как обязательно. Я требую, чтобы ты немедленно назвал свое полное имя.

– Федерико Монтенуово ди Каннелунга.

– Ага, значит, кто-то стер “ди Каннелунга”. Ты догадываешься, кто это мог быть?

– Да, разумеется, – ответил он не задумываясь, словно доносчик, готовый выложить все, начиная с подробного перечня заговорщиков.

– Ты можешь сказать нам кто?

В нашем дорогом и пользовавшемся неоднозначной славой лицее Джермани была единственной, кого мы уважали. На то были две взаимосвязанные и взаимодополняющие причины: презрительное отношение к ученикам и происхождение. Если задуматься, последнее было решающим: укладка от парикмахера и шейные платки от “Эрмес” свидетельствовали о том, что она преподавала не ради куска хлеба; с другой стороны, судя по ее урокам, на которых царила беспросветная скука, о призвании речи не шло. Опрос она проводила честно, не выделяя любимчиков, но с показательной строгостью. Невероятно, чтобы кто-то осмелился что-то стереть в журнале, где отмечали присутствующих.

– Это я.

– Ты? Да ты с ума сошел. Ты понимаешь, насколько это серьезно? Журнал – это официальный документ.

Редкий случай, но сейчас Джермани выглядела не столько рассерженной, сколько развеселившейся. Видимо, в глубине души она тоже поражалась бесстыдству юного собеседника, в котором была немалая доля чудачества.

– Мне очень жаль.

– Можно спросить, зачем ты это сделал?

– Получится длинно.

– Длинно, то есть долго объяснять?

– Нет, я о фамилии. Она слишком длинная и смешная[102].

Тут уж все наконец-то расхохотались, да так, что даже наша строгая учительница не смогла сдержать смех.

Лишь сам преступник оставался серьезным – и не потому, что смутился, по его виду этого нельзя было сказать, а из-за нараставшего недоумения. Ростом метр девяносто, грузный, без намеков на бороду и усы, с небольшим лордозом, в хлопковых брюках с защипами, голубой рубашке и разношенных тимберлендах. Он не единственный в классе выражался подобным образом, но единственный делал это ненамеренно, словно иначе не мог.

Глядя, как он стоит остолбенев, нельзя было не задуматься о том, что толкнуло его на подобную выходку. Если он хотел избавить свои имя и фамилию от нежелательного аристократического шарма, он здорово промахнулся: хитрость привела к парадоксальным последствиям, противоречащим стремлению к understatement, которым он, видимо, руководствовался.

Неслучайно с тех пор все (даже некоторые преподаватели) стали звать его Бароном. Хотя титул соответствовал его шутливой и жизнерадостной манере себя вести, он его наверняка раздражал. Впрочем, снисходительность, которую проявила Джермани, доказывала, что он умел находить с людьми общий язык, даже malgrelui[103]. Дело было в безупречном воспитании и врожденной любезности. Люди тянулись к нему, любить его было просто.

В дальнейшем никто не осмеливался вспомнить о его дебютной безумной выходке в нашем классе, никто не спрашивал, зачем он так поступил. Признаюсь, для меня не спрашивать открыто, закрыть на эту проделку глаза, оказалось довольно трудно. Не зная, какие странные предрассудки им двигали, я полагал, что за подобным поступком скрывалось нечто куда менее невинное, чем простое чудачество: некая тайна, надлом, то, что не давало ему покоя. В общем, нечто болезненное, о чем я мог догадываться лишь по печальным последствиям.

Учитывая, насколько просто и быстро мы подружились, я склонен полагать, что Федерико испытывал ко мне нечто подобное. Он не обладал достаточными навыками самоанализа, чтобы ясно это увидеть, но обладал достаточным чутьем, чтобы признать во мне себе подобного или, если угодно, товарища по несчастью. Не знаю, чем еще объяснить наш странный братский союз. Скажем так: он оказался подходящим человеком, чтобы помочь мне справляться с тем, о чем я упорно молчал, оставлял в тени; у меня же не имелось причин укорять его за тесные связи со светским обществом. Впрочем, не буду скрывать: я подражал его хорошим манерам, чтобы самому стать учтивее. Получается, Федерико бессознательно преподал мне основы того, что в его среде считалось хорошим воспитанием. Общаясь с ним, я научился избегать грубых промахов, за которые мог заслужить порицания. Знакомясь с кем-нибудь, достаточно было пожать руку и произнести свое имя – ни в коем случае не произносить “Очень приятно”. Равно неподобающим считалось желать сотрапезникам приятного аппетита. Если с подругами можно было разговаривать небрежно, с их мамами полагалось вести себя так, как предписывали правила галантности девятнадцатого столетия: пропускать в дверях, вставать, когда они входили в комнату или появлялись у обеденного стола. Кроме того, Федерико умел целовать ручку даме, умел носить смокинг, не выглядя при этом как официант, умел готовить отменный дайкири. Реликт почти исчезнувшего микромира, Федерико был звездой многочисленных праздников, на которые такому, как я, вход был заказан. Нередко он являлся в школу в жалком состоянии – оказывалось, что он, к примеру, до утра гулял на свадьбе, о которой трубили все глянцевые журналы: дочь известного застройщика вышла за отпрыска старинного семейства из черной знати[104]. У Федерико, обладателя светских привилегий и безупречных манер, при желании можно было научиться и искусству жить. Благодаря происхождению он водил знакомство со знаменитостями, но никогда этим не хвастался. Напротив, он всегда говорил с юмором о себе и своей жизни, нередко сгущая краски.

Поскольку я, как и все остальные, не мог не называть его Бароном, он дал мне прозвище Профессор, точнее – “Эй, профессб”[105], которое произносил сочным и задорным голосом. Воображаю, я заслужил такое “звание”, потому что Федерико с уважением взирал на мои оценки (сам он учился намного хуже), а также все более скромные музыкальные достижения (он ценил мою игру на гитаре куда выше, чем литературные упражнения). В музыке, которая во многом нас и сблизила, его вкусы были куда шире моих и, так сказать, подлиннее. Хотя ему медведь на ухо наступил, движимый безграничной любовью к музыке соул – прежде всего к Этте Джеймс и Сэму Куку, – он нередко распевал во все горло At Last или A Change Is Gonna Come, не думая о страданиях окружающих.

Впрочем, даже Федерико не полностью принадлежал к миру, в котором он выставлял себя аутсайдером. Его старый бездельник отец на протяжении многих лет был австрийским послом при Святом престоле. Мать, происходившая из венгерского знатного рода, дальних родственников Габсбургов, чудом спаслась от коммунистических чисток, спрятавшись в автобусе национальной сборной Венгрии, когда та впервые ехала на братоубийственный матч против Австрии. Учитывая ее происхождение, неудивительно, что Федерико ни разу не пропустил понедельничную утреннюю мессу, куда почти никто из наших соучеников не являлся. Как человек неверующий и, следовательно, не склонный закрывать глаза на противоречия, с которыми заставляет мириться религия, я поражался тому, как Федерико сочетает богобоязненность с гедонизмом. Когда я забавы ради провоцировал его, выдавая очередную атеистическую максиму, он отвечал: “Пожалуйста, Профессор, не строй из себя коммуниста!”

К девушкам он испытывал столь же жгучий интерес, как и все наши ровесники гетеросексуального вероисповедания. Жаль, что излишне галантные манеры, граничащие с вялой слащавостью, не делали его желанной добычей во время сексуальной охоты. Все девушки мгновенно становились его подругами, но мало кто хотел большего. В его гладких румяных щечках, в том, насколько по-светски он вел себя в школе и в обществе, было нечто от эфеба. Впрочем, хотя его семейство и пользовалось славой, оно отнюдь не процветало. Словом, Федерико Монтенуово ди Каннелунга, несмотря на почетное место в Готском альманахе, знаменитых предков и безукоризненное воспитание, вовсе не был завидным холостяком. Учитывая слабые успехи в учебе и отсутствие интереса к профессиональной или академической стезе, бесталанность и бесконечную лень, Федерико оставалось только пойти по стопам отца и похоронить себя до скончания дней в каком-нибудь посольстве, – только так он мог сделать мало-мальскую карьеру и зарабатывать на жизнь, соответствующую утонченным вкусам и коренящимся в прошлом сословным прихотям. Он свободно болтал на нескольких языках, но не знал их грамматики (боюсь, итальянской тоже). Как такому пробиться в жизни? Возможно, в иную эпоху он бы мог рассчитывать на удачную партию, но, увы, времена, когда богатая девушка из буржуазной семьи была счастлива выйти за бездельника ради его титула, давно прошли.

Единственное имение, оставшееся от обширных владений, которые предки Федерико весело прокутили за последнюю пару столетий, находилось в Маремме, туда-то мы с Софией и направлялись. Окруженное гектарами виноградников и оливковых рощ, оно располагалось на склоне глядевшего на море холма. Дом в колониальном стиле и соседние постройки, окутанные плотным покровом вьющихся растений, складывались благодаря соединявшим их навесам из глициний в пеструю фигуру, напоминающую вытянутую букву “Н”: сверху их можно было принять за инсталляцию современного художника. Ясным утром из окон третьего этажа было видно море. Глядя на имение – просторное, гостеприимное, представавшее во всей своей красе, – трудно было вообразить, что все это великолепие давно заложено.

Я припарковал машину на площадке под навесом. Мы с Софией опоздали вдвойне. Остальные приехали еще накануне днем. Не желая пропускать пятничный ужин, которому дядя Джанни придавал особое значение, я перенес отъезд на субботу утром, пообещав Федерико, что мы появимся достаточно рано, чтобы присоединиться к компании, которой, по его словам, не терпелось оказаться на пляже. А мы явились к обеду.

София была в бешенстве. Она разозлилась на меня из-за опоздания, что, в свою очередь, позволило выплеснуть недовольство, копившееся на протяжении недель – подспудно и неумолимо. Если задуматься, София высказала лишь малую часть претензий, которые впоследствии более обстоятельно и по-взрослому сформулируют другие женщины: я ее разочаровал. В чем заключалось разочарование, пожалуй, стоит объяснить. Я понимаю, что некоторые щекотливые вопросы лучше обойти: каждый случай непохож на другие. Но позвольте мне все-таки сказать, хоть я и рискую сделать неуместное обобщение и кого-то задеть: с тех пор всякая женщина, с которой у меня был роман, рано или поздно ощущала потребность подробно растолковать мне, насколько она ошиблась, строя отношения с таким человеком, как я. Если Флобер был прав, полагая, что женщина постоянно охотится за вечным мужем, можно сказать, что уже тогда, делая первые неуклюжие шаги в волшебном взрослом мире, я осознал, что мне невыносимо тяжело воплощать столь ответственный романтический идеал. София первой указала мне на это. Впрочем, девушка ее круга – требовательная, избалованная, склонная к бескомпромиссному максимализму – могла требовать что угодно, а не довольствоваться тем, что есть. Говоря так, я вовсе не пытаюсь уйти от ответственности, хотя, если честно, мы тогда были совсем молоды.

Раз уж мы затронули эту тему, скажу, что ее недовольство выражалось в одном-единственном вопросе: куда делся отважный рыцарь, который, рискуя блестящей школьной репутацией, осмелился бросить вызов могущественному и мстительному директору? Боюсь, мой тогдашний подвиг породил заблуждение, характерное для тех, кто, подобно Софии, видит связь между совестливостью, неравнодушием и гражданским неповиновением. Она решила, что меня тоже возмущает status quo, устройство общества, продуктом которого мы являлись, – душного, на многое закрывающего глаза, основанного на привилегиях. Жаль, но она во мне ошиблась. Я уже упоминал о слабом интересе к политике, но недостаточно рассказал о том, с каким наслаждением пользовался благами, который свалились на меня как снег на голову. Не моя вина в том, что София была из тех, кто твердо убежден: призвание художника само по себе заставляет всякого, у кого оно есть, всю жизнь избегать гедонистических развлечений, отдать все силы делу. Возможно, София, с ее открытостью миру, смогла бы простить мне высокомерное стремление запереться в башне из слоновой кости, хотя она и не одобряла подобное. Словом, все что угодно, кроме общения с изнеженными любителями поразвлечься. Кроме того, она почему-то полагала, что выбрать интеллектуальную профессию означает взвалить на себя груз всех страданий в мире, стараться если не облегчить их, то хотя бы говорить о них вслух. Неслучайно она, как и дядя Джанни, полагала, что имеет право придираться к моему рассказу. София была равнодушна к репутации евреев даже больше меня, ее претензии вызвало главным образом малодушие главного героя. “Разве так себя ведут?” – спросила она, бесцеремонно вернув мне журнал с рассказом, который я сопроводил нежной дарственной надписью. “Патологически влюбленный?” – попытался оправдаться я. “Скорее, мерзкий коллаборационист, – возразила она. – Еще немного, и он сам станет фашистом”.

К тому же она с трудом переваривала компанию, в которой была вынуждена вращаться из-за меня. Наши алкогольные излишества вызывали у нее не меньшее омерзение, чем цинизм и безжалостность, с которыми мы постоянно друг друга подкалывали. Что до Федерико, София тоже уступила чувству симпатии, которую он пробуждал у девушек. Пусть она его презирала, но относилась к нему тепло. А остальные? Что сказать об остальных? Шайка лентяев, у которых не было ни идеалов, ни характера, ни внутреннего стержня. Не с такими людьми она мечтала проводить уикенд, не такие друзья должны были быть у ее парня. Видя, что я чувствую себя с ними как рыба в воде, она, вероятно, еще больше теряла ко мне уважение, разочарование нарастало.

Я же прекрасно осознавал: единственное, в чем я мог ее упрекнуть, словами не выразить. Какой смысл обвинять Софию в том, что она не Франческа? Помимо этого непреодолимого препятствия, мне не на что было жаловаться. Особенно в том, что касалось секса: и мне, и ей его всегда было мало. Было что-то странное в том, что девушка, от природы не склонная сдерживаться, высказывавшая обо всем свое мнение, в минуты близости проявляла скупость и замкнутость, граничившие с солипсизмом. Возможно, другой на моем месте счел бы ее эротическое поведение оскорбительным (речь шла обо мне, но, судя по ее манере себя вести, это мог быть кто угодно). Однажды я бросил ей: “Ты хоть понимаешь, что используешь меня как вибратор?” – “А ты понимаешь, – огрызнулась она, – насколько ты бываешь грубым и злым?”

Впрочем, ее поведение в постели меня не раздражало, а, наоборот, заводило. Говорят, самый лучший секс у партнеров, которым не терпится слиться друг с другом. Нас связывало нечто противоположное: мы требовали друг от друга наслаждение, в котором нуждались, не заботясь о взаимности. Наша гармония опиралась на самодостаточность, шаткое равновесие, в котором была доля самоудовлетворения, но, если честно, обоих это устраивало. Театром ежедневных встреч была моя спальня. Пользуясь частым отсутствием дяди Джанни и тем, что Вашингтон, за долгие годы привыкший к приапизму своего работодателя, превратился в нечто среднее между сводником и Лепорелло, мы с Софией могли не стесняться.

Небесам известно, как мне хотелось, чтобы после секса она помолчала. Увы, ничего поделать было нельзя. Душ, кофе, парочка сигарет – и передо мной возникала прежняя пассионария. Количество благородных битв, в которые она была готова ввязаться, не переставало меня поражать. Ее негодование не знало покоя, ненависть не знала преград. Она легко переходила от выпадов против могущественных, власть имущих врагов (Кракси, Миттеран, Тэтчер, Рейган, африканеры, “Ликуд”, американский Сенат) к мелким, повседневным злодеяниям. Однажды она поинтересовалась, почему я обращаюсь к Вашингтону на “ты”.

– Не знаю, так сразу повелось. В любом случае тебя это, кажется, задевает куда больше.

– Вряд ли он способен возразить.

– Или ему до лампочки.

– Не притворяйся, что ты не понимаешь.

– Что я должен понять?

– Очевидное противоречие: ты разговариваешь с ним на “ты”, а он с тобой на “вы”, он – взрослый человек, наемный работник, а ты…

– Ну да, я – дармоед-эксплуататор.

С тех пор я старался не обращаться к Вашингтону в присутствии Софии. Перейти ни с того ни с сего на “вы” казалось мне настолько диким, что могло быть неправильно воспринято.

Честно говоря, я, наверное, только что солгал: секс сексом, но у меня тоже имелись причины для недовольства Софией, и немало.

Возвращаясь к тому утру, скажу, что обиженная София за всю дорогу рта не раскрыла, и это, признаюсь, меня успокаивало. Мне совершенно не хотелось ввязываться в очередное препирательство. Кроме того, мне нравилось проводить выходные у Федерико. Однако в тот раз было не так. Я был подавлен. Мрачное настроение объяснялось рядом причин: трения с дядей Джанни и Софией, то, что Федерико грозился устроить пикник на пляже, но главное – не отпускала тревога, вызванная явлением мамы. Последние месяцы – приблизительно с тех пор, когда, достигнув совершеннолетия, я получил право распоряжаться оставленной мне страховкой, – мама завела привычку приходить по поводу и без повода. Как всякий замкнутый и одержимый навязчивыми идеями человек, я гадал, не скрыт ли за упорным желанием мозга видеть то, чего больше не существовало, пророческий смысл.

– Ну, наконец-то! – завопил Федерико, направляясь навстречу нам по гравиевой дорожке, которая вела к главному дому.

Я свалил всю вину на будильник: он якобы не прозвонил.

– Профессор, да ты понятия не имеешь, как устроен будильник.

Делая вид, будто он меня не замечает – нарочно, в шутку, – Федерико театрально помчался к Софии и обнял ее. Хотя погода стояла не очень жаркая, на моем приятеле были лишь бежевые бермуды и бейсболка. Лоб и икры покраснели после первых в этом году солнечных ванн.

– Вы как раз вовремя. Мы уже собирались выдвигаться.

– Неужели вы решили нас подождать?

– Да нет, что ты, мы просто поздно легли. Эти бездельники только что кончили жевать.

Атмосфера была почти как в фильме “Избавление”. Все сидели за массивным каменным столом и уничтожали остатки завтрака. Вода в бассейне казалась мягкой и неподвижной, похожей на сияющий лоскут шелка.

– Хорошо, что вы не торопились, – заявила одна из девушек. – Барон уже несколько часов пытается утащить нас на какой-то пляж. Если я правильно поняла, туда топать и топать.

Девушку звали Лавиния. Ее пораженческое настроение меня не удивило: в нашей компашке лень была в порядке вещей, особенно среди дам. Никаких порывов, искреннего желания в чем-то участвовать, вместо этого – постоянное оцепенение, из-за которого все восторженные предложения отвергались. Сегодня мне известно, что подобный недостаток весьма распространен среди девушек их круга: это была поза, каприз, сопровождавшийся привычным набором ворчливых фразочек и кислых мин. В такие мгновения я понимал, насколько тяжело Софии: если при виде моих друзей она испытывала такое же раздражение, как я при виде этих девиц, ей наверняка хотелось повеситься. Глядя на них, слушая их разговоры, можно было решить, что сражение за равенство между полами, которое за несколько десятилетий до этого начали их матери и вполне сознательно продолжили старшие сестры, внезапно остановилось. Желания, которые с превеликим трудом выражали эти барышни, выдавали конформизм и стремление вернуться в прошлое. Они как будто только что вышли из мрака послевоенных лет, одержимые любовью к порядку, приличиям и соблюдению правил. Возможно, даже их имена – Лавиния, Флавия, Лукреция – были неосознанной отсылкой к римским матронам, которые за пару тысячелетий до этого внесли немалый вклад в процветание маскулистского и одновременно матриархального общества. Наверное, поэтому они не думали о том, как грамотно выбрать специальность в университете и многого добиться в жизни, а только и судачили о прилежных домработницах, о mise en place, загородных домах, дизайне интерьеров, массаже, диетах и похудении, как будто их судьба жен и матерей была предопределена. Крашеные блондинки, тощие, одетые сдержанно, почти в андрогинном стиле, они вели себя как нелепые, идущие наперекор истории новые пуритане. Как говорил Федерико, пытаться уложить их в постель все равно что участвовать в Олимпийских играх. Внезапно в их среде девственность – самое бесчеловечное наказание, которое может наложить на себя и на других человек, находящийся на пике сексуальности, – вновь стала восприниматься как ценность. Я невольно задумывался: что, если для Софии сексуальная свобода – не более чем очередной демонстративный жест, вызов окружающим ханжам.

Лавиния сидела рядом с франтоватым парнем, сосредоточенно поглаживавшим ее обнаженное плечо. Увидев, как я, запыхавшись, бегу по дорожке, он смерил меня самодовольным и насмешливым взглядом.

Опыт подсказывает, что вводить персонажа in extremis[106] означает подвергнуть рассказ опасности резкого спада напряжения – маститые писатели не допускают подобного. Боюсь, однако, что с Патрицио Аирольди – так его звали – мне придется рискнуть. Надеюсь, что в свое время неотвратимо приближающийся эпилог, в который наш герой внесет существенный вклад, оправдает портрет, который я собрался набросать.

Среди моих друзей Патрицио более всех вызывал у Софии непреодолимое отвращение. Он постоянно ее провоцировал, и она, отбиваясь, вела себя как гордая аристократка, чего обычно не делала. В зависимости от обстоятельств она обзывала его “плебеем”, “нуворишем”, “голодранцем” или “наглым парвеню” – в голосе сквозило негодование, как всегда, когда она сталкивалась с омерзительным поведением мужчин. Патрицио же был явно очарован Софией, что делало его еще более жалким: он никак не мог смириться с тем, что такая краля связалась со мной, а не с ним. Поскольку в душе он считал, что имеет полное право на добычу, которая была ему не по зубам, он воспринимал упорный, презрительный отказ Софии иметь с ним дело не только как необъяснимую несправедливость, но и как страшное оскорбление. Патрицио был из тех людей, которые, оказавшись в благоприятном материальном положении, не могут принять простую и понятную мысль: желания и действительность далеко не всегда совпадают.

Единственный сын предпринимателя, занимавшегося обжаркой кофе, который в основном привозили из Гондураса и которым забили бары доброй половины Италии – недорогой смесью среднего помола, Патрицио являлся типичным представителем мирка, где царит культ дорогих часов и спортивных машин; это проявлялось в тяге к безумным тратам, которые отец покрывал, не моргнув и глазом. Должен признаться: только когда я столкнулся с такими, как Патрицио (в моей школе их было видимо-невидимо), прежде непонятный мне социалистический пафос родителей наконец-то обрел свою логику.

Впрочем, первым, что притягивало взгляд, были не выставленные на обозрение дорогущие аксессуары, а волосы, тоже превратившиеся в драгоценность, поскольку Патрицио тщательно за ними ухаживал. Дело не только в неприятной привычке придавать им, щедро смазывая гелем, нужную форму, но и в страхе их потерять, из-за чего он ежеутренне втирал в шевелюру французскую мазь, которая стоила астрономических денег, имела недоказанную эффективность и жутко воняла. Кстати, это было далеко не единственное косметическое средство, которым он любил пользоваться. Судя по сияющим лбу и щекам, Патрицио владел неплохой коллекцией увлажняющих кремов – в то время они входили лишь в арсенал женской косметологии. Появление так называемых метросексуалов было еще впереди. Патрицио был их предтечей.

Надо признать: единственным, что выделялось в этой чаще ухищрений своей подлинностью, были глаза – темные, подчеркнутые шелковистыми, черными как смоль бровями и обладавшие редким достоинством – честно выражать бесконечное разочарование, которое испытывал Патрицио. Это чувство сквозило во всяком малопристойном замечании, во всяком косом взгляде, во всяком проявлении спеси и превосходства. Он знал, что его боятся, и ему это нравилось. Осознавал, насколько противен, но ему было плевать. Скорее всего, всякому похожему на него человеку пришлось бы туго в обычном обществе: оскорбительные выпады против тех, кто стоял ниже него на социальной лестнице, выдаваемые с многозначительным видом двусмысленности, демонстративная гомофобия – вряд ли другие отнеслись бы к этому столь же снисходительно, как мы. О нем ходили не менее дикие слухи, чем те, что он распускал о других. Судя по всему, немалая часть щедрой суммы, которую ему выделяли на карманные расходы, уходила на шлюх. Он хвастался (и при этом хохотал от души), что был одним из самых частых клиентов римских массажисток: не всякий, как он говорил, способен провести большую часть дня в махровом халате и тапочках. Если сауна была его царством, модные клубы (Open Gate, Gilda, Jackie O’) служили ему охотничьими угодьями. Достаточно было переброситься с ним парой слов, чтобы понять: он помешан на сексе. Неслучайно после того, как он годами меня в упор не видел, я превратился в излюбленную мишень его дурацких шуточек после того, как стал встречаться с Софией. “А правда, что нашей принцессе на горошине нравится играть с лизуном?” – спросил он меня однажды. Только трусостью, выдававшей себя за кротость и снисходительность, можно объяснить, почему я не схватил его за горло и не заставил заглотить обратно эти мерзкие слова. Я лишь упрекнул Федерико: какого черта он заставляет нас терпеть присутствие этого сукиного сына? “Кого, Патрицио? Он тебе правда мешает? По-моему, он милый. Он засранец, согласен, но очень забавный. Слушай, Профессор, а я и не знал, что ты у нас такой правильный, такой ранимый”.

В глубине души я понимал, что Барон прав. Патрицио был куда безобиднее, чем хотел казаться. Нападая на других, он прежде всего очернял самого себя. На самом деле я опасался его пронзительного взгляда, потому что Патрицио как будто читал потаенные мысли и выносил приговор. Говорили, продолжил Федерико, что в детстве Патрицио застукал маму в постели с дядей, братом отца. “Шекспир отдыхает, дорогой мой Профессор!” Полагаю, имевшихся у Федерико скудных знаний о Фрейде было достаточно, чтобы оправдать все недостатки Патрицио: его цинизм, то, что он был плохим человеком, а главное – остроты, переходившие границы дозволенного. Как человек, получивший куда более серьезную травму – и запретивший себе кому-либо о ней рассказывать, – я счел подобное оправдание несколько неуклюжим и, как выразился бы на своем адвокатском сленге дядя Джанни, не подлежащим принятию. Но что было поделать? Избавиться от Патрицио я не мог, он входил в нашу компанию, оставалось мириться с его присутствием.

Поэтому я не обратил особого внимания на обращенный ко мне насмешливый взгляд. Все шло как обычно.

Оставив чемоданы в комнате и переодевшись для пляжа, мы с Софией присоединились к ребятам – все уже стояли у бассейна в солнечных очках, держа рюкзаки и фляги с водой.

Покинув владения Федерико, мы пересекли автостраду и направились к морю по извилистой тропинке, разделявшей пополам густую пинету. Стволы деревьев, листва, земля под ногами были пропитаны влагой – казалось, пролившаяся за последние недели дождевая вода собралась здесь, в огромной природной крипте, погруженной в золотистый полуденный полумрак. Воздух был теплый. От зарослей жимолости и эрики пахло как в начале лета. Углубиться в чащу, с каждым шагом казавшуюся все непроходимее и страшнее, означало положиться на божью милость. Внезапно все малозначительные бедствия, наложившие мрачный отпечаток на мое утро – призрак мамы, спор с дядей Джанни, ворчание Софии, не говоря уже о головной боли, – уступили место смутному чувству покоя, какой испытываешь в горах. Было нечто величественное в тишине, которую нарушали наши осторожные шаги. С трудом верилось, что через несколько сотен метров, как без устали твердил Федерико, монастырская полутьма рассеется. Пейзаж совершенно изменится, а вместе с ним изменится свет, мы окажемся в отрезанном от мира, наполненном сиянием царстве, что тянется вдоль самого моря, среди средиземноморской маккии, которую без устали воспевал наш вожатый, суливший настоящие чудеса. То ли из-за извечной нелюбви к пляжным забавам, то ли из-за предчувствий, на которые оказался столь щедр тот день, то ли из-за компании, которая докучала мне как никогда, то ли от мысли, что нигде мне не насладиться подобным покоем, я мечтал об одном – чтобы этот лес, как бывает в сказках, никогда не кончался.

А потом произошло нечто еще более неожиданное. Я шагал уже более получаса, когда, увидев проглядывающую через густые темные заросли лазурь, испытал острую радость, в груди защемило: вполне понятное переживание, не сопровождайся мой восторг странным, неуместным чувством вины. Я замедлил шаг, чтобы это ощущение достигло полноты, предвещавшей нечто и о чем-то напоминавшей. Я позволил всем уйти вперед, первыми ступить на землю обетованную. На самом деле я хотел остаться один. Услышав возгласы облегчения и удивления, я почти рассердился: они как будто мешали мне, встревали между мной и истиной, которую я еще не уловил и которая требовала молчания, уважения, сосредоточенности.

– Ну, что я вам говорил, придурки? Настоящий рай! – не унимался Федерико.

– Похоже, Профессор уже устал. Утомился, бедненький! – съязвил Патрицио. – Давай, Проф, сделай последний рывок. Мы почти пришли.

Я нехотя покинул чащу с ее зарослями и оказался на открытом месте, словно опасаясь, что здесь впечатление, до истоков которого я никак не мог докопаться, исчезнет, так и не раскрыв свою тайну. Что-то подсказывало мне, что загадку хранят вековые деревья пинеты. Увы, я оказался прав. Стоило мне шагнуть из леса, на солнечный свет, как радость исчезла, а вместе с ней чувство вины. Впрочем, не пропало оставшееся неудовлетворенным желание найти ответ, его не заглушила даже совсем иная красота пейзажа, открывавшегося вокруг, сколько хватало взгляда. Казалось, до моря рукой подать, хотя оно и было еще далеко. Почва на участке, отделявшем нас от пляжа, казалась зыбкой, здесь были заросли камыша, дюны, кое-где стояла вода – мы как будто шли по недавно осушенному болоту.

Патрицио снова взялся за свое. Он опять клеился к Софии. Они шли в нескольких метрах от меня, босиком, держа обувь в руке, и о чем-то болтали. Наверняка Патрицио придумал что-то новенькое, чтобы выставить меня к позорному столбу. Я знал, как он любит очернять других и распространять клевету. Странно, но мне было почти все равно.

– Раньше мы приезжали сюда на велике, – объяснил Федерико. – Сюда непросто добраться, поэтому здесь всегда так – безлюдно, дико, даже в августе.

Стоило Федерико произнести эти слова – в паре шагов от места, где болотина переходила в настоящий пляж с мельчайшим золотисто-бежевым песком, отделенным от всего мира скалами, словно стеной, как мне все стало ясно. И на сей раз осознанию происходящего предшествовали чувства радости и вины, которые я уже не надеялся испытать, выйдя из леса. Теперь к ним присоединилась острая тоска.

Нет, я не ошибся, это был он: пляж, куда много лет назад привез меня папа, спасая от гнева учителя; заветная лагуна, символ крепкой связи с отцом; потерянный рай, куда я мечтал вернуться после его ареста и долгой разлуки. И вот он – тот же, что и прежде, ничуть не изменившийся, оставшийся нетронутым, словно по волшебству: его пощадило капризное время, превратившее меня в самозванца, а маму – в призрак. Здесь все осталось как было. Те же сухие деревья (по крайней мере, мне так казалось) лежали на тех же местах, почти у линии прибоя, словно трупы на месте преступления.

Пока остальные рассыпались в благодарностях Федерико – вот это да, просто рай, – пока, не теряя времени даром, стягивали футболки и бермуды, доставали из рюкзаков коврики и кремы от солнца, я замер, окаменев, чувствуя, как земля уходит из-под ног, дыхание перехватывает, как будто мы совершили вылазку не на один из красивых пляжей полуострова Арджентарио, а отправились в настоящее путешествие, устроили хэппенинг там, где время не властно, там, где я сделал первый шаг на пути к отцу, встречи с которым упорно избегал.

Домой мы вернулись как раз вовремя, чтобы, расположившись у бассейна, полюбоваться великолепным закатом в кричащих красках фовистов – такие бывают только в Маремме. Мы сразу взялись за аперитивы. У Монтенуово спиртного, не говоря уже о еде, было в избытке. На столике перед нами красовались все местные закуски: скьяччата, пекорино, финоккьона и, разумеется, erudite[107]. На кухне Эмилия, служанка, не упускавшая случая показать, насколько она не одобряет то, что мы с Софией делим постель, возилась с кушаньями, которые нам вскоре предстояло поглотить за большим каменным столом. По этому случаю Федерико, исполнив пожелания барышень, приготовил торт собственного изобретения – “Монтенуово тортен”, как он назвал его, средиземноморскую версию торта “Захер”, без глазури, с начинкой из выдержанных в сиропе цитрусовых и ягод вместо австро-венгерского абрикосового варенья. Устав после целого дня у моря, мы набросились на напитки и лакомства. Фередико поставил кассету, которую заставлял нас слушать в последнее время: слащавое попурри – Кристофер Кросс, Джино Ванелли и Гилберт О’Салливан.

Разговор крутился вокруг ожидаемой темы: приближающихся экзаменов. Трудно было сопротивляться искушению поверить, что их исход определит наше будущее, наше место во взрослом мире. В тот год выпускникам классических лицеев предстояло выполнить перевод с древнегреческого. Лавиния жаловалась: вот невезение! Насколько было бы проще переводить латинский текст, как выпало ее сестре!

– О, да среди нас латинистки! – хмыкнул Патрицио.

– Очень остроумно. В отличие от тебя мы с сестрой неплохо знаем латынь.

– С такой мамашей, как у вас, надо быть благодарными небесам за то, что вы неплохо знаете итальянский.

Даже не глядя на Лавинию, можно быть понять, что она покраснела как рак: ей было обидно за себя, за сестру, за то, что этот парень обращается с ней настолько грубо, но главное – за мать, которая, хотя и была непрезентабельной, все же не заслуживала хамского отношения.

Пусть мне и не хотелось это признавать, но Патрицио был наделен живым умом, хотя ему недоставало постоянства и самоотверженности. Его красноречие отличалось блеском, недостижимым для тех, кто его окружал. Найди он силы приложить таланты в другой сфере, он бы наверняка добился куда более достойных результатов, чем бредовые каламбуры и гнусности, лившиеся из него рекой. Впрочем, у меня не было права судить его с должной строгостью. Некоторые люди во всем видят гнильцу. Их так притягивает грязь, таящаяся в каждом из нас, что они не в силах противиться желанию вволю в ней покопаться. Но повторю: кто я такой, чтобы его судить? – Какая разница, – продолжил Патрицио, явно гордясь эффектом, который произвела очередная злобная тирада. – У отца есть знакомый в министерстве, он обещал нам достать задание не позже чем за сутки до экзамена. Девчонки, я вас предупредил: теперь вы знаете, кого ублажать.

Что бы сказала мама об ученике, который не только собрался жульничать, но и не нашел ничего лучше, как хвастаться этим на людях, зная, что вызовет зависть и восхищение? Что бы она сказала о том, кто мечтал, что ему заплатят натурой, если он поделится экзаменационным заданием?

Надеюсь, читатель простит мне юношеский всплеск морализма. Но главное – надеюсь, поймет, отчего, пытаясь докопаться до причин собственного негодования, я невольно вспомнил уроки нравственности, которые преподала мне мама. Скажу честно: меня мало волновало, что Патрицио привык действовать как пройдоха, и на его нигилистские проповеди в духе Ставрогина тоже было плевать. На самом деле я не мог избавиться – возможно, поэтому я уклонялся от разговоров? – от впечатления, которое произвел на меня день, проведенный на отцовском пляже, он пробудил во мне противоречивые чувства. В то время как остальные впервые в этом году купались в еще прохладном море, я играл привычную роль отверженного героя, сидел в сторонке, на упавшем дереве, в футболке, штанах и бейсболке, с мрачным и задумчивым видом.

Странно, что все эти годы я изо всех сил старался забыть о том, что отец бывал и таким – добрым, способным на нежность и находчивость, чтобы избавить сынишку от терзавших его детских страхов. Я проявил убогую мелочность, смирившись с мыслью о его виновности. Какой бы ни была природа совершенного им деяния, я поступил низко, отринув сомнения, не дав ему возможности объясниться и при необходимости оправдаться. Не говоря уже о том, что вместе с дядей Джанни я причислил маму к лику святых. Если у всякой мученицы есть свой палач, оставалось установить, действительно ли в тюрьме годами томился ее притеснитель, почти всеми забытый, наказанный всеобщим равнодушием, или узник был невиновен, а вина лежала на его тюремщиках и на той, что считали жертвой. Я спрашивал себя, как я сумел вполне спокойно жить все эти годы, ни разу не удовлетворив любопытства, которое должно было вызвать его тюремное заключение. Как я мог жить, не пытаясь как-либо объяснить его упорное молчание. Впрочем, при желании он бы нашел способ со мной связаться, несмотря на все ограничения: через адвоката, написать письмо, позвонить. Ничего из этого он не сделал. Из уважения к семейным обычаям, которое ему, вероятно, внушила неотступно преследующая его мамина тень, он не нарушил обет молчания. Наверняка терзаемый угрызениями совести, не говоря уже об унижениях, бремени и тяготах, о которых я не имел ни малейшего представления и которые, оставаясь на свободе, не мог вообразить, он смирился с тем, что сын отказывался иметь с ним дело. Насколько можно судить, он принял это стоически. Сердился ли он на меня? Или он меня проклял? Если так, у него имелись на это все основания. Мое преступление, если можно его так назвать, хотя оно не подлежит уголовному преследованию, нарушало человеческое правосудие в широком смысле: от чисто рациональной сферы до сферы нравственных законов. Обвинить во всем отца оказалось самым простым решением, единственной стратегией выхода из непростой ситуации, которую я придумал, опираясь на опыт общения с людьми. Впрочем, повесить на него всю ответственность, отринув иные возможности, означало освободить от нее остальных героев печальной истории: маму, дядю Джанни, судей, полицию, журналистов и, разумеется, неблагодарного сына. Учитывая вышесказанное, не было ничего странного в том, что я охотно принял презумпцию отцовской виновности. Окажись он невиновным – судя по тому, что мне было известно, по тому немногому, что я видел своими глазами, и по почти стершимся воспоминаниям, приговор вполне мог оказаться ошибкой, которыми в то время грешила наша судебная система, – мне бы пришлось отказаться от мысли, что все остальные участники этой истории повели себя безупречно. Начиная с меня самого. Если отец невиновен, роль в комедии, которую я преспокойно разыгрывал все последние годы, становилась еще более зловещей. Мистификации, к которым я прибегал – начиная от новой фамилии и кончая поддельным генеалогическим древом, – оказывались не клоунадой, а самым настоящим предательством: подобные ухищрения ставили меня куда ниже, чем Патрицио и иже с ним – тех, кого я, возомнив себя непогрешимым, счел вправе судить. Рискуя отказаться от свойственного мне скептицизма, я спросил себя: что, если утреннее явление призрака мамы и невероятное возвращение на папин пляж как-то связаны? Даже если не забираться в такие дебри и не тревожить души умерших, жизнь, очевидно, призывала меня к ответу, а я в очередной раз не знал, что сказать.

Главным блюдом на ужин была лазанья со спаржей. Есть не хотелось, и, не обращая внимания на подступающую головную боль, я от отчаянья прилип к бутылке. Отменное тосканское вино производили в соседнем поместье дядя и тетя Федерико. Оно должно было заглушить – по крайней мере, я на это надеялся – нараставшее презрение к себе самому. Увы, вино не возымело должного действия – напротив, коварно подстегнуло переживания. Что ни говори, самобичевание тоже требует сосредоточенности и ясности ума. Я же просто терял контроль над эмоциями, выводя их, так сказать, на цирковую арену. Меня так и тянуло подняться из-за стола и громко прокричать о своей виновности. Дальше этой мелодраматической сцены моя фантазия не шла.

– Эй, Проф, не гони, – пожурил меня Федерико, – а то опьянеешь. Рано еще куролесить. Ты бы хоть пожевал чего-нибудь.

– Среди моих знакомых он хуже всех переносит алкоголь, – вмешалась София. – Когда он в таком состоянии, лучше не дразнить зверя.

Я связал ее ехидное замечание и намек на опасность со ссорой, вспыхнувшей после возвращения с моря. Честно говоря, мы не просто сцепились, что случалось нередко. Увидев, как она выходит из душа – мокрые длинные волосы, закутанная в съехавшее полотенце, – я позволил себе весьма откровенные авансы. Повел себя грубо, что не только не соответствовало стадии наших отношений, но и было совсем непохоже на меня. “Ты с ума сошел?” – София возмущенно отпрянула. Затем, кивком показав на стену, дала понять, что мы не одни: стены были тонкие, как бумага. “Да что с тобой такое, принцесса? Давно ли тебя интересует чужое мнение? – сказал я, подражая Патрицио. – По-моему, ты превращаешься в мещанку”. – “Знаешь, ты просто дурак. Ты переходишь все пределы, причем уже довольно давно”. – “Всегда можно бросить меня и сбежать с Патрицио.

Он только об этом и мечтает”. – “Меня от него тошнит”. – “Не сказал бы, судя по тому, как вы вели себя на пляже”. – “Если бы ты ухаживал за мной, а не сидел как пень, с видом юного Вертера… ” – “Да ладно, нечего жаловаться. По-моему, ты и так неплохо провела время. Боюсь даже представить, что бы подумали твои любимые камнеметатели-палестинцы, увидев, как ты кокетничаешь на пляже. Не говоря уже о гордом вьетнамском народе”. – “Слушай, я вообще не хотела ехать в эту дыру. Это твои друзья, а не мои. Понятно? А теперь иди в душ, нас ждут, ты весь чумазый”.

– Ладно, пусть себе пьет, – вмешался Патрицио. – In vino veritas[108].

– Ребята, руки прочь от Профессора! – запротестовал Федерико.

– Да кто к нему пристает? Кому он нужен, твой Профессор. Мы просто хотели вовлечь его в беседу. Сегодня он больше, чем обычно, дичится людей.

Пока мы по очереди затягивались первыми косяками, внезапно наступила ночь. Пейзаж мгновенно скрылся за горизонтом, словно шаловливый лесной дух погасил свет. Растянувшись в шезлонгах и закрывшись старыми пледами, которые раздал Федерико, чтобы защитить нас от сырости, мы глядели на небо. Подернутое сверкающей алмазной дымкой, оно подталкивало задуматься над древнейшим из бесполезных вопросов: что нас ожидает?

Кому-то не терпелось уехать учиться за границу, кто-то предвкушал долгое путешествие, чтобы сбросить напряжение после экзаменов, кто-то признавался, что от одной только мысли, что снова придется сесть за учебники, ноет живот и закипают мозги, кто-то был откровенно деморализован перспективой унаследовать семейный бизнес или занять место дяди в существующей сотню лет нотариальной конторе, кто-то даже считал, что будущее никогда не сравнится с тем, с чем нам было жаль расставаться. По правде говоря, вряд ли нас беспокоила судьба других. Мы были давно знакомы, тесно общались, но мои друзья никогда еще до такой степени не погружались в романтический солипсизм. Это касалось и меня – озябшего, мрачного, сражавшегося с призраками и пытавшегося заклинаниями изгнать злых духов. Однако, как мне казалось, хотя бы одно преимущество по сравнению с ними я завоевал. Да, в отличие от Софии или Федерико я не мог похвастаться беззаботным детством, как у героев Толстого: расписанные фресками дворцы, grand tour[109], надежда на богатое наследство. По сравнению с ними мое прошлое было куда обыкновеннее, а путь, приведший меня туда, где я оказался, – куда тернистее. Зато, стоя на пороге взросления, я мог предъявить пару жизней, за которые мне было несколько стыдно; как ни ломал голову, я не мог решить, которой из них стоит больше стесняться. Тем не менее накопленный тяжелый опыт, которого я бы предпочел не иметь, превратил меня в умелого актера и ловкого мошенника. Я уже много чего пережил – больше, чем способен вынести всякий юноша, если только он не герой викторианского романа. Оставалось мечтать о спокойном, буржуазном существовании, без взлетов и падений. У меня накопилось достаточно материала для психотерапевта, любителя неизжитых травм или охотника до фольклорных архетипов. Согласно приговору суда, я видел своими глазами, как отец совершил убийство; я опоздал на несколько секунд и не успел увидеть тело мамы, лежавшей неподвижно, как манекен, на тротуаре прямо у дома; я подвергся допросу, достойному пера Достоевского, который вел коварнейший следователь; благодаря столь щедрому опыту и помощи матушки-природы я все в себе изменил – особые приметы, личность, воспоминания, и, раз уж зашел разговор, я любил – вернее, продолжал любить неправильной любовью – свою кузину, которая в силу печальных, но вполне предсказуемых обстоятельств последние недели разгуливала по улицам Тель-Авива в берете и камуфляже. И все это ради чего? План дяди Джанни сделать из меня джентльмена и хорошего еврея столкнулся с непреодолимыми препятствиями. Начиная с ресентимента, который не слишком подходит аристократу. Что же до моей идентичности, как бы мне ни было жаль, в моих венах текла мутная, смешанная кровь, похожая на дешевый коктейль. В этом, по крайней мере, родители не ошиблись, они превратили меня в то, что французы называют deracine — красивое словечко, обозначающее ублюдка, помесь, человека без корней и без родины. Вот кто я такой: неудачный эксперимент, который, слава богу, нельзя повторить; иными словами, испорченный плод генетических опытов, которые в здоровом обществе следует запретить.

Как видно, к тому времени у меня набралось уже достаточно материала, чтобы погрузиться в единственную книгу, которую мне было предначертано написать, – ту, что вы держите в руках. Хотя во мне было достаточно фарисейства, чтобы не задумываться всерьез о литературном призвании, по неопытности я не представлял, с какими трудностями столкнусь, излагая воспоминания черным по белому. Увы, той прекрасной ночью я еще не знал: чтобы позволить себе роскошь вызывать призраков прошлого – с жаром, но и с должной отстраненностью, – мне предстояло многому научиться, совершить странствие по пустыне, все тяготы которого по тогдашней наивности я даже не воображал. Тогда я еще не знал: чтобы найти правильные слова, одной печальной жизненной истории недостаточно. Нужно время, чтобы твоему голосу поверили.

Тем временем каннабис, подействовав на незрелый и гиперактивный метаболизм, вновь разбудил аппетит. Федерико предложил устроить полуночное поедание спагетти. Волоча за собой пледы, мы перебрались в кухню – темное, просторное, почти средневековое помещение, стены которого были увешаны медными кастрюлями и сковородками; там был камин, грозно разевавший пасть на древний, еле живой деревянный стол, вокруг которого мы кое-как разместились. Сухие гортензии и казавшиеся окаменелыми тыквы украшали мраморную поверхность, на которой Федерико нарезал лук и морковь для софритто.

– Жалко, Проф, что ты не взял с собой гитару. У меня есть новые ноты. Развлеклись бы.

Сделав вид, что расстроен, я весь сжался в своем уголке, как грустный поскуливающий щенок. Только гитары нам не хватало! Для меня вечер уже завершился. Если подумать, по-настоящему он и не начинался. Хуже того: если оглянуться назад, весь день оказался провальным, заслуживал быть стертым из календаря. Скажу в свое оправдание, что отсутствие аппетита в сочетании с неумеренным потреблением алкоголя придает всякому суждению нездоровую мелодраматичность.

Тогда-то Патрицио и поинтересовался, давно ли я играю. Я ответил, что уже много лет. Забыв о привычной осторожности, я ударился в подробности, как часто бывает с пьяными. Признался, что давно не мечтаю о славе, так как не похож на рокера, не наделен physique du role[110].

– А кто тебя научил играть?

– Мой отец – первоклассный гитарист. – Расслабившись, все хуже соображая, я употребил не то глагольное время. – Вернее, был, – поправился я.

– Он же был послом, нет?

– Что-то в этом роде.

– А где он служил?

– В Южной Америке.

– Проф, Южная Америка большая. Где именно?

Кроме возившегося с томатным соусом хозяина дома, все внимательно слушали: их интриговали не столько загадки моего прошлого, сколько наглость, с которой Патрицио вел допрос.

– Слушай, тебе-то какое дело? – Я встрепенулся, пытаясь выбраться из ловушки, в которую сам себя загнал.

– Мне? Никакого. Я просто спросил.

– Зря тратишь силы, – сказала София, подыгрывая моему врагу. И прибавила, что, проявляя болезненное любопытство к чужим жизням, о своей я молчал, как член мафиозного клана.

– Видно, ты меня плохо знаешь, – заявил Патрицио медовым голоском, который появлялся, когда он любезничал с девушками. – Помнишь Мамбли? Так вот, я похож на него. Я пес-ищейка. У меня ни одно преступление не останется нераскрытым.

– Жаль, что у нас нет трупа, – поддразнила его София.

– Это ты так считаешь.

Лишь тогда, заслышав в его голосе инквизиторские нотки, я сообразил, что это не обычное упражнение в вероломстве, которые так любил Патрицио. Увидев его в правильном свете – вернее, в густом молочном сумраке заседания народного суда, – я понял, что у него есть ясные, точно обозначенные, но пока непонятные мне цели. Возможно, ему все известно, сказал я себе и, сказав это, охваченный паникой, почувствовал, что щеки вспыхнули, как головешки.

– Значит, ты родился в Южной Америке, – не унимался он.

– В Риме.

– Но ты там жил.

– Какое-то время.

– Правда? – удивилась София. – Ты мне никогда не рассказывал. – Затем, обращаясь к напомаженному судье, добавила: – Неплохо, Патрицио, ты за две минуты добился большего, чем я за четыре месяца расспросов.

– Прошу тебя, София, не надо его перебивать. Не сейчас, когда он начал открываться. Говоришь, ты прожил там какое-то время. Где именно?

– Я же сказал, Патрицио, я не хочу об этом говорить. Это не твое дело.

– Скажи нам, по крайней мере, давно ли ты живешь У дяди.

– Уже много лет.

– Слишком расплывчато.

– Мне нечего прибавить.

– Ладно, оставьте его в покое, – пришел на помощь Федерико, водружая с довольным видом, словно Фальстаф, в центре стола дымящиеся спагетти. – Мой подзащитный воспользуется правом хранить молчание.

В том, насколько ловко он раскладывал пасту по тарелкам, щедро поливал ее маслом, украшал базиликом и посыпал пармезаном, было что-то напоминавшее заводской конвейер и одновременно сладострастное.

– У нас тут не суд, – сказал Патрицио, хватая свою тарелку. – Просто мне любопытно. Наш Профессор – такой загадочный человек. Что ж, попробуем зайти с другой стороны: скучаешь по прежней жизни?

Обильное солнце, конопля, аперитивы и красное вино на ужин подвергли гибкость моего ума серьезному испытанию. В висках стучало так, словно в голове сломался мотор. К боли примешивалось отупение, как будто вместе с ориентацией в пространстве я того и гляди должен был утратить осторожность и самоконтроль.

– Не знаю, о чем ты.

– Про прежнюю жизнь. Посольство, самба, танго, бал дебютанток…

– У меня не осталось особых воспоминаний.

– Неужели?

– Нет, думаю, нет.

– А отец?

– Что отец?

– Судя по тому, как ты о нем говоришь, он был выдающимся человеком. Его-то ты помнишь?

– Ладно, Патрицио, не перегибай палку, – снова вмешался Федерико с набитым ртом.

– Да нет, пускай, – заткнул я его с легкомыслием обвиняемого, упорно не замечающего знаки, который подает благоразумный защитник. – Раз ему это нравится.

Мрачная, нездоровая тишина, казалось, подчеркивала коварство происходящего – в нашем тесном кругу коварства было хоть отбавляй. Обычно подобные сцены сопровождались мерзкими, злобными смешками. На этот раз нет. Все хранили торжественное молчание – то ли замерев от неловкости, которую испытывали по отношению к обвиняемому, то ли от возмущения поведением расследователя. Было ясно, что Патрицио не ослабит хватку, а я готов положить голову на плаху.

– Как можно забыть отца? – удивился я.

– Расскажи нам тогда, какой он был.

– Хороший, – ответил я, изображая беспечность. – Намного лучше тебя.

– Правда?

– Не сомневайся, мерзкий ты сукин сын.

– Что ты, не надо меня обижать. Все свидетели, я ничего плохого тебе не сказал. Это как-то не по-профессорски – оскорблять людей. Надеюсь, ты хоть в этом со мной согласен. А ты наш Профессор, ведь так?

– Пожалуйста, не надо так меня называть.

– Ну да. А как же тогда мне к тебе обращаться?

– Можно вообще не обращаться.

– Ну а если без этого не обойтись? Положим, мне нужно к тебе обратиться. Как ты хочешь, чтобы тебя называли? По фамилии? А какой? Скажи нам, мы сделаем так, как ты хочешь.

И тут я понял: ему все известно. Он знал больше, чем говорил, ему нравилось играть со мной, как кошка с мышкой. Не знаю, при помощи каких коварных махинаций он докопался до правды. Болтливые общие знакомые? Непредвиденное стечение обстоятельств, над которыми я был не властен? Частный детектив, которому он заплатил, чтобы прижать к стенке соперника в амурных делах? Одно было ясно: он все знал.

– Очевидно, – сказал я, стараясь успокоиться, – не я один выпил лишнего.

– Ты ошибаешься. Я не пьян. Наоборот, трезв как стеклышко. Еще и поэтому я заявляю: пора положить конец этой дурацкой комедии. Ты перешел все границы дозволенного.

– А ты? – спросил я, словно ребенок. Выглядело это смешно.

Патрицио запустил руку в карман рубашки и медленно, торжественно, театрально, с видом судьи, намеревающегося удалить меня с поля, достал газетную вырезку. Очевидно, он собирался, предвкушая это неизвестно сколько времени, бросить ее на растерзание гиенам. Всего за полминуты помятая вырезка совершила вокруг стола путешествие, сопровождавшееся отвратительными возгласами удивления и ужаса, и достигла того, кого она непосредственно касалась. Прежде чем прочитать статью, я собрался с силами и вперился в черно-белую фотографию. Впрочем, она была мне знакома! Снимок появился в крупнейших газетах сразу после маминой гибели, на нем была наша семья в полном составе: я, мама и папа. Если уж быть до конца честным, выглядели мы не ахти. За несколько дней до моего отъезда в Америку мы сходили в зоопарк, где по просьбе отца нас кто-то сфотографировал. Какой-то шакал стащил снимок с полки, где его держала мама. Тем не менее, как только я наткнулся на это фото – в газете, среди криминальной хроники, рассказывавшей о кровавых преступлениях, – я догадался, почему вор остановил свой выбор на ней: фотография как нельзя лучше отражала печальное положение распадающейся семьи, в которую вот-вот войдут ужас и горе.

Разоблаченный, неспособный нанести ответный удар, сраженный неопровержимостью фактов и впечатлением, которое произвел на меня этот снимок, я мог сделать одно – прочесть название и фразу под ним. Я так и поступил, ограничившись этим. Насколько я понял, приговор отца пересмотрели. Если верить автору заголовка, истина, которую установил суд три года назад, закрыв это страшное дело, оказалась очередной ложью.

В елизаветинском театре тут появились бы волшебники, духи и эльфы. Ясная ночь, лесные ароматы стоящего у порога лета, нежный, заставляющий замереть стрекот сверчков – идеальное обрамление, чтобы плести колдовские сети или заниматься ворожбой. Прибавим к этому повышенное содержание этилового спирта в крови героя, усиленное только что свершившимся публичным разоблачением: что лучше придаст форму и правдоподобие солило-квию, выдающему себя за диалог?

С какой же радостью я слышу голос мамы, которая призывает взять себя в руки и пуститься в бегство: загробный мир, где она очутилась в силу кошмарных обстоятельств, никогда не был настолько близок к нашему миру, в котором я окончательно запутался, переживая такой же кошмар. Мама, как обычно, успевает следить за всем и шепчет мне на ухо, чтобы я ничего не забыл: рюкзак, ключи от дома, последний нежный взгляд на Софию (наше расставание неизбежно), но главное – не гнать на поворотах дороги, которая минут через десять приведет к автостраде.

Так, пока мама велит не слишком жать на газ – Ты сам видишь, что не в состоянии вести машину, – я не придумываю ничего лучше, как вывалить ей в лицо все обвинения, которые крутятся у меня в голове, cahier de doleances длиною в жизнь – многословные, запутанные, дерзкие претензии. Начинаю с поступка дяди Джанни, говорю маме, что не могу его простить.

Какого поступка?

Тебе прекрасно известно, не прикидывайся. Я о том, как он утром спрятал газету. Когда он меня увидел, его чуть удар не хватил.

Возможно, он хотел тебя защитить?

Защитить? Ты что, шутишь? Все это часть заговора, не иначе.

Какого заговора?

Ну хватит, мама. Заговора, который вы устроили против него, а заодно обманули меня.

Неужели?

Конечно. Теперь я все знаю, все вижу, все понимаю. Я только одно не могу взять в толк: почему он не сопротивлялся? Правильно говорят: вы так ловко манипулируете близкими, что все оборачивается в вашу пользу.

Кто – мы?

И это тоже тебе прекрасно известно, не заставляй меня говорить гадости.

Ладно, допустим, был заговор (тебе не кажется, что ты преувеличиваешь? я и не знала, что ты сторонник теории заговора). Как же мы всё провернули? Неужели ты действительно считаешь, что мы с дядей сговорились? И о чем же? Подумай сам. Разве можно изобрести подобный план? Ты ведь тоже был дома той ночью. Откуда я знала, что к нам заявится папа? В такое время, в таком физическом и психическом состоянии? Я же не гадалка. Или ты полагаешь, что я нарочно его позвала? Считаешь, что я способна расставить ловушку? Нет, твоя теория заговора не выдерживает критики.

За кого ты меня держишь? За придурка?

Можно тебя попросить не употреблять такие слова. Пожалуйста. Ты думаешь, что они звучат весомее, но это не так. Они лишают твои мысли изящества и убедительности.

Нет, не надо меня об этом просить. Не потому что я уже совершеннолетний, а потому что ты утратила всякое право вмешиваться в мою жизнь с той минуты, когда ты прыгнула (да, прыгнула) вниз с балкона. Поняла? Вот в чем дело. Ты пыталась устроить так, чтобы все складывалось, как тебе казалось правильным. И вот к чему это привело. Вот результат. Результат – это я. Так что не надо делать из меня еще большего идиота. Заговор – хочешь, называй меня сторонником теории заговора – был не такой, как когда планируют покушение. Это итог стечения благоприятных обстоятельств и того, как эти обстоятельства помогли достигнуть поставленных целей. Папа предупреждал: во всем виноват Седер Песах. Он сразу понял. С тех пор все начало разваливаться. Вы хотели от него избавиться. И просто ждали подходящего случая, чтобы завершить намеченное. Вот и все.

Избавиться от кого?

От папы. От кого же еще? Вы хотели вернуть заблудшую овцу, то есть меня, в то место, что вы по своей наглости считали родным домом. Признаю, вам это удалось. Все сложилось как надо. Лучшего вы и представить не могли. Каждый внес вклад в общее дело. А остальное случилось само.

Что-то я не очень поняла. Объясни еще раз. В чем состоял наш план?

У тебя еще хватает смелости спрашивать? План состоял в том, чтобы спасти меня от него, от образа жизни, который он мог бы мне навязать. Ради этого ты пожертвовала собой.

Пожертвовала собой?

Ты права. Собой не жертвуют. Пожертвовать собой – наивысшее проявление тщеславия. А я таких тщеславных людей, как ты, не встречал. Нет, встречал, у тебя есть достойная племянница: из-за тщеславия она сбежала в Израиль, взяла в руки автомат и Тору. Но это уже другая история.

Верно, но обычно собой жертвуют ради чего-то, мой дорогой. Самопожертвование предполагает некую высшую цель, ради нее человек и решается на такое. Вот что мне непонятно в твоих рассуждениях.

Как же, непонятно… Ты хотела открыть для меня возможности, которых иначе у меня бы не было. Это все объясняет. Например, давай я тебя спрошу: зачем ты застраховала свою жизнь за год до смерти? У нас не было лишних денег, а ты все вложила в то, что не сулило никакой прибыли, это все равно что играть в рулетку. Ты была молодой, мама, молодой и совершенно здоровой.

Как же так? Ты и в этом меня обвиняешь? В том, что я поступила предусмотрительно? Я проявила дальновидность. И все. Хоть в этом я не ошиблась. Взгляни на себя. Ты красивый парень, все часы, проведенные у зубных и ортопедов, не пропали зря. Ты хорошо образован и, в отличие от большинства ровесников, располагаешь неплохой суммой, чтобы продолжить учебу. Делай что хочешь. Весь мир у твоих ног. Правда, что ты мечтаешь стать писателем?

Это нелегкий путь, но, если у тебя получится, я буду счастлива. Буду гордиться тобой. Так что давай. Выучись на писателя. Для этого тебе не придется голодать. У тебя крепкие тылы. Что в этом плохого?

Ну вот, опять. Даже мертвая ты думаешь только о деньгах и моем образовании. Для тебя, для вас другого не существует: только деньги и знания, причем именно в таком порядке.

Это важные вещи. Зачем их обесценивать? Деньги дарят свободу, и это хорошо. А образование позволяет заниматься тем, к чему тебя тянет. Что может быть лучше?

Глупости!

Не надо так говорить. Хочешь кончить как твои друзья? Никакие это не глупости. Не стоит недооценивать то, что тебе подарили, пренебрегать предоставленными тебе возможностями.

Ну да, без этого ты не можешь, а как же…

Без чего не могу?

Не можешь не судить других. Не смотреть на людей сверху вниз. Ты и живая вела себя так же: внешне вся из себя скромная, на самом деле ты всех презирала – папу, коллег и даже бедных учеников. Чем тебе не угодили мои друзья, мама? В чем они не соответствуют твоему идеалу? Что они тебе сделали плохого?

Слушай, ты же их видел… Целыми днями слоняются без дела, живут скучной жизнью, пьют, курят и тратят родительские денежки…

Странно, что ты об этом говоришь. Ведь ты сама сделала меня одним из них.

Это моих рук дело?

Никто тебя не просил.

Ты уверен? Ты действительно уверен, что не желал этого всем сердцем? Даже если то, что ты думаешь, правда – то, что ты жертва заговора, – ты уверен, что заговорщики не исполнили твое потаенное желание? Сколько раз ты думал, что мы с папой не на высоте твоих ожиданий? Сколько раз ты видел в нас препятствие? Сколько раз тебе хотелось от нас отречься? Сколько раз ты мечтал заменить нас на более достойных людей, за которых тебе не будет стыдно и которые не будут создавать тебе проблем? А главное – куда более состоятельных!

Мама, это удар ниже пояса. Я не первый и уж точно не последний сын, испытывающий к родителям двойственные чувства. Это не означает, что то, что произошло, стало исполнением моего желания. Я приспособился. Вот и все. А что мне оставалось?

Ты говоришь “то, что произошло”. Расскажи, что же произошло?

А произошло то, что ты умерла. Произошло то, что за твою загадочную смерть поплатился папа.

Поплатился?

Да, поплатился. Его обвинили в том, что он тебя убил, его покрыли страшным позором, судили и швырнули за решетку, не имея ни грамма доказательств.

Как ты можешь так говорить?

Потому что я знаю. Теперь у меня не осталось сомнений. Его прижали к стенке, это вы прижали его к стенке. Все искали чудовище и нашли. Этому мерзавцу судье не терпелось отправить его за решетку. Газетам не терпелось написать о нем на первой странице. Дяде Джанни не терпелось избавиться от него и тем самым исполнить несбыточную мечту стать отцом. Ты же читала статью, нет? Приговор пересматривают. А значит, обнаружены сведения, которые, весьма вероятно, помогут папе оправдаться. Я этому очень рад. Клянусь. Годами я не мог решить, что хуже: быть сыном самоубийцы или сыном убийцы? Согласись, меня поставили перед самым невозможным выбором, самым страшным выбором, который может представить себе сын. И я справился. Я во всем разобрался. Теперь я знаю, что выбрать. Лучше знать, что твоя мать была в глубокой депрессии и в минуту слабости решила уйти, чем жить с грузом знания, что твой отец убил собственную жену.

Поздравляю тебя, сынок. Здорово, что ты так уверенно говоришь. Еще приятнее, что ты испытываешь к отцу такие нежные и добрые чувства. Но мне непонятно его поведение. По твоим словам, будучи невиновным, он даже не попытался оправдаться. Только не говори, что он тоже был среди заговорщиков. Тоже принес себя в жертву.

Не стану отрицать, это самая темная часть истории. Слабое звено моих рассуждений. Кто, как не он, знал о собственной невиновности? Почему же он не орал об этом на каждом углу? Вероятно, понимал, что ничего не добьется. Что враги намного сильнее: твой осуждающий призрак, возмущенное общественное мнение, крючкотворство судьи, махинации дяди Джанни. Вот как я это объясняю.

Или он просто ничего не помнит.

Ты что, не говори глупости.

Конечно, а ты как думаешь. Почему он должен помнить? Он был пьян в стельку. Не соображал. Да, наверняка дело в этом. Он ничего не помнит. Он, единственный свидетель случившегося, единственный, кто мог рассказать, что произошло на балконе, не располагает убедительной версией. А может, услышав об этом столько раз, он тоже убедил себя, что заслуживает наказания.

Нет, нет, все не так.

А как же тогда?

Просто, как обычно, в судорожных попытках найти виновного все сосредоточились на первом подозреваемом.

Можно тебя кое о чем спросить?

Разве я могу тебе запретить?

Почему ты настолько одержим поисками виновного? Почему хочешь во что бы то ни стало выяснить, кто виноват?

Не знаю, о чем ты. Ты бредишь.

Нет, правда, взгляни на себя. Ты только об этом и думаешь. Ты просто одержим. Потерял сон и аппетит. Барахтаешься в этом, застрял и не двигаешься с места. А ведь это мешает наслаждаться тем, что у тебя есть. Прости замой слова, но ведь это ты бредишь, вечно выискиваешь заговор, злой умысел. В этом нет ничего умного и здорового. Большинство людей совершают ту же ошибку. Все время спрашивают себя: кто виноват? Словно за всем, что не получается, что не складывается в их жизни, за всеми их бедами кто-то стоит. Ни разу не спросят себя: а вдруг это я виноват? А лучше так: вдруг никто не виноват? Так вышло. Конечно, могло выйти иначе, но вышло так. Ничего не поделать, ничего не изменить. Нет, им эта мысль ненавистна. Мысль о том, что катастрофы происходят просто потому, что они происходят, для них невыносима. Поэтому все судорожно ищут виновных. Поэтому все одержимы теорией заговора. Трудно смириться с мыслью, что ты единственный главный герой в своей жизни. Куда удобнее повесить вину на другого. На какие-то злые силы, которые манипулируют нами нам во вред. Куда легче жить, твердо веря в собственную чистую совесть!

Зачем ты мне все это рассказываешь? Я же о другом. Я об истине, которую установили на суде.

Установили на суде? Ты полагаешь, ее стоит принять во внимание? Ты правда считаешь, что наказание, вынесенное группой специально отобранных людей – сколь угодно мудрых и честных, но все равно не имеющих ни малейшего отношения к тому, что им предстоит судить, – имеет вес или отражает нечто очевидное и неопровержимое? Какая глупость. Оставь подобную истину таким, как твой дядя, или фарисеям, которыми кишат редакции газет. Истину, которую ты пытаешься найти, истинную картину преступления ревностно хранит сердце убийцы, она навсегда похоронена в могиле жертвы.

Что же ты мне советуешь? Забыть? Поставить на этом крест? Делать вид, будто все в порядке?

Конечно, именно это я тебе и советую. Это самое мудрое. Думать о том, что есть, что будет, а не о том, что было. Кстати, как там папа?

Я не знаю.

Как это “не знаешь”?

Вот так, не знаю. Я с ним с тех пор не говорил. В последний раз я его видел лежащим на полу в наручниках.

Странно. Ты говоришь, что беспокоишься о нем, что грустишь, переживаешь за него. И даже не знаешь, как у него дела? То есть ты ни разу его не навестил? Ни разу ему не написал? Бросил его гнить в тюрьме и ни разу не вспомнил о нем, не пришел к нему, не протянул руку в знак примирения? Вы так и не объяснились? Да ты что! Неужели? Ты обвиняешь нас в заговоре, а сам не нашел времени исполнить сыновний долг. Разве я этому тебя учила? Три года. Целых три года. Чем ты был занят все это время? Я знаю, ты добросовестный, у тебя много дел, много интересов. Ты хорошо учишься. Читаешь горы романов. Часто ходишь в кино. Знаю про твою девушку, про друзей, про то, что ты играешь в мини-футбол, ты даже научился кататься на лыжах. Побывал в Лондоне, Париже, Барселоне. Когда не получается отвертеться, ходишь с дядей в синагогу. Знаю, ты забросил гитару. Мне, конечно, жаль. Я тебе никогда об этом не говорила, но я обожала слушать, когда вы с папой устраивали вечерние джем-сейшены. Вы выглядели такими счастливыми, чувствовали себя в своей стихии. Понимаю, ты бросил. Зато ты написал кучу рассказов. Один даже напечатали. Наверное, тебе интересно, читала ли я его. Признаюсь, я предпочла этого не делать. Почему мать решает не читать рассказы единственного сына? Вовсе не потому, что боится разочароваться – особенно если сыну восемнадцать и он делает только первые шаги, – а потому, что ей не хочется подробно читать обо всем, что его беспокоит и тревожит. Понимаешь, нет? Не обижайся и не удивляйся. Ты же меня знаешь. Я выгляжу сильной, но на самом деле я трусиха. Из тех, кто не любит смотреть правде в глаза. Но я должна признаться, что довольна тобой. Правда. Хотя я не читала и никогда не стану читать то, что ты пишешь, я тобой горжусь.

И чем же? Ну-ка, послушаем, чем же ты гордишься?

Что ты не такой, как твои друзья. Что, несмотря на всю эту разгильдяйскую жизнь, из тебя не вырос избалованный бездельник. Ты воспитанный, дисциплинированный, с уважением относишься к людям, знаешь, что нужно трудиться, не щадя себя.

Ну вот опять, мама. Опять ты со своими глупостями. Поэтому я тебе нравлюсь? Потому что я похож на тебя? Правильный, добросовестный, обладаю должным стоицизмом и чувством собственного достоинства. И этого достаточно, чтобы меня уважали, чтобы я стал честным гражданином мира. Ты это хочешь сказать? Прости, а как же вранье?

Какое еще вранье?

Ложь, которую мы рассказываем. Гордость, которая подталкивает лгать. Лицемерие, которое стоит за ложью. Мы живем, не рассказывая другим правды, замалчивая ее. Интересно почему. Может, нам стыдно? Впрочем, ты сама только что сказала: ты не любишь смотреть правде в глаза. Господи, до чего же мы похожи. Ты вырастила настоящее чудовище. И, кстати, мне не нравится, куда повернул наш разговор. Этот жалобный и требовательный тон. Но я больше не могу держать это в себе. Ты хоть понимаешь, сколько всего скрывала от меня с первого дня моей жизни? О скольком не упоминала, не говорила – я вырос, окруженный молчанием! Ты хоть представляешь, сколько вопросов, оставшихся без ответа, сопровождали все мое детство? Зачем было скрывать от меня, что ты еврейка? Зачем скрывать, что ты богата или, по крайней мере, раньше была богата? Почему не рассказать, кто были твои родители и что с ними стало? Ты стыдилась того, как они умерли? Мама, ну что за показная благопристойность. Тебе это не идет. Почему ты не рассказывала мне о тете Норе и дяде Джанни? Почему я жил в мире без прошлого, без генеалогии, без корней? Какая абсурдная идеология заставила тебя воспитывать ребенка как в секте? Сколько секретов! Сколько ненужной лжи! Ты вырастила достойного наследника. Самозванца, хронического лгуна, того, кто, как и ты, ненавидит смотреть правде в лицо. Как бы я хотел услышать твои объяснения. Но я их не дождусь. Потому что тебя нет, тебя не существует. Ты – голос в моей голове, воплощение всего, что я оплакиваю, обманчивый огонек, то и дело освещающий мрак.

Что ж, если хочешь поговорить о лицемерии, давай. Ты говоришь, что сердит на меня, на дядю, на всех за то, как обошлись с твоим папой. А ты сам? Как ты с ним обошелся? Если ты сказал мне правду, за все эти годы ты про него ни разу не вспомнил. Как, видимо, и он про тебя. Вот это, поверь, за пределами моего понимания. Чего вам стоило? Без меня, наоборот, все должно было стать проще. Ты бы мог восстановить с ним отношения, вернуться в то время, когда был маленьким и не отходил от него.

Не думай, что я не пытался. Пытался. И куда чаще, чем ты думаешь. Сколько раз я прогуливал школу, чтобы оказаться там в понедельник утром, в часы посещения. Сколько времени я простоял перед тюрьмой, не решаясь войти. Неужели ты об этом не знала? Наверняка ты видела, что я сижу за столиком в баре, куда в основном ходят родственники заключенных. Пестрая, шумная толпа, наделенная особым достоинством, заслуживающая всяческого восхищения. Они бы тебе понравились: матери, жены, сестры, маленькие дети или внуки-подростки. Все пьют капучино в ожидании, когда можно будет коротко повидаться с лишенным свободы родственником. Вон они, мама: с пакетами, свертками, подарками, фотографиями на память. Не думай, что я считаю себя лучше их, что гляжу на них сверху вниз. Наоборот. Они служили мне примером. Но мне было до них не дотянуться. Какое достоинство, постоянство, скромность! Как я мечтал вести себя так же сдержанно, так же искренне. Но у меня не получалось. Вот почему я так и не вошел внутрь. Сидел себе за столиком бара и ждал, пока часы посещения снова пройдут, наблюдая, как товарищи по несчастью заходят туда с довольным видом, чтобы час спустя выйти по одному, с грустным-прегрустным лицом. Только богу известно, как же я им завидовал, как же мечтал быть на них похожим, пытался вообразить, что они чувствуют.

Ах вот куда ты направляешься? Ну да, сегодня понедельник, день посещений. Оглянись, еще совсем темно. Тебе не кажется, что еще рано?

Ты ошибаешься, мама. Скорее, уже поздно.

Право на возмещение убытков

– Нет, ты мне все-таки объясни, – перебил я ее невежливо. – Ты их ни за что не пропустишь, даже по ошибке.

– Не знаю, о чем ты, – ответила она, притворившись, будто приняла мой упрек всерьез.

– О твоей нездоровой страсти к похоронам.

По обращенной ко мне улыбке я понял, что она не только догадалась, куда я клоню, но и была не против мне подыграть.

– О тебе можно сказать то же самое, – вновь заговорила она. – Вот кто мы, наверное: парочка некрофилов.

Мне было трудно запретить себе мысленно вернуться в то сентябрьское утро, когда сразу после маминых похорон она объявила о намерении уехать в Израиль. С тех пор – речь о событиях, произошедших сорок лет назад, – мне доводилось встречаться с ней еще раз десять или немного больше, в том числе по радостным поводам (свадьба, религиозные праздники), но почему-то в память врезались ее мимолетные появления на похоронах. Если в свое время она решилась на нелегкое путешествие, чтобы принять участие в прощании с дядей Джанни, мне пришлось превозмочь неприязнь к Сачердоти, чтобы не пропустить похороны ее отца Боба. Вероятно, так происходит со всеми двоюродными и троюродными братьями, особенно начиная с определенного этапа жизни; единственный повод встретиться – наименее удобный.

Странно было видеть ее среди людей, которые слишком холодным апрельским утром, после отпевания в церкви, собрались у могилы для последнего прощания.

Отца не стало за пару дней до этого. Как рассказывала славянская женщина, которую я нанял, чтобы она за ним ухаживала, отец ушел с добросердечной скромностью, которая отличала его в последние, спокойные годы: в своей постели, слушая один из хитов Бадди Холли, подремывая после вкусного обеда и сигары, которой его угостили.

Просмотрев завещание, написанное отцом собственноручно и лежащее в тумбочке, я не удивился тому, что он хотел быть похороненным на кладбище Верано, рядом с родителями. “Там мое место”, – написал он. Я также не удивился, что, готовясь перейти в вечность, он попросил устроить отпевание в ближайшей к дому приходской церкви, куда ходил многие десятилетия.

К вере он пришел в тюрьме. Полагаю, пересмотр приговора и то, что с него сняли обвинения в убийстве жены, стали последней каплей (словом, добрый Господь завоевал немалое доверие, откликнувшись на молитвы невинного) и дали мощный толчок духовному обновлению, которое началось в последний год заключения благодаря “Анонимным алкоголикам”. Никакого ханжества, никакого мистицизма, лишь невозмутимое, опирающееся на фатализм спокойствие – несколько раздражающее, позвольте сказать, – того, кто уверен, что обрел истину и не ощущает потребности искать что-либо еще.

Кстати, о раздражении: не знаю, как вы, но я никак не могу привыкнуть к католическим похоронам. По крайней мере, во время еврейских похорон я чувствую, что имею право отвлечься: заунывное бормотание на древнем суровом языке, из которого я знаю лишь несколько слов, подталкивает заняться своими делами. Христианские похороны раздражают меня как раз потому, что в них нет никакой тайны. Все ясно, все беззастенчиво выставлено на обозрение. Всякие слова, которые произносит священник, всякий богословский вопрос, к которому привлекают внимание верующих, – все это выглядит по-детски, напыщенно, отчасти оскорбительно, и в любом случае в этом нет подлинного сострадания: мысль о том, что положено радоваться тому, что покойный наконец-то соединился с Отцом, вызывает у меня содрогание. По крайней мере, в этом евреи, верные исконному библейскому прагматизму, обострившемуся из-за множества испытаний и хронической разочарованности, проявляют большее благоразумие. Им, так сказать, хватает вкуса не обманывать самих себя.

Словом, я от начала до конца исполнил распоряжения отца. Устроил такие похороны, какие он хотел, и принял в них участие, сыграв роль любящего сына. Конечно, мне не раз хотелось придушить священника, который нес какую-то околесицу о пути искупления, которым шел “наш возлюбленный брат” (он называл отца по имени, потому что в доме Господнем фамилия, указание на социальный статус, как и элементарная воспитанность, не в чести).

Теперь я стоял перед его могилой вместе с немногочисленными друзьями и следил, как опускается гроб моего крупногабаритного родителя. Я ожидал чего угодно, кроме как увидеть среди скорбящих бойцов нашего скромного отряда Франческу. Хотя в последнее время мне много о ней рассказывали в связи с весьма печальными событиями, я с ней давно не виделся.

– Шутки шутками, но что ты здесь делаешь? – поинтересовался я. – В церкви тебя не было.

– Здорово работать на “Моссад”: научаешься сливаться с гоями.

Очевидно, она заметила, что больше из Сачердоти никто не пришел. В свое время почти все члены семьи, подстрекаемые дядей Джанни, восприняли пересмотр отцовского приговора с возмущением. Для них он так и остался убийцей несчастной Габриеллы. Решительно отвергая предположение, что это мог быть несчастный случай или, что еще хуже, самоубийство, они осыпали проклятиями человеческое правосудие, которое вновь ошиблось. Честно говоря, я их не порицал. Поняв, как все устроено, я больше ничему не удивлялся. Свойственное каждому человеку навязчивое желание возложить на кого-то вину нашло воплощение в неоднозначной отцовской фигуре – гоя, ханаанея, того, кто своим неумением жить, громкими провалами, беспробудным пьянством превратил жизнь бедной Габриеллы в сплошное мучение. Впрочем, человеческое желание добиться возмещения убытков совершенно естественно. Настойчивость, с какой они кричали на всех углах об отцовской виновности, была столь же безрассудной и вероломной, как и упорство, с каким я отстаивал его невиновность. За подобным упрямством обычно не кроются моральные принципы, это своего рода мания, каприз, здоровый инстинкт выживания. С годами я приучил себя общаться с родственниками как можно меньше, и, хотя периодически уступал соблазну, как правило, мне удавалось их не осуждать.

Раз уж речь зашла об этом, позвольте мне посвятить еще несколько строк теме вины, которая значительно определяет поведение каждого из нас. Единственные трагедии, с которыми нельзя смириться, – те, в которых нет и не может быть ответственных. Ничто не облегчает боль утраты или гнев из-за нанесенной обиды, как обнаружение виновного: когда же его нет, боль и гнев невозможно выплеснуть, исчерпать. “Мы требуем правосудия!” – вопят родственники жертвы. Не ради отмщения, а чтобы придать смысл страданиям, которые иначе его лишены.

В общем, в тот день Франческа была среди нас. Поступив, как обычно, по-своему, она пришла поддержать меня и проститься с отцом, к которому, как не раз говорила, испытывала симпатию.

Я же, со своей стороны, успел все подробно узнать о трагедии, перевернувшей ее жизнь. Прошлым летом погиб ее младший сын Калеб, его зарезали на автобусной остановке. Он второй год служил по призыву. Леоне рассказывал, что он был не только красивым парнем, но и талантливо рисовал остроумные сатирические комиксы. Третий ребенок, мать в нем души не чаяла. В то время он жил на военной базе в пустыне Негев. Ему дали увольнительную, он собирался домой, к маме и папе.

Я долго не мог понять, что мне делать. В какой-то момент я даже решил сесть на первый самолет до Тель-Авива и принять участие в очередных похоронах. Но потом сказал себе: зачем туда ехать? В каком качестве? Как это воспримут? И тогда я сделал единственное, что умею: написал ей длинное, нежное, полное воспоминаний письмо. Раздобыл у Леоне адрес ее электронной почты, отправил. Если подумать, особенно учитывая причины, подтолкнувшие меня взяться за перо, я, вероятно, переборщил с отступлениями, слишком отвлекся от темы. Но какое это имело значение? Разумеется, Франческа по сложившейся традиции не ответила.

– Я бы с удовольствием сказала, что нарочно вернулась в Рим. Но это неправда. Я здесь проездом, чтобы помочь маме. Она в не очень хорошем состоянии. Если честно, это сущий ад. Прав был отец: чем больше у актрисы морщин, тем она тщеславнее.

Франческе была чужда предосудительная привычка, распространенная нынче среди возрастных дам ее круга, она не боролась со временем, предоставив ему действовать коварно и жестоко: медленно, тщательно, неумолимо. Кожа на висках, бывшая некогда гладким шелком, превратилась в мятую тряпочку. Из-под нелепой шерстяной шапки, которую она натянула, чтобы защититься от последних весенних заморозков, предательски выбивались прядки волос. Франческа, моя Франческа поседела. Я спросил себя, чем объясняется ее седина: безжалостным бегом времени? или тем, что ей пришлось пережить за последние годы?

– Ну что ты так на меня сморишь? Думаешь, сам выглядишь лучше?

Что ж, по крайней мере, она не утратила способности читать мои мысли и подшучивать надо мной.

Как только прозвучали насмешливые слова, веки Франчески дернулись из-за всегдашнего тика. Это длилось мгновение, но у меня пошли мурашки по коже. Я испытал физический шок, доказавший, что, слава богу, Франческа так и осталась Франческой, несмотря ни на что. Дыхание вечности, которое мы ищем на любимом лице и которое нам редко даруют, наполнило ее глаза таким живым и знакомым светом, что чувство, дремавшее где-то в отдельной и неприступной части меня, пробудилось. Вот она – девушка, которую я желал все это время, первая объяснившая мне, как мало нужно женщине – ночь любви, отказ от чувства и бегство, – чтобы изменить ход жизни. Да, это она. И неважно, что сегодня она решила предстать в обличье старухи.

Воспользовавшись необходимостью отдать распоряжения сотруднику похоронной конторы, я оторвал от нее глаза. Наверное, потому что оставшееся от прежней Франчески ранило еще сильнее, чем то, чего в ней больше не было.

Затем, успокоившись и решив поддержать беседу, я спросил ее о брате. Он уже несколько месяцев не подавал признаков жизни. Я этого не сказал, но расстроился из-за того, что он не пришел на папины похороны. Впрочем, зная Леоне, нельзя было исключить, что он просто забыл.

– Он у нас расточитель, – сказала она. – Человек с большим сердцем, безусловно, но ведущий себя расточительно. Я с ним позже увижусь. Мы договорились пообедать у мамы.

– Почему расточитель? – Я притворился, что не понял.

– Иногда мне кажется, что он всю жизнь только и занимался тем, что транжирил свое еврейское семя и папины денежки. Надеюсь, их у него еще достаточно, чтобы обеспечить себе достойную старость – со всеми его бесчисленными капризами и образом жизни как у богача из Кувейта. Хотя, учитывая, сколько он содержит детей и сколько бывших жен продолжают его доить, я в этом сомневаюсь.

– Да, он себя не щадил, – согласился я.

– Не то что наш художник слова, наш человеконенавистник, хмурый Скрудж, закрывшийся в башне из слоновой кости и закопавшийся в бумаги, вдали от мирских соблазнов.

– У тебя упрощенное представление о монашеской жизни художника. По-твоему, башня из слоновой кости не может быть местом плотских утех, не говоря уже об университетских коридорах?

– Зато никаких тебе жен, детей, которых нужно кормить… Получится – перепихнешься, а так – живешь воображаемыми драмами.

– Ну, если ты так считаешь.

– А как я должна считать?

– Учитывать случай, возможности, неблагоприятные обстоятельства. В юности я положил глаз на одну девчонку.

– И чем дело кончилось?

– Как обычно: похоже, что, в отличие от семени Леоне, мое еврейское семя было недостаточно чистым, ее не устроило.

– Какая печальная и романтическая история.

– Очень печальная, но уверяю, вовсе не романтическая.

– Ох уж эти принципиальные кузины…

– Откуда ты знаешь, что речь о кузине?

– Откуда? Я что, не могу строить предположения? Впрочем, говорят, что искусство не позволяет тому, кто решил посвятить ему жизнь, тратить время на смену подгузников и походы в ясли.

– Это ты Баху скажи!

Одним небесам известно, как мне не хватало пикировок с Франческой: ее уколы, мои безвредные контратаки. И ее тика тоже, тут ничего не изменилось. Впрочем, в очередной раз она оказалась права. Имелась совершенно конкретная причина, по которой все мои любовные истории, имевшие место с тех пор, как я завоевал в обществе достойное место, в биологическом смысле ни к чему так и не привели. Когда мне случалось жалеть себя, я тоже убаюкивал себя вечной песней о том, что проклятые книги не позволили мне (в отличие от многих более плодовитых и куда более одаренных коллег) озаботиться продолжением рода: они принуждали к дисциплине и самоотречению – качествам, которые я с большей пользой и по-другому мог бы применить в иных сферах. Но, очевидно, все было не так. Правда в том, что я чувствовал себя не на высоте. Какой-нибудь безнадежно суеверный человек убедил бы меня, что, учитывая, в какой семье я родился и кто были мои родители, в решении пресечь наш род не было ничего предосудительного. Я не только сделал подарок всему человечеству, но и не обрек еще одного несчастного человека блуждать по нашему безумному миру. Наверное, не было ничего странного в том, что я понял это только теперь, стоя перед единственной женщиной, которая могла уговорить меня нарушить священный обет бесплодия – даже в нескольких шагах от бренных останков отца.

– Я думала, вы видитесь чаще, – сказала Франческа.

– С кем?

– С Леоне.

– Это я виноват, – защитил его я. – Редко выбираюсь на люди. Работаю над книгой, которая больше обычного осложняет мне жизнь.

– Правда? И о чем она?

– А о чем пишут книги…

– Знаешь, Леоне очень гордится тем, что его двоюродный брат – писатель.

– Да ведь он ничего не читает, кроме журналов для мореходов.

– Да, но сейчас у него роман с дамой, которая проглатывает все, что ты пишешь. Очередная шикса из хорошего общества. Ботокс, накачанные мышцы – все как нравилось дяде Джанни. Позавчера за ужином устроила мне допрос с пристрастием. Просила нарисовать портрет художника в молодости.

– А ты?

– Пришлось прикусить язык. Не могла же я ей, бедняжке, рассказать правду. Она бы разочаровалась, узнав, что, когда я познакомилась с властителем ее дум, он был безграмотным прыщавым дикарем, слыхом не слыхивавшим о Джордж Элиот.

– Ты этого не забыла, да?

– Почему я должна забыть?

– Ну а ты, признайся, гордишься кузеном-писателем?

– Честно?

– Да.

– Я возлагала на него большие надежды. Скажем так, он не всегда их оправдывал.

– В том смысле, что тебе не нравится, как он пишет?

– Мне нравится Джордж Элиот.

– А кому она не нравится?

Хотя я, наверное, имел право обидеться, особенно поскольку столь расплывчатое суждение о моих книгах высказал человек, который вместе с мамой привил мне любовь к чтению и пробудил во мне нездоровое желание заняться собственным творчеством, я не обиделся. Можно было прийти к печальному выводу: раз ты не нравишься своей музе, значит, что-то пошло не так. Словом, я мог разозлиться, надуться. Но, слава богу, я дожил до возраста, когда ранимость художника – назовем ее так – уступает место другим, менее трепетным чувствам, уходит сосредоточенность на себе, а на смену ей приходит снисходительный, ласковый фатализм. В конце концов понимаешь то, что всегда знал, но с чем не хотелось мириться: невозможно нравиться всем. И в любом случае нет ничего страшного в том, чтобы не нравиться тому, кто нравится тебе, и наоборот.

– Много красивых слов, мальчик мой, и слишком мало правды.

– Черт, вот это удар.

– Это то, что я думаю.

– Значит, нас уже двое.

– Не говоря о том, как ты любишь себя жалеть.

– Точно. Мое фирменное блюдо.

Не это ли самый подходящий момент, чтобы признаться ей: книга, о которой я упомянул – бесформенный, тягомотный черновик, – представляла собой мою самую смелую попытку добраться до сути вопроса? Я спросил себя, обнаружит ли в новой книге Франческа (если я сумею ее дописать и если я ей ее покажу) то, о чем мне действительно хочется сказать: три-четыре темы, затронуть которые я имел право, – о ней, о маме, об отце, о драматических поворотах судьбы, которые привели нас сюда, на кладбище. Если ее не удовлетворили мои еврейские романы, помпезные саги, в которых я описывал мир, куда проник обманом, столь откровенное описание исконной травмы – незаживающей раны – могло заставить ее иначе взглянуть на мои писательские способности, поверить в мою добросовестность.

Но потом я решил: какая разница! Лучше пока умолчать. В конце концов, я взялся за кровавый мемуар, движимый намерением – весьма наивным для опытного писателя, каковым себя считал, – предложить его вниманию отца – то ли как трофей, то ли в качестве возмещения ущерба. Как обычно, я не рассчитал время. Или, наоборот, отец все прекрасно рассчитал и ушел прежде, чем я успел сунуть книгу ему под нос. Какая наивность! Я должен был знать: пишут не для тех, кого любят. А для кого же тогда? Эту загадку никому и никогда не разгадать.

Церемония похорон подходила к концу, немногочисленные друзья начали расходиться. Поскольку я не собирался отказываться от своего и лишаться общества Франчески прежде времени, я спросил, не хочет ли она прогуляться – по моим расчетам, до еврейской части кладбища, вернее, до усыпальницы, в которой, как сардины в банке, лежали мама, ее отец и дядя Джанни, было с полкилометра.

– Я собиралась повидать старого приятеля, а не Уго Фосколо[111]. – Она опять взялась надо мной подтрунивать, однако прибавила примирительно: – Хотя почему бы и нет? Давно я не навещала папу. Ты даже не представляешь, как мне его не хватает.

Прежде чем оказаться на нужной дорожке, мы пару раз заблудились. Сообразили, что уже близко к цели, когда густой мраморный лес из крестов и статуй сменился монументальными надгробиями со звездой Давида. И тут случилось нечто необычное. Мне вдруг стало неприятно из-за того, что у меня не покрыта голова. Не только потому, что моя бедная лысина была выставлена на апрельский холод, но и из-за древнего инстинкта, проснувшегося при виде еврейских захоронений. Застигнутый врасплох, я стянул с шеи шарф и повязал на голову, как косынку.

– Хочешь, дам свою шапку, – сказала Франческа. – На тебя невозможно смотреть. Ты похож на старую ведьму.

В последний раз я был здесь довольно давно. Меня тогда вызвала дирекция кладбища. Обычная шайка мерзавцев осквернила несколько могил, не пощадив усыпальницу Сачердоти. С тех пор как я при помощи рабочего уничтожил все оскорбительные надписи, восхвалявшие нацистскую резню, ноги моей здесь не было.

– Я уже отвыкла от этого холода, – сказала Франческа, поежившись. – И не скажешь, что сейчас апрель.

Я понял с первого взгляда, что она из тех женщин, на которых возраст действует парадоксальным образом, делая их фигуру худой и точеной. Словно угасание способности к деторождению проявляется в сдержанном и покаянном облике. Голос, напротив, почти не изменился, не приобрел с годами хрипотцу, а оставался удивительно звонким и молодым. Все это, особенно когда я на нее не смотрел, лишь усиливало сковывавшее меня смущение. Что казалось более невероятным? То, что на нескольких гектарах вокруг, в самом центре моего города, тесно лежали тысячи человеческих останков, над которыми возвышались памятники с высокопарными надписями, или то, что женщина, ставшая сексуальным наваждением всей моей жизни, первая, кто воплотил и оживил мои непристойные желания, была здесь, рядом со мной, превратившаяся в тощий и неприглядный мешок костей и скудной плоти? Рискуя показаться ностальгирующим извращенцем, признаюсь: нет ничего труднее, чем избавляться от венерического фетишизма, который подхватил в ранней юности. Всю оставшуюся жизнь будешь подавлять в себе его позывы, со временем начнешь искать его в каждой женщине, с которой ложишься в постель, станешь одержим, словно оборотень в полнолуние. Воспоминания о нашей ночи в Нью-Йорке и об эрекции, которая немного скрасила день маминых похорон, были настолько яркими, что порой, в минуты уединения, до сих пор причиняли боль.

Я должен был прийти в ужас от того, во что превратилась Франческа. Но этого не произошло. Куда менее брезгливый, чем несравненный Фредерик Моро, святой покровитель бестолковых мужчин, я бы без зазрения совести приник к ней даже сейчас, здесь, перед надгробием в честь архитектора Натана Артома, на котором гигантскими буквами было написано, что и на том свете он по-прежнему любит жизнь.

Многое в ней не изменилось – не только тик и голос, которые я по-прежнему обожал, но и граничащее с навязчивостью любопытство. Казалось, она знает обо мне больше, чем я о ней, хотя, если мыслить логически, брошенным и обиженным поклонником был я. Она спросила про дядю Джанни. О наших трениях, омрачивших последние годы жизни моего неверного благодетеля.

– Правда, что он не оставил тебе наследства?

– Видимо, ему очень хотелось разделить его между “Ликудом” и Клубом потаскух района Париоли.

– Так оставил или нет?

– С какой стати мне было ожидать, что он мне что-то оставит?

– Не говори ерунды. Он бы за тебя бросился в огонь.

Тем временем мы пришли на место. Вон он, бюст Саула Сачердоти. Вандалы его пощадили, и благодаря реставрации, на которую за год до смерти выделил деньги тот самый дядя Джанни, выглядел он очень даже неплохо. Мой взгляд сразу остановился на усищах и самодовольной улыбочке порядочного буржуа, у которого все получилось. Такие обычно многого ожидают от потомков. Среди окружающих памятников он выглядел самым бодрым.

Хотя поводов для смеха было немного, меня почему-то охватило невероятное веселье. Я подумал, что в детстве потратил кучу времени, пытаясь вообразить своих предков – словно антрополог, одержимый стремлением найти истоки цивилизации. Теперь, учитывая обстоятельства, это казалось мне иронией и даже насмешкой судьбы. Все, что я должен был знать о своем прошлом, в буквальном смысле лежало передо мной, и, сколько я ни пытался убедить себя в обратном, тут не было ничего выдающегося.

Не люблю кладбища. Теоретически они нужны, чтобы помнить о том, что лежащие на них люди когда-то жили, а теперь их больше нет. На меня же они производят обратное действие: я задумываюсь, во что превратились те, кто лежат в земле. Я с трудом отделался от этой мысли, даже когда увидел начертанное выпуклыми золотыми буквами мамино имя. Прошло почти сорок лет с тех пор, когда я в последний раз слышал ее голос. Сколько бы я ни пытался вспомнить ее черты, вспомнить звучание взвешенных и ироничных слов, окрашенных ее неповторимой интонацией, – несмотря на нечеловеческие усилия, я всегда понимал, что стою перед немыми останками, гниющими под могильной плитой.

– Вероятно, сейчас нам полагается погрузиться в молитву, – сказал я, чтобы разрядить обстановку.

– Сначала отведи меня к папе, потом строй из себя циника.

– Ты у нас соблюдающая.

– Не очень.

– А что с изучением мудрости раввинов?

– Продолжаю изучать, а ты как думаешь? И даже прекрасно ее применяю. Знаешь, что говорил раввин Менахем Мендл из Коцка?

– Я о таком даже не слышал.

– “Бог там, куда его впускают”. Так вот, в последнее время я никак не могу найти для него подходящий уголок.

Решив, что она намекает на трагедию, перевернувшую ее жизнь, я заговорил о другом. Но одно мне непременно нужно было ей сказать. Возможно, оттого что я долго носил это в себе, мне не удавалось нащупать нужные слова. Поэтому я выдал довольно загадочную фразу:

– В общем, – подмигнул я Франческе, – оказалось, затея была не очень.

И тут случилось то, чего я никак не ожидал. Франческа напряглась. Задергавшиеся от тика веки как будто хлопали сами собой. Она смотрела на меня с изумлением и так строго, что я с трудом выдерживал ее гневный взгляд.

– Наоборот, очень и даже очень.

Не знаю, как она сумела уловить мою мысль. Очевидно, не я один размышлял над этим все прошедшие годы. Ее выбор, то, что она решила уехать, бросить все – не только семью, французскую школу и благополучное буржуазное будущее, но и меня, особенно меня. Вот что я имел в виду. По детской наивности я вбил себе в голову, что она может расценивать большую часть прожитой жизни как огромную ошибку, все существование – как фальстарт. Приписав ей чувство, которое было мне самому хорошо известно, я вообразил, что она ощущает себя виноватой за то, что навязала Калебу трагическую, связанную с Израилем судьбу Поступи она правильно, не поддайся очередной взбалмошной выдумке, мы бы сейчас были невероятно счастливы.

– Не могу поверить, что ты так и не изменил своего мнения. Прошу тебя, скажи, что я неправильно тебя поняла! Что ты не имел в виду наше с тобой будущее. Ты хоть знаешь, сколько времени прошло, как мало нам осталось? Я взрослая женщина, сделавшая свой выбор. Я библиотекарь, скоро выйду на пенсию. Израильский библиотекарь. Я этим горжусь. У меня есть семья. Муж, которого я люблю, трое прекрасных детей. Одного больше нет, это правда. Одному Богу известно, как я себя проклинаю за то, что не сумела его защитить. А ты мне заявляешь: затея не очень. Что все это было ошибкой. Ты хоть слышишь себя? Кем ты себя возомнил? Нет, я не верю. Это как письмо, которое ты имел наглость мне написать: полное красноречия, показного сочувствия, махрового эгоизма, но такое холодное, такое снисходительное, без капли жалости и человечности. На это обрекло тебя одиночество? Для тебя и правда ничего не изменилось? Господи, нам было по шестнадцать лет. Те, кто лежат здесь, были не только живы и здоровы, они были моложе, чем мы сейчас. Я потрясена, серьезно. Что ты от меня хочешь? Хочешь, чтобы мы переспали? У тебя? Или лучше отель на час? Может, после этого, после романтического ужина, романтической ночи, прогулки по центру, пары бокалов, обсудим наше будущее? Я брошу мужа, оставлю детей, порву с братом, сдам маму в дом для престарелых артистов, и тогда мечта нашего героя о счастье наконец-то сбудется. Как ты до такого дошел? Как можно было застрять на последних страницах “Воспитания чувств”? Спорим, у тебя никого нет, эмоционально ты не продвинулся дальше грудного ребенка. А каким ты был раньше… Самым заботливым, деликатным и очаровательным юношей на свете. Застенчивым, нежным, до всего любопытным, всем увлекающимся. Ни капли цинизма, никакого нытья. Только ты и Нью-Йорк. Ты и гитара. Ты и музыка. Я была буквально околдована. Думала, насколько тебе повезло жить в семье, которая в отличие от моей огородила тебя от лицемерия. Знаю, я ошибалась, теперь-то я это понимаю, а потом произошло то, что произошло, то, что не должно было произойти, по крайней мере не с мальчишкой. Клянусь, я даже не смею вообразить, через какой ад ты прошел. Но что случилось потом? Я помню, как впервые вернулась из Тель-Авива. Ты стал другим человеком. Снобом, привередой, выпендрежником. Наглым и самовлюбленным… Сачердоти худшего разлива. Что произошло? Тебе промыл мозги дядя Джанни? Вот пройдоха! И вот теперь, спустя сорок лет, на похоронах собственного отца, тебе настолько сносит крышу, что ты заявляешь: “Затея была не очень”. Да что ты себе позволяешь?

Пока она меня распекала, я думал об одном: лишь бы не заплакать! В моем возрасте мужчины не плачут, по крайней мере когда они не одни. Я бы подписался под каждым ее словом, но меня смущал ее гнев – казалось, он подспудно копился долгое время. Я даже подумал, а что, если подобный всплеск чувств, совершенно неуместный в подобных декорациях и при подобных обстоятельствах, рожден отчаяньем, связанным со мной лишь частично. Что, если на этот раз я расплачиваюсь за вину, которая больше меня. – Ты кончила? – спросил я.

– Да, – ответила она самым нежным и самым печальным на свете голосом. – Извини, я не хотела. Не знаю, что на меня нашло.

– Ладно, ничего страшного. На самом деле ты права. Прости меня.

– Нет, дорогой, это ты меня прости.

– А ведь я мечтал о том, что ты предложишь мне переспать.

– Полагаю, ты это иначе себе представлял.

– Да, иначе. Можно по крайней мере отвезти тебя домой?

– Не стоит, возьму такси. Я недавно скачала удобное приложение. Прекрасно работает. Помнишь, как трудно было раньше найти такси в этом городе?

Ну да, в этом городе.

Серые кладбищенские бастионы и охраняемое ими молчание остались у нас за спиной. И теперь он, мой город, подарив нам короткую передышку, вновь загрохотал, задрожал, зажил – сигналы машин, сирены, треск скутеров, благословенный и никого не уважающий хаос. Я почувствовал, что, по крайней мере, здесь, среди этого шума, со мной ничего не случится. Что лучшее и худшее позади, что они слились воедино в трепетном порыве и, если честно, не оставили и следа.

Примечания

1

Сам сказал (лат.). (Здесь и далее – прим, перев.)

2

От итал. pineta – сосновая роща.

3

3 февраля 1959 года в авиакатастрофе погибли рок-музыканты Бадди Холли, Ричи Валенс и Биг Боппер. Певец Дон Маклин назвал это трагическое событие “Днем, когда умерла музыка” и написал о нем песню American Pie.

4

В Италии ученики младших классов приходят в школу в обычной одежде, а сверху надевают тонкий халат.

5

Цитата из автобиографической книги Р. Киплинга “Немного о себе” (1935).

6

Ипполито Ньево (1831–1861) – известный писатель, гарибальдиец.

“Невеста Бубе” (i960) – знаменитый роман К. Кассолы, в центре которого история Бубе и его верной невесты Мары.

7

Эрвин Роммель (1891–1944) – генерал-фельдмаршал, командовавший германскими группами армий в ходе Второй мировой войны; подозревался в заговоре против Гитлера.

8

Букве “Б” в итальянском языке не соответствует никакой звук.

9

Нежданно-негаданно (англ.).

10

“Тигры, Момпрачема" (“Жемчужина Лабуана”, 1883–1884) – приключенческий роман Эмилио Сальгари, герои которого – малайские пираты.

11

Ссылка на аниме-сериал “Длинноногий папочка” (1990) режиссера Кадзуёси Ёкоты.

12

Штетл — небольшое поселение с преобладающим еврейским населением в Восточной Европе в исторический период до Холокоста.

13

Доктором в Италии называют всякого выпускника университета.

14

Сабра — еврейка, родившаяся в Израиле.

15

Бар-мицва, бат-мицва — в иудаизме подросток, достигший возраста 13 лет и одного дня (мальчик), 12 лет и одного дня (девочка); также церемония вступления подростка в религиозное и правовое совершеннолетие.

16

Лоден — пальто из плотной шерстяной ткани.

17

Шуткой (фр.).

18

Здесь: по-свойски (фр.).

19

Пиццарелле с медом — типичное блюдо, которое римские евреи едят на Седер Песах.

20

Клуб гребцов — римский спортивный клуб, существующий с 1919 г., созданный по образцу английских клубов; среди его членов – коронованные особы, политики, деятели искусства.

21

Здесь: с акустической гитарой (англ.).

22

Песня за песней (англ.).

23

Нъеврим — иудей на языке римских евреев.

24

“Железная дорога” — карточная игра.

25

Привет, красавчик, да чтоб тебя! (итал.)

26

Ты растолстел (англ.).

27

Не валяй дурака, красавчик (англ., итал.).

28

В итальянских квартирах в ванных комнатах, как правило, есть окно.

29

Ты уверен? Ты точно уверен… Квартира такая маленькая… Я не сообразил, что… (англ.)

30

Здесь: новое слово (англ.).

31

Коллекция Фрика (англ. Frick Collection) – музей западноевропейской живописи, расположенный на Пятой авеню в Нью-Йорке.

32

Венских булочек (фр.).

33

Блинчики (англ.).

34

Проклятие памяти (лат.) – вид посмертного наказания, применявшегося в Древнем Риме и в других государствах к некоторым категориям преступников: любые материальные свидетельства о существовании человека подлежали уничтожению, чтобы не осталось памяти об умершем.

35

Ссылка на фильм Б. Бертолуччи “Маленький Будда” (1993).

36

Жизнерадостности (фр.).

37

Место встречи (англ.).

38

Хавер — прислуга на языке римских евреев.

39

Обслуживание номеров (англ\

40

Здесь: своей среды (фр.).

41

Чего-нибудь выпить (англ.).

42

Немедленно! (англ.)

43

Они любят друг друга (англ.).

44

Убранство стола (фр.).

45

Он выигрывает гейм, сет, матч (англ.).

46

Семьянин… нардам (англ.).

47

1 Бекор — в переводе с иврита “первенец”.

48

Здесь: наряд (фр.).

49

Огни рекламы (англ.).

50

Сдержанного высказывания (англ.).

51

Огромные (англ.).

52

Да как ты смеешь? (фр.)

53

Ссылка на фильм “Бурная ночь” режиссера М. Болоньини по сценарию П.П. Пазолини (1959).

54

Все сходится (фр.).

55

От итал. letizia – радость.

56

Хиазм — стилистическая фигура, в которой части двух параллельных членов располагаются в обратной последовательности.

57

Лимузине (англ.).

58

Любовные интрижки (англ.).

59

Девочка по вызову (фр.).

60

Женщина-модель, представленная на развороте журнала Playboy (англ.).

61

Партия действия — итальянская либерально-социалистическая политическая партия (1942–1947).

62

Само собой разумеется (фр.).

63

Я тронут! (фр.)

64

Подростковой комедии (англ.).

65

Тупика (фр.).

66

Бога из машины (лат.).

67

В переводе с итальянского – церковь Святой Марии Моления и Смерти.

68

Псевдониму (фр.).

69

Неодетой (фр.).

70

Уютная (англ.).

71

Из благотворительности (лат.).

72

Стратегия выхода (англ.).

73

Тетрадь жалоб (фр.) – в старой Франции свод жалоб и челобитных, с 1560 г. подававшийся депутатам при отправлении тех в Генеральные штаты, высшее совещательное учреждение сословного представительства страны.

74

Ссылка на софизм “отравленный колодец” – умозаключение, основывающееся на упреждающей отрицательной оценке оппонента в процессе дискуссии с целью его дискредитировать.

75

Здесь: быту (фр.).

76

Трюками (фр.).

77

“Итальянский форум” — спортивный комплекс в Риме, возведенный в 1928–1938 г. у подножия холма Монте-Марио.

78

Школа салезианцев — учебное заведение, находящееся в ведении католической Салезианской конгрегации святого Иоанна (Джованни) Боско (1815–1888) и использующее его методы.

79

Убежища для грешников (лат.).

80

Диатриба — жанр античной литературы, публичная речь на философские и моральные темы назидательного характера.

81

Происхождения (англ.).

82

С 1968 г. в Италии существует традиция захвата школ и университетов учащимися, которые таким образом отстаивают свои права.

83

При всем народе (лат.).

84

Пашмина — шаль из кашемира и шелка.

85

Ссылка на роман А. Фогаццаро “Отживший мирок” (1895).

86

Молодого актера (итал.).

87

Сдвиг (фр.).

88

25 апреля в честь событий 1945 г. в Италии отмечается День освобождения от фашистов и немецкой оккупации.

89

Лицом клицу (фр.).

90

Великом море (лат.).

91

Вышедшей из моды (фр.).

92

Деревенская девушка (англ.).

93

Шатания (фр.).

94

Деньги не пахнут (лат.).

95

Курительную комнату (фр.).

96

Между делом (фр.).

97

Ни с того ни с сего (фр).

98

Имеется в виду роман немецкого писателя Фреда Ульмана (1901–1985).

99

Картины жизни (фр.).

100

Герой романа “Обрученные” (1827) итальянского классика Алессандро Мандзони.

101

Возлюбленные Флобера и Стендаля соответственно.

102

Фамилия Cannelunga может восприниматься как намек на курение гашиша или на выдающиеся размеры полового органа.

103

Помимо его воли (фр.).

104

Черная знать – римские аристократические семьи, которые встали на сторону папства при папе Пие IX после того, как армия Итальянского королевства во главе с Савойской семьей вступила в Рим (20 сентября 1870 г.), лишила папу римского светской власти, упразднила Папскую область и заняла Папский дворец.

105

От итал. professore.

106

В последний момент (лат.).

107

Дары огорода (фр.).

108

Истина в вине (лат.).

109

Поездка по Европе для завершения образования (фр.).

110

Подходящей внешностью (фр.).

111

Ссылка на поэму Уго Фосколо “Гробницы” (1807).

Content

Алессандро Пиперно
Кто виноват

Умереть – как глотнуть кофе

Мамины тайны

Раз ты не тот, кем себя считал

Завтрак в Америке

Никогда не знаешь

Призраки

Право на возмещение убытков

Примечания