Мари Варей

Разочарованные

Всем моим подругам с признательностью за то, что они со мной долгие годы, за их поддержку, но прежде всего Диане, озарившей мое детство своей невероятной фантазией, буйным воображением и беспощадным юмором, и Полине, которая звонит мне каждый вторник, присылает по электронной почте прекраснейшие поздравления с днем рождения и на которую всегда и во всем можно положиться.

«Тот, кто перестал быть тебе другом».

Аристотель

«Ты осознаешь, насколько силен, только когда тебе не остается ничего другого, как быть сильным».

Боб Марли

© Charleston, une marque des Éditions Leduc, 2022 Published by arrangement with Lester Literary Agency & Associates Désenchantées by Marie Vareille

© Фридман В., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Эвербук», Издательство «Дом историй», 2024

Сара

Перед глазами умирающего проносится вся его жизнь. Тем, кто это утверждает, умирать явно не доводилось. Перед моими глазами проносятся лишь тусклые огни неоновых ламп и пробковые панели фальшпотолка, а еще мельтешат облаченные в халаты фигуры, которые торопливо толкают к лифту каталку со мной и что-то кричат – не могу разобрать слова. И никаких воспоминаний. Когда будущего больше нет, ни к чему перебирать прошлое. Но поверь, мне хотелось бы в него окунуться, чтобы хоть недолго побыть с тобой. Хотелось бы увидеть на экране кадры из своего детства – пусть даже в сепии, с рывками и потрескиванием старой пленки, словно кино обо мне сняли в 1930 году. И назывался бы этот фильм «Воспоминания Сары. История одного обмана». Несите попкорн, гасите свет.

Но нет. Ничего. В голове пусто. Ужас. Не всплывает ни одной картинки. Имеет значение лишь то, что происходит здесь и сейчас. Впервые в жизни осознаю это столь явно. С удивлением наблюдаю, как время утекает сквозь мои пальцы: каждая секунда – песчинка, капля соленой воды. Драгоценная неуловимая частичка океана. Мне осталось лишь несколько минут. И ты никогда не узнаешь правды. Моей правды.

Завозят в лифт.

Я попаду в хронику происшествий. Значит, такова судьба. Обо мне станут говорить за обедом, между сыром и десертом. «А помнишь Сару?» Мое имя заставит знакомых морщиться, будет наводить их на плохие воспоминания. Малоприятное доказательство того, что несчастья случаются не только с другими, но и с нами самими.

Вывозят из лифта. Меня вырвало на кого-то в розовом больничном халате.

Никогда до этого мгновения я не испытывала страха, настоящего страха.

One. Two. Three. Мое тело перекинуто на операционный стол. Как мешок с грязным бельем. Точь-в-точь труп.

Никогда до этого мгновения я не испытывала боли, настоящей боли. Убейте меня. Давайте с этим покончим. Лучше умереть, чем так мучиться.

Голоса становятся какими-то невнятными, далекими. По спине пробегает холодок, будто от прикосновения ледяного металла. Слышу крики чаек, шум волн. На моей коже капли влаги и соль. Последняя песчинка проскальзывает между пальцев. Последняя мысль о тебе. The end.

Жаль, что я умираю в окружении неродной речи!

Сторона «А»: Разочарованные

Рабочие заметки

Дело Сары Леруа, 1992 год

Определенная доля ответственности за случившееся с Сарой Леруа лежит на каждой из нас. Я тоже имела отношение к той истории, хотя свою роль в ней поняла и приняла лишь двадцать лет спустя. Не стану называть свое имя – суть не в нем, да и не хочу, чтобы подумали, будто я раскрываю правду с целью обелить себя, подать в выгодном свете, взвалив всю тяжесть вины на других. Просто я считаю, что правда должна быть где-то записана. Ради нас, ради Сары, а может, ради вас. И чтобы мы наконец научились жить с тем непростительным поступком, который когда-то совершили.

Вероятно, все подумают, что тогда у нас отсутствовали всякие моральные принципы. Нет, они у нас были, но только не те, которые запрещали бы нам лгать полиции, нашим родственникам, да и самим себе. А те, что изобретают пятнадцатилетние подростки, еще не смирившиеся с тотальной несправедливостью этого жестокого мира. Описывая вам сегодня события двадцатилетней давности, я буду основываться именно на этих принципах.

Фотография, приложенная к этим заметкам, сделана за несколько дней до исчезновения Сары Леруа. На снимке слева направо: Анжелика, в которой, господь не даст соврать, ангельского не было ничего, Моргана – сегодня ее охарактеризовали бы как «подающую большие надежды», Жасмин – в газетах и полицейских отчетах ее снисходительно называли дочерью домработницы, и Сара Леруа. Ее вам представлять не нужно, если только последние двадцать лет вы не провели в спячке в каком-нибудь иглу посреди Гренландии.

Понимаю, вам хочется знать, кто я, но это не имеет никакого значения, потому что есть только мы – единое целое, мы – Разочарованные. Как во французской грамматике, да и в жизни тоже, род мужской главенствует над женским, так в нашей истории «мы» всегда было важнее, чем «я», поэтому позволю себе писать от имени всех нас.

Трудно представить, что кто-то мог бы досконально помнить все события того лета, когда исчезла Сара Леруа. Но на прошлой неделе я отыскала на чердаке стопку тетрадей марки Clairefontaine на пружине, тех самых, в которых почти каждый день с пятого класса и до конца учебы я вела дневник. И перечитала все, что имело отношение к периоду, о котором сейчас веду речь.

Но начнем по порядку.

После ареста Анжелики в газетах писали, что впервые она пересеклась с Сарой Леруа в лицее Виктора Гюго, когда та перешла в ее класс – восьмой «Б», – и что между девочками тут же зародился конфликт, поскольку они оказались полной противоположностью друг другу. На самом деле они познакомились в возрасте семи-восьми лет на кладбище. Вряд ли они бы сблизились, произойди их первая встреча при других обстоятельствах. Они действительно были очень разными. Семья Сары считалась состоятельной, а родители Анжелики не вылезали из долгов. Однако кладбища – нейтральные территории, где царит дух сопереживания, поэтому никакие условности не помешали девочкам познакомиться. В отличие от Анжелики, у Сары был повод в тот день находиться на кладбище городка Бувиль-сюр-Мер: хоронили ее мать. Анжелика же там оказалась, потому что, цитирую, «она обожала кладбища». Честно говоря, меня бы насторожило такое пристрастие, но Сару оно не смутило.

Сара пребывала в той стадии переживания горя, которую называют отрицанием. Каждое утро она вскакивала, будто от ночного кошмара, и не могла понять, почему просыпается не от теплых прикосновений маминых рук, а от пронзительного звонка будильника. Когда настало время отпевания, с Сарой случилась истерика, и ее отцу, Бернару Леруа, пришлось буквально тащить дочь на службу. Там она рыдала так громко, что заглушала священника. В конце концов бабушка Сары сочла, что будет лучше внучку все же отпустить из церкви, и девочка бросилась оттуда бежать. Ноги привели ее на кладбище. Для тех, кто никогда не бывал в Бувиле, скажу, что это кладбище все еще существует. Оно расположено на вершине меловой скалы, нависающей над Ла-Маншем, недалеко от мыса Гри-Не. В хорошую погоду оттуда даже видно Англию.

Анжелика в огромном желтом дождевике сидела, поджав ноги, на надгробной плите рядом с поросшим мхом склепом. Первое, что почувствовала Сара по отношению к Анжелике, – лютая зависть, поразившая ее, словно удар под дых: ведь наверняка, когда Анжелика собиралась выходить из дома, мама окликнула ее и напомнила надеть дождевик. У некоторых по-прежнему есть любящие матери, которые заботятся о том, чтобы их дети не заработали себе воспаление легких. Но не у Сары. Жизнь так несправедлива. Впрочем, в скором времени она поняла, что родители Анжелики не из тех, кто беспокоится о таких пустяках, как воспаление легких. Но в тот момент дождевик с чужого плеча она расценила как знак огромной любви, которой сама только что лишилась, и вновь залилась слезами. В ярости она бросила камешек в сторону незнакомки, не осознающей своего счастья. Анжелика обернулась, оглядела с головы до ног рыдающую Сару, потом поднялась и крепко ее обняла. Анжелика пахла морем и горячим шоколадом. Сара почувствовала, как ей становится легче. Она долго оставалась в объятиях этой маленькой, совершенно незнакомой девочки, которая оказалась первой, кто смог хоть немного ее утешить.

Анжелика бросила взгляд на черный наряд собеседницы:

– Кто у тебя умер?

– Мама, – еле слышно ответила Сара.

– Ох, сочувствую.

Спустя какое-то время Сара, всхлипывая, спросила:

– Знаешь, кто первой из женщин пересек вплавь Ла-Манш?

Анжелика помотала головой, не понимая, при чем тут это.

– Гертруда Каролина Эдерле в 1926 году. Американка. Стартовала с мыса Гри-Не и спустя четырнадцать часов и тридцать одну минуту финишировала в Дувре, улучшив тогдашний мужской мировой рекорд на час пятьдесят восемь минут. Это мама мне рассказала. Она знала столько всего интересного!

Эти сведения не особенно впечатлили Анжелику, но она кивнула, удивившись такому бесполезному и странному, учитывая обстоятельства, проявлению эрудиции. Потом она взяла Сару за руку и серьезно посмотрела ей в глаза:

– Сожалею, жизнь действительно беспощадна, особенно к девочкам. Единственное, что помогает, – это солидарность. Так мне сказала Фанни.

– А кто такая Фанни?

– Моя старшая сестра.

Сара не имела понятия, что означает слово «солидарность», но оно звучало, будто сыгранные в ряд ноты, часть гаммы, вселяющая надежду, которой ей очень не хватало в это непростое время, и она спросила Анжелику:

– Не могла бы ты сходить со мной на похороны?

– Конечно! – воскликнула Анжелика, будто ей предложили пойти съесть мороженого.

Она пришла в восторг от возможности увидеть настоящего мертвеца. Девочки вместе приблизились к свежевырытой могиле. Они молча ждали. Время от времени Анжелика вытирала Саре слезы использованным бумажным платком, который отыскала в кармане своего дождевика. Вот зазвонили колокола – и на кладбище, словно стая мрачных воронов, появилась скорбная семейная процессия с гробом во главе.

– Это все слишком грустно, – прошептала Анжелика, – держи-ка мой плеер, я стащила его у сестры.

Не дожидаясь ответа, она водрузила наушники на голову своей новой подруге и включила громкость на максимум.

Вот так все и началось: Анжелика в желтом, как солнце, дождевике, доходящем ей чуть ли не до пят, держит за руку убитую горем Сару, и фоном звучит песня Аксель Ред «Чувственность»[1].

Нынешнее время. Фанни

Фанни в сотый раз перечитывала на экране телефона последнее сообщение.

Номер неизвестен. 9:43.

Вчера умерла мама.

Похороны во вторник в 10 ч.

Фанни уже много лет не разговаривала с сестрой, но знала, что это СМС могла отправить только она, Анжелика. Фанни медленно подняла взгляд: за стеклянной стеной ее кабинета – утренняя рабочая суета. Умерла мама. Когда же она ее видела в последний раз? На дне рождения Оскара, на его трехлетии, значит, больше девяти месяцев назад. Мари-Клер предложила следующим летом взять внука к себе на неделю. Фанни еле сдержалась, чтобы не расхохотаться, а когда поняла, что мать говорит серьезно, тактично отказалась – под каким предлогом, уже и не помнила. Но они поссорились и с тех пор не звонили друг другу. У Фанни дрожали руки. Умерла мама. Что же теперь делать? Может, с кем-нибудь поговорить? Нет. Работу не смешивают с личной жизнью. Да и подруг среди коллег у нее не было. Особенно с тех пор, как она стала заместителем главного редактора журнала и метила на пост руководителя его онлайн-версии.

Фанни захотелось кофе. Она положила свой телефон на идеально прибранный стол так осторожно, словно это какая-нибудь перегревшаяся штуковина, которая может взорваться, и пересекла опенспейс со странным ощущением, будто она двигалась в замедленном темпе внутри аквариума под клацанье компьютерных клавиатур.

– Наверняка эта ведьма заполучит онлайн-журнал и выкинет половину сотрудников.

Эта фраза ее ошеломила. Как обухом по голове! Обычный разговор у кофемашины, вот только предметом обсуждения, судя по всему, была она. У нее умерла мать, а коллеги, оказывается, называют ее ведьмой. Спасибо, вам тоже хорошего дня!

Заметив Фанни, Жанна и Натали, разумеется, прервали разговор. Фанни невозмутимо нажала кнопку «эспрессо без сахара» и стала ждать, пока наполнится стаканчик. Ощущение панической растерянности смешалось с тонким и довольно приятным ароматом кофе, распространившимся по офису. Не сказав им ни слова, Фанни вернулась в свой кабинет и заперла дверь – реагировать на подобное у нее не было времени. И потом у нее ведь умерла мама, а это было поважнее, чем то, что парочка завистливых коллег окрестила ее ведьмой.

Но все же спустя несколько минут Фанни отправилась в туалет и стала разглядывать себя в зеркале. Нет, не поправилась. Вот уже многие годы она тщательно следила за тем, чтобы ее вес оставался неизменным. Впрочем, бывают ли ведьмы толстыми? Вряд ли, зато все ведьмы страшные. Она внимательно изучала свое отражение: осанка прямая, светло-карие глаза выгодно подчеркнуты неброским аккуратным макияжем, кожа гладкая, платье фиалкового цвета прекрасно сидит на фигуре. Ничего даже отдаленно не напоминало ведьму. Слава богу, обидное прозвище ей дали не за внешний вид. Оно наверняка касалось ее личных качеств. Фанни недоуменно пожала плечами. Она, конечно, не отличалась ни особой мягкостью, ни доброжелательностью в обращении, но это лишь из-за нехватки времени. Амбициозная, требовательная, профессиональная – это да, но считать ее ведьмой!

Фанни вернулась в кабинет и только принялась за работу, как зазвонил телефон, к которому она боялась притрагиваться после того СМС. Взяла трубку: вызывают в школу Лилу, ее падчерицы. Фанни попыталась выяснить, что произошло и можно ли перенести встречу на следующую неделю, но завуч сослалась на срочность дела.

– Тогда дайте мне немного времени, чтобы перекроить планы на день, – вздохнув, произнесла Фанни.

Она залпом допила кофе и дала указания помощнице (как там ее? Одри? Амбра? Ей никак не удавалось запомнить имя) внести необходимые изменения в рабочий график. Через четверть часа Фанни шла к метро. Умерла мама. Про это она подумает позже. Ответит вечером. Сначала поговорит с Эстебаном. Он всегда давал дельные советы. А сейчас надо об этом на время забыть и разобраться с делами сегодняшнего, судя по всему, весьма паршивого дня. Она закрыла глаза, глубоко вздохнула и мысленно погладила по голове Оскара. Когда накатывала тревога, начинало колотиться сердце, ей достаточно было вообразить, как она обнимает своего сынишку, пахнущего детским мылом, представить прикосновение его теплой нежной щечки – и тут же становилось легче. Теперь главное – не думать об Анжелике. Сейчас нервничать нельзя.

Рабочие заметки

Дело Сары Леруа, 1992–1995 годы

Что сказать об Анжелике? Недолго ее поведение соответствовало имени. В детстве за невинное личико, пухлые щечки, светлые волосы и огромные ясные голубые глаза ее часто называли Златовлаской. С четырех лет каждую зиму на нее надевали крылья из папье-маше и усаживали в рождественский живой вертеп перед церковью, где она изображала архангела Гавриила. Из-за всего этого в жизни Анжелики случился своего рода религиозный период, когда она развешивала у себя над кроватью портреты святой Терезы Авильской. Уверенная в своей избранности, девочка воодушевленно морила себя голодом во время Великого поста, ежедневно совершала по четыре добрых дела и по три раза читала «Славься, Мария», а все карманные деньги неизменно опускала в ящичек для пожертвований. Однажды на катехизисе она призналась, что хочет стать священником. Ее, разумеется, осмеяли и дали понять, что нужно иметь пенис, чтобы тебе позволили служить мессу. Расстроенная, она погрузилась в депрессию, и ее религиозные страсти на этом закончились. Утешить Анжелику удалось ее старшей сестре Фанни. Она помогла повесить постеры с группами Backstreet Boys и 2Be3 взамен портретов святых, которые потом девочки попытались, правда, безуспешно, сжечь в кухонной мойке. С тех пор у Анжелики не было «ни бога, ни господина»[2], она стала делать все что хочется и когда хочется, не считаясь ни с какими общепринятыми нормами. Она то и дело врала, воровала в кондитерской конфеты, которые тайком ела на кладбище – своем излюбленном месте. А потом произошло событие, известное всем, кто ходил в лицей Виктора Гюго в 1990-х, как «инцидент в лодочном сарае», и бунтарские замашки Анжелики пошли на убыль. Но я отвлеклась, вернемся к Саре Леруа.

Июль и август 1992 года прошли так, будто мир восьмилетней Сары, только что потерявшей маму, не полетел в тартарары и будто череда дней по-прежнему имела какое-то значение. «Аладдина», вышедшего на экраны зимой, все еще показывали в маленьком кинотеатре Бувиля. Чтобы отвлечь Сару от мрачных мыслей, Анжелика водила ее на этот мультфильм семнадцать раз. Естественно, не платя за билеты. Она научила ее пробираться в зал, когда оттуда выходили зрители с предыдущего сеанса. После каждого просмотра девочки, распевая песни из «Аладдина», носились по кладбищу, а надгробные плиты заменяли им ковры-самолеты. Они знали наизусть все сцены из мультфильма и разыгрывали их на песчаном берегу, который в детских фантазиях превращался в золотую пустыню из «Тысячи и одной ночи».

Теперь Сара почти не расставалась с новой подругой, внезапно появившейся в ее жизни. К тому же многие одноклассницы разъехались на каникулы, а отец Сары, Бернар Леруа, целыми днями просиживал в своем кабинете. Он работал в мэрии Бувиля. «Вносил свой вклад в развитие города» (тут я ерничаю, как вы можете догадаться по кавычкам). Вскоре к ним на ужин стала частенько приходить Ванесса, бухгалтерша из мэрии. Она единственная, кого Сара хоть как-то помнила, – ни имен, ни лиц других женщин, которые были у отца, пока он вновь не женился, в ее памяти не отложилось.

Отец Сары владел морским клубом в Бувиле и единственной в городе гостиницей (она работает до сих пор, находится сразу за пирсом, так что мимо нее не пройдете), тремя ресторанами в Вимрё, одним в Оденгане, двумя в Одресселе и четырьмя-пятью коттеджами для туристов на Опаловом берегу. Все это он унаследовал от своего тестя, который создал с нуля мини-империю рыбных фастфуд-ресторанов и вкалывал не покладая рук. Вот так Бернар Леруа и разбогател, без малейших усилий, лишь правильно выбрав себе жену. Главным его талантом было окружать себя нужными людьми, тщательно подбирать управляющих, а потом использовать их на полную катушку. Но мошенником он все же не был – для этого требовался кураж, которого ему недоставало. Он просто ловил волну и малодушно плыл по течению. Поэтому неудивительно, что в конце концов занялся политикой. Я так подробно рассказываю о нашем дорогом мэре, потому что он тоже сыграл роль в этой истории. Думаю, теперь вам понятнее, почему мне важно оставаться инкогнито.

Поначалу Анжелика принимала дружбу Сары как само собой разумеющееся. Надо заметить, что в ту пору Анжелика притягивала людей, как магнит. И это ужасно раздражало. Поразительно, какое умиление она у всех вызывала. Никто не мог устоять перед ее улыбкой, во всяком случае, так было до истории в лодочном сарае. Поскольку я решила писать здесь только правду, то должна признаться, что долгое время завидовала обаянию Анжелики. Хотелось бы мне сказать, что она вызывала восхищение своим характером, умом или чувством юмора, но нет. Просто она выглядела такой, какой должна быть, по всеобщему мнению, девочка ее возраста: миленькая и довольно воспитанная – но это только с виду, на самом деле она врала как дышала. На Анжелику стали обращать внимание очень рано. Местные торговцы ее нахваливали и всегда баловали чем-нибудь вкусненьким: в кондитерской угощали пирожным, в мясной лавке – ломтиком колбасы, у зеленщика – абрикосом, а от сыровара она то и дело слышала: «Какая ты красотка! Хочешь кусочек свежего камамбера?» Так что стоило ей пойти за покупками – наедалась на целый день. Каждый ей делал комплименты: какие у тебя голубые глаза, белокурые волосы, тонкие черты лица, а какая улыбка! «Настоящая Лолита». И Анжелика улыбалась, довольная таким прозвищем, – она не понимала, что впору было оскорбиться, ведь ее сравнивали с набоковской героиней, которую неволил к сожительству и насиловал отчим-педофил.

Дружба Анжелики и Сары была самой обычной. Они встречались утром на улице и вместе шли в школу, ездили на велосипедах на пляж, качались на холодных и беспокойных волнах Ла-Манша, распластавшись звездочкой, а потом отправлялись домой к Анжелике пить горячий шоколад, который готовила ее старшая сестра. Зимой они тайком от взрослых примеряли платья и туфли Сариной мамы, хранящиеся на чердаке. Анжелика упрашивала Сару открыть коробки с вещами, и та в конце концов уступала. Она всегда соглашалась с Анжеликой, охотно становилась ведьмой, феей или прекрасным принцем, позволяя подруге играть попавшую в беду принцессу – роль, предопределенную ее ослепительной красотой.

Едва разбежавшись по домам, девочки тут же созванивались, чтобы обсудить школьные задачки, мультфильмы, список пожеланий для Санты, наклейки, которых не хватало для коллекции в альбоме «Король Лев» фирмы Panini (альбом принадлежал Саре, но считалось, что он их общий). Они участвовали в каждом конкурсе «Клуба Доротеи»[3], голосуя за любимые сериалы по телефону или минителю[4] (из дома Сары, так как Анжелика однажды схлопотала затрещину за то, что позвонила по платному номеру с повышенным тарифом). До шестого класса пределом их мечтаний было услышать в телефонной трубке голос белокурой ведущей, узнать о своей победе и получить что-нибудь из призов, которые всегда были чудесными, или хотя бы фотографию с автографом. Однажды Сара выиграла красно-синий плеер. А вот звонок от Доротеи она пропустила, и это на долгое время стало самым драматичным событием в жизни девочки. Свой трофей она отдала Анжелике, чтобы та прекратила брать без спроса плеер сестры. Была у Анжелики такая неприятная склонность – она вечно таскала у Фанни вещи. Эта деталь важна для дальнейшего рассказа.

У Сары и Анжелики были общие радости и заботы, которые занимали все их время, пусть и казались взрослым сущими пустяками. Каждый год, возвращаясь в школу после летних каникул, они писали на первой странице дневника прочитанные на какой-то старой открытке слова Монтеня, которыми он объяснял свою дружбу с Этьеном де Ла Боэси: «Потому что это был он, потому что это был я». И действительно, дружба девочек была такой же простой и безусловной.

Родители Анжелики (тогда отец еще жил с ними), занятые своим рестораном, ограничивались ворчанием, получив очередной счет за телефон, да и отца Сары, увлеченного своей карьерой, мало заботило, где пропадала его дочь.

С пятого класса девочкам пришлось ездить на автобусе в Сен-Мартен, где находился лицей Виктора Гюго. Можно было и на велосипеде, но путь неблизкий, да и зимой это не очень-то удобно. Первой в школьный автобус заходила Сара, всегда занимала место подруге и обязательно в самом начале салона, а то мало ли что, ведь Анжелику подташнивало во время езды. Водитель был тронут заботой Сары и стал просить других детей пересаживаться назад, если они пытались расположиться на этих креслах. В результате все усвоили, что первый ряд слева – это места Анжелики и Сары. Так продолжалось до конца седьмого класса. После они уже никогда не садились рядом.

Нынешнее время. Фанни

В тот момент, когда Фанни вошла в кабинет завуча школы Лилу, в ее сумочке завибрировал телефон. Она спешно его достала и взглянула на экран. Звонила Катрин, глава издательского холдинга, она же Королева-Солнце[5]. Раздосадованная тем, что нельзя ответить, Фанни холодно поздоровалась с завучем и, водрузив брендовую сумку себе на колени, села рядом с Лилу, которая никак не отреагировала на появление мачехи. Насупившись и сунув руки в карманы толстовки, она разглядывала свои «конверсы».

Фанни еле сдержалась, чтобы не закатить глаза. Она подумала о совещании, которое перенесла ради этой встречи, о пропущенном визите к косметологу, назначенном еще месяц назад на время ее обеденного перерыва, о статье, которую нужно сдать сегодня до вечера, о телефонном интервью с американским актером, что был в Париже проездом, – ей с таким трудом удалось договориться, а теперь пришлось перепоручить интервью коллеге. Этот вызов в школу совершенно перевернул ее день. И все опять из-за Лилу. Положив ногу на ногу, Фанни нетерпеливо покачивала под столом туфлей карамельного цвета на высоком каблуке.

– Добрый день, я Ева Пошоль, новый завуч по воспитательной работе.

Фанни пожала протянутую ей руку и принялась набирать сообщение с извинениями своей начальнице. Почему она позвонила на мобильный? Ведь обычно предпочитала общаться по мейлу.

– Безусловно, я была бы рада познакомиться с вами при других обстоятельствах… Так вы мама Лилу?

– Мачеха! – в один голос отозвались Фанни и Лилу.

Двойной крик души. Ева Пошоль, погруженная в досье ученицы, вздрогнула, удивившись, насколько это уточнение было важно для обеих ее собеседниц. Фанни поняла, что переусердствовала, отрицая кровную связь с этой раскрашенной, как краденый велосипед, девочкой, которая, насупившись, раскачивалась на стуле рядом с ней.

– Хорошо, но вы ведь ее законный представитель? – уточнила Пошоль.

– В некотором роде, – подтвердила Фанни и вздохнула, оглядев Лилу: двухцветные волосы, полинявшая толстовка, драные джинсы. Почему Лилу выглядит, будто вылезла из помойки? Приведи она себя в порядок, смотрелась бы гораздо лучше.

– Как я вижу, это не первое замечание за поведение. Лилу, могла бы ты объяснить своей матери… вернее, мачехе, по какому поводу мы здесь собрались?

Лилу поглядела на нее с насмешливым вызовом:

– Потому что я дала волю творчеству, а мир не готов принять мой талант? Потому что свободы слова больше не существует?

– Прекрати, Лилу! – сухо прервала ее Фанни. – Я искренне сожалею, у Лилу переходный возраст, но я уверена, что она и в мыслях не держала ничего дурного.

Эту банальщину Фанни произнесла с лицемерной улыбкой. Все, что она хотела, – поскорее выбраться из пучины, поглощающей ее драгоценное время.

Пошоль протянула ей какой-то листок.

– Лилу нарисовала вот это, распечатала в двадцати экземплярах и развесила в коридорах школы.

Фанни неохотно взяла бумагу, сделала вид, что внимательно ее изучает, на самом деле поглядывая на часы. На листочке был нарисован мальчик со спущенными штанами, разглядывающий при помощи лупы низ своего живота. В паху абсолютно ничего не было. И надпись: «Жак и его невидимая фасолина». Тут у Фанни прямо челюсть отвисла.

– Обращаю ваше внимание, что Жак Алланкур – ученик предпоследнего класса европейского отделения, кстати, блестящий, и внешне он здесь весьма похож на себя, – продолжила завуч.

Лилу застенчиво махнула рукой:

– Спасибо, мне пришлось изрядно попыхтеть, чтобы отдать должное его пипиське.

Фанни, опешив, закрыла глаза. В ее сумочке вновь завибрировал мобильный, и ей опять пришлось скрывать досаду от того, что нельзя ответить на звонок. А вдруг Катрин хочет официально сообщить, что вверяет ей руководство над новым сайтом? Холдинг, купивший их журнал, решил инвестировать в онлайн-версию издания, так как продажи бумажной падали. Всех это решение напугало, а Фанни увидела в нем прекрасную возможность. Почему люди всегда так зашорены? Почему боятся каких бы то ни было перемен?

– Ко всему прочему, Лилу создала группу в «Фейсбуке»[6] под тем же названием, где опубликовала много других рисунков с Жаком, столь же непристойных и оскорбительных.

– Я набрала сто сорок восемь лайков за сорок восемь часов, – заметила Лилу, – и это еще не предел.

Фанни покачала головой, ее все больше раздражала эта пустая трата времени, ведь она могла упустить шанс на повышение.

– Поскольку у Лилу уже было два замечания по поведению, я вынуждена отстранить ее от школы до конца недели.

Фанни мгновенно вернулась в реальность.

– Что?! Нет! Вы не можете ее отстранить: у нее и так большие проблемы с учебой, ее отец постоянно в разъездах, а я…

– Сожалею, мадам Куртен, но ваша дочь не может…

– Приемная дочь!

– Ах да, простите, ваша приемная дочь не может безнаказанно нападать на одноклассников. В отличие от своего предшественника я провожу политику нулевой терпимости к травле в школе.

Шокированная Фанни уже не слушала завуча. У нее не было никакого желания оставаться дома наедине с Лилу. Ее четырехлетний сынишка Оскар ходит в детский сад, Эстебан, отец Лилу, уезжает на работу рано, возвращается поздно и очень часто бывает в командировках. Придется до конца недели, такой важной для карьеры, заниматься непредсказуемой падчерицей. В голове Фанни все завертелось с неимоверной скоростью. А еще это сообщение утром: «Умерла мама». Как же тяжело дышать! Только ей душно в этом кабинете?

– Вы проследите за этим, мадам Куртен?

– Простите, за чем именно? Я…

– Проследите, чтобы Лилу удалила группу в «Фейсбуке»[7] и составила письмо с извинениями?

– Да-да, конечно…

– Кроме того, мне сообщили, что Лилу до сих пор не определилась с местом для стажировки по профориентации, которая начинается уже с понедельника, хотя своего классного руководителя она заверила в обратном.

– Но я уверена, что у Лилу уже есть что-то на примете, – пробормотала Фанни. – Это же так, Лилу?

– Нет.

– Ты хочешь сказать, что разослала резюме и мотивационные письма, но тебе еще не ответили?

– Нет.

– Ладно, ты их не отправила, но они же написаны?

– Нет.

Час от часу не легче. Что за день! А ведь еще нет и полудня. Фанни глубоко вздохнула, чтобы подавить в себе желание запустить в завуча и падчерицу цветочным горшком, стоявшим на столе.

– А почему бы вам самой не помочь Лилу со стажировкой? Наверняка ваша компания набирает стажеров. Вы ведь журналистка? И Лилу, вероятно, было бы очень интересно…

Фанни расхохоталась, чем несказанно удивила и девочку, и завуча, которые не видели в этой идее абсолютно ничего смешного.

– Лилу не может стажироваться у меня. Да мы обе сойдем от этого с ума. Это неприемлемо даже в виде исключения. Но она что-нибудь найдет, я уверена.

– Это не обсуждается, мадам Куртен, Лилу должна научиться осознавать серьезность собственных поступков. Возможно, вы пришли бы к такой же мысли, если бы всю нашу встречу не проверяли телефон.

На сей раз чуть не прыснула от смеха Лилу, а ошеломленная Фанни смерила взглядом завуча и резко встала.

– Не говорите со мной в подобном тоне! Помимо вызовов в школу из-за очередной проделки Лилу, представьте себе, у меня есть другие дела, карьера и сын!

Черт, Фанни забыла отменить запись на эпиляцию зоны бикини перед тем, как отправиться на нравоучительную беседу о воспитании школьницы. Читая «Золушку», она никогда не представляла себя в роли мачехи. Когда же стала ею, начала смотреть на эту историю совсем по-другому. Возможно, несчастная падчерица не была такой уж безгрешной. Но Золушка хотя бы вела домашнее хозяйство, знала толк в красивой одежде и эксклюзивной обуви. А вид нарядов и состояние комнаты Лилу наводят на мысль о том, что этой девочке-подростку больше нравится бродить по калькуттским трущобам, чем посещать балы в поисках принца, каким бы прекрасным он ни был.

Пошоль поджала губы и тоже встала.

– Всего хорошего, мадам Куртен. Мне жаль, что вы реагируете подобным образом. Если вы не хотите заниматься Лилу, может, стоит вызывать в школу ее отца? У меня есть предчувствие, что эта встреча, к сожалению, не последняя.

Если вы не хотите заниматься Лилу. От таких слов у Фанни перехватило дыхание. Сколько же она водила ее по врачам, в бассейн на уроки плавания, ходила на родительские собрания, принимала участие в школьных экскурсиях? И это называется не хочет заниматься Лилу? Почему все шишки валятся на нее? Черт возьми, ведь это даже не ее дочь!

– Пошли, – сказала Фанни приказным тоном. – Мы уходим.

Не говоря больше ни слова, она схватила сумку и вышла.

Рабочие заметки

Дело Сары Леруа, 1995 год

Ирис, как идеальная мачеха, проникла в жизнь Сары незаметно, словно раковая опухоль. Ее истинное положение в семье долгое время не проявлялось, пока не начали распространяться метастазы, – тут-то Сара поняла всю серьезность ситуации, но было уже слишком поздно. Признаюсь, что горжусь этой метафорой.

У Ирис было гибкое тело, на котором не осталось и следа от двух беременностей, гладкая бархатистая кожа – так и хотелось сесть у ее стройных ног, прижаться к ним щекой и вдыхать сладковатый аромат крема для тела. Она была родом из Бувиля, но в восемнадцать лет уехала в Лилль учиться на косметолога. Ирис утверждала, что вернулась на родину, поскольку хотела быть ближе к своим корням. На самом деле никто не знал, чем жила Ирис до того, как заново обосновалась в Бувиле. Теперь ей исполнилось сорок, она недавно развелась, у нее было двое сыновей – Эрик и Бенжамен Шевалье. Об их отце мы никогда не слышали, будто они родились от Святого Духа. Не знали мы и как она познакомилась с Бернаром Леруа, сколько они встречались, прежде чем пожениться. Она категорически не хотела, чтобы Бернар представил ее Саре как свою невесту, пока не будет назначена дата бракосочетания, – якобы боялась расстроить будущую падчерицу. При этом, заметьте, она не посчитала нужным ждать до свадьбы, чтобы выпросить у отца Сары денег на новехонький салон красоты, который построила рядом с его морским клубом.

Однажды Сара вернулась домой из школы вместе с Анжеликой (они тогда учились в пятом классе) – им нужно было подготовить доклад о «Великолепной пятерке»[8]. Сара отправилась в туалет, а Анжелика вышла в сад, где увидела лежащую на шезлонге Ирис. Она внимательно оглядела девочку и вынесла вердикт:

– Ты абсолютно сногсшибательна.

Это была констатация факта. Заключение беспристрастного учителя, произнесенное довольным тоном, словно внешний вид Анжелики вполне устроил Ирис. «Абсолютно сногсшибательна», похоже, означало высший балл по шкале красоты, с помощью которой Ирис оценивала всех встречающихся ей особей женского пола. Чтобы соответствовать этому ее «абсолютно сногсшибательна», следовало выглядеть очень молодо, быть очень стройной, не иметь ни малейшего изъяна, лишней волосинки на теле, морщинки или пятнышка. Кожа должна быть гладкой, как страницы глянцевого женского журнала. Столь требовательно Ирис относилась не только к другим, но и к себе. Она тратила уйму времени на уход за своим телом, лицом, руками и ногами. Никогда не позволяла себе выйти на солнце без защитного крема, съесть чипсов или пропустить ежедневную пробежку – это даже не обсуждалось. Из-за таких, как Ирис, мы теперь живем в мире, где считается, что даже фотоснимки Пенелопы Крус требуют ретуши.

Анжелика, мгновенно возненавидев Ирис, с усмешкой ответила на комплимент:

– Да, я знаю.

Ирис уставилась на Анжелику так, что та в итоге отвела взгляд. В этот момент в саду появилась Сара с отцом, который приобнял ее за плечо и, смущаясь, сказал:

– Это Ирис, моя… невеста, мы поженимся. Ирис, вот моя дочь Сара.

– Ах, так вот твоя дочь! – раздосадованно воскликнула Ирис.

Она приняла Анжелику за Сару. Натянутая фальшивая улыбка не могла скрыть ее разочарования.

– Рада наконец с тобой познакомиться.

Ирис с притворной нежностью поцеловала Сару, которая от потрясения даже не шелохнулась – так и вросла в землю, точно вековой дуб.

Потом Ирис вошла в дом и позвала сыновей:

– Бенжамен! Эрик! Идите знакомиться со своей сестричкой!

Послышался топот бегущих по лестнице ног – и появились двое мальчишек. Они окружили мать. У всех троих были ясные сине-зеленые глаза – такого цвета бывает море на открытках. Освещаемые бледным светом усталого предвечернего солнца, они были красивы, как Святая Троица на иконах, приводивших Анжелику в восторг, когда она еще верила в Бога.

Сара разглядывала их с некоторым удивлением. Бенжамен, тот, что помладше, насупившись и засунув руки в карманы джинсов, разглядывал свои кроссовки. Эрик, старший, с пультом от Nintendo в руках, с любопытством, но доброжелательно посмотрел на Сару и весело поприветствовал ее:

– Хеллоу, сестренка!

Нынешнее время. Фанни

За воротами школы Лилу развеселилась.

– Круто! Три недели не ходить сюда! Если бы я знала, ФК, что это так просто, устроила бы все раньше.

Лилу называла Фанни по ее инициалам: ФК – Фанни Куртен. «Так это же ее имя и фамилия», – объяснила она Эстебану, когда он спросил, что это значит. Фанни машинально ответила падчерице какими-то банальными фразами, мол, понимает ли она, как ей повезло учиться в частной школе у лучших преподавателей, заниматься чем хочется, и вообще, хватит вести себя, как избалованная девчонка, которой все дозволено.

Завибрировал телефон Фанни – сообщение от Катрин, главного редактора: она требовала приехать как можно скорее, поскольку уже 11:32, а Фанни до сих пор нет.

– Мне надо на работу, – вздохнула Фанни, набирая ответ на экране смартфона. – Ты едешь со мной.

Лилу испуганно выпучила глаза.

– Что? Ну уж нет! Я поеду домой! Что там со мной случится-то?

– Не знаю, – раздраженно отозвалась Фанни. – Может, ты решила продать свою девственность на интернет-аукционе, как в прошлом году в августе. Или покрасить фиолетовым перила в нашем подъезде, как сделала в октябре.

– Это был цвет фуксии в честь акции «Розовый октябрь»[9]. Тебе, конечно, и в голову не приходит хоть как-то в ней поучаствовать!

– Перекрашивание перил без разрешения домоуправления еще никого не спасало от рака. Учись, становись онкологом, если это действительно важно для тебя, а досаждая людям, делу не поможешь!

Фанни схватила падчерицу за руку и потащила к метро. Лилу неохотно подчинилась. В вагоне она надела наушники, прислонилась щекой к окну и принялась листать свою ленту в «Инстаграме»[10]. Фанни проверила почту и теперь молча смотрела на Лилу. Она пыталась вспомнить себя в пятнадцать лет. Как она хотела, чтобы с ней обращались? С какими взрослыми могла бы ужиться? Отношения с падчерицей не складывались. А Фанни ненавидела проигрывать. В ее детстве не было того, что есть у Лилу: частной школы, каникул на юге, гаджетов и шмоток, которые валились бы, точно с неба, по щелчку пальцев. С четырнадцати лет Фанни работала каждое лето. После выпускных экзаменов одна уехала в Париж поступать в школу журналистики. Чтобы оплачивать свое обучение, хваталась за любую работу, выкручивалась как могла, влезала в долги, но ничего не говорила матери, которая держала ресторанчик на пляже Бувиль-сюр-Мер в департаменте Па-де-Кале и особо не переживала, что ее старшая дочь питалась одними макаронами, так как на другое не хватало денег. Когда родители Фанни еще были вместе, они постоянно пропадали на работе, особенно в период отпусков. Они никогда не ходили на родительские собрания, никогда не проверяли ее домашние задания. Не было и семейных ужинов, когда Фанни с сестрой возвращались из школы, им даже не оставляли готовую еду, которую они могли бы разогреть в микроволновке, не было ни сказок на ночь, ни поцелуев перед сном. Каждый вечер, кроме понедельников, родители проводили на кухне ресторана – он их засасывал, словно черная дыра. В часы наплыва клиентов и речи не было о том, чтобы подойти к ним с просьбой подписать согласие на экскурсию или чек на обеды в школьной столовой. Сколько раз ее младшая сестра Анжелика подделывала подпись матери в их дневниках! Квартира располагалась прямо над рестораном, а Фанни с Анжеликой проводили вечера перед телевизором, утоляя голод чипсами или остатками дежурного блюда из вчерашнего меню. По выходным, особенно в высокий сезон, им часто приходилось помогать с обслуживанием гостей в зале. Для Фанни это было настоящей пыткой. Она не выносила шум и суету, мешающие ей делать домашние задания. В отличие от сестры, она вовсе не видела в таких субботах и воскресеньях возможность попозже лечь спать, выпить втихаря бокал-другой вина или пофлиртовать с местными парнями. До переезда в Париж она нигде дальше Лилля не бывала, поэтому, оказавшись в столице, изо всех сил старалась стать настоящей парижанкой – перенимала у своих новых приятельниц акцент, манеру одеваться, говорить, вести себя за столом. Она делала все, чтобы получить профессию, о которой всегда мечтала, поэтому ей трудно было понять, почему Лилу не пользуется дарованными ей возможностями.

Фанни краем глаза поглядывала на падчерицу: пухлые щечки, нарисованная фломастерами радуга на «конверсах», неизменная гигиеническая помада со вкусом вишни, а дома под подушкой спрятан плюшевый мишка – без него она не засыпала. Раньше за вызывающим макияжем, скейтерскими свитшотами и мини-юбками, за которые Лилу получала замечания в школе, Фанни видела лишь маленькую девочку, рано оставшуюся без мамы. Так было, пока однажды, два года назад, меняя постельное белье на кровати Лилу, она не нашла ее дневник. Их отношения уже тогда были непростыми, и Фанни подумала, что, прочтя несколько страниц из тетрадки, в которой Лилу все время что-то рисовала и записывала, она будет лучше понимать падчерицу, ее вспыльчивость, гнев, ее отчужденность. Открыла дневник наугад и наткнулась на фразу: «Иногда мне хочется, чтобы Фанни умерла. Мы были бы счастливы втроем – Оскар, папа и я». Фанни в ужасе закрыла тетрадку и неожиданно для себя расплакалась. В тот день она решила, что хватит пытаться что-то изменить. Если повезет, в восемнадцать лет Лилу уедет из дома. А пока придется смириться. У мужчины ее жизни был лишь один недостаток – его дочь.

– Идем, – сказала, вставая, Фанни.

Только Фанни вошла в офис редакции, как на нее налетела Катрин:

– Ну наконец-то, во сколько, ты думаешь, начинается рабочий день? Ты не на почте трудишься! – но тут же расплылась в широкой улыбке. – Привет, а ты, вероятно, та самая Лилу?

Ко всем, кто был моложе двадцати пяти, Катрин относилась с необыкновенным терпением и с какой-то нелепой обходительностью. «Вот миллениалы все понимают!» – восклицала она с умилением вышедшей из ума старушенции, столкнувшись с сумасбродством, непунктуальностью или непрофессионализмом некоторых стажеров, а они без зазрения совести этим пользовались.

– Да, – ответила Лилу, удивляясь, что мачеха рассказывала о ней.

– Подожди меня здесь, – скомандовала Фанни.

– Зачем? Пусть тоже заходит, – возразила Катрин, жестом приглашая их следовать за ней, – наверняка Лилу с открытостью ее мышления будет интересно увидеть внутреннюю кухню журнала.

Фанни беспокойно взглянула на Лилу и прошептала:

– Веди себя нормально, это моя начальница.

Лилу пожала плечами, явно польщенная словами об открытости своего мышления, и отправилась вслед за Фанни в кабинет, отгороженный стеклянными стенами. Катрин села за стол: напряженность, с которой она держалась, выдавала переполняющие ее эмоции. Фанни прекрасно знала такое состояние начальницы. Катрин обладала безошибочным чутьем на темы, способные зацепить читателя. Темы, которые порождают страсти, распаляют споры в социальных сетях и за семейными ужинами, заставляют кликать, лайкать, делиться, комментировать. Катрин держала паузу, но у нее точно было что-то припасено для Фанни – это ощущалось в наэлектризованной атмосфере кабинета.

– Я придумала тему, с которой мы запустим новый сайт!

Фанни нахмурилась.

– Но я полагала, что мы будем это обсуждать на совещании на следующей неделе, я уже подготовила презентацию, и у меня есть несколько соображений.

– Нет-нет, забудь про совещание, у меня гениальная идея, стопроцентно выигрышная тема, и ты лучше всего подходишь для этой работы. Хочу, чтобы ты принялась за нее как можно скорее.

– И что за тема? – удивленно спросила Фанни. – Просто я думала о…

Катрин не дала ей договорить и с торжествующим видом выдала:

– Сара Леруа!

Сара Леруа – Фанни будто получила по голове кирпичом, свалившимся с пятого этажа. Она вся напряглась. Сара Леруа. Мгновенно всплыли и другие имена и события, которые Фанни оставила далеко позади, в городе своего детства, откуда сбежала без оглядки. Это имя, произнесенное вслух, словно содрало корку с не до конца зажившей болячки.

Катрин с энтузиазмом продолжала:

– Вчера я вспомнила, как на прошлой рождественской вечеринке ты, немного перебрав шампанского, рассказывала, что вы с ней из одного городка. И что твоя младшая сестра училась с ней в одном классе. Все так?

Лилу выпучила на Фанни глаза:

– У тебя есть сестра?

Фанни натянуто улыбнулась. Разговор принимал совершенно неожиданный оборот.

– Я преувеличила, да, мы жили в одном городе, но она была младше меня, и это вовсе не значит, что…

– И все же вы учились в одной школе, ты, безусловно, знакома с людьми, имеющими отношение к той истории. Журналиста, который был бы в теме больше, чем ты, нам не найти!

Фанни в недоумении посмотрела на нее.

– Написать об этой истории? Но Сара пропала двадцать лет назад!

– Вот именно! Двадцать будет этим летом, и в следующем году виновный в ее гибели выйдет на свободу! Я хочу сделать серию статей, приуроченную к этой круглой дате, исключительно для онлайн-версии журнала Mesdames. Количество посещений сайта резко возрастет. Портреты причастных к истории людей, выдержки из протоколов следствия, детские фотографии… Люди любят читать про убийства, психопатов и всякое такое. И в кои-то веки все будут единодушны во мнении: каждый, кем бы он ни был – левым, правым, либералом или неонацистом, – понимает, что убийство пятнадцатилетней девочки – это плохо. Ты помнишь дело Дюпон де Лигоннес[11]? Как оно выстрелило! Для запуска нового сайта лучше истории и представить нельзя: убитая девочка, душегуб, двадцать лет твердящий о своей невиновности, так и не найденное тело – и все это в декорациях морского курорта, на пляже. К тому же написано журналисткой, лично знавшей жертву. Согласись, идеальная тема!

– Да нет же! Я вовсе не знала ее лично и вообще уехала из Бувиля за год до происшествия.

– Но это же твое родное захолустье, в таких местах все друг друга знают. И потом никто не поедет проверять! Ты журналистка, рассказывать истории – твоя работа.

Фанни потеряла дар речи. Она даже забыла о маминой смерти, которая странным образом выпала из круговорота этого дня, с каждым часом становившегося все ужаснее. Катрин с торжествующим видом расхаживала взад-вперед по кабинету.

– Просто невероятно, что ты оттуда! Было бы глупо этим не воспользоваться. У онлайн-версии есть преимущество – нет ограничений по объему материала. Я это вижу так: еженедельные статьи с середины июля по середину августа с эксклюзивными фотографиями и видеосвидетельствами местных жителей. Возьмешь интервью у школьных учителей, бывших друзей и соседей Сары. Даю тебе полную свободу действий, это твоя возможность обратить на себя внимание, это мой подарок тебе – можешь не благодарить!

– Катрин, я не уверена, что…

Но Катрин уже не слушала Фанни, ходила из угла в угол своего просторного стеклянного кабинета, такая довольная, словно только что изобрела тостер.

– Я свое дело знаю. Ты идеально подходишь для этой задачи. Выезжаешь в понедельник.

Фанни удивленно вскинула брови:

– Выезжаю? Куда?

– В этот Что-то-там-сюр-Мер! К своим родственникам! Такую историю надо раскручивать на месте, ты же мечтала побывать на родине!

– Мне не интересна эта тема, – запротестовала Фанни, – и ты прекрасно знаешь, что я не пишу о происшествиях в провинции.

До рождения Оскара Фанни была спортивным журналистом, освещала крупнейшие соревнования в Европе. Когда забеременела, решила, что пора завязывать с разъездами, и устроилась в Mesdames Magazine. Но она частенько тосковала по прежней работе.

Неожиданное возражение Фанни привело Катрин в негодование, она резко остановилась, прищурилась за стеклами своих очков в роговой оправе и нависла, подбоченясь, над Фанни.

– Так, ладно, ты все еще хочешь получить пост редакционного директора нового сайта Mesdames, или ну его к черту?

Фанни сглотнула. Конечно, она хотела эту должность. Но не такой ценой, не через скандальный репортаж об убийстве девочки в духе желтой прессы, тем более что единственной целью публикации будет продать побольше рекламы.

– Есть же другие темы… – начала было Фанни.

– Первым делом надо завоевать аудиторию, потом поговорим о других темах. Все твои транспортные расходы – за счет редакции, не благодари. Shit[12], я уже четыре минуты как должна быть на совещании. Мне надо бежать, отправляйся в первую командировку. Если понадобится фотограф или видеооператор, напиши, я выделю тебе денег, окей? Твои до сих пор там живут?

Фанни тут же вспомнила об утреннем сообщении сестры.

– Живут… Вот только мама скончалась, я бы хотела отпроситься на несколько дней, чтобы ее похоронить.

– Вот черт, сочувствую. Но есть и положительные моменты: мы оплатим тебе дорогу, так что одним выстрелом убьешь двух зайцев.

Шокированная Фанни пыталась сообразить, ждет ли Катрин от нее благодарности. И вдруг в тот момент, когда она подумала, что хуже уже ничего случиться не может, заговорила Лилу, до сих пор не дававшая о себе знать:

– Прошу прощения, Катрин, могу я вас кое о чем попросить?

– Слушаю тебя.

– Фанни не решается с вами об этом поговорить, но я должна пройти профессиональную стажировку, и мне хотелось бы поработать с ней над этим проектом. Это возможно?

– Ну конечно!

– Но вам нужно будет подписать официальный договор.

– Пришли все данные мне на мейл. Вот видишь, Фанни, я тебе даже стажерку даю. Давайте, девочки, за работу!

Катрин схватила свой айфон и стремительно выскочила, позвякивая браслетами, которые всегда и везде возвещали о ее появлении.

Фанни пребывала в ступоре.

– Так что, меняем дислокацию? – в конце концов произнесла Лилу, зевая и направляясь к выходу.

– Идем ко мне в кабинет, – пробормотала Фанни, – вызову тебе такси.

Ничего не поделать, Лилу придется побыть полдня одной. А Фанни нужно было обязательно найти новую тему для запуска сайта. Ее мутило от одной мысли, что придется вбить в поисковик «Сара Леруа».

– Я думала, ты родилась в Париже, – сказала Лилу, плюхнувшись в кресло в кабинете мачехи.

Фанни не ответила и достала телефон, чтобы вызвать машину.

Лилу заговорила снова:

– Хочешь, я заберу Оскара из школы? Ведь тебе надо собирать чемодан. Могу отвести его покататься на велосипеде в парке Бют-Шомон.

– Мне не надо собирать чемодан, я не буду делать этот репортаж. Если ты рассчитываешь таким образом решить проблему со своей стажировкой, то очень ошибаешься. Даже не думай, что я возьму тебя с собой.

– Куда это? Ты вроде никуда не едешь, – не удержалась от иронии Лилу.

– И как тебе удается быть такой невыносимой?

– У тебя всему научилась, ФК. Так я могу забрать Оскара?

Лилу и Оскар обожали друг друга. Фанни всегда это казалось странным, потому что ее отношения с падчерицей заметно ухудшились именно после рождения Оскара, но Лилу всегда относилась к брату с нежностью. Она заботилась о нем, постоянно придумывала какие-нибудь игры, читала ему книжки – и делала все это с невероятным терпением, которого ей не хватало в других обстоятельствах. И называла его только «мой младший братик», никогда не подчеркивая, что они сводные. Да и Оскар смотрел на свою сестру с таким обожанием, что Фанни иногда становилось страшновато. Впрочем, надо признать: забота об Оскаре – единственное, что она доверяла падчерице. К тому же, находясь со своим братом, Лилу хотя бы не вытворяла глупостей, смысл которых был понятен ей одной.

– Разумеется, можешь, но возвращайтесь не позже шести часов.

– А деньжат на перекус подкинешь?

Фанни порылась в сумочке, достала десять евро и протянула их Лилу.

– Никакой химии, купи банан и несладкие рисовые хлебцы.

– Круто. Нет слов, умеешь ты порадовать детей. Кстати, ты действительно знала ту девочку, которую убили?

– Нет, совсем не знала, – солгала Фанни.

Лилу хотела было еще что-то сказать, но не решилась.

– Ну что еще? – вздохнула Фанни.

– Не знаю… Твоя мама, мне очень жаль. Даже старым людям тяжело терять своих матерей.

Неожиданная печаль в голосе Лилу застала Фанни врасплох. Она покачала головой:

– Спасибо, но это не… Это не так, как было у тебя, когда умерла твоя мама. Я со своей матерью не ладила.

– Правда? А почему ты никогда не говоришь о своей сестре? Я всегда думала, что ты такая грымза, потому что была единственным ребенком в семье.

– Мы с ней тоже не ладим, – ответила Фанни, пропустив оскорбление мимо ушей.

– Со сколькими же ты не ладишь, ФК! А тебе не приходило в голову, что проблема может быть в тебе? Никогда не думала обратиться к психологу?

Фанни глубоко вздохнула, чтобы не дать волю эмоциям.

– Надо понимать, что пытаться понравиться каждому, когда все против тебя, – пустая трата времени.

– Что верно, то верно. А как, кстати, зовут твою сестру?

– Анжелика. Такси будет через две минуты. Ты знаешь, как отсюда выйти, поэтому не провожаю.

Рабочие заметки

Дело Сары Леруа, 1995 год

Думаю, важно рассказать вам побольше о сводных братьях Сары, Эрике и Бенжамене Шевалье, ключевых фигурах в этой истории. Когда братья Шевалье появились в Бувиле, одному было пятнадцать лет, другому – десять. Они приехали перед самым началом учебного года, Анжелика и Сара перешли тогда в пятый класс. Бенжамен был их ровесником и оказался в параллельном. Эрик поступил в предпоследний класс того же лицея. Все местные подростки, в том числе и я, начиная с пятого класса, ездили учиться в Сен-Мартен, в лицей Виктора Гюго.

С приходом Эрика в школе начали разгораться страсти. Едва он показывался в глубине коридора в своей зеленой куртке Schott NYC, оттеняющей цвет его глаз, как все взоры обращались на него. Девочки, зардевшись, шушукались и хихикали – их влюбленные сердца начинали биться чаще, время для них замедлялось. В этом парне была взрывоопасная смесь самоуверенности, доброжелательности и остроумия, перед которой никто не мог устоять, даже взрослые. Учительница рисования, и та становилась краснее своей гуаши, когда Эрик поднимал руку, чтобы задать вопрос. Он обладал совершенно магической притягательностью, девочки не могли оторвать от него глаз – это как достанешь с полки пакетик чипсов, чтобы взять одну-две штучки, но опомнишься, только когда съешь все до последней. Машинально. Они были полностью в его власти, стоило ему небрежно протянуть кому-нибудь руку, как счастливица лишалась чувств, точно муха под воздействием эфира. Каждая из нас, будь то пятиклассница или выпускница, хотела стать той, кто заставит его забыть о других, избранницей, девушкой, которую он безумно полюбит и увезет на белом коне в закат, чтобы, как в сказке, «жили они долго и счастливо и умерли в один день». Эрик никого из девочек не выделял и особых знаков внимания никому не оказывал. Но мы ничего не могли с собой поделать – его присутствие порождало ярое соперничество, это было выше наших сил. Все мы имеем право мечтать. Все мы в глубине души надеемся найти свою Любовь – Любовь с большой буквы. И не было ничьей вины, что разбивались сердца, забрасывалась учеба, рушилась дружба, – все приносилось на алтарь великой любви, о которой мы с детства знали по сказкам, историям Барби-принцессы и по женским журналам.

Поначалу в жизни Сары были только школа и Анжелика, со сводными братьями она общалась мало. Дома Эрик мог иногда потрепать ее по голове или сделать комплимент, как он поступал со всеми встречающимися ему девочками. Он ей казался милым, она же для него оставалась ребенком. Пересекаясь с ней в школе, он будто ее не замечал. Может, и в самом деле не видел. А Сара не пыталась привлекать к себе его внимание. Тихая и скромная, она была из тех девочек, чье имя переспрашивают всякий раз, когда с ними заговаривают, а они вежливо отвечают, стараясь не поставить в неловкое положение собеседника.

Бенжамен, в отличие от старшего брата, был замкнутым мальчиком. То ли от застенчивости, то ли из высокомерия – не понять. Так или иначе, он ни с кем почти не разговаривал, в том числе с отчимом и даже с собственной матерью. Исключением был лишь старший брат, которого он безоговорочно обожал. Когда Эрика не было дома, Бенжамен, как правило, запирался в комнате и слушал музыку, играл на гитаре или в видеоигры, целью которых было уничтожить максимальное количество «врагов» на скорость.

Нынешнее время. Фанни

Услышав, как хлопнула входная дверь, Фанни достала из холодильника бутылку белого бургундского, наполнила два бокала и поставила их на кухонный стол. Через минуту вошел улыбающийся Эстебан с пакетом суши.

– Все хорошо, любовь моя? – спросил он, целуя Фанни в шею.

Она прижалась к нему и на какое-то мгновение закрыла глаза. Впервые за этот паршивый день мышцы ее спины расслабились.

– Молчишь. А когда ты молчишь, это не предвещает ничего хорошего, – сказал Эстебан, поглаживая ее по голове.

– Мари-Клер умерла.

– Мари-Клер? Ты хочешь сказать…

– Моя мать.

– Мне очень жаль… – прошептал Эстебан, крепче прижимая ее к себе. – Как ты?

Фанни высвободилась из его объятий. В подобных обстоятельствах нежность Эстебана вызывала у нее желание уткнуться ему в плечо и выплакаться, а она ненавидела проявлять слабость.

– Тоскливо на душе, мы не были близки, но все же она моя мать.

– Тебе Анжелика сообщила?

– Да. У меня и телефона-то ее не было, видимо, она сменила номер, с тех пор как… Представляешь, я даже не знаю, как мама умерла.

Фанни взяла бокал и одним глотком отпила половину его содержимого. Эстебан достал тарелки и вытащил из бумажного пакета коробки с суши. Он протянул Фанни скрепленные вместе палочки, она резким движением разделила их и принялась поглощать импровизированный ужин.

– Хочешь, поедем на похороны?

– Нет. Вернее, я хочу поехать туда одна. В любом случае мне, похоже, придется съездить в Бувиль по работе.

Фанни вкратце пересказала свой ужасный день и разговор с Катрин. Эстебан внимательно слушал.

– А она не так уж и неправа. Тогда вся Франция интересовалась историей Сары Леруа. А для тебя это прекрасная возможность показать себя. Оскара оставим на попечение моих родителей, ведь я уеду в ежегодный презентационный тур по своим американским клиентам.

– Черт, совсем об этом забыла.

У Эстебана была фирма по импорту-экспорту испанских товаров, и дела шли хорошо. Он смог привлечь значительные инвестиции и теперь пытался расширить свой международный бизнес.

– Я с удовольствием предложил бы тебе поехать со мной, но это Соединенные Штаты.

Фанни вздохнула. В Штаты ей больше не хотелось. Несколько лет назад нелепая административная ошибка стоила им путешествия в Нью-Йорк, которого так ждала Лилу. На паспортном контроле документ Фанни оказался недействительным, и им пришлось тем же самолетом вернуться обратно.

– Как давно ты виделась с Анжеликой? – спросил Эстебан.

– Не помню, давно. Ты же знаешь, мы, в сущности, не общаемся.

– Не верится, мы вместе шесть лет, а я никогда не видел твою родную сестру. Какая она?

Фанни пожала плечами.

– Не похожа на меня.

– Может, самое время возобновить отношения?

– У нас нет ничего общего. Пойди поцелуй Оскара, иногда он ждет, что ты зайдешь к нему перед сном.

– Конечно. Заодно переговорю с Лилу по поводу этой истории с отстранением от занятий. Мне кажется, ее новая подруга… как там ее?

– Ким.

– Точно, Ким. Она плохо влияет на Лилу, в прошлом году моя дочь не вытворяла столько глупостей.

Эстебан вышел из кухни, и Фанни выдохнула – больше не нужно было говорить о сестре. Она взяла последнее суши, но передумала его есть и положила на тарелку Эстебана. Семь суши – это гораздо больше, чем она обычно позволяла себе по вечерам.

Эстебан вернулся на кухню вместе с Лилу, которая была чернее тучи.

– Я и не знал, что ты предложила Лилу стажироваться у тебя. Идея просто супер!

Фанни собиралась возразить, но довольный Эстебан не оставил ей возможности это сделать.

– Мы договорились с Лилу, что, если она не получит хотя бы пятнадцать баллов из двадцати за свой отчет о стажировке или если ты не останешься довольна ее работой, она этим летом не поедет на каникулы с Ким.

– Но это несправедливо! Ты уже согласился на Сен-Жан-де-Люз! Вы не можете разлучить меня с лучшей подругой! – в ярости запротестовала Лилу. – И мы не договаривались, ты навязываешь свое решение, это настоящая диктатура!

Эстебан подлил себе вина.

– Я не желаю, чтобы из-за своей «лучшей подруги» ты забросила учебу, и хочу быть уверен, что к стажировке ты отнесешься серьезно. Еще будешь нас благодарить за это. Ты ведь знаешь, Фанни – великолепный профессионал и занимает важную должность, так что поработать с ней – большая удача для тебя.

Лилу закатила глаза, потом уткнулась в свой телефон. Радость от того, что она нашла место стажировки, не пошевелив и мизинцем, тут же улетучилась из-за внезапно возникшего требования «отнестись серьезно».

– Кстати, о стажировке, – начала было Фанни, – я не сказала, что…

– Раньше я не слышала об этой истории, а оказывается, Сара Леруа – прямо-таки звезда, – перебила ее Лилу, со скучающим видом пролистывая на своем телефоне статьи о Саре.

– Ты слишком молода и не можешь этого помнить, – подключился Эстебан, – а она многие недели не сходила с первых полос газет, это была главная тема года, и, пока не арестовали убийцу, каждый придумывал свою версию того, что случилось с девочкой.

Лилу с заинтересованным видом повернулась к Фанни.

– А у тебя? Какая версия была у тебя, ФК, ты ведь жила там в то время?

Фанни не ответила и налила себе еще вина, чтобы скрыть замешательство. Плевать на калории, она доест суши. Безусловно, тогда у нее были свои версии, она задавалась множеством вопросов. Честно говоря, арест подозреваемого ответов на них не дал. Фанни больше интересовало не то, как умерла Сара, а то, как в этой истории замешана ее младшая сестра Анжелика. В одном Фанни не сомневалась: Анжелика, как всегда, врала. Она знала что-то, о чем не рассказывала никому, даже полиции. И когда перед Фанни встал вопрос, свидетельствовать об этом или нет, она предпочла промолчать. Примерная ученица Фанни солгала – своей матери, полиции, всем. Утаивание информации – маленькая ложь. На вопрос следователя «Вы заметили что-нибудь необычное в поведении вашей сестры, Анжелики Куртен, 3 сентября 2001 года?» она сказала «нет», хотя должна была ответить «да». И они перешли к следующему вопросу. Фанни никогда никому об этом не говорила, даже Анжелике, даже Эстебану. В решающий момент она сделала выбор инстинктивно, сердцем: защитила младшую сестру, хотя из-за ее «нет» могли обвинить невиновного. С тех пор не было ни дня, чтобы она не корила себя за это. Фанни больше не могла смотреть сестре в глаза. С годами она общалась с Анжеликой все реже, а теперь в ее адресной книжке даже не было телефонного номера сестры.

– Так что, – буркнула Лилу, – я еду с ФК в этот ее Бузвиль-сюр-Мер?

Фанни вздохнула. Воодушевление Эстебана по поводу того, что она проведет неделю вместе с Лилу, похороны матери и одержимость начальницы историей с Сарой Леруа вариантов для нее не оставляли.

– Да, но удали группу в «Фейсбуке»[13] и напиши письмо с извинениями, – приказал Эстебан дочери, – или можешь попрощаться с каникулами в гостях у Ким.

Рабочие заметки

Дело Сары Леруа, 1996 год

В самом начале своего пятого класса Анжелика и Сара наткнулись на объявление, прикрепленное скотчем к витрине булочной. Отдавали шестерых только что родившихся котят. Девочки тут же позвонили по указанному номеру. Хозяин был так счастлив избавиться от помета, что даже не спросил ни о том, сколько им лет, ни о том, согласны ли их родители. Довольные девочки назвали малышей Ризотто, Рикотта, Ризоле, Ридево, Риет и Рикоре.

Поначалу Анжелика прятала котят в корзинке под кроватью и кормила теплым коровьим молоком из детской бутылочки, которую стащила в аптеке. Но потом запах импровизированного кошачьего лотка привлек внимание матери Анжелики, она отвесила дочери затрещину и заявила, что не потерпит в доме никаких кошек.

Сара с Анжеликой расклеили объявления в коридорах школы, в магазинах и на автобусных остановках. Они ходили по Бувилю, звонили подряд во все двери и предлагали котят. На седьмой день месье Фолле, их учитель французского языка и классный руководитель, который был в курсе дела, спросил, как продвигается спасательная операция. Девочки рассказали, что желающие взять одного котенка были, но приютить сразу шестерых никто не соглашался. А им не хотелось разлучать малышей. Растроганный месье Фолле предложил позаботиться о котятах. Обо всех, кроме Ридево. У этого котенка, самого маленького в помете, была атрофирована лапка. Все дни напролет он, свернувшись калачиком, проводил на лежанке, которую Анжелика соорудила из шерстяного свитера, и все еще не ходил, тогда как его братишки и сестрички уже весело резвились в гостиной месье Фолле.

– Простите, – сказал учитель, – он болен и долго не протянет, все-таки я не возьму его.

Оставалось одно – чтобы Сара забрала котенка к себе. Ирис Шевалье с сыновьями тогда только поселились у них. За ужином Сара рассказала историю Ридево и спросила, нельзя ли приютить его дома.

– И речи быть не может, – заявила Ирис, не дав Саре ничего объяснить. – Не хочу, чтобы в моем доме воняло кошачьим лотком. Что за нелепая идея?!

От властного тона мачехи Сара вздрогнула. Раньше Ирис была довольно мила с ней, и Саре даже нравилось, что она появилась в их семье. Мачеха давала ей советы по поводу прически, как-то раз взяла ее с собой на шопинг в Булонь, купила ей топ Promod и джинсы Lulu Castagnette, которые Сара обожала. Ирис уделяла ей время, чего не делал ни один взрослый со смерти ее матери. Дома отцу почти всегда было не до нее. Сара страдала дислексией, однако у логопеда не наблюдалась. В начальной школе, а потом и в средних классах она получала посредственные отметки, но казалась прилежной, благоразумной и была молчаливой, поэтому учителя старались ее не нагружать, лишний раз не вызывали к доске, а со временем и вовсе перестали замечать ученицу за третьей партой у окна. Для большинства людей Сара, чье имя никто не удосуживался запомнить, была «дочерью Бернара Леруа», «девочкой, оставшейся без матери», «подругой Анжелики Куртен», а потом быстро превратилась в «младшую сестру Эрика Шевалье».

– Ирис права, – поддакнул отец, – кошка нам ни к чему.

Сара, набравшись смелости, попыталась было возразить, но ей этого не позволили. Решение было принято. Тут Бенжамен, который со своего появления в этом доме и десяти слов не сказал Саре, произнес:

– А я тоже очень хотел бы кошку.

После такого заявления в комнате повисла тишина. Ирис удивленно вскинула голову. Она с особым вниманием относилась к своему младшему чересчур чувствительному сыну, которому их переезд и ее повторный брак давались тяжелее, чем ожидалось.

– Не знала, что ты любишь кошек, дорогой мой, – благодушным тоном сказала Ирис.

Бенжамен пожал плечами:

– Было бы клево завести кошку, вот и все.

Бернар вопросительно посмотрел на свою будущую жену, ожидая ее решения: если мнение Сары не в счет, это еще не значит, что Ирис не прислушается к Бенжамену. Важнее сыновей для нее никого не было. Стоило Бенжамену сыграть две ноты на гитаре, как он становился будущим Куртом Кобейном, а пнувший по мячу Эрик – будущим Мишелем Платини. Ирис целыми днями рассказывала клиенткам своего салона красоты, какие ее сыновья талантливые, сильные и умные. Поэтому, как только Эрик, словно ставя точку в дискуссии, заявил, мол, котик в доме – это будет прикольно, она сразу сдалась.

– Прекрасно. Но ухаживать за ним будете вы.

Сара едва не начала прыгать от радости и пообещала делать все, о чем бы ее ни попросили. После ужина она робко поблагодарила своих сводных братьев.

– Я сделал это, потому что видел, как сильно тебе нужен этот котенок, – сказал Эрик, – но заниматься им будешь ты, у меня нет времени.

– У меня тоже, – бросил Бенжамен и закрылся в своей комнате.

Он всегда все повторял за старшим братом.

Несколько дней спустя Сара зашла к Анжелике посмотреть клип на их любимую песню, который подруга смогла записать на видеокассету. Песня называлась Wannabe, и пела ее новая английская поп-группа Spice Girls. Сара с Анжеликой тут же завязали футболки выше пупка, надели спортивные штаны и стали разучивать танец из клипа. Сара слишком увлеклась и потеряла счет времени, совсем забыв о Ридево, которого пора было кормить. Когда поняла, что время уже позднее, помчалась домой на велосипеде, снедаемая чувством вины. Она взлетела по лестнице, перепрыгивая через несколько ступенек, и обнаружила корзинку пустой. В панике она вбежала в соседнюю комнату. Эрик поднял голову, удивленный таким вторжением сводной сестры.

– А где Ридево? – в ужасе спросила Сара.

– Не знаю. Кажется, я недавно слышал его мяуканье.

Сара бросилась в комнату к Бенжамену, постучалась, не дожидаясь ответа, вошла и остановилась как вкопанная. Бенжамен держал Ридево на коленях и кормил его из бутылочки. Он даже закутал котенка в свитер Анжелики, который Сара забрала вместе с Ридево, чтобы его успокаивал знакомый запах.

– Он мяукал не переставая, и я подумал, что он голоден, – стал оправдываться Бенжамен, заметив обеспокоенное выражение лица сестры.

Сара же несколько секунд разрывалась между гневом и чувством облегчения.

– Ты молоко подогрел?

– Да.

– Следи, чтобы в соске не собирался воздух.

Она села рядом с Бенжаменом и поправила бутылочку, как нужно. Какое-то время они молча сидели бок о бок на одеяле с рисунком из «Звездных войн», потом Бенжамен пробормотал:

– Можно я буду брать его к себе в твое отсутствие?

– Хорошо, но поаккуратнее с соской.

– Конечно, обещаю.

После этого случая, связанные общей любовью к Ридево и совместной опекой над ним, Сара и Бенжамен сблизились. Благодаря их заботе котенок прожил год, а потом они вместе долго оплакивали его смерть.

Нынешнее время. Фанни

Фанни сдалась и пообещала Катрин взять несколько интервью во время своего пребывания в Бувиле. На самом деле она не собиралась этого делать, но начальницу необязательно было держать в курсе. В конечном счете Катрин ведь хотела получить общий обзор дела Сары Леруа. А Фанни – хороший журналист. Она сделает какое-то количество оригинальных фотоснимков, наберет фактов из старых газетных публикаций на несколько статей и подаст материал так, чтобы людям захотелось это читать. Катрин сделает ее редакционным директором интернет-версии журнала Mesdames, и Фанни сможет наконец раскручивать интересные для себя темы без согласования с Королевой-Солнце. Эта должность стоит таких небольших усилий, можно даже потерпеть Лилу в качестве стажерки.

Она взяла день отпуска, чтобы побыть с Оскаром перед своим отъездом, сводила его в Ботанический сад и в кино. Она никогда не расставалась со своим малышом так надолго, поэтому, оставив его у бабушки с дедушкой, расплакалась в лифте.

Фанни и Лилу доехали на поезде до города Булонь-сюр-Мер, а там взяли напрокат машину. Дорога в Бувиль пролегала по высокому скалистому массиву, нависающему над морем. Небольшое курортное местечко на Опаловом берегу между мысом Гри-Не и городком Амблетез, где изначально не было ничего, кроме рыбацких хижин, стоящих посреди дюн. Официальный статус поселения Бувиль приобрел благодаря своему стратегическому положению: он находился в сорока километрах по прямой от Англии и на протяжении многих веков служил идеальным наблюдательным пунктом для предотвращения вражеских вторжений. Во время Второй империи[14] Бувиль облюбовали для летнего отдыха богатые семейства из Парижа и Лилля. С тех пор этот городок оставался популярным курортом, теперь еще и хранящим следы Второй мировой войны: его берега были усеяны воронками от снарядов и обломками бетонных огневых укреплений. Летом количество людей в Бувиле увеличивалось в четыре-пять раз, в порту было полно бельгийцев и голландцев, поедающих мидии с картошкой фри. В октябре город пустел, ставни на окнах гостевых домов и туристических коттеджей оставались закрытыми до марта, море становилось неприветливым. В зимние штормы воды Ла-Манша, насколько хватало глаз, были сплошной белой бурлящей пеной. Порывы ветра могли превышать сорок метров в секунду. Волны, которые порой доставали до стоящих на берегу белостенных домов с синими ставнями, с такой силой обрушивались на пирсы, что выбивали из них куски бетона.

Не отрывая взгляда от дороги, Фанни погрузилась в свои мысли. Подходил к концу март, но было полное ощущение, что сейчас ноябрь. Фанни ненавидела такое время, оно воскрешало в ее памяти уход из семьи отца, эти внезапно наступающие среди бела дня сумерки, бесконечную соленую влажность, которая просачивалась через дождевики и от которой намокали колючие вискозные кофты, купленные со скидкой по каталогу Trois Suisses.

За всю дорогу Фанни с Лилу и двух слов не сказали друг другу. Лилу слушала музыку или переписывалась по телефону с Ким, сопровождая сообщения бесчисленными эмодзи и селфи.

– Как клево, – проговорила Лилу скорее себе самой, чем Фанни, непрерывно фотографируя пейзажи через окно автомобиля.

Дорога теперь шла низом вдоль берега. Отлив оголил мокрый песок с выступающими из него черными валунами и обломками военных укреплений – этот пейзаж тянулся до самой кромки серого бушующего моря. «Клево» – не то слово, какое употребила бы Фанни, но она поняла, что хотела сказать Лилу. Навигатор привел их к забронированной гостинице, располагавшейся в некотором отдалении от центра города. Это было большое белое здание с бордовыми ставнями, окруженное колышущейся на ветру осокой. Фанни припарковала машину позади него.

– Здесь дубак. А разве мы остановимся не у твоей сестры? – спросила Лилу, натягивая на голову капюшон толстовки.

Фанни нервно схватила чемодан и знаком велела Лилу брать сумку.

– Нет.

– Надеюсь, ты взяла нам отдельные номера? Я согласилась помочь тебе со статьей, но это не значит, что мы подружки не разлей вода.

Фанни хотела было одернуть Лилу, напомнить, что помощи она не просила, но осеклась. У нее самой не было ни малейшего желания жить в одной комнате с падчерицей, и она действительно заказала два отдельных номера.

Пол в холле гостиницы покрывал толстый ковер. В помещении было тепло, и это подействовало на Фанни успокаивающе.

– Что вас привело в наши края? – с любопытством поинтересовалась женщина за стойкой, полноватая, лет пятидесяти, с короткими седеющими волосами.

– Семейные дела, – ответила Фанни.

Управляющая подхватила очки-бабочки, висевшие на цепочке у нее на груди, и внимательно рассмотрела Фанни.

– Но я тут всех знаю…

– Меня зовут Фанни Куртен, мои родители держали на берегу ресторанчик под названием «У форта».

– Ну конечно! Старшая дочь Куртенов! Малышка Фанни! Ты приехала на похороны. Никогда бы тебя не узнала, красавица моя, как ты похудела! А была такая пышечка! В Париже даже поесть некогда? Знаю-знаю о твоей матери, это большое горе, мне очень жаль. Почему ты не остановилась у Анжелики? У нее же полно места.

Этот горячий прием со шквалом вопросов напрягал Фанни. Особенно ее покоробило упоминание о ее прежнем весе.

– Анжелика не знает, что я здесь.

– Вот как? Вы поссорились? Впрочем, это не мое дело. Я Доминика, можете называть меня Доми, как музыкальные ноты. А это твоя дочка? Как тебя зовут?

Лилу на мгновение сощурилась, оценивая Доминику, решила, что та ей не враг, поэтому ответила почти любезным тоном:

– Я приемная дочь Фанни, меня зовут Лилу.

– Очень приятно. В любом случае рада, что вы остановитесь здесь. Увидите, у нас очень уютно. Мы сделали небольшой ремонт в преддверии нового сезона.

– Доми, мы готовим репортаж о Саре Леруа, – начала вдруг Лилу. – Вы, похоже, здесь все прекрасно знаете. Можно будет взять у вас интервью?

У Фанни горло перехватило, Доминика удивленно приподняла бровь.

– О Саре Леруа? Об этой истории давно никто не вспоминал.

Она перегнулась через стойку и продолжила доверительным тоном:

– Знаешь, все эти двадцать лет мне кажется, что арестовали не того. Я думаю, и не только я, что это сделал старик Рене.

– Да ладно? – Лилу как бы невзначай пододвинула к ней свой смартфон.

Фанни с ужасом поняла, что Лилу собирается включить диктофон, и тщетно пыталась жестами ее остановить.

– Тогда полиция допрашивала его несколько раз, но он твердил, что ничего не помнит. Надо сказать, он и раньше-то был немного того, а после инсульта вовсе свихнулся. Как по мне, инсульт – просто отмазка. Малышка ходила к нему каждое утро, кто бы знал зачем. Он всегда будто случайно оказывался у ворот школы в половине пятого, когда у младших классов заканчивались уроки. Извращенец!

– Окей, спасибо, – прервала Фанни, хватая ключ от комнаты. – Это для домашнего задания Лилу, никакого репортажа мы не готовим, но улики, кстати, были неопровержимыми. Хорошего вечера!

– Если вам или вашей милой дочери что-нибудь понадобится, обращайтесь! – бросила хозяйка, когда Лилу и Фанни уже направились к лифту.

– Приемной дочери! – поправили они хором.

В лифте Фанни выпустила свое недовольство наружу:

– Да что на тебя нашло? Нельзя записывать людей без их согласия!

– Правда? Я не знала. А хорошая идея – прикрываться школьным заданием, чтобы разговорить свидетелей.

Фанни возвела глаза к небу.

– Никакая это не идея, я не буду делать репортаж, понятно? Я приехала сюда похоронить маму, а заодно состряпать по-быстрому какой-нибудь текст для Катрин. Не надо никого интервьюировать!

– Тогда определитесь уже как-то с папой! Надо мне «относиться серьезно» к этой дурацкой затее или нет?! Вечно вы недовольны, что бы я ни делала.

Фанни нечего было ответить. Ей совсем не хотелось, чтобы Лилу вместе с ней занималась этой темой. Как же ее угораздило вляпаться в такую ситуацию?

– Так раньше ты была пышечкой, ФК? – вдруг выдала Лилу. – Никогда бы не подумала.

Надо же, Лилу, которая всегда все пропускала мимо ушей, из всего сказанного Доминикой запомнила именно эту деталь!

– Да, в детстве у меня был лишний вес.

И почему это до сих пор так ее волнует? Казалось бы, тот факт, что индекс массы тела у нее уже многие годы ниже среднего показателя для Франции, и пять лет еженедельных сеансов с психоаналитиком должны были навсегда искоренить в ней подспудное чувство стыда и отвращение к собственному телу. Почему, задавшись этим вопросом, она тут же в зеркале лифта увидела у себя зачатки второго подбородка, жирок на талии под обтягивающими джинсами, которые еще несколько минут назад прекрасно на ней сидели? Почему никак не получается забыть свои детские травмы и переживания? Фанни вдруг вспомнила, как она, пятнадцатилетняя, беззвучно плакала в туалетной кабинке, а так называемые подруги посмеивались над ее лишними килограммами, не зная, что она все слышала за дверью, и каждое их слово было точно удар ножом в сердце.

Лилу кивнула и дальше расспрашивать не стала.

– Можно я поем у себя в номере?

Фанни колебалась, не предложить ли падчерице поужинать в ресторане. С чувством вины она вспомнила сияющую улыбку Эстебана, уверенного, что ее отношения с Лилу наладятся за неделю, проведенную вместе в хлопотах вокруг похорон. И все же она разрешила Лилу поужинать отдельно. Себе в номер Фанни заказала салат с заправкой, но без сухариков, и бокал белого вина. Она услышала, как по другую сторону тонкой перегородки Лилу заказывает спагетти болоньезе и колу. Фанни быстро разделалась с едой, выставила поднос в коридор, приняла обжигающий душ, легла в кровать и вскоре уснула. Завтра будет новый день.

Рабочие заметки

Дело Сары Леруа, 1997 год

– Ирис хочет, чтобы я ходила в бассейн трижды в неделю.

Сара сидела по-турецки в гостиной Куртенов и плела браслетик из ниток. У Анжелики для такого рода занятий не было ни усидчивости, ни аккуратности, поэтому она играла в тетрис, развалившись на старом коричневом диване, с шумом втягивая через соломинку остатки шоколадного молочного коктейлясо дна упаковки.

Несколько месяцев назад муж Мари-Клер Куртен ушел из дома, и она выбросила все фотографии с ним. Но другими не заменила, и теперь над телевизором висели пустые рамки как напоминание о его уходе, от которого Анжелика, ее сестра и мать, что бы они ни говорили, так и не оправились.

– Что еще за история с бассейном? – нахмурилась Анжелика, отложив в сторону электронную игру, которую стащила у старшей сестры.

Сара смутилась и покраснела, не поднимая головы от своего плетения.

– Ирис говорит, что важно заниматься спортом, а я люблю плавать, вот я и выбрала бассейн.

– Ты любишь плавать летом в море. Не будешь же ты ходить три раза в неделю в городской бассейн? Что за идиотизм!

– Ирис говорит, что я должна больше заботиться о своей внешности. Мой отец хочет стать мэром Бувиля, и мы все должны быть упречны.

– Безупречны, – поправила Анжелика. – Да что творится в голове у твоей мачехи?

Сара ничего не ответила и только пожала плечами. Анжелика больше не могла сдерживать обиду, копившуюся в ней вот уже несколько месяцев, с появления Ирис в жизни Сары. Подруге нельзя было опаздывать к ужину, стало обязательным посещение светских мероприятий по выходным… Анжелика виделась с Сарой все реже. Мало-помалу Ирис полностью изменила образ жизни семейства Леруа и все больше ограничивала свободу своей падчерицы. «Первым делом семья», – бесконечно повторяла она, ясно давая понять, что Анжелика в это понятие не входит. Она никогда не предлагала ей остаться на ужин, никогда не заговаривала с ней. Анжелика, привыкшая к комплиментам со стороны взрослых, к повышенному вниманию, сразу же сочла такое отношение к себе враждебным. При этом Ирис постоянно приглашала дочь одной из своих подруг, Жюли Дюроше, которая училась в параллельном с ними классе, сходить с Сарой за покупками или перекусить в порту. А несколько дней назад Ирис в присутствии Анжелики заставила Сару снять футболку с супергероями, которую та дала ей поносить.

– Ты не можешь так одеваться, – отчитала она Сару. – В нашей семье деревенщин нет.

Сара готова была поклясться, что Ирис не знает, чья на самом деле эта футболка, но Анжелика приходила в ней на прошлой неделе, так что Ирис задела гостью намеренно, и одна только Сара не хотела в это верить.

– Да, я та деревенщина, которая одолжила ее Саре, – заявила Анжелика, глядя Ирис прямо в глаза.

Ирис лишь повела плечами и ничего не ответила. Анжелика это восприняла как объявление войны, а эта история с бассейном переполнила чашу ее терпения.

Она встала посреди комнаты, скрестив руки на груди, и заявила:

– Ирис уже весь ваш дом переделала под себя, понатыкала везде ароматических свечей, указывает тебе, что говорить, как одеваться, как себя вести, а теперь ты еще в бассейн будешь ходить три раза в неделю. Сара, она тебе не мать!

– Ничего страшного. Мы сможем видеться по вторникам, четвергам и выходным… Это все нужно для карьеры моего отца. Ты же знаешь, когда-нибудь он станет мэром, и она не хочет, чтобы мое поведение навредило его репутации.

– Ты повторяешь ее слова, как попугай! Да что с тобой? Какое тебе дело до политической карьеры отца?

– Мы семья и должны поддерживать друг друга.

– Да-да, знаю. Поэтому, когда мы идем из школы к тебе, за нами всегда увязывается Бенжамен!

Сара, чуть нахмурившись, оторвалась от своего плетения:

– Почему тебе так не нравится Бенжамен? Я вот, знаешь ли, его очень люблю.

– Да, я заметила. Бенжамен то, Бенжамен се, такой красивый, такой идеальный. Достаточно увидеть, как ты на него смотришь, – и сразу ясно, что ты по нему сохнешь!

Сара покраснела.

– Анжелика, не говори так о моих братьях!

– Они не братья тебе! Девять месяцев назад ты их даже не знала!

– Сейчас они моя семья, а ты…

– Ирис купила тебя, вот что! – перебила Сару Анжелика. – Вы ходили с ней на шопинг, и штанов от Zara оказалось достаточно, чтобы ты стала слушаться ее, как собачонка.

– Прекрати!

– Но это правда! Ты слепая, что ли? Тебе же все запрещают! Не вернешься домой к половине седьмого – все, конец света; тебя заставляют ходить в церковь на эту дурацкую мессу; «по воскресеньям в полдень мы обедаем семьей: никаких коротких юбок, драных джинсов, грубых слов и бла-бла-бла», – Анжелика, расхаживая по гостиной, передразнивала Ирис.

– Прекрати! – вскричала Сара, отшвырнув в ярости свое плетение. – Прекрати издеваться над ней! Так ведут себя все нормальные матери, поняла? Много ты знаешь наших ровесников, кому родители позволяют болтаться незнамо где до десяти вечера?

– Но она не твоя мать! Она не имеет права тебе запрещать!

– Она старается мне помочь.

Анжелика ухмыльнулась.

– Ах, вот как! И поэтому она советует тебе не носить очки – мол, в них ты выглядишь уродливо?

– Она права, мне без них лучше.

– У тебя же постоянно болит голова из-за этого! Ты на полном серьезе думаешь, что она старается для тебя?! Да она хочет превратить тебя в образцовую пай-девочку, в куколку, переделывает под себя! Но на самом деле ты же не такая!

Сара встала перед Анжеликой, сжав кулаки.

– Ты-то можешь себе позволить так одеваться, потому что ты красивая, тебя и так все обожают, а мне не повезло с внешностью, вот и приходится прилагать усилия!

Анжелика в изумлении выпучила глаза:

– Тебе эта дура такое говорит?

– Эта дура – единственная, кто обо мне заботится!

– Пока она не появилась, мы сами заботились друг о друге, и этого было достаточно, – возразила Анжелика.

Сара ничего не ответила и яростно продолжила плести браслетик, Анжелика вернулась на диван.

– Мы впервые поссорились, – спустя несколько минут заметила, успокоившись, Сара.

Анжелика ничего не ответила, поэтому Сара подняла голову от своего рукоделия и увидела, что подруга беззвучно плачет. Она быстро встала и подошла ее обнять.

– Не плачь, это ерунда, просто маленькая ссора, ничего страшного!

– Вовсе не ничего, – всхлипнула Анжелика, утирая рукавом слезы. – Нам нельзя ссориться, ведь у меня никого нет, кроме тебя и Фанни.

– Ну все, вот мы уже и помирились, – сказала Сара, похлопывая подругу по спине.

– Моим родителям пришлось помириться, из-за этого они возненавидели друг друга и разошлись.

– С нами такого никогда не произойдет, мы слишком близки, мы же как те, с открытки, Монтань и Боттичелли.

– Ты хочешь сказать, Монтень и Ла Боэси?

– Точно! «Потому что это был я, потому что это был он» и все такое. Мы же сестры, а сестры всегда мирятся.

Анжелика неуверенно пожала плечами.

– Обещаю тебе, – сказала Сара, – пусть даже мы отсюда уедем, пусть потеряем друг друга из вида, но если через двадцать лет ты позвонишь в мою дверь или я в твою, мы продолжим общаться, как будто расстались только вчера.

Анжелика улыбнулась сквозь слезы.

– Мы не узнаем друг друга, нам будет по тридцать лет, к тому времени мы станем морщинистыми старухами.

Сара прыснула со смеху.

– Точно! У тебя будет семеро детей и огромная, как у кондитерши, грудь!

– А ты станешь похожа на училку природоведения, будешь одеваться в платья, сшитые как из занавески.

Мысль, что когда-нибудь они доживут до почтенного тридцатилетнего возраста, так их развеселила, что они хохотали несколько минут и не могли остановиться.

– Заешь что, даже если мы встретимся через пятьдесят лет, когда все эти зануды помрут и останемся только мы, поселимся с тобой вместе в один дом престарелых и будем веселиться, как сумасшедшие, до самого конца.

– Отличная идея! Другие старики будут недоумевать, отчего мы так дурачимся, а мы им ничего не расскажем!

– А еще будем жульничать, играя в бридж.

– И в лото! Только нам нужен секретный код, – заявила Анжелика, вытирая слезы от смеха, теперь она точно больше не переживала. – Что-нибудь такое, что мы даже в старости вспомним.

И Сара придумала:

– Я знаю! Это будет фраза Яго из «Аладдина», никто лучше нас не изображает Яго из «Аладдина»!

Анжелика тут же сдавила руками щеки и, скосив глаза, принялась подражать мультяшному попугаю:

– Джафар, я застрял! Джафар, я застрял!

Это было так похоже, что девочек снова накрыл приступ веселья. Они повалились на пол и хохотали во весь голос, пока не вошла разъяренная Фанни:

– Сколько можно ржать! Я вообще-то заниматься пытаюсь!

Ее раздражение вызвало у Анжелики и Сары очередной взрыв веселья.

– Но Джафар, я застрял! – кричала Анжелика, уперев руки в бока, пока Сара давилась от смеха.

Фанни закатила глаза.

– Какие вы еще все-таки дурочки! – проворчала она и стремительно вышла, чтобы скрыть улыбку, которую у нее вызвал вид покатывающихся со смеху девочек в этой мрачной гостиной.

Теперь редкие ссоры Анжелики и Сары всегда заканчивались передразниванием Яго из «Аладдина», так было до инцидента в лодочном сарае. Фраза «Джафар, я застрял» означала «прости» или «ничего страшного». В свободные от посещения бассейна дни Сара продолжала видеться с Анжеликой, хотя мачеха этого не одобряла. Что касается Анжелики, то она старалась сдерживаться и не говорить гадости о Бенжамене, хоть ей и приходилось делить с ним свою подругу.

Нынешнее время. Фанни

После завтрака, во время которого Лилу не отрывалась от смартфона, Фанни позвонила Эстебану – он готовился к отъезду в Америку и собирал чемодан. Потом она несколько минут поболтала с Оскаром, и он в мельчайших деталях поведал ей запутанную историю о том, как один злой мальчишка разломал его пластилиновую русалку, и он заплакал, но бабуля приласкала его – и все наладилось. Фанни скрепя сердце повесила трубку, сказала хозяйке гостиницы, что ей надо поработать, и та предоставила в ее распоряжение небольшую гостиную на первом этаже. Стены комнаты были заставлены стеллажами с книгами, а из окна открывался вид на море. Фанни поставила свой ноутбук напротив окна, открыла новый файл и принялась набрасывать краткую хронологию событий, связанных с исчезновением Сары Леруа. Сегодня она по-быстрому накатает текст, завтра сходит на похороны, уладит все необходимые формальности с Анжеликой и сразу вернется в Париж.

В половине двенадцатого спустилась одетая в треники Лилу.

– Уже вкалываешь? – пробурчала она, зевая. – Могла бы и дождаться меня.

Она перегнулась через плечо Фанни и без спроса прочла то, что было на экране компьютера. Потом включила свой ноутбук, рухнула на диван и, вздохнув, спросила:

– Окей, что мне делать?

– Все нормально, ты не обязана мне помогать, я и так подпишу тебе бумагу о стажировке. Пойди прогуляйся по городу.

Лилу нахмурила брови.

– Как, по-твоему, мне получить пятнадцать баллов за отчет о стажировке, если я ничего не сделаю? А потом папа лишит меня каникул у Ким, которые я так ждала весь этот паршивый год.

Фанни закусила губу. Надо же было Эстебану придумать именно это условие, чтобы заставить Лилу серьезно отнестись к стажировке!

– Можешь делать то же самое, что делают все стажеры, – кофе, – сказала она.

– Я тебе не прислуга, у тебя есть руки – сама себе кофе сделаешь.

– Прекрасное начало… Представляешь, что будет, если ответишь так своей начальнице в первый рабочий день?

– Ты мне не начальница.

– Делай что хочешь, но знай: формально я руководитель твоей стажировки, мне придется составлять на тебя характеристику, и она будет честной и объективной.

Лилу злобно взглянула на Фанни и вылетела, хлопнув дверью. Фанни улыбнулась и возвратилась к своим заметкам. Теперь можно спокойно поработать по меньшей мере до вечера, ведь Лилу отходчивой не назовешь.

Но пять минут спустя дверь внезапно распахнулась, и в комнату вошла Лилу с кружкой дымящегося кофе, которую она небрежно поставила возле ноутбука мачехи.

– Вот. Что дальше? Распечатать что-нибудь? Или сортиры помыть?

Фанни какое-то время ошарашенно пялилась на чашку кофе, потом, придя в себя, произнесла:

– Найди в Интернете статьи о Саре Леруа, прочти их и сделай обзор событий так, как их описывала пресса.

Лилу намазала губы своей вишневой гигиенической помадой и открыла страницу поисковика.

– По запросу «дело Сары Леруа» вывалилось девять миллионов результатов. С какого начать?

– С первого, – ответила Фанни, скрывая улыбку, – а потом просмотришь все остальные.

Это точно должно было отбить у падчерицы охоту заниматься делом Сары. Но Лилу лишь что-то проворчала и следующие два часа не отрывалась от экрана. Фанни погрузилась в свой текст, ей удалось неплохо поработать, и у нее созрело предложение:

– А не перекусить ли нам чем-нибудь?

– Мидиями с картошкой фри?

– Если хочешь.

Они надели свои пальто, сели в машину, и уже через несколько минут Фанни парковалась в порту. Проехавшись по местам, где прошло ее детство, она испытывала теперь противоречивые эмоции. С каждым были связаны какие-то воспоминания. А была ли она здесь так несчастна, как расписывала Эстебану, объясняя свое нежелание ехать в родной город?

Принесли мидии, и Лилу положила телефон рядом с тарелкой:

– Ты знала, что Сара Леруа потеряла мать, когда была маленькой, примерно в том же возрасте, что и я?

Фанни удивленно посмотрела на нее.

– Да, а что?

– Если это так, то все устроила ее мачеха. Вспомни сказки: мачехи всегда хотят избавиться от своих падчериц.

– И что мне делать с твоей версией? Если ты все внимательно изучила, то уже знаешь, что убийца Сары был арестован и осужден.

– Возможно, но будь это кино, парень, который с самого начала говорил, что не виноват, и продолжал это утверждать в течение двадцати лет, оказался бы невиновным. А если Доми права и Сару убил тот старик, что околачивался у школы?

– Но это не кино. Были же улики, показания свидетелей, и алиби обвиняемый не предоставил. Короче говоря, проводился большой судебный процесс, у нас людей не сажают в тюрьму на двадцать лет без веских оснований.

Лилу вытерла салфеткой жирные руки, взяла смартфон и показала Фанни экран:

– Смотри, я нашла в «Фейсбуке»[15] всех членов семьи Сары и даже некоторых ее преподавателей. Хочешь с ними побеседовать?

Фанни бросила взгляд на экран, затем, уткнувшись в тарелку, принялась ловко накручивать на вилку лист салата, попутно решая, как поступить: съесть кукурузу, которой не было в описании блюда, или попросить другой салат, без кукурузы.

– Мы не проводим полицейское расследование, Лилу, у нас другая задача. Сделать несколько фотографий, поговорить с продавцами в местных магазинчиках – и статья готова. Мы не будем мучить расспросами о событиях двадцатилетней давности тех, кого непосредственно затронула эта трагедия.

– А я думала написать месье Фолле, бывшему директору школы, где училась Сара, и попросить о встрече.

Фанни аж поперхнулась минералкой.

– Что?! И с чего ты взяла, что он согласится с тобой поговорить?

Лилу пожала плечами.

– Скажу ему, что сама из Бувиля, а учусь в лицее Виктора Гюго и выполняю домашнее задание – пишу историю школы, для этого встречаюсь с бывшими учениками и преподавателями.

Лилу ожидала похвалы, но не тут-то было. Фанни яростно замотала головой.

– Нет, исключено. Это неэтично, нельзя выуживать из людей информацию обманным путем, скрывая истинные цели. Я тебе уже сказала: подготовим краткую хронологию событий, и на этом все.

– Но Катрин ждет вовсе не этого, а она же биг-босс, как ты сама сказала. Похоже, не очень-то ты хочешь повышения, ФК!

– Да, она ждет не этого, но иногда и биг-боссы ошибаются!

Лилу отправила в рот горсть картошки фри и продолжила с набитым ртом:

– Тут я с тобой согласна. Вот и моя начальница занимается ерундой.

Фанни не удостоила ее ответом, схватила пиалку с салатной заправкой, которую официант по ее же просьбе подал отдельно, опрокинула содержимое в салат, проглотила все, включая кукурузу, а потом еще и доела кусок хлеба, которым собрала остатки соуса с тарелки.

Лилу удивленно смотрела на Фанни – такое поведение не было свойственно ее мачехе. Она молча доела картошку и сказала:

– Ну что, расплатишься и вернемся в гостиницу? На самом деле история Сары Леруа не такая уж отстойная, к тому же она поможет мне получить зачет по стажировке!

Рабочие заметки

Дело Сары Леруа, 1997–1998 годы

После той размолвки с Сарой Анжелика старалась, насколько возможно, избегать встреч с Ирис. Она больше не бывала у Леруа по выходным, а если заходила после уроков, никогда не задерживалась позже половины седьмого. Ни за что на свете ей не хотелось столкнуться с той, кого она называла про себя злобной мачехой. При этом Анжелику брала досада, ведь в доме у Леруа все было лучше, чем у них: большой телевизор с платной подпиской на Canal+ в гостиной, а в просторной комнате Сары стоял музыкальный центр Hi-Fi с кучей компакт-дисков, которые девочки заслушивали до дыр, записывали, насколько могли разобрать, слова песен в блокнот, изначально предназначавшийся для их совместного дневника. Вести его им рекомендовал классный руководитель, месье Фолле. Он давал этот совет всем своим ученикам, у которых преподавал французский язык и литературу. Месье Фолле считал, что письмо – хороший способ упорядочить наши мысли и чувства и что позже, перечитав свои дневники, нам будет приятно воскресить забытые детские воспоминания. Мне, к примеру, всегда нравилось доверять этим тетрадкам свои чувства и мечты, не опасаясь осуждения со стороны. Возможно, я не смогла бы написать сегодня все это, не натренируйся я тогда.

Заставив Сару ходить в бассейн, Ирис, сама того не ведая, сделала ей драгоценный подарок. Может, у Сары были какие-то способности, а может, просто мало кто из ее ровесников столь усердно тренировался, но так или иначе она обнаружила в себе настоящий талант к плаванию. Сара никогда не получала от Ирис комплиментов, при этом мачеха не упускала случая отметить ее слишком крепкую спину и широкие плечи, а для этого вида спорта такое телосложение – только плюс. С мадемуазель Шалу, своим тренером, она наконец почувствовала себя полноценным человеком. Очень скоро, как Анжелика и предсказывала, Ирис начала выпускать когти. Брошенные вскользь едкие комментарии мачехи по поводу внешности Сары, ее посредственной успеваемости в школе, неспособности чего-то добиться были как капли кислоты, оставляющие микроскопические ранки на коже девочки, которые могли залечить только нежные объятия воды. В бассейне Сара была словно рыба в океане. Нет, она сама была океаном. Она обожала тишину, сосредоточенность, ощущение легкости и оторванности от мира, в этой голубой воде она забывала о несовершенстве собственного тела и о семейных неурядицах. Наконец, она чувствовала себя свободной. Уставшая после тренировки, Сара вылезала из облицованного кафелем бассейна, закутывалась в полотенце, пропахшее хлоркой, растягивалась на скамье и лежала так несколько минут. Она отдавалась неведомому ранее чувству наполненности. Мокрый купальник, приглушенные эхом крики и плеск воды – только здесь она могла быть собой.

В отсутствие Сары Анжелика немного скучала, но скоро поняла, что плавание – очень важная вещь в жизни подруги. Сара с энтузиазмом рассказывала о своих результатах, дистанциях, технике плавания… Анжелика ничего в этом не смыслила, но кивала в ответ и поддерживала ее. Она чувствовала – в Саре что-то изменилось, но что именно, понять не могла. Когда она спрашивала ее об этом, та весело замечала, что они обе изменились, – такова жизнь. После той ссоры Сара никогда не рассказывала об Ирис или своей семье, и подруга делала вид, будто верит, что в доме Леруа все гладко. Анжелика тоже не была прежней: ее отец ушел из семьи, мать пыталась утопить депрессию в «Хайнекене» и мятном ликере, а сестра мечтала только о том, чтобы поскорее закончить школу и сбежать куда подальше. Для Сары же было важно обрести уютный, радушный дом, в котором она могла чувствовать себя защищенной. Пришла пора прекратить чахнуть и начать расцветать.

В тринадцать лет Анжелика оставалась миловидной – переходный возраст не превратил ее в дурнушку. Однако постепенно ее красота стала действовать на окружающих иначе: продавщица в мясной лавке больше не подкармливала Анжелику вкусненьким, а бросала неодобрительные взгляды на ее декольте, в сырном магазинчике отпрыск хозяина не предлагал ей съесть кусочек камамбера, зато становился пунцово-красным, как обертка сыра Babybel, и терял дар речи, стоило девушке появиться на пороге. В овощной лавке продавец вместо абрикосов стал угощать ее бананом и не сводил глаз с ее губ, когда она начинала его есть. В конце концов она прекратила ходить с матерью за покупками, хотя это было единственное время, которое они проводили вместе.

После того, как Анжелика, отстояв в очереди за билетами три часа, посмотрела «Титаник», над ее кроватью вместо Spice Girls появился постер с Леонардо ди Каприо и Кейт Уинслет. Однако заводить с парнями отношения она не торопилась. Как все ее ровесницы, Анжелика могла поддержать разговор о «Первых поцелуях» или «Элен и ребятах», по которым сходила с ума Сара, но ей самой больше по душе был сериал «Друзья», который шел на телеканале France 2 и после которого она начала бредить Нью-Йорком. Она представляла, как работает в сфере моды, подобно Рейчел, или становится палеонтологом, как Росс. Анжелика мечтала вслед за своей сестрой куда-нибудь уехать, снимать жилье на пару с соседкой и в один прекрасный день улететь в Лондон или в Калифорнию – как можно дальше от Бувиля и от ресторана, в котором прошло ее детство. Для нее не было ничего хуже, чем застрять здесь, как ее мать, четыре месяца в году обслуживать туристов, а оставшиеся восемь оплачивать счета, с трудом сводя концы с концами. Она мечтала быть свободной, жить как ей хочется, без каких-либо ограничений. Сначала надо стать самостоятельной, а потом можно будет подумать и о парнях. Этому ее научила целеустремленная Фанни.

Сара же грезила только о любви. Она представляла, как идет в белом платье к алтарю, причем парни в ее мечтах менялись от недели к неделе. Большинство избранников даже не знали о ее существовании, но это было неважно. Она записывала в дневнике их имена, рядом рисовала пронзенные стрелой сердечки и часами лежала на кровати, придумывая невероятно романтические истории идеальной любви. Все чаще счастливый избранник принимал облик Бенжамена, младшего из братьев Шевалье. Она ни за что никому не созналась бы в этом, ведь даже не будь он ее сводным братом, шансов ему понравиться у нее не было никаких. Почти все время в его комнате звучали Nirvana, Radiohead, The Cranberries, Oasis, The Offspring или AC/DC. Когда умер Курт Кобейн, парень проплакал тайком несколько ночей подряд. После смерти котенка Бенжамен и Сара еще больше сблизились, но он любил ее как сестру. А интересовавшие его девушки звались Тина, Джоан, Дженис или Бьорк и были из тех, что в кожаных куртках с заклепками размахивают электрогитарами на MTV.

Как-то раз Сара, заболев ангиной, попросила Бенжамена взять у Анжелики домашнее задание. Бенжамен и Анжелика, которые до этого и здоровались-то друг с другом не всегда, встретились в школьном читальном зале. На Анжелике была объемная джинсовая куртка, которую она стянула у сестры, и чокер на шее, имитирующий татуировку, – тогда в таких щеголяли все девчонки, кроме Сары, поскольку Ирис находила подобное украшение «абсолютно омерзительным». Сегодня приходится признать, что насчет последнего она была не так уж и неправа. Бенжамен и Анжелика минут пятнадцать разбирали домашнее задание: памятуя о проблемах с учебой у подруги, Анжелика старалась объяснить все максимально доходчиво. Бенжамену никогда особо не нравилась Анжелика. Она вечно жевала жвачку с открытым ртом, что безумно его раздражало. Когда он оказывался вместе с ней и Сарой, она всегда давала ему понять, что он тут лишний, что его музыкальные вкусы дурацкие, а в тот день она была еще и накрашена жуткими лиловыми тенями. Но как только Анжелика заговорила, он не мог оторвать взгляда от ее пухлых губ идеальной формы, слегка потрескавшихся от холодного морского воздуха, – золотистыми бабочками с них слетали фразы типа «тектонические пласты», «страница 185 учебника по природоведению» и «контрольная в пятницу». Все это явно что-то значило, но он, околдованный, абсолютно ничего не понимал. Анжелика пахла травянистой свежестью и персиковым гелем для душа Yves Rocher. Ее глаза как летнее небо посреди зимы. Ее сладкий голос – сама музыка, сама поэзия. Да и лиловые тени, в конце концов, очень красивые! К сожалению, это все, что у него отложилось, и ни слова из рассказа Анжелики о предстоящей контрольной он не запомнил, из-за чего бедная Сара, не узнав толком, что ей надо выучить, в следующую пятницу получит двойку по природоведению.

Выйдя из читального зала, Анжелика с Бенжаменом пошли к автомату с напитками, взяли персикового холодного чая, газировку Oasis Tropical и вместе поехали домой на автобусе. У Бенжамена в плеере стоял диск с пятым альбомом группы Metallica, и он протянул один наушник Анжелике. Но она не захотела слушать и спросила, нет ли у него записей Aqua, она обожала их песню Barbie Girl. Бенжамен уже готов был признаться, что фанатеет от Aqua, Бритни Спирс, Рики Мартина и группы 2Be3. Но лгать Анжелике не мог. Это было бы кощунством, испортило бы и опошлило драгоценные мгновения.

– Я тебе дам кое-что послушать, тебе должно понравиться, – и он включил сразу четвертый трек с композицией Nothing Else Matters.

– Неплохо, – сказала Анжелика через несколько минут, – но все же с Уитни Хьюстон не сравнится. У моей матери есть видеокассета с фильмом «Телохранитель», так я по три-четыре раза перематываю концовку ради песни I Will Always Love You – она такая красивая, меня пробирает до мурашек. Наверное, самая красивая песня на свете, тебе не кажется?

Бенжамен закатил глаза.

– Шутишь! Песня же никакая!

Анжелика пожала плечами и засмеялась. А он смотрел на нее, как смотрят на Тадж-Махал или Джоконду, с изумленным восхищением прозревшего слепца, который впервые увидел море.

Они учились в разных классах, но теперь стали дружить. Вместе слушали музыку, хотя их мнение никогда не совпадало. Анжелика считала Жан-Жака Гольдмана гением, Бенжамен уверял, что через двадцать лет о нем никто не вспомнит. Она терпеть не могла группу Mickey 3D, он же был ее фанатом. Так или иначе, они общались, будто знали друг друга целую вечность. Вместе смотрели «Друзей», хрустя крекерами, оба фанатели от «Звездных войн», вдвоем ждали Сару у бассейна, таскали друг у друга из тарелки картошку фри за обедом в школьной столовой, устраивали телефонные розыгрыши и часами переписывались в мессенджере MSN. Все знали: Бенжамен был влюблен в Анжелику. Некоторые считали, что Сара сходила с ума по Бенжамену. Чувства же Анжелики оставались загадкой.

Нынешнее время. Лилу

Поначалу идею стажироваться у Фанни Лилу восприняла как возможность получить зачет, ничего не делая. Пока в начале учебного года в их классе не появилась Ким, у Лилу не было друзей в этой парижской частной школе, куда ее устроил отец. В один прекрасный сентябрьский день Ким села напротив нее в столовой – и жизнь заиграла яркими красками. Лилу ждала каникул в гостях у лучшей подруги уже много недель и даже думать не желала об их возможной отмене. Поэтому она планировала погрузиться в дело Сары Леруа и подготовить такой отчет, чтобы от нее, наконец, все отстали.

После некоторых поверхностных изысканий, сделанных, чтобы убедить мачеху в своем серьезном отношении к стажировке, Лилу, сама того не подозревая, увлеклась историей Сары. Судя по фотографиям, которые распространяли после исчезновения девочки, особой красотой она не отличалась, но была всегда хорошо одета и аккуратно причесана. Милая и ухоженная – такие обычно раздражали Лилу. Однако, разглядывая снимки, она не могла отделаться от странного ощущения, что образ Сары – это маска: плиссированные юбки, приталенные кофточки, ни единой выбивающейся пряди, безукоризненный прямой пробор – за всем этим явно что-то скрывалось. Лилу знала, как никто другой, что ребенок, потерявший маму в восемь лет, обозлен на весь мир. В этом возрасте человеку еще не приходит в голову мысль покорно принять удар судьбы. В Интернете есть много фотографий Сары, сделанных за несколько месяцев до ее исчезновения, и везде ее лицо лишено эмоций – она нигде не улыбается, не дуется, не грустит, не злится. Спокойное лицо послушной дочери мэра, умеющей быть сдержанной, скромной, почти незаметной. Теперь эта странная девочка, попавшая в газеты после своей смерти, занимала все мысли Лилу. И Ким, любительница полицейских сериалов, соглашалась с подругой: похоже, тому парню, который вот уже двадцать лет твердит о своей невиновности, действительно вынесли приговор ошибочно.

Не предупредив Фанни, Лилу собралась съездить в центр города и спросила у Доминики, ходят ли туда автобусы, а та предложила ей взять один из велосипедов, предназначавшихся для клиентов гостиницы. Но эта идея Лилу не вдохновила:

– А если я не хочу на велике, у меня есть шанс дождаться следующего дилижанса?

Но Доминика уже отвлеклась на телефонный звонок и шутку явно не расслышала. Лилу ничего не оставалось, как оседлать старый зеленый велик, на каких бабульки ездят на рынок за провизией. Следуя указаниям Доминики, Лилу поехала в центр по велосипедной дорожке. Во всяком случае, она не зависела от арендованной машины Фанни, и не надо было слушать по дороге подкаст о пользе интервального голодания. Она взглянула на телефон, чтобы свериться с маршрутом до начальной школы Бувиля. Лилу добралась туда к четверти пятого, припарковала велосипед и стала ждать. Спустя несколько минут, как и рассказывала хозяйка отеля, на скамейку у ворот школы сел пожилой человек. Лилу не решалась к нему подойти. Вокруг не было ни души, а Доминика недвусмысленно намекнула, что старый Рене – извращенец и, возможно, именно он убил Сару. Чтобы придать себе храбрости, Лилу подумала о каникулах в Сен-Жан-де-Люз, намазала губы гигиенической помадой со вкусом вишни и направилась к старику.

– Здравствуйте.

Он обратил на нее свое морщинистое, как скукоженный чернослив, лицо и улыбнулся. Лилу осторожно села на скамейку, подальше от него.

– Вы… вы месье Рене?

– Старик Рене, да.

Лилу глубоко вздохнула.

– Я хотела бы кое о чем вас расспросить, это для моего школьного проекта.

Лилу посмотрела на старика: тот не отрывал взгляда от ворот, у которых, к ее большому облегчению, начали появляться родители.

– Я обязана вас предупредить, что буду записывать наш разговор, – быстро перешла к делу Лилу, выкладывая перед Рене телефон со включенным диктофоном.

Тут она поняла, что не знает, с чего начать, вопросов-то она заранее не подготовила, и с ходу спросила:

– Мне хотелось бы узнать, что вы думаете об исчезновении Сары Леруа.

Он медленно повернулся в ее сторону, сдвинул густые брови так, что они сошлись на переносице.

– Издалека я принял вас за Каролину.

– Я не знаю, кто такая Каролина, – растерялась Лилу.

– Я тоже не знаю, – задумчиво произнес старик.

– А Сару, вы помните Сару?

– Разумеется, помню, я же не склеротик!

– Расскажите, пожалуйста, почему вас тогда допрашивала полиция?

Он пожал плечами.

– Сара часто приходила ко мне, я научил ее собирать мидии ложкой. Это тонкая работа, ведь неразвившихся мидий надо сажать обратно на камни, чтобы они продолжили расти.

– И вас арестовали из-за этого?

Старик нахмурился.

– Она подарила мне свою медаль, а они подумали, что я ее украл. Они отняли ее да так и не вернули. Это единственное, что у меня оставалось на память о ней. О моей бедной малышке Каролине.

Он поник, печаль омрачила его лицо, и Лилу, не удержавшись, прошептала:

– Мне очень жаль.

Погрузившись в себя, он покачал головой.

– Мы вместе ждали хорошей погоды. Ей очень нужно было солнце.

– Саре? – вскинула брови Лилу.

– Каролина была моей дочкой, моей маленькой дочуркой!

Старик с обеспокоенным видом повернулся к Лилу и стал нервно теребить свои руки со вздутыми венами.

– Не тревожьте Анжелику, пожалуйста, она не виновата.

Лилу перестала что-либо понимать.

– Анжелику?

– Малышку Куртен. Подругу Сары.

Лилу показалось, что он вот-вот расплачется, и, несмотря на то, что неожиданное упоминание сестры Фанни мгновенно вызвало у нее массу вопросов, она взяла старика за руку, чтобы успокоить:

– Не переживайте, я не буду никого тревожить, месье Рене. Это лишь для школьного проекта.

– Но я же вижу, что вы из полиции, – пробурчал он, высвобождая свою руку. – Вы явились их арестовать, это точно.

– Кого арестовать?

– Анжелику, Моргану, Жасмин… Разочарованных. Они же были совсем девчонками и не понимали, что творят.

– Как вы их назвали?

Пронзительный школьный звонок заставил обоих вздрогнуть. Рене тотчас встал со скамейки, приподнялся на цыпочки, чтобы лучше видеть выходящих из ворот детей, однако приближаться к ним не стал.

– Каролина, – бормотал он. – Каролина, это папа…

Но все дети бежали к своим родителям, выставив вперед руки, а на него не обращали никакого внимания. Эта сцена вызвала у старика улыбку, его лицо просветлело. И Лилу вдруг стало его жалко.

– Спасибо, что уделили мне время, месье Рене.

– Да, да, приходи ко мне, когда хочешь, я живу сразу за скалой Корсара, пойдем с тобой собирать мидии.

Рабочие заметки

Дело Сары Леруа, 1998 год

Анжелика и Бенжамен больше не расставались, и об этом знали все. Когда Сара была в бассейне, они вдвоем возвращались из школы, по вечерам общались по Интернету или телефону. Бо́льшая часть расходов на СМС у обоих уходила на переписку между собой. Естественно, другие ученики подтрунивали над Анжеликой с Бенжаменом: в этом возрасте настоящая дружба мальчика и девочки встречается редко.

Эрик часто брал с собой младшего брата, когда отправлялся поиграть со своими приятелями в футбол, выпить пива или субботними вечерами побренчать на гитаре. Ничего предосудительного. Среди всех типов соблазнителей он скорее был из категории «идеального зятя», чем «плохого парня». Он не курил, не перебирал с пивом или дешевой водкой, как некоторые его друзья, не прогуливал уроки. Учился отлично и уже подал документы для зачисления на подготовительные курсы в один из самых престижных парижских университетов. Мать и отчим Бернар не переставая расхваливали такого прекрасного, такого умного, отзывчивого и обходительного юношу: «добрый день, мадам», «до свидания, мадам», «пожалуйста, только после вас», «что вы, это вам спасибо» – и все это с неизменной обворожительной улыбкой. Конечно, он был слегка ветреным – в доме у Леруа одна девица сменяла другую, как шеренги солдат на параде в честь Дня взятия Бастилии, но это были издержки возраста. Да и кто мог его упрекнуть? У парня впереди было еще много времени, чтобы выбрать свою единственную.

Осенью 1997 года Эрик перешел в выпускной класс, а Бенжамен, Сара и Анжелика – в седьмой. После уроков эта троица заваливалась на кровать или прямо на ковер, обычно в комнате Бенжамена – она была больше, чем у Сары, – чтобы послушать музыку или посплетничать, и Эрик стал все чаще присоединяться к ним. В школе он общался со своими прежними друзьями, но, если встречал в коридоре кого-нибудь из этих троих, не проходил молча мимо, как раньше, а расплывался в улыбке и бросал короткое «привет», с удовольствием обнаруживая, что его популярность, судя по возбужденным шушуканьям, уже распространилась и на семиклассников. Эти знаки внимания добавили Саре и Анжелике привлекательности в глазах других учеников. К тому же Анжелика изменилась за лето. У нее появились месячные, она теперь носила лифчики, мальчишки оборачивались ей вслед. После инцидента в лодочном сарае многие говорили, что она выглядела лет на пятнадцать, а то и шестнадцать. Но это было не так. Она выглядела на свой возраст, то есть на тринадцать. Да хоть бы и на двадцать – я не понимаю, как это может быть оправданием злодеянию. Это уточнение мне кажется важным для дальнейшего рассказа.

Анжелика и Сара быстро приобрели популярность среди учеников. Анжелика была красивой, Сара – богатой, и с обеими общался Эрик Шевалье. В школе, как и в жизни в целом, этого достаточно, чтобы стать кем-то значимым. В октябре Сара устраивала вечеринку по случаю своего дня рождения, и мачеха позволила ей пригласить пятнадцать друзей. По сути, четырнадцать, поскольку Ирис заставила ее включить в число гостей Жюли Дюроше. Сара с Анжеликой корпели не один час над списком подружек и самых симпатичных мальчиков, ведь его нужно было составить так, чтобы никого не обидеть. Анжелика предложила провести вечеринку в ресторане ее родителей в воскресенье после обеда – мать вряд ли была бы против. Но Ирис ответила, что это место не годится для празднования тринадцатилетия Сары и день рождения состоится на веранде их нового дома с пяти до половины десятого вечера. Было очевидно, что на вечеринке будут и сводные братья Сары, в первую очередь красавчик Эрик, поэтому все надеялись оказаться среди пятнадцати избранных.

Праздник удался. Парни с уложенными гелем волосами пахли дезодорантом, девочки с блеском на губах благоухали цветочными парфюмами. За музыку отвечал Алексис Жирар из предпоследнего класса, он собирался стать диджеем, потому и получил приглашение. Братья Шевалье танцевали со всеми девчонками под композиции Aqua, Manau, Poetic Lover, Worlds Apart и MC Solaar (предположу, что с подобным выбором исполнителей Алексис так и не стал диджеем). Эрик припрятал в кадке с каким-то кустистым растением бутылку водки Absolut, и любой мог плеснуть алкоголь себе в стакан с соком. Анжелика запечатлевала все на одноразовый фотоаппарат, позже она распечатала фотографии в двух экземплярах, собрала из них альбом и преподнесла Саре. На день рождения Сара получила ботинки Dr. Martens, подарочный сертификат магазина Zara, какую-то косметику и подписку на журнал «Молода и прекрасна». Одна парочка, поцеловавшись во время танца, потом встречалась целых пять недель, что считалось небывало долгим сроком. В десять часов все стали расходиться в приподнятом настроении и с довольными улыбками. Вечеринка получилась веселой, с по-детски наивной атмосферой. Потом Анжелика долго ее вспоминала, с легкой грустью пересматривая сделанные тогда фотографии.

А восемь месяцев спустя, за две недели до летних каникул, Эрик праздновал в этом же месте свое восемнадцатилетие без всяких ограничений по времени и количеству гостей. Бернара с Ирис дома не было, и на веранде стоял дым коромыслом. В саду скручивали косячки, бутылки с пивом и крепким алкоголем переходили из рук в руки. Жюли Дюроше ушла с Алексисом Жераром, которого на сей раз не просили быть диджеем. Гости видели, как около часа ночи Анжелика и Сара брели, пошатываясь, по тропинке, ведущей к лодочному сараю на берегу. Они держались за руки. С тех пор никто больше не видел, чтобы они разговаривали друг с другом мирно. О том вечере ходило столько слухов, что трудно было разобраться, где правда, а где вымысел. Но абсолютно все присутствующие вспоминали потом восемнадцатилетие Эрика как лучшую вечеринку их юности. Следующие две недели в лицее Виктора Гюго только об этом и говорили. Разумеется, кроме Анжелики, которая до конца учебного года там уже не появлялась.

Нынешнее время. Анжелика

Анжелика привычно облизала свои вечно обветренные из-за соленого воздуха губы. Ее никогда, сколько она себя помнила, не тянуло на теплые южные пляжи. Она любила зимнее море, пустынный берег своего детства, ветер, который поднимает песок и взбивает волны. Холодный, штормовой, негостеприимный Ла-Манш, каким он был этим утром, всегда казался ей более искренним, чем бирюзовые воды Средиземного моря или Индийского океана. Во всяком случае, понятно, чего от него ожидать. Это как с людьми. Ей всегда больше нравились грубоватые и неказистые. Она никак не могла побороть чувство недоверия к холеным и красивым, всем из себя успешным, всегда с улыбкой, безукоризненно, без единого неверного шага исполняющим ритуалы социальных условностей. Сама она не вписывалась ни в какие шаблоны. Впрочем, пыталась, как ни трудно в это поверить. В надежде, что вернется отец, перестанет пить мать или что ее, Анжелику, все оставят, наконец, в покое. А потом, в одно прекрасное утро ее дочь Мия заметила: «Ты не золотой слиток, чтобы всем нравиться». С тех пор Анжелику окончательно перестало это волновать.

– Оби-Ван! Ко мне!

Совершенно мокрый золотистый ретривер, резвившийся у кромки воды, подбежал к хозяйке и стал тереться о ее джинсы. Анжелика присела на корточки рядом с псом, потрепала его по загривку и пожурила с нежностью, какой она не одаривала ни одного человека:

– Не заходи так далеко, дурачок, ты пока что плаваешь как топор!

Щенок, которому едва исполнилось шесть месяцев, хозяйку еще не слушался: в ответ он лизнул ее в лицо и тут же унесся опять играть с волнами. До этого у нее тринадцать лет прожила немецкая овчарка по кличке Чубакка. И когда пес умер, она поклялась больше не заводить животных. Но в начале сентября Мия вернулась в Бувиль с Оби-Ваном – бежевым пушистиком с черными глазками, способным растопить лед в сердце лучше всякого глобального потепления. Анжелика попыталась было протестовать, но Мия ответила с лучезарной улыбкой:

– Это не вместо Чубакки, я знаю, что его заменить невозможно. Это вместо меня. Чтобы я могла спокойно сосредоточиться на своих занятиях медициной, не думая о том, как ты хандришь тут в одиночестве.

Анжелика сдалась. Она никогда ни в чем не отказывала Мие и вовсе не хотела стать обузой для дочери. Мия должна быть свободной, у нее вся жизнь впереди, ее ждет блестящее будущее. Анжелика считала чудом, что ей, у которой все в жизни было наперекосяк, удалось в одиночку воспитать такую замечательную девушку, как Мия. Мысль об аборте и в голову не пришла Анжелике, когда в семнадцать лет она узнала, что беременна. Это случилось через год с небольшим после исчезновения Сары. Отец ребенка, парень, работавший в морском клубе, с которым Анжелика встречалась несколько недель, порвал с ней, услышав о беременности. Признать Мию своей дочерью он так и не пожелал.

Считалось, что Анжелика прогуливала школу из-за того, что попала в компанию наркоманов и наркодилеров, поэтому ее решение оставить ребенка в семнадцать лет шокировало всех. Анжелика же сразу поняла, что материнство станет ее спасением. На УЗИ она растрогалась, увидев, как бьется крохотное сердечко, удивительным образом созданное ее собственным телом, которое раньше служило ей одной. В конце приема гинеколог вложил снимок УЗИ между медкартой и буклетами о планировании семьи. Выйдя из больницы, Анжелика выбросила в мусорку все, кроме черно-белой фотографии с размытым изображением бутончика, распускающегося у нее в животе. Этот снимок до сих пор, вот уже девятнадцать лет, хранится в ее прикроватной тумбочке. Она нисколько не удивилась, когда предполагаемая дата родов, которую ей назвали, выпала на восьмое октября, день рождения Сары. Анжелика не стала просить помощи у матери, вечно твердившей, что поднимать в одиночку двоих дочерей – ее крест. Анжелика никого не слушала, сразу отказалась от сигарет, травки и алкоголя, дабы не навредить ребенку, записалась в библиотеку и стала брать там книги о воспитании детей.

Когда Мари-Клер Куртен поняла, что дочь твердо намерена оставить ребенка, она выгнала ее из дома. Стояло лето, и Анжелика, чтобы раздобыть денег, начала вместе со стариком Рене собирать по утрам мидии в пластиковое ведро и продавать их потом местным ресторанам. Кроме своей матери, конечно. Анжелика скиталась по друзьям, а в августе несколько раз даже спала на пляже, положив руки на огромный живот, уродовавший ее подростковую фигуру. Когда у нее отошли воды, она в слезах позвонила в дверь родительского дома. Мари-Клер, увидев дочь, пришла в негодование, но все же поехала с ней в больницу и прождала в коридоре все тридцать два часа, пока длились тяжелые роды, сопровождаемые ором и крепкими ругательствами ее дочери. Когда Анжелику с открывшимся кровотечением срочно повезли в операционную, врачи не придумали ничего лучше, как всучить ребенка бабушке, невзирая на ее возражения. Мари-Клер взглянула на этого липкого, кричащего младенца с отметинами от акушерских щипцов на голове и поразилась: для нее все новорожденные, в том числе ее собственные дети, казались неприятными, сморщенными, вопящими существами, однако сейчас она держала на руках само совершенство – самую красивую, самую восхитительную малышку из всех когда-либо появлявшихся на свет. В пятьдесят один год на Мари-Клер, которая никогда не была хорошей матерью, словно спустилась вдруг божья благодать, и она стала бабушкой. После роддома Анжелика спросила мать, можно ли ей вернуться домой, взамен она была готова работать официанткой в ресторане. Мари-Клер, не желая расставаться с Мией, согласилась. Так вместе они и жили, лелея Мию, будто последнюю розу, оставшуюся во вселенной после апокалипсиса. В этой любви девочка выросла чуткой, нежной и вдумчивой – полной противоположностью Анжелике, что восхищало совсем юную мать и обожающую внучку бабушку.

Анжелика прикурила сигарету, стоя у кромки воды – волны ласкали ее резиновые сапоги. Она скучала по Мие. Из года в год каждое утро в любую погоду она гуляла по одним и тем же местам, вспоминала чудесные мгновения, проведенные с дочкой, которые пронеслись с головокружительной скоростью. Ничто в ее жизни не могло сравниться с тем счастьем, какое ей доставило материнство, – это было единственное, в чем она, пожалуй, преуспела.

– Оби-Ван! – позвала она собаку. – Я пошла. Ладно, сам будешь виноват!

Она повернулась спиной к щенку и сделала вид, будто уходит, но поглядывала назад, желая убедиться, что Оби-Ван последовал за ней.

Анжелика прошла по песчаной дорожке, пролегающей через заросли осоки, поднялась на высокую часть берега и вскоре оказалась у крошечного, затерянного в дюнах домика. Она постучала в дверь, как делала каждое утро. Ей отворил старик Рене. В руке он уже держал две щербатые кружки с горячим кофе. Одну из них он, кряхтя, протянул Анжелике, и они уселись перед его лачугой. Когда-то это был сарай, но четверть века назад Рене переоборудовал его в жилище, после того как потерял в автокатастрофе все, что составляло его жизнь, – жену и дочь Каролину, которую он по-прежнему ждал у школы каждый день. Потом он лишился работы, дома и частично разума. Городская администрация не решилась выселить его из этого сарая, так он и остался здесь жить. Стариком Рене его стали называть уже лет двадцать назад, хотя тогда ему не было и пятидесяти. Старость – это не только возраст, это особый запах, одиночество, своего рода усталость, которая стала намечаться в его осанке слишком рано.

– Как у тебя сегодня дела, ангел мой? Школьные дружки все еще пристают к тебе?

Анжелика глотнула обжигающего кофе и улыбнулась.

– Не особо, думаю, их отпугивает приближение менопаузы.

Старик кивнул – ответ его вполне устроил.

– Вчера со мной говорила девушка из полиции, она искала Сару.

Улыбка исчезла с лица Анжелики.

– Полиция? Как это? И что ты им сказал? – спросила она испуганно.

Старик почесал затылок.

– Сначала я принял ее за Каролину, но это оказалась полицейская. Она задавала те же самые вопросы, которые они всегда задают о Саре. Я отвечаю только о том, что касается меня. Тебе же стоит помалкивать, иначе проблем не оберешься.

Рене взял ее руку и неожиданно крепко сжал. Он внимательно посмотрел в голубые глаза Анжелики, и его мрачный взгляд внезапно просветлел.

– Это все случилось много лет назад, сейчас ни твое чувство вины, ни настоящая правда ничего ни для кого не изменят, так что не делай глупостей, пусть все идет, как идет.

Анжелика похолодела. Что еще за история с полицией? Возобновили расследование? Она залпом допила кофе и пробормотала:

– Мне надо идти. Оби-Ван!

– Я серьезно, – настаивал старик, пристально глядя ей в глаза, – не говори ничего, иначе потом пожалеешь.

Тут в Анжелике проснулась девчонка, не выносящая никаких запретов и готовая из принципа все делать наперекор, невзирая на последствия.

– Я поступлю так, как считаю нужным, – процедила она сквозь зубы. – Оби-Ван, ко мне!

Ей пришлось прицепить собаку на поводок.

– Спасибо за кофе, – бросила она старику.

– Купи себе перчатки, Каролина, ты двадцать пять лет сюда приходишь, и я ни разу не видел на тебе перчаток.

Анжелика сунула обветренные руки в карманы своей старой куртки в армейском стиле и ушла, ничего не ответив.

Рабочие заметки

Дело Сары Леруа, 1999 год

С начала восьмого класса все изменилось. И дело было не только в том, что Анжелика и Сара больше не разговаривали друг с другом. За каникулы Сара сблизилась с Жюли Дюроше, и та стала ее новой лучшей подругой. Сара начала краситься, сдержанно и элегантно, как научила ее Ирис. Свои вечные свитшоты и расклешенные джинсы она сменила на юбки и узкие джемперочки из магазина Kookaï, выгодно подчеркивающие ее грудь в лифчике пуш-ап. Вместе с Жюли она стала интересоваться девичьими глянцевыми журналами, с жадностью проглатывая новые номера Fan 2, «Молода и красива» и «20 лет». Благодаря этой литературе «высокого полета» в четырнадцать лет Сара уже умела наносить подводку для глаз с мастерством голливудского визажиста, могла бы запросто написать сборник советов по красоте и похудению, а способов удовлетворения парня в постели знала в теории не меньше, чем сексолог с многолетним стажем.

Остальное время она проводила в бассейне или в Ла-Манше. С марта до конца октября она ныряла со скалы Корсара и порой часами не вылезала из соленой воды: качалась на волнах или бросала им вызов, исследуя вплавь бухточки, до которых не добраться пешком. Она знала наизусть течения, расписание приливов и отливов, все оттенки, какие могла принимать соленая вода в зависимости от погоды, – от прозрачно-зеленого до темно-серого. Она проводила время со стариком Рене, иногда принимавшим ее за свою погибшую дочь. Он рассказывал ей об океанической фауне и ветрах. Море превратилось для Сары в такое же убежище, каким для Анжелики было кладбище. Она стала поговаривать о своем желании записаться со следующего учебного года в спортшколу, ведь ее тренер, мадемуазель Шалу, утверждала, что у Сары есть упорство, талант и сила воли, необходимые профессиональной пловчихе. Благодаря спортивным успехам и модной фирменной одежде – предмету всеобщей зависти – вокруг Сары образовалась компания девочек, и уже через несколько недель после начала учебного года у нее была насыщенная школьная жизнь. Анжелика же проводила перемены в заброшенном школьном туалете, который закрыли после того, как в его стенах обнаружили асбест. Она ходила в это полуразрушенное токсичное помещение курить, коротая последние деньки своей юности. У нее не осталось ни единого друга. Даже Бенжамен больше с ней не разговаривал.

Со дня рождения старшего брата Сары Анжелика ни с кем не общалась. Она осмелилась заявить, что Эрик Шевалье силой взял ее в лодочном сарае, и тут же, без всяких разбирательств, стала изгоем в лицее Виктора Гюго. Ее имя, намалеванное маркером или нацарапанное циркулем, теперь красовалось всюду – на деревянных партах в классах, на дверях туалетов – и сопровождалось определениями, какие я предпочту здесь опустить. Ее осыпали оскорблениями, забрасывали скомканной бумагой. Успеваемость Анжелики упала, и месье Фолле, хоть и не вел уроки у восьмых классов, несколько раз приглашал ее на беседу. Но она ни разу не явилась. Анжелика была сама себе хозяйкой: ее не заставляли возвращаться домой к строго определенному часу, делать уроки или заправлять постель, и она начала проверять, как много ей может сойти с рук. Вместо школы садилась на автобус и ехала в Лилль, где воровала компакт-диски во FNAC[16] или косметику в универмаге, а в магазинах одежды – шмотки, надевая их в примерочной под свои собственные. Чтобы разжиться у старшеклассников травкой, она отдавала им краденые диски или позволяла мельком взглянуть на свою грудь в лифчике. Она начала вызывающе краситься, ходить в откровенно драных джинсах, которые резала сама кухонными ножницами. Анжелика бродила по кладбищу, фотографировалась на могилах, тушила окурки в цветочных вазонах. Она часами смотрела на разбивающиеся о черные скалы волны и гадала, как быстро умрет, если бросится вниз. В ветреные дни она ходила, раскинув руки, по краю обрыва, ложилась с закрытыми глазами на железнодорожную насыпь и скатывалась с нее в последний миг, когда уже вибрировали рельсы, осыпался гравий, а от металлического скрежета колес чуть ли не разрывались барабанные перепонки. Она не искала смерти, в некотором смысле она уже была наполовину мертва.

Тогда-то и появились Разочарованные, в создании которых ключевую роль сыграла Моргана Ришар – именно она вернула к жизни Анжелику. Сегодня каждый раз, когда я думаю о Моргане, вспоминаю ее взгляд – острый и пронзающий, как серебряный клинок, умный и проницательный, без намека на сомнение или нерешительность. От этого взгляда тушевались не только дети, но и взрослые.

Моргана обратила на себя внимание в лицее Виктора Гюго несколькими годами ранее, в начале пятого класса. Лето 1996 года выдалось богатым на события: взрыв в небе над Нью-Йорком пассажирского авиалайнера Boeing 747 компании TWA, летевшего в Париж, теракт на летних Олимпийских играх в Атланте, заявление NASA об органических следах, найденных на упавшем с Марса метеорите. И когда месье Фолле предложил ученикам записать на листочках главное, по их мнению, событие лета, Анжелика написала «От нас ушел отец», Сара – «У меня новая семья: мачеха и двое братьев, они довольно милые». Моргана же написала следующее: «Клоди Эньере провела семь дней на борту русской станции „Мир“. Это первая во Франции и Европе женщина, побывавшая в космосе». После проверки задания месье Фолле вызвал Моргану к доске, чтобы поговорить о важности выбранного ею события. Тогда Моргана носила каре, слегка прикрывающее уши. Обрамляющие ее лицо кудрявые каштановые волосы были такими густыми и жесткими, что ни закон гравитации, ни порывы ветра им были нипочем. Тогда как все ученики, лишь вчера распростившиеся с младшими классами, с особой тщательностью относились к своему внешнему виду, понимая, как он важен для их статуса в школе, Моргана ходила в широченных вельветовых брюках, разноцветной полосатой кофте с вытянутыми рукавами и в неизменных круглых очках. И это были не дизайнерские очки в стиле Гарри Поттера, а самые дешевые, чью стоимость покрывала социальная медстраховка. Стоило ей встать со своего места, как в классе раздались смешки. Моргана гордо подняла голову и вышла к доске. Она заложила руки за спину и начала уверенно отвечать:

– Это событие – самое значимое за минувшее лето, потому что оно стало не только научным прорывом, но и победой всех женщин. Очень важно рассказывать о женщинах, преуспевших в сугубо мужской, как ранее считалось, области. Так современные девушки будут знать, что могут стремиться к чему-то большему, а не довольствоваться ролями, какие патриархальное общество на протяжении тысячелетий отводило женщине: мать, прислуга и проститутка.

Моргане было одиннадцать лет. После нескольких ее фраз одобряющая улыбка на лице учителя сменилась гримасой ужаса. Класс сначала впал в ступор, а потом разразился хохотом. Месье Фолле пришел в себя и, повысив голос, отрезал:

– Прекратите! В моем классе подобная речь звучала первый и последний раз! Ясно?

Он побагровел, и все в испуге замолчали. Как ни странно, учитель не отправил Моргану к директору, а лишь велел не повторять бездумно все, что она слышит дома. В Бувиле тогда не было известно о скандальной репутации родителей Морганы, Ксавье и Николь Ришаров, а вот в Сен-Мартене о них знал каждый: там они постоянно раздавали какие-то листовки на рынке, у выхода из церкви или лицея. В 1968 году им было по пятнадцать лет. Они поддерживали феминистское движение второй волны, разделяли взгляды марксистов, были защитниками окружающей среды и участвовали во всех демонстрациях в Па-де-Кале задолго до того, как вовлеченность в политику вошла в моду и ею стали козырять на светских приемах. Они участвовали в раздаче бесплатной еды малоимущим, приглашали к себе на обед бездомных, выхаживали искалеченных животных, охотно соглашались поработать волонтерами, когда к ним обращались за помощью.

Моргана вернулась на свое место под едкие насмешки, на которые она не обратила никакого внимания. После этого случая никто с ней больше не разговаривал. Ее стали считать чудачкой. В младших классах перемены были «паузой для отдыха», а теперь они именовались более серьезно – перерывами между уроками, и Моргана проводила их за чтением. В школу она приходила учиться, а не общаться с одноклассниками. Она получала свои пятерки, похвалы от восхищенных преподавателей и отправлялась домой, где непонятно чем занималась. Смотреть телевизор родители ей запрещали, дабы уберечь ее мозг от жерновов манипулирующей массами адской машины, управляемой политиками, адептами глобализации и сверхпотребления. И потому Моргана еще в весьма юном возрасте задумала от скуки прочесть все книги, имеющиеся в городской библиотеке, причем в алфавитном порядке в соответствии с картотекой. К четырнадцати годам, когда они с Анжеликой начали общаться, она дошла до последней буквы. Уже тогда было очевидно: Моргана многого добьется, и однажды ее имя появится в газетах. Но никому и в голову не могло прийти, чему именно она себя посвятит. Не догадывались даже ее родители, для которых ее выбор стал настоящим ударом.

Впрочем, я отвлеклась от темы. Моргана никогда не вступала в разговоры об инциденте в лодочном сарае. Казалось, ей, как и взрослым, совершенно не было дела ни до событий, которыми бурлила школа, ни до других учеников. Но в одно прекрасное утро она спасла Анжелику, произнеся всего три слова. Надо сказать, после того скандала Анжелика много чего слышала в свой адрес и всегда только дурное.

Ты же тогда выпила? Он явно тебя не понял. Не верю, что он на это способен, он такой милый. Наверняка ты была не так уж и против. Разве ты не искала с ним встречи? Ты все преувеличиваешь.

Лгунья.

Как ты была одета? В следующий раз будешь умнее. Зачем ты с ним танцевала? Зачем пила?

Обманщица.

Тебе даже лучшая подруга не верит. Все видели, как ты на него смотрела. На что ты надеялась? Сама же волочилась за ним. Тебе не стыдно? Ага, как же, девственницей она была. Уважать себя надо.

Потаскушка.

Не надо было пить. Не надо было так одеваться. Не надо было оставаться с ним наедине.

Шлюха.

В этой лавине упреков, замечаний, мнений, высказывать которые Анжелика никого не просила, она надеялась услышать хотя бы несколько слов поддержки, но никто их не произнес. Ни ее любимый учитель месье Фолле, ни ее мать, ни старшая сестра, ни лучшая подруга. Никто. А Моргана уже в том возрасте умела найти нужные слова. Она едва знала Анжелику, но однажды подошла к ней, когда та сидела на скамейке, посмотрела прямо в глаза и будто бросила ей спасательный круг:

– Я тебе верю.

Анжелика ничего не сказала в ответ. Можно было подумать, что она не услышала этих слов или даже не заметила присутствия Морганы. В школьном дворе стоял привычный шум: смех, разговоры, стук мячей о землю. Поколебавшись, Анжелика все же подвинулась, освободив место на скамейке, и Моргана молча села рядом. Позже Анжелика, уцепившись за это «я тебе верю», как утопающий хватается за протянутую ему руку, смогла выбраться из того колодца со скользкими стенками, в который она однажды упала, отойти от края обрыва, вскочить с уже вибрирующих рельсов и за несколько дней до своего четырнадцатилетия собрать-таки один за другим все осколки своей души, разбившейся вдребезги в холодном лодочном сарае.

Нынешнее время. Моргана

Моргана поставила стаканчик с кофе на бетонную ступеньку, на которой сидела, и прикурила сигарету. Вообще-то она давно бросила, но перед оглашением приговора позволяла себе несколько затяжек. Она наслаждалась выкроенной паузой, наблюдая за неторопливым ходом колеса обозрения, возвышающимся в конце пирса в приморском районе Гааги. Перед ней простирался огромный пляж, уходящий в рокочущее море. Оно здесь было зеленым, но не как на Лазурном Берегу или у греческих островов, а с коричневатым оттенком – такое на мечты не настраивает. Несколько безумцев до сих пор плавали в купальниках, серферы в гидрокостюмах бесстрашно бросались в накатывающие волны. Хоть Моргана и выросла на берегу Ла-Манша, но голландцам, которые почти круглый год плавали в холодном Северном море, она и в подметки не годилась. По сравнению с Гаагой Бувиль-сюр-Мер – это Мальдивы. Временные постройки ресторанов и баров, которые сооружали каждую весну, к концу октября уже разобрали, и промозглый ветер носился по опустевшему пляжу.

Она вздохнула. Сейчас вынесут приговор – и на нее посыплются просьбы дать интервью, комментарии, разъяснения. Надо будет отвечать на вопросы. Всегда одни и те же. Придется противостоять всеобщему непониманию, презрению, оскорблениям в соцсетях, терпеть плевки на ветровом стекле автомобиля, угрозы в адрес мужа и детей.

Моргана потушила окурок, допила остывший кофе и направилась к машине. В Международном суде Гааги она привычно прошла через два металлодетектора, чтобы попасть в зал заседаний. Там надела черную мантию и заняла свое место. С ней здоровались нарочито вежливо, скрывая негодование. Она долго шла к этому моменту. Месяцы допросов, судебных прений, заслушивания показаний и свидетельств о безжизненных искалеченных телах, затерянных в глухой центральноафриканской деревне, названия которой завтра никто и не вспомнит. Все ради того, чтобы обвинения сняли за недостаточностью доказательств, – именно за это она боролась. Потому что это ее работа. Потому что каждый имеет право на адвоката. Даже монстры. И адвокатом монстров, обвиняемых в геноциде, преступлениях против человечности, насилии и пытках, была она.

Позади нее обвиняемый ждал приговора. Месяцами он из своего бокса со скучающим видом слушал, как адвокаты, свидетели, потерпевшие перечисляли его преступления. Несколько раз он даже засыпал. Главные пункты обвинения Моргана знала наизусть: военные преступления и преступления против человечности, убийства, нападения на мирное население, грабежи, принудительная вербовка детей, обращение в рабство, изнасилования, пытки, нанесение увечий…

При этом выглядел он как обычный дедушка лет шестидесяти – с приветливым лицом, лысоватый, с брюшком. Безобидный и даже симпатичный. Рядом с таким можно было сесть в автобусе, ни о чем не подозревая и не опасаясь за свою жизнь. Глядя на своих подзащитных, Моргана каждый раз поражалась, насколько невинный вид может быть у самых жестоких преступников.

Несколько часов спустя у выхода из ультрасовременного стеклянного здания, окруженного декоративными водоемами, толпились журналисты. Моргана сделала глубокий вдох, на мгновение закрыла глаза и шагнула им навстречу. В конце концов она к этому уже привыкла.

– Почему вы всегда защищаете преступников?

– Потому что право на беспристрастное судебное разбирательство является фундаментальным. К тому же хотела бы напомнить, что всякий считается невиновным, пока не доказано обратное.

– Вы помогаете убийцам, насильникам и педофилам избежать тюрьмы. Это не мешает вам спать по ночам?

– Для меня обвиняемые – прежде всего люди. Моя задача – защищать их права, которые, давайте не будем об этом забывать, ничем не отличаются от ваших, и именно соблюдение права позволяет сделать наш мир более справедливым.

– Вы верите в невиновность вашего клиента?

– Вопрос не по делу. Я работаю не в полиции, я адвокат.

– А вы задумывались о жертвах? Об их семьях?

– Прошу прощения, мне нужно идти.

Она села в ожидавший ее черный автомобиль с тонированными стеклами и наконец выдохнула. Процесс она выиграла и была этим довольна. Она не сомневалась, что руки ее клиента по локоть в крови мирных жителей и детей, убитых ни за что, просто в ходе борьбы за чью-то власть. Тут и думать было нечего – Моргана разделяла общепринятое мнение. Одна надежда, что этот тип попадет, например, под грузовик. Если это случится, она скорее испытает удовлетворение, чем сочувствие. Злоба, ярость, естественный инстинкт мести просыпались в ней, как и в других. Но она знала: все это не имеет ничего общего с правосудием. Оправдание подсудимого за недостаточностью доказательств – не поражение судебной системы, а свидетельство того, что эта система работает.

У Морганы завибрировал телефон, она вынула его из кармана и прочла письмо, которое только что пришло на ее личную электронную почту.

Здравствуй, Моргана!

Надеюсь, у тебя и твоей семьи все хорошо. Я долго тебе не писала… Но тут Рене рассказал, что к нему приходила полиция, спрашивала о С. Я так и не поняла, с какой целью, может, возобновили расследование. Надо бы встретиться втроем: я, ты и Жасмин. Что скажешь?

Целую,

Анжелика

Моргана уставилась на экран, ей пришлось несколько раз перечитать письмо, чтобы понять его смысл. Настоящим провалом правосудия она считала не оправдательный приговор для реальных преступников, а ошибочно вынесенный обвинительный. Когда-то давным-давно она позволила отправить за решетку невиновного, а ведь могла поднять руку, сказать: «Подождите!» Хватило бы нескольких слов, чтобы спасти его, встать на сторону справедливости, о которой она сама твердила на каждом углу с раннего детства. Но она промолчала. Отвела взгляд. И с тех пор оплачивала этот долг.

Рабочие заметки

Дело Сары Леруа, 1999 год

Моргана и Анжелика теперь всегда садились рядом – в классе, в автобусе, в школьном дворе на переменках. Анжелика по-прежнему оставалась объектом всевозможных нападок, но в присутствии Морганы выносить их было легче. Эта девочка популярностью не пользовалась, однако сумела дать отпор, когда несколько раз в ее адрес летели грубые шуточки. Она отбрила своих недругов несколькими лихо подобранными ядовитыми фразами, которыми подняла их на смех и даже больно уколола. С тех пор в лицо ей больше гадостей не говорили, хотя за спиной по-прежнему обзывали ведьмой или лесбиянкой, потешались над ее нарядами, непослушными волосами и чудаковатыми родителями.

Когда Анжелика впервые пришла к Моргане в гости, она спросила:

– А твои родители знают?

Моргана сразу поняла, о чем она:

– Ты и только ты можешь решать, кому рассказывать о том, что с тобой случилось, и рассказывать ли вообще. Я никому ничего не говорила.

Анжелика кивнула в ответ. Произошедшее с ней Моргана никогда не называла, как все, инцидентом. Однажды, первый и единственный раз, она употребила слово, которое Анжелика не осмеливалась произнести, даже вполголоса, даже в мыслях. Изнасилование. Шокированная Анжелика, озираясь по сторонам в ужасе, что Моргану могли услышать, прошептала: «Не говори так». Это слово было опасным, оно пугало ее, оно не могло иметь отношения к инциденту в лодочном сарае. Изнасилование – это когда незнакомый дядька ночью на парковке с ножом к горлу, а потом полиция, суд, тюрьма. А у нее-то все было по-другому: старший брат друга перебрал с алкоголем и не принимал отказа. К тому же был до того вежлив, что на следующий день позвонил с извинениями за свою напористость. Мол, не знал, что это ее первый раз. Надо было предупредить, тогда бы он был нежнее. Подумаешь, синяки на руках – там, где он чуть крепче сжал. Ну и немного запачкались в крови и песке ее розовые хлопковые трусики – потом она сожгла их в той же кухонной мойке, что и портреты святых несколькими годами ранее. Нечего делать из мухи слона. Такое случается. Ведь именно так сказала его мать, когда разговаривала с ней.

Поэтому, оказавшись на пороге у Ришаров, Анжелика немного робела. Николь Ришар, мать Морганы, была женщиной нервного склада и вечно выглядела изнуренной. Но вовсе не потому, что не высыпалась, она была как бы уставшей с рождения, от этого мира, от жизни, от людей. Николь появилась в дверном проеме с сигаретой в зубах.

– А ты, наверное, Анжелика? – спросила она мягким голосом и запечатлела на щеке девочки ласковый поцелуй с запахом никотина. – Моргана отправилась за хлебом, через десять минут вернется.

– Простите, я пришла раньше времени.

– Никаких проблем. Хочешь воды или лимонада?

– Лимонада, если можно.

Через минуту Николь вернулась со стаканом в руке. Она села напротив Анжелики и принялась ее изучать, сощурившись и затягиваясь сигаретой. У нее были такие же, как у Морганы, светло-серые глаза.

– Слишком уж ты хорошенькая, непросто тебе будет в жизни, – вздохнула она. – Всех в тебе будет интересовать только внешность.

Анжелика поняла, что это не комплимент, но от смущения лишь поблагодарила и тут же почувствовала себя глупо.

– Я рада, что у Морганы появилась подруга, – продолжала Николь. – Ей сложно заводить друзей в школе, она чересчур умна для своего возраста, а тем более для девочки. Я переживаю, что она страдает от одиночества. А вы ведь подруги?

Анжелика сделала глоток лимонада и пожала плечами. Дружба – понятие относительное. В последнее время девчонки, начиная с Сары, были с ней гораздо более жестоки, чем мальчишки.

– Не думаю, что это дружба.

Николь удивленно подняла бровь:

– Почему ты так говоришь?

– У меня была лучшая подруга, мы дружили с начальной школы, и она предала меня.

– Это как же?

– Она сказала всем, что я лгунья, и перестала со мной общаться.

– А ты солгала?

Анжелика покачала головой.

– Нет, но она считает, что во имя нашей дружбы я должна была держать в тайне то, о чем рассказала.

Николь, слегка заинтригованная, ответила:

– Дружить не всегда просто, это правда, но Моргане ты можешь доверять, она надежная, и принципов у нее поболее, чем у всех моих взрослых знакомых, вместе взятых.

Анжелика поставила стакан на стол – лимонад без сахара был слишком кислым.

– Знаешь, – продолжила Николь, – тут ведь как… Девочек с пеленок учат вставлять друг другу палки в колеса. Вспомни сказки: Золушку тиранили ее сводные сестры, Белоснежку отравила мачеха… Обрати внимание, все эти женщины – ревнивые соперницы. – Николь взволнованно вскочила, уронив пепел от сигареты на ковер. – Причем соревнуются они не в великодушии или образованности, нет! С незапамятных времен нас заставляют соперничать в красоте, потому что самой красивой, той, что будет соответствовать некоему идеалу женщины (в сознании девочек такой идеал – сказочная принцесса), достанется главный приз.

– А главный приз – это что? – спросила Анжелика, увлеченная этим странным разговором.

Николь мягко улыбнулась:

– Право выйти замуж за прекрасного принца, рожать ему детей, мыть полы, бесплатно вести домашнее хозяйство, готовить еду и стирать ему носки. А лучший способ победить – это избавиться от конкуренток. И твоя подруга, которая больше с тобой не разговаривает, она как бы под гипнозом.

– То есть как под гипнозом?

– Ну, как будто заколдована. Все эти истории, поведение героев в книжках и в кино – ты их подсознательно впитываешь, они словно налагают чары, поселяют в тебе мысль о том, что другие девочки на самом деле никакие тебе не подруги и, если им придется выбирать между тобой и мальчиком, они всегда выберут мальчика, предадут и будут вечно держать соперницу под прицелом, оценивая твои поступки, наряды, внешность, как, например, это делают некоторые девочки в отношении Морганы: им не дает покоя то, что она другая, их пугает ее свобода…

Звук открывающейся двери прервал разглагольствования Николь.

– А вот и Моргана!

Раскрасневшаяся от поездки на велосипеде Моргана вошла в комнату и положила хлеб на столик.

– Мама тебе излагает свою великую теорию о соперничестве между девочками, да?

Но ей ответила Николь:

– Именно так. Представь себе, я пытаюсь вас защитить, поскольку слишком часто сама страдала из-за отсутствия женской солидарности.

– Да-да-да, женщина женщине волк, все под гипнозом, бла-бла-бла… Пойдем, Анжелика, ко мне в комнату.

Анжелика вошла вслед за Морганой в тесную комнатку под мансардной крышей, где увидела идеально заправленную кровать, и вообще порядок и чистота здесь контрастировали с остальной квартирой.

– Прости, у моей матери имеются теории насчет всего и вся. Свою идею о принцессах, мачехах и ведьмах она вворачивает при каждом удобном случае. У этого есть простое объяснение: когда ей было пятнадцать, ее отец ушел к лучшей подруге ее матери.

Анжелика уселась на кровать, размышляя над услышанным от Николь:

– Вообще-то логика в этой теории есть. Взять, например, меня и Сару.

– Тебя и Сару? Но здесь же другая история, разве нет? Вы соперницами не были, просто она почувствовала, что должна сделать выбор между тобой и своей семьей. Она смалодушничала, ей было проще поверить в то, что ты лжешь. Люди готовы верить во что угодно, если им так удобно в данный момент.

– Может, и так, но это тоже околдованность, только другого толка.

Моргана крутанулась на стуле рядом с письменным столом.

– Если все мы околдованы, то надо снять эти чары. И у меня есть идея!

Она порылась в какой-то коробке из-под обуви и вынула оттуда аудиокассету.

– Недавно я слушала радио NRJ и смогла записать вот это, почти полностью, секунд трех только не хватает.

Она воткнула кассету в магнитофон, нажала «play» и на вступительных аккордах, встав на кровати, торжественно произнесла:

– Я, фея Моргана, провозглашаю нас подругами на всю жизнь! Быть нам вместе в горе и радости! Поддерживать друг друга, невзирая на обстоятельства! Отныне и во веки веков! Заклинание произнесено! Властью, которой наделила меня великолепная, гениальная, единственная и неповторимая Милен Фармер, официально объявляю нас разочарованными.

– У слова «разочарованные» другое значение. Тут надо говорить «разгневанные», – заметила Анжелика, непроизвольно постукивая рукой в такт музыке.

– Как захотим, так и будем говорить. Не позволим указывать нам, какой смысл вкладывать в слова! – твердо сказала Моргана и стала подпевать: «Если должна уж я упасть, пусть полет будет долог. Только в безразличии обретаю покой…»[17]

– Не позволим указывать нам, какие значения вкладывать в слова, и создадим другой французский язык, язык Милен Фармер, – поддержала ее Анжелика.

Вместо ответа Моргана выкрутила регулятор громкости до максимума:

– «Все же я хотела б снова стать наивной. Но смысла уж нет ни в чем, плохи дела».

– Смысла уж нет ни в чем, это точно, – пробормотала Анжелика.

Но Моргана уже орала песню что было сил и ничего не слышала. Какое-то время Анжелика пялилась на подругу в замешательстве: такой она ее раньше никогда не видела. Моргана размахивала руками посреди идеально прибранной комнаты и во весь голос пела. На лице Анжелики стала расцветать улыбка: сначала робкая, как первый лучик солнца после долгих месяцев дождей, потом все шире и шире, пока она не озарила каждый уголок этой маленькой комнатки под крышей.

– Согласна, вступаю в твою секту разгневанных.

– Разочарованных, Анжелика, а не разгневанных! – перекрикивала музыку Моргана.

– Разочарованных, – еще громче вторила ей Анжелика, забираясь на письменный стол. – Мы разочарованные!

Моргана бросила подруге щетку для волос, Анжелика поймала ее на лету, поднесла к губам, словно микрофон, и стала подпевать, закрыв глаза и вытянув вверх руку со сжатым кулаком, как будто выступает на сцене:

Всюду хаос – я на дне.

Идеалы все обратились в прах.

Где же та душа, что поможет мне,

Мне, из поколения разочарованных?

Нынешнее время. Анжелика

Анжелика шла вдоль берега, впереди показался родительский ресторан. Она закрыла его на две недели в связи со смертью матери. Летом в заведении всегда было многолюдно, здесь вкусно готовили – Интернет был полон превосходных отзывов, но в остальное время, несмотря на нескольких завсегдатаев, оно прибыли не приносило. Вдобавок приходилось конкурировать с ресторанами Леруа, чей менеджмент был гораздо эффективнее, а Мари-Клер Куртен никогда не соглашалась поднимать цены – считала, что нельзя заставлять местных жителей круглый год платить непомерные суммы, которые могли себе позволить заезжие туристы в сезон отпусков. Под вывеской с облупившейся краской – надо бы ее обновить – Анжелика заметила две фигуры и арендованный автомобиль рядом с ними. Она пригляделась.

– А у нас гости, Оби-Ван, – тихо проговорила она.

По стройному силуэту и нетерпеливым движениям Анжелика легко узнала сестру, хотя та уже много лет непонятно почему с ней не общалась.

– Привет, – сказала, приближаясь к гостям, Анжелика.

– Привет, – ответила Фанни и наклонилась к Оби-Вану, одарив его куда более искренней улыбкой, чем сестру. – Хеллоу, дружок!

Оби-Ван, этот предатель, с удовольствием позволил почесать себя за ушками и даже радостно лизнул Фанни.

Анжелика кивком поприветствовала стоящую рядом с Фанни девочку и с интересом ее оглядела. Она сразу почувствовала к ней симпатию. Не из-за псевдобунтарского парижского стиля одежды. Будь она настоящей анархисткой – не стала бы покупать куртку с черепом от Zadig & Voltaire. Зато выражение лица у девочки-подростка было таким, словно она готова поджигать тачки без всякой причины и своим видом наверняка бесила Фанни.

– Привет, я Анжелика.

– Меня зовут Лилу, я падчерица Фанни.

Так вот почему они такие разные. Анжелика удивилась. Связать жизнь с разведенным мужчиной, к тому же обремененным детьми, – это было не похоже на Фанни. Теперь она, кажется, начала припоминать, что слышала от матери о существовании Лилу. Впрочем, кто знает, какой теперь стала Фанни?

– Ты толком ничего не объяснила про похороны, поэтому я решила повидаться с тобой. Можно войти?

Вместо ответа Анжелика достала ключ из-под цветочного горшка, стоявшего на подоконнике. Она привыкла хранить его там, потому что Мия постоянно забывала свои ключи. Анжелика открыла дверь, ведущую на второй этаж. После отъезда Мии, а теперь еще и после смерти матери квартира над рестораном казалась ей слишком пустой. Фанни сняла куртку, разулась и аккуратно поставила обувь под вешалкой, как они делали в детстве, чтобы не схлопотать оплеух из-за того, что натащили в дом песка на кроссовках. Ее лицо с правильными чертами обрамляли прямые осветленные волосы. Джинсы и розовый кашемировый джемпер выгодно подчеркивали фигуру. Фанни сразу направилась в кухню.

– Можно я сделаю кофе?

– Будь как дома.

Прозвучало весьма иронично, поскольку Фанни и так была дома. Анжелика подумала, не затем ли приехала сестра, чтобы продать ей свою долю квартиры и ресторана. Ведь денег на это Анжелике взять было совершенно неоткуда. Фанни остановилась на пороге кухни, не узнавая мебель с пластиковыми фасадами, которая в их детстве была коричневой.

– Мия все перекрасила два года назад, – объяснила Анжелика.

– Как у нее дела? Она будет на похоронах?

– Она учится на первом курсе медицинского в Лилле. Скоро приедет.

– А кто такая Мия? – поинтересовалась Лилу.

– Получается, твоя кузина, – ответила Анжелика.

Фанни кивнула, скользнула взглядом по гарнитуру нежно-голубого цвета, по белым стенам, надеясь увидеть под краской следы обоев семидесятых годов, коричневых с геометрическим рисунком, которые они ненавидели в детстве. Она совершенно не ожидала таких изменений.

– А вы… поменяли еще что-нибудь?

Анжелика достала три чашки.

– Иди посмотри, если хочешь.

Фанни вышла из кухни. Лилу сидела возле Оби-Вана и осторожно его гладила. Молодой пес лизнул ее руку – и хмурое лицо девочки просияло.

Анжелика достала из шкафчика кофе.

– Может, хочешь горячего шоколада или апельсинового сока?

Лилу, которая играла с Оби-Ваном, катая по кафельному полу тюбик своей гигиенической помады, подняла голову и в нерешительности сказала:

– Стакан воды, пожалуйста.

– У тебя каникулы?

Лилу взяла стакан, который ей протянула Анжелика.

– Меня отстранили от учебы.

Анжелика удивленно вскинула брови:

– Вот как? И за что?

– За мою карикатуру на одного придурка.

– Должно быть, вышло узнаваемо.

– Да, я неплохо рисую.

– А что он сделал?

– Странно, ты первый взрослый, кто меня спрашивает об этом. Он с самого начала учебного года называет мою лучшую подругу китаезой. Она его раз десять уже просила прекратить, а он, придурок, все не унимается. И вообще, моя подруга вьетнамка, а не китаянка, так что он вдвойне дурак.

Анжелика улыбнулась и еле сдержалась, чтобы не погладить Лилу по голове. Потом она включила чайник, который ей подарила на Рождество Мия, и сказала:

– Школа – настоящее сборище кретинов.

Лилу не могла не согласиться и улыбнулась в ответ, на сей раз искренне, открыто, как она только что улыбалась Оби-Вану.

– Это правда. Впрочем, здесь я на стажировке с ФК, то есть с Фанни, так что прямо сейчас мне туда возвращаться не надо.

– А что за стажировка?

– По журналистике, надо написать серию статей к запуску нового сайта журнала Mesdames, чтобы создать шумиху. Они будут о Саре Леруа, ты же ее знала?

Анжелика вздрогнула, пустая чашка выпала из ее рук и разбилась о кафель.

– Хватит об этом, Лилу! – вскричала вернувшаяся на кухню Фанни.

Чтобы скрыть свое замешательство, Анжелика вытащила из-под мойки веник с совком и принялась собирать фарфоровые осколки. Фанни и Лилу наклонились ей помочь.

– Не надо, а то порежетесь! – остановила их Анжелика упавшим голосом.

Она выбросила то, что осталось от чашки, в мусорное ведро и спросила:

– Что это еще за история? Так ты сюда не из-за похорон приехала?

– Разумеется, из-за похорон, но правда и то, что я должна написать для журнала статью о Саре Леруа.

Анжелика налила кипяток в чашку, где уже лежал фильтр-пакетик с кофе. Так странно слышать «Сара Леруа». Раньше говорили просто «Сара». После ее исчезновения фамилия стала неотделимой от имени, и просто Сарой ее больше никто не называл.

– Моя начальница знает, что я здесь выросла, и не оставила мне выбора.

– Ладно тебе оправдываться, – сухо прервала ее Анжелика. – Я знаю, работа для тебя всегда на первом месте. Честно говоря, я даже удивлена, что ты раньше не использовала эту беспроигрышную тему.

Анжелика поставила на стол две чашки кофе и заново наполнила водой стакан Лилу. Потом села за кухонный стол и сделала глоток. У кофе был вкус разочарования. А ведь в какой-то момент она подумала, что сестра приехала склеить осколки их отношений, приехала ради похорон, ради их семьи.

– В котором часу похороны?

– Отпевание в два часа.

– Скажи… а от чего она умерла?

– Рак гортани, развился за несколько месяцев. Она тебе не говорила?

Фанни в ужасе смотрела на Анжелику:

– Нет, конечно! Если бы я знала, что она больна, я бы приехала.

Анжелика собиралась сказать что-то, но передумала и произнесла другое:

– Она узнала о своем диагнозе перед тем, как поехать на день рождения к Оскару. Мне она сказала, что поговорила с тобой.

– Вовсе нет. Она показалась мне не совсем в форме, но…

Фанни в растерянности покачала головой. Она должна была почувствовать неладное, когда мама к ним приезжала, но ведь и мысли никакой не возникло. Фанни ни на секунду не оставляла ее наедине с Оскаром, и Мари-Клер осыпала ее упреками, мол, та ей не доверяет, что выглядело особенно смешно, если вспомнить, как она заботилась о собственных дочерях.

– В последний день мы повздорили… Я думала, раз неправа она, то ей первой и звонить. Эти несколько месяцев так быстро пролетели… Нам и раньше случалось ссориться, я и представить не могла…

Неожиданно для себя Фанни почувствовала, что ее глаза наполнились слезами. Анжелика вздохнула, оторвала бумажное полотенце от рулона и протянула сестре.

– Знаешь, она изменилась. Если бы ты видела ее с Мией, думаю, ты бы ее простила. Теперь-то я понимаю: она так и не призналась мне, что вы поругались. Время от времени она рассказывала мне новости, словно услышала их от тебя по телефону. Если бы я знала, что ты не в курсе ее болезни, обязательно бы тебя предупредила.

Фанни резко встала:

– Нам пора, встретимся на похоронах, – выдохнула она, – я так понимаю, что они пройдут на том ужасном кладбище у обрыва.

– Да что ты такое говоришь! Это кладбище чудесное!

Хотя это место было неразрывно связано с Сарой, Анжелика по-прежнему его любила. Она никогда не покидала Бувиль-сюр-Мер и надеялась, что однажды ее похоронят здесь, на вершине скалы, обдуваемой ветрами, с видом на море.

– До скорого, – бросила Анжелика, поскольку Фанни не удосужилась отреагировать на ее предыдущие слова.

Лилу последовала за мачехой, слегка махнув рукой на прощание. Анжелика приподняла занавеску на кухне, увидела, как сестра садится в машину, и вдруг ее захлестнуло знакомое чувство вины. Мать говорила, что регулярно получает весточки от Фанни, и Анжелика ей слепо верила. А надо было проверять, надо было предупредить сестру, когда мать положили в больницу. Честно говоря, ей это и в голову не пришло. Они очень давно не общались, и даже СМС о смерти мамы она отправила не сразу, а через несколько часов.

Анжелика опустила занавеску и принялась складывать чашки в посудомойку. Сейчас у нее не было сил думать об истории со статьей про Сару Леруа. Может, Фанни именно из-за этого сюда приехала, но попробуй ее разбери. Сначала полиция допрашивает старика Рене, теперь Фанни собирается опубликовать статью на эту тему в самом крупном женском журнале Франции… Немного поколебавшись, Анжелика неохотно достала телефон и набрала в строке поиска «Сара Леруа». Она отсортировала результаты, начиная с самых последних по времени публикаций, и быстро просмотрела первую страницу. Никаких свежих новостей. Если расследование и возобновлено, то информация о нем закрыта. Могла ли Фанни тем не менее о нем узнать? Анжелика вздохнула и сжала голову руками. Почему это всплыло именно сейчас! Когда-то у нее была возможность рассказать правду и снять с души груз. Но теперь она боялась реакции только одного человека – своей дочери. Способна ли Мия, которая всегда была ласковым и разумным ребенком, понять, почему ее мать двадцать лет назад сделала столь радикальный выбор?

– Мама?

Она так и подскочила. В кухне неожиданно появилась Мия. Погруженная в свои мысли, Анжелика не услышала, как вошла дочь. Она сжала в объятиях худышку Мию, зарылась носом в ее длинные, белокурые, отливающие солнечным блеском волосы и вдохнула аромат медового шампуня, которым дочь пользовалась с детства.

– Как ты, моя дорогая?

– Хорошо, а ты-то как?

– Нормально, милая, мы же знали, что это произойдет.

– Мне стоило сразу приехать, но у меня были экзамены и…

– Что ты, не переживай. Главное, ты успела на похороны. Я быстро переоденусь, и мы пойдем перекусим перед отпеванием, хорошо? Расскажешь, как прошли экзамены.

Мия согласилась, и Анжелика отправилась к шкафу за старым черным шерстяным платьем. Целую вечность она не носила ничего, кроме джинсов.

Рабочие заметки

Дело Сары Леруа, 1999 год

Жасмин Бенсалах познакомилась с Анжеликой и Морганой в школе между уроками. Тогда девочки еще не знали, что Жасмин – дочь новой домработницы семьи Леруа. Ирис уволила прежнюю за то, что она не пылесосила плинтусы. Моргана, Жасмин и Анжелика учились в разных классах, но у всех троих в тот момент оказалось по два свободных часа в расписании. У Морганы – потому что она упрекнула учителя математики в незнании его же предмета (и была права, но никого это не волновало), у Анжелики – потому что она вечно все прогуливала, у Жасмин – потому что учитель труда не любил арабов. И это был факт, не предположение. Он ей прямо так и сказал: «Я не люблю арабов, они занимают наши рабочие места, живут на пособие и бездельничают». Противоречие в его высказывании не ускользнуло от внимания Жасмин, но она промолчала. Вечером, когда она передала его слова родителям, отец сказал: «Работай больше других и докажи тем самым, что он неправ». Жасмин не понимала, ни почему она должна работать вдвое больше остальных, чтобы доказывать этому уроду что бы то ни было, ни почему она механически улыбалась, когда одноклассники, увидев ее в коридоре, всякий раз напевали «Аишу» Халеда, а ведь она терпеть не могла эту песню. Бенсалахи не подчеркивали свою бедность, не выставляли напоказ. В их семье часто говаривали: «Надо знать свое место в жизни». Они вкалывали с раннего утра до позднего вечера, платили налоги, пылесосили плинтусы, когда об этом просила хозяйка, и не жаловались. Единственной их целью было обеспечить достойное будущее детям. Иногда они мечтали, не особо веря в такую возможность, что их дети будут работать в офисе. Неважно, чем именно заниматься, главное – в офисе, это всегда лучше, чем мыть полы или горбатиться в три смены. Поэтому, когда один дальний родственник открыл транспортную компанию на севере страны, они уехали из пригорода Марселя, тем более что сами к тому времени уже три года сидели без работы. Несмотря на теплое солнце и соседскую взаимовыручку, на юге им казалось, что будущего у них нет, оно как будто забетонировано. И пусть в Бувиле им не хватало общения, но здесь, как и в Марселе, было море, а главное – у Ахмеда Бенсалаха был постоянный трудовой договор.

Жасмин прекрасно понимала, на какие жертвы шли родители ради нее и ее брата, и меньше всего хотела их разочаровать. Поэтому старалась «знать свое место». И ее место, очевидно, предполагало безропотное смирение. В тот день, не пытаясь разобраться, почему ее снова наказали без всякой причины, она закрыла свою тетрадь и отправилась в аудиторию для ожидания[18]. В дальнем углу класса Жасмин увидела Анжелику: та сидела с отсутствующим взглядом, скрестив руки поверх свитшота с надписью Nirvana, и ждала, когда закончится очередной прогуливаемый ею урок и ее юность. Жасмин была новенькой в лицее Виктора Гюго и знала лишь официальную версию инцидента в лодочном сарае: Анжелика в тринадцать лет потеряла невинность, словно обычная потаскуха, каковой она и была. Эрик заявил, что был сильно пьян и помнил лишь то, как она сама на него запрыгнула. И больше его не донимали: ну дал промашку парень, что об этом вспоминать. Для Анжелики же все так просто не закончилось. О ней стали сочинять всякие истории, распускать слухи о непотребных связях в разных гадких местах: среди мусорных баков, в публичных туалетах или на бувильском кладбище, где она часто бывала. Героями этих небылиц обычно становились мальчишки, которые сами же их выдумывали, но иногда туда вплетали какого-нибудь учителя или отца не пользующегося уважением ученика, а то и старика Рене – изредка его видели беседующим с Анжеликой на берегу. Так что Жасмин знала, кто такая Анжелика, и немного ее побаивалась.

В свою очередь, Анжелика ничего не знала о Жасмин, поэтому безразлично на нее взглянула и продолжила изучать свои обгрызенные, покрытые черным лаком ногти. Жасмин открыла учебник по математике, тетрадь для черновиков и принялась один за другим решать примеры, она писала карандашом, ведь его потом можно стереть и сэкономить бумагу. Ее заветной мечтой, сокровенным желанием было попасть на ежегодную национальную олимпиаду по математике, но она все не осмеливалась подать заявку. Жасмин любила математику за отсутствие в ней двусмысленности, за обнадеживающую точность. Двойка неизменно будет стоять между единицей и тройкой, никому и в голову не придет это опровергнуть. Цифры всегда знают свое место. Они придерживаются порядка. И это хорошо.

Через несколько минут после появления Жасмин в комнату влетела разъяренная Моргана с дневником в руках и потом битый час рассказывала дежурному педагогу, насколько несправедливо обошелся с ней учитель математики: она, мол, выявила ошибку в его объяснении теоремы Пифагора, а он не смог это признать из-за своего раздутого эго. Жасмин смотрела на нее ошарашенно, Анжелика потешалась. Интеллект Морганы был намного выше среднего, и она всегда четко излагала свои мысли. При этом не терпела ни намека на несправедливость. Если она чувствовала свою правоту, никакие голиафы или ветряные мельницы не могли заставить ее опустить руки. А главное, ей удавалось заставить вас поверить в собственные силы и проявить собственные убеждения, о существовании которых вы раньше не подозревали. Обычно она старалась вести себя сдержанно, но если ей взбредало в голову что-либо доказать, она могла убедить даже космонавта, что Земля плоская. Я и сама не раз попадалась на это. Моргана приходила в боевую готовность мгновенно: плечи расправлялись, в серых глазах появлялись искорки, безудержная энергия охватывала ее от пальцев ног до кончиков кудрей, таких густых, что ее прическа походила на подстриженный шариком куст самшита. В тот день под восхищенным взглядом Жасмин ей удалось убедить дежурного педагога отпустить всех троих. Моргана сразу покорила Жасмин абсолютным нежеланием смиряться или идти на компромисс. Оказавшись в пустынном школьном дворе с Анжеликой и Морганой, Жасмин вместо того, чтобы вернуться в аудиторию для ожидания или на урок, набрала полную грудь воздуха и сказала:

– Может, сходим в кафе или поделаем чего-нибудь вместе?

Жасмин никогда никому не предлагала сходить в кафе или поделать чего-нибудь. Она всегда ждала такого предложения со стороны, но сама не решалась никого побеспокоить. В любом случае лишних карманных денег на поход в кафе у нее не водилось. Моргана и Анжелика уставились на нее несколько удивленно. Осмотрительные ученики обычно избегали их общества. Стать изгоем в школе не сложнее, чем подцепить вшей в детском саду. Пообщался не с тем человеком – и заразился непопулярностью, а потом попробуй избавься от нее. Анжелика вопросительно посмотрела на Моргану, и та с улыбкой ответила:

– Почему бы и нет?

Они отправились в ресторан матери Анжелики и стащили бутылочки апельсиновой газировки Orangina, чтобы распить их на кладбище с видом на море. Стояла абсолютно ясная погода.

– Смотрите, – вскричала Анжелика, показывая пальцем на белоснежные скалы Дувра, – сегодня видно Англию!

Жасмин кивнула, удивляясь ее возбуждению. Анжелика задумчиво продолжила:

– Гертруда Каролина Эдерли переплыла Ла-Манш в 1926 году, стартовав с мыса Гри-Не. Она побила мужской мировой рекорд того времени.

Моргана вскинула бровь:

– Откуда ты это знаешь?

Анжелика пожала плечами, в ее взгляде промелькнула грусть.

– Кое-кто однажды мне об этом рассказал.

В тот день Жасмин больше молчала. Она смаковала кисловатую апельсиновую мякоть из бутылочки, которую предварительно встряхнула, как рекомендовали в рекламе. Она с восхищением слушала разговоры Морганы и Анжелики обо всем и ни о чем, смотрела, как они ходили колесом среди надгробий и забирались на могильные обелиски.

До этого дня Жасмин и не думала, что можно ходить колесом на кладбищах и громко возмущаться, когда тебя несправедливо наказывают. Не представляла, что женщина может решиться переплыть Ла-Манш – вот так проснуться однажды и попытаться побить рекорд – и что необязательно молчать и знать свое место. Девочки расстались, когда начало смеркаться, условившись встретиться завтра в полдень в школьной столовой. Некоторые знакомства словно распахивают перед тобой двери: в тот вечер Жасмин объявила родителям, что намерена записаться на математическую олимпиаду.

Нынешнее время. Фанни

Похороны прошли без неожиданностей. Фанни вернулась обессиленной и прямиком отправилась в постель. Следующим утром ей позвонила Катрин. Начальница поинтересовалась, как продвигается работа над материалом о Саре Леруа, и снова предложила прислать фотографа или видеооператора ей в помощь. Фанни отказалась и пообещала вскоре прислать первые наброски. Когда Лилу вышла к завтраку, Фанни чуть не упала со стула от неожиданности. Лилу сменила свой бесформенный спортивный костюм на темно-синюю юбку в складку, белую блузку и джинсовую куртку. Никакого макияжа. Свои вечно растрепанные волосы, которые обычно выглядели, будто только что побывали под реактивным двигателем, она собрала в идеально приглаженный хвост, и даже розовые пряди теперь выглядели прилично.

– Что думаешь о моем рабочем прикиде?

– Я с трудом тебя узнала. Откуда все это?

– Мама меня учила, что на всякий случай в чемодан обязательно надо класть нарядную одежду. Тебе должен нравиться этот образ скромняги-отличницы.

Фанни пожала плечами и, нахмурив брови, оглядела падчерицу:

– Странно видеть тебя такой.

– Все нормально. Управляющая гостиницей дала мне велосипед, поеду прогуляюсь.

– Это куда еще?

– Недалеко, не волнуйся.

– Ты не можешь уехать без завтрака, это самый важный прием пищи.

– Я не голодна, – бросила Лилу и вышла из гостиницы, лишив мачеху возможности что-либо ответить.

Фанни взглянула в окно и увидела, как падчерица седлает позаимствованный велосипед. Вид девочки, уезжающей вдаль по велосипедной дорожке с собранными в хвост волосами, что раскачивались маятником в такт движению, с рюкзачком на спине, обвешанным нелепыми брелоками, вдруг напомнил ей Анжелику и Сару, которые вместе крутили педали зимой и летом, а ветер разносил их смех, переплетавшийся с криками чаек. Она восхищалась дружбой своей младшей сестры с Сарой Леруа. Мать, конечно, не бросила Фанни и Анжелику, как их отец, но никогда не баловала дочерей нежностью и вниманием, в которых они так нуждались. При этом Фанни, когда уезжала учиться, не переживала, что доставит Анжелике страдания, ведь у сестры была Сара. Видно было, что подруги неразлучны и им так весело вместе. Они постоянно хохотали по всяким пустякам, над странными шутками, понятными только им одним. Они придумывали себе какие-то неимоверные занятия, в которых Фанни не видела смысла: пойти в бассейн одинаково одетыми, шесть раз посмотреть «Титаник» в кино, поиграть в радиопередачу с ведущим в образе белого медведя, строить рожицы перед объективом в фотобудке, пройти всю тропинку от школы до дома, рыча, выпучив глаза и вытянув вперед руки, как зомби в клипе «Триллер» Майкла Джексона… Фанни не догадывалась и о четверти того, что могли выдумать эти девчонки, и, конечно, злилась, когда непрекращающийся за стеной хохот мешал ей готовиться к экзамену. «Какие вы еще дети», – говорила она, закатывала глаза и грозилась выставить разбушевавшуюся парочку на улицу. И все же Фанни ловила себя на мысли, что ей нравится, когда квартира наполняется бурным весельем, которого ужасно не хватало их семье. Вернувшись домой на летние каникулы после первого курса университета, Фанни не обнаружила в комнате Анжелики снимков из фотобудки, плаката с Робби Уильямсом и билетов из кинотеатра, которыми раньше была завешана стена. Лишь дырочки от канцелярских кнопок и прямоугольники с невыцветшим рисунком на обоях остались от прекрасной дружбы, свидетелем которой довелось стать Фанни и которой более не существовало.

Рабочие заметки

Дело Сары Леруа, 1999 год

Одним дождливым днем состоялась друидская, как ее назвала Моргана, церемония: под песню Милен Фармер, которую девочки орали хором на скалистом берегу Бувиля, Жасмин стала частью Разочарованных, поклявшись своим новым подругам в сестринской верности. По этому случаю Анжелика раздобыла три розовые тесемки, на каждой шариковой ручкой BIC написала слово «разочарованная», и девочки повязали их себе на запястья как символ солидарности. Их солидарность главным образом заключалась в том, чтобы помогать друг другу с домашним заданием, делиться секретами, конфетами, карманными деньгами, CD-дисками, одеждой и косметикой, а еще при необходимости покрывать друг друга перед родителями, если те в поисках своей дочери начнут обзванивать ее приятельниц.

Как-то раз после школы, когда Анжелика и Моргана отвязывали свои велосипеды, собираясь ехать домой, к ним подошла Жасмин и спросила, не сможет ли кто-нибудь из них подвезти ее на багажнике к дому Леруа. Моргана и Анжелика так и застыли: одна с велозамком в руке, другая уже в седле. Они переглянулись, и Моргана настороженно поинтересовалась:

– Зачем тебе к Леруа?

– У моего брата угнали велосипед, и я отдала ему свой. Моя мама работает у них, я собираюсь сделать там уроки, а потом она отвезет меня домой на машине.

– Тебе только сегодня к ним надо? – уточнила Моргана.

– Нет, я езжу туда два раза в неделю. Но брату подарят новый велосипед на день рождения… – Жасмин не понимала, почему фамилия Леруа произвела на подруг такой эффект.

– Я тебя туда не повезу, – заявила Анжелика. – Пойди лучше позанимайся в читальном зале, – и она укатила на велосипеде, даже не попрощавшись.

Моргана вздохнула:

– Может, поработать в читальном зале – не такая уж плохая идея. Если хочешь, я останусь с тобой, пока не придет автобус.

– Нет, мама меня ждет, – настаивала Жасмин. – А что не так с Леруа? Все из-за той старой истории с Анжеликой? Что именно тогда произошло?

Моргана нахмурилась – было видно, как она подбирает слова.

– Тебе стоит спросить об этом Анжелику. Если она захочет, сама тебе расскажет. Я не имею права.

– Меня ждет мама. Если ты меня не отвезешь, я пойду пешком.

Моргане некуда было деваться, и она отвезла Жасмин к большому дому с синими ставнями, в котором жили Леруа. Она видела, как Жасмин нажала кнопку звонка, как открылись кованые автоматические ворота, как подруга дошла по гравийной дорожке до входной двери, обернулась, помахала рукой, улыбаясь, и скрылась в доме. А Моргана все стояла перед воротами. Разумеется, она предостерегала Жасмин насчет Леруа, но, похоже, та не восприняла ее советы всерьез. Может, стоит предупредить мать Жасмин? Но это расстроит подругу, ведь она старалась не доставлять хлопот родителям. Пока Моргана пыталась понять, не оставляет ли в опасности Жасмин, ей на плечо легла чья-то рука. Моргана вздрогнула и развернулась так резко, что чуть не свалилась с велосипеда, благо Бенжамен, а это был он, в последний момент успел схватить ее руль.

– Моргана? Ведь так?

К тому времени Бенжамену уже исполнилось шестнадцать. Его голос огрубел, и пусть у парня не было обворожительной улыбки старшего брата, все же он пользовался теперь у девушек определенным успехом. Выдержав паузу, Моргана сухо ответила:

– Да, а что?

– Ты же подруга Анжелики Куртен.

Это скорее утверждение, нежели вопрос, было произнесено таким тоном, что Моргана восприняла его как угрозу.

– А тебе какое дело? – ответила она, вздернув подбородок и всем своим видом показывая, что даже перед лицом опасности не отречется от Анжелики.

От такой непредвиденной враждебности в ярко-голубых глазах Бенжамена промелькнуло беспокойство.

– У нее все хорошо, у Анжелики?

– Не понимаю, тебе-то что до этого?

Бенжамен поднял руку в примирительном жесте:

– Ладно-ладно, я просто… Не могла бы ты ей передать…

Он вдруг осекся, будто собираясь с мыслями, а потом тихо продолжил:

– Не могла бы ты ей передать… мне очень жаль, что мы поссорились из-за той истории.

Пораженная Моргана смерила его стальным взглядом. Она чуть не задохнулась от накатившего на нее приступа ненависти, угрожающе надвинулась на Бенжамена и, глядя ему в глаза, со злостью произнесла:

– Ничего я ей не передам! Ты действительно думаешь, что она хочет слышать что-либо о тебе или о ком-то из твоих родственников? Да пропадите вы все пропадом! И если кто-нибудь из вас, неважно кто, осмелится хоть пальцем тронуть Жасмин, убью собственными руками, клянусь своими родителями!

Высказав это, Моргана вскочила на велосипед и принялась изо всех сил крутить педали, чтобы как можно дальше убраться от Бенжамена, а он, ошарашенный, с минуту не мог прийти в себя от таких жестких слов.

Нынешнее время. Лилу

Лилу любовалась открывающимся с утеса видом, волнами, что пенились у черных скал, длинным пустынным пляжем, на котором тут и там торчали остатки бетонных укреплений времен Второй мировой войны. Ей нравилось чувствовать брызги воды на лице и ощущать, как ветер треплет ее стянутые в хвостик волосы. Лилу пыталась представить, каким было детство Сары, как она ходила после школы на море поплавать в холодной воде, ездила на велосипеде, собирала моллюсков в пластмассовое ведро, когда была маленькой.

Сверившись с навигатором на смартфоне, Лилу отправилась дальше, ей осталось ехать совсем немного. Конечно, это была не просто прогулка – мачехе она сказала неправду. Растущее любопытство к судьбе Сары побуждало ее встретиться с месье Фолле, бывшим директором лицея Виктора Гюго и учителем французского. Теперь он жил в доме престарелых городка Вимрё, если верить его профилю в «Фейсбуке»[19] – удивительно, что такое есть у человека его возраста. Наплевав на возражения Фанни, она написала ему, особо не надеясь на ответ, а он неожиданно быстро откликнулся и предложил Лилу встретиться.

После автокатастрофы, перевернувшей ее жизнь, Лилу каждый вечер навещала маму в больнице, пока та находилась в коме – семь недель, четыре дня и семнадцать часов. Бабушка этого не одобряла: «Маленькой девочке здесь не место. Твоей маме хотелось бы, чтобы ты развлекалась, проводила время с друзьями. Она не была бы рада видеть тебя в таком состоянии». Но в фильмах мамы выходили из комы, слышали, когда с ними разговаривали их дети, открывали глаза, возвращаясь к жизни от голосов любимых людей. Поэтому сразу после занятий Лилу бежала к маме. Пока ехала в метро, она на скорую руку делала заданные на дом уроки, чтобы потом в палате читать вслух книги – из тех, которые мама имела обыкновение складывать стопкой на прикроватной тумбочке и держать там месяцами, прежде чем решить, начать читать или поставить на полку в гостиной. Когда романы на тумбочке закончились, Лилу отправилась в книжный магазин. Она бродила между стеллажами, расстраиваясь, что время идет, а она ничего не может выбрать. Тут к ней подошел лысый густобровый продавец в прямоугольных очках и предложил свою помощь. Лилу сказала, что она выбирает не для себя, а для мамы.

– Отличная идея. Это лучший подарок. Что любит твоя мама? У нее день рождения?

– Думаю, нужна книга о том, что жизнь прекрасна, несмотря на все трудности, и пусть она не будет слишком грустной, а то мама лежит в больнице.

– Ох, мне очень жаль.

Он неловко погладил ее по голове, но Лилу отпрянула, чтобы сбросить его тяжелую руку, в которую он вложил все свое сочувствие.

– Да нет, все в порядке. Просто надо чем-то занять маму, пока она там, через несколько дней ее выпишут.

– Хорошо, хорошо.

Продавец протянул Лилу роман Эмиля Ажара «Вся жизнь впереди». Она расплатилась и побежала в больницу. Лилу так понравилась книга, что она теперь каждую неделю заходила в магазин за новым романом для своих сеансов чтения вслух. Что она только не перепробовала в надежде вернуть маму к жизни! Тайком от медсестер мазала ей губы соленой карамелью, чтобы напомнить о ее родной Бретани. Долго держала у ее носа, не реагировавшего на запахи, лавандовые веточки или бумажную полоску, на которую попросила продавщицу в парфюмерном магазине брызнуть немного «Шанели № 5», она надевала маме наушники и включала Моцарта, Бетховена, Селин Дион и группу Rammstein, она говорила и говорила с ней, почти до потери голоса, шептала считалочки из маминого детства, она пробовала громко кричать – вдруг у мамы сел слух, и поэтому ее не удается разбудить. Однажды она даже воткнула в мамину руку английскую булавку. Никакой реакции. В больнице Лилу уже называли по имени, угощали конфетами и гладили по голове, сочувственно отвечая на ее вопросы. Она слышала лишь то, что хотела услышать, – мозг отфильтровывал дурное. Между надеждой и действительным положением дел она всегда выбирала первое. Но однажды отец крепко ее обнял и прошептал: «Нам придется с ней попрощаться». Лилу поняла не сразу. Ему потребовалось повторить раза три или четыре, чтобы пробиться сквозь ее защитный барьер – отрицание реальности. Она рыдала, кричала, уверяла, будто в тот день мама сжала ее руку, а значит, скоро проснется! Но решение было уже принято. Тогда Лилу заперлась в палате с мамой. Заблокировала дверную ручку стулом, как видела в фильмах. Пока отец, бабушка и ничего не понимающие сотрудники больницы стучали в дверь, умоляя открыть, Лилу с нежностью расчесывала длинные белокурые волосы спящей красавицы, своей мамы, красила ей ресницы тушью. Потом легла рядом, обняла и стала ее потихоньку баюкать, приговаривая: «Все будет хорошо, не бойся».

Конечно, ничего не будет хорошо, и ей самой в этот момент было так страшно, как никогда в жизни.

После похорон Лилу вернулась в книжный магазин, на сей раз из вежливости.

– Я больше не приду, – сказала она продавцу.

Он грустно кивнул, соболезнуя, и попросил разрешения сделать ей подарок. Лилу пожала плечами – теперь ей было все равно. Продавец протянул книгу, завернутую в крафтовую бумагу.

– Знаю, что это твой любимый роман. Вот возьми, он с автографом автора, это самая ценная из моих книг.

Позже Лилу развернула бумагу, в ней оказался роман «Вся жизнь впереди».

С тех пор Лилу испытывала подсознательный страх перед больничной обстановкой. Поэтому, подъехав к резиденции под названием «Морские брызги», Лилу какое-то время собиралась с духом, чтобы открыть стеклянную дверь и подойти к администратору.

– Добрый день, я к месье Фолле.

Спустя несколько минут ее провели в просторную гостиную с голубыми стенами и указали на старика, который сидел у огромного панорамного окна, склонившись над шахматной доской. Лилу подошла ближе, изучая своего будущего собеседника. Его лысая, похожая на крапчатое яйцо голова, поблескивающая в свете неоновых ламп, наводила Лилу на мысль о почтенном возрасте бывшего учителя, но определить, сколько именно ему лет, она затруднялась. Когда тебе пятнадцать, не видишь разницы между пятидесятилетними и девяностолетними. Все просто: если старше тридцати, значит старик.

– Здравствуйте, месье Фолле, меня зовут Лилу Жиро, я писала вам в «Фейсбуке»[20] по поводу своего исследования о лицее Виктора Гюго.

Лилу широко улыбалась и была сама вежливость, что удивило бы Фанни.

– Ах да, мне всегда приятно, когда меня кто-то навещает. В каком ты классе?

– В восьмом.

– Очень важный класс: аттестационные экзамены, переход в старшую школу, выбор специализации… Ты хорошо учишься?

– Я лучшая в классе, – уверенно солгала Лилу.

– Это хорошо, очень хорошо. Так о чем ты хочешь узнать, детка?

– Я хотела бы проследить историю школы 1990-х годов. Если вы не против, я буду записывать наш разговор. У меня для этого есть приложение в телефоне.

– Ладно.

– Я уже могу спрашивать?

– Давай.

– Месье Фолле, одно событие того десятилетия меня особенно интересует: исчезновение Сары Леруа. Вы ее помните?

Старик перевел взгляд на окно, и Лилу уловила в собеседнике едва заметную напряженность.

– Сару? Да, помню бедняжку.

– А какой она была, помните?

– Я знал ее с пятого класса. Обычная маленькая девочка, страдала дислексией. Родители не хотели водить ее к логопеду. Особым талантом к учебе она не обладала, но трудилась усердно. Они были такими славными – с ее подружкой… с малышкой Анжеликой.

– Вы хотите сказать, с Анжеликой Куртен? – спросила Лилу. – Они были очень близкими подругами?

Как и в случае со стариком Рене, имя Сары автоматически вызвало воспоминания об Анжелике.

Месье Фолле умиленно улыбался, глядя куда-то вдаль.

– Они были неразлучными, вечно над чем-то смеялись. Мне даже пришлось запретить им сидеть рядом на уроках французского. Анжелика, если бы захотела, могла бы хорошо учиться. Мне они обе очень нравились. Но я не смог им помочь.

– Что вы хотите этим сказать? – осторожно поинтересовалась Лилу.

Она понимала: погруженный в события прошлого, старик теперь говорил, пожалуй, сам с собой. После ее вопроса он замолчал. Лилу испугалась, что разрушила чары благостных воспоминаний и поток откровений не возобновится.

– Они поссорились, – пробормотал он. – Если бы мне удалось с ними побеседовать, помирить их, может, ничего бы и не случилось.

– Вы хотите сказать, что если бы Анжелика и Сара не поссорились, то Сара не умерла бы? Но я не понимаю, какое отношение Анжелика имеет к исчезновению Сары.

Тень печали легла на его лицо. Лилу даже показалось, что старик сейчас заплачет.

– Эта их история с дополнительными занятиями… Я выделил им комнату, а они никогда ей не пользовались. Я так и не понял, зачем они солгали…

– Кто это «они»?

– Разочарованные.

– Не понимаю. Кто такие Разочарованные? И какое они имеют отношение к Саре?

– Анжелика, Моргана, Жасмин. Компания подружек, на вид безобидная. Никто не знал, почему они так себя называли. А Сара с Анжеликой после той ссоры возненавидели друг друга… Я все время спрашиваю себя, были ли они способны…

Он не договорил, вдруг разволновался и стал нервно теребить пуговицы на своей вязаной кофте.

– Способны на что? И что вы подразумеваете под историей с дополнительными занятиями?

Месье Фолле покачал головой.

– Все в прошлом. Что сделано, то сделано.

Он подал знак сотруднику в медицинском халате – и тот немедля к ним подошел.

– Я утомился, не поможете ли мне подняться в мою комнату?

– Конечно, я вас отведу.

Остановив запись на телефоне, Лилу смотрела, как старик направляется к лифту под руку с санитаром. Вот уже второй раз расспросы о Саре приводили ее к Анжелике и Разочарованным. Что это за сообщество? Какая-то секта для девочек? Если Анжелика и Сара были столь близки, почему Фанни не возьмет интервью для статьи у своей сестры?

Лилу подхватила рюкзак, взяла телефон и вбила адрес лицея Виктора Гюго. Там она попросила разрешения поработать с архивом общих фотографий классов, мол, это для ее учебного проекта. Любезная и весьма словоохотливая секретарша в школьной приемной ответила, что они как раз закончили все оцифровывать и теперь на компьютере в читальном зале можно в несколько кликов найти фото любого класса, начиная с 1967 года.

Лилу задала интересующий ее период, с 1996 по 2001 годы. Отсканированные фотографии сопровождались указателем имен, перечисленных в том порядке, в каком дети были запечатлены на снимках. На страницах пятого, шестого и седьмого классов она нашла Анжелику и Сару. Они стояли не вместе: Сару, явно более высокую, отправляли в последний ряд. Но на всех этих фотографиях Сара и Анжелика одеты в одинаковые футболки в красно-синюю полоску. Лилу не смогла сдержать улыбку. Будь это только на одном снимке, она бы, возможно, и не заметила. Но это повторялось на каждой фотографии, из года в год, и она поняла: Анжелика с Сарой забавлялись, одинаково наряжаясь в день фотографирования. Всего лишь деталь, но она указывала на их неразлучную дружбу. С восьмого класса все изменилось. Хмурая Анжелика утопала в бесформенных мрачных толстовках, Сара же теперь всегда оказывалась в первом ряду, более женственная, более нарядная, чем прежде. Лилу отыскала еще двух девочек, о которых упомянул месье Фолле, – Моргану Ришар и Жасмин Бенсалах – и записала их фамилии.

Она сфотографировала на телефон изображения с экрана и возвратилась в гостиницу. Фанни даже не думала работать над статьей, она сидела в холле у камина и читала какой-то роман. Взглянув на мачеху, Лилу засомневалась. Почему Фанни категорически не желает заниматься этой темой? Чтобы не опуститься до бульварной журналистики, или все же здесь есть личные причины? В любом случае ее поведение все больше и больше разжигало любопытство падчерицы.

Лилу отключила от розетки свой ноутбук и подхватила его под мышку.

– Я не голодна, ужинай без меня, – бросила она Фанни. – Можешь одолжить мне зарядку для айфона? У моей отходит контакт.

Фанни протянула ей ключ от своего номера:

– Бери, только верни потом, ладно?

В комнате Фанни Лилу подошла к кровати, взяла с тумбочки зарядку и тут увидела на маленьком деревянном бюро синюю папку. На обложке черным маркером были выведены две буквы «С. Л.». Лилу не удержалась и заглянула внутрь. Оказывается, мачеха не бездельничала и уже написала шесть статей о деле Сары Леруа. Пробежав текст по диагонали, Лилу поняла, что все обстоятельства произошедшего подробно описаны, и решила прочитать содержимое папки целиком. Добравшись до конца, она в задумчивости закрыла последнюю страницу. В такой короткий срок невозможно было провести расследование и столь точно, в деталях, описать события. Никаких сомнений: Фанни знала дело Сары Леруа наизусть. Теперь ясно, что она не хотела, чтобы о нем говорили, не хотела, чтобы ставили под сомнение официальную версию полиции. Но почему? Почему она преуменьшила дружбу Анжелики и Сары? Почему так резко отреагировала, когда Лилу заговорила на эту тему в присутствии ее сестры?

Лилу вернулась в свою комнату и включила ноутбук. Уж слишком интригующим было все это, ей не терпелось понять, чем кончилась эта история. Она набрала в поисковой строке «Сара Леруа – Анжелика Куртен» и вскоре наткнулась на существенный факт, который, однако, не фигурировал ни в одной статье Фанни:

«Позавчера полиция задержала по делу Сары Леруа шестнадцатилетнюю Анжелику Куртен. Их взаимная неприязнь ни для кого не была секретом: за несколько месяцев до случившегося Анжелика Куртен ударила Сару Леруа и угрожала ей расправой во дворе лицея Виктора Гюго на глазах у десятка человек. Кроме того, один свидетель утверждал, что видел, как Сара и Анжелика громко ругались на пляже накануне исчезновения Сары».

Лилу скопировала текст себе на компьютер. Пролистав еще несколько статей, она прочла следующее:

«Ученица лицея Виктора Гюго Анжелика Куртен, проходящая по делу Сары Леруа в качестве подозреваемой, освобождена из-под стражи почти сразу после ареста. В день исчезновения Сары Леруа она находилась в городе Булонь-сюр-Мер со своей сестрой Фанни Куртен и подругой последней, которые подтвердили ее алиби».

Лилу скопировала этот абзац и откинулась на спинку кресла. Она вспомнила, как смертельно побледнела Фанни, когда ее начальница упомянула о деле Сары Леруа, как отчаянно сопротивлялась, не желая браться за эту тему. Она так или иначе замешана в этой истории. Как именно, Лилу не знала, но мачеха несколько раз солгала и не упомянула в статьях о своей причастности к освобождению Анжелики. Лилу бросило в дрожь. Она набрала на клавиатуре «убийца Сары Леруа» – и поисковик выдал фотографии молодого парня с очаровательной улыбкой. Он был красив, выглядел открытым, доброжелательным и не переставал заявлять о своей невиновности. Его осудили главным образом потому, что нашли у него в спортивной сумке белую замшевую куртку Сары с пятнами крови. Неужели Фанни солгала полиции, чтобы отвести подозрения от Анжелики, которая люто ненавидела Сару? Возможно ли, что Эрика Шевалье, отсидевшего в тюрьме двадцать лет за убийство сводной сестры, осудили ошибочно?

Рабочие заметки

Дело Сары Леруа, 1999 год

Для Жасмин стало обычным делом дважды в неделю приходить в особняк Леруа. Чаще всего в этом доме с синими ставнями не было ни души, не считая ее матери, которая делала там уборку. Эрик учился на подготовительных курсах в Лилле и лишь изредка приезжал на выходные. Ирис весь день проводила в своем салоне красоты, а Бернар Леруа без продыху трудился в мэрии или умасливал каких-нибудь высокопоставленных чиновников, которые могли быть полезными для его карьеры. Сара поздно возвращалась из бассейна. Бенжамен, похоже, старался избегать Жасмин, а если и пересекался с ней, то ограничивался невнятным «привет». Когда в доме появлялись другие родственники хозяев, они и вовсе ее не замечали.

Как правило, Жасмин устраивалась в большой кухне, обставленной мебелью с желтыми фасадами. Мать умоляла ее ничего не трогать и вести себя как можно тише. Ирис была столь великодушна, что позволила дочери домработницы приходить сюда на час в день и делать уроки. Разумеется, злоупотреблять ее расположением было нельзя. Этот дом очень нравился Жасмин. Временами, когда звук пылесоса доносился из гостиной, она крадучись поднималась наверх и приоткрывала двери спален: ее восхищал толстый ковер, дизайнерская мебель, мраморная облицовка ванных комнат. Но больше всего ей нравилось разглядывать гардеробную Ирис. Она походила на ту, что была у Керри Брэдшоу из сериала «Секс в большом городе». Жасмин проводила рукой по нарядам, тщательно отутюженным ее мамой, закрывала глаза и вдыхала запах свежей лаванды и обновок. Она представляла, как надевает платье или туфли-лодочки, наносит на лицо немного дорогущего крема от морщин, который стоял у зеркала в ванной комнате, смежной со спальней. Она задавалась вопросом, что нужно делать, чтобы стать такой, как Ирис, и обладать всем, что есть у Ирис.

Как-то раз Жасмин зашла в гардеробную. Не сдержавшись, она стала поглаживать кашемировый шарф – такой мягкий, что ей хотелось прижаться к нему щекой, – и не заметила, как открылась дверь. Из задумчивости ее вывело демонстративное покашливание. Жасмин вздрогнула и в панике обернулась. Перед ней стояла Сара с рюкзаком Eastpak за спиной и явно забавлялась, с интересом наблюдая за происходящим. Жасмин покраснела, спешно вернула шарф на полку и пробормотала:

– Я помогаю маме. Она попросила меня отнести сюда этот шарф.

Сара, ухмыльнувшись, подошла к развешанным по цветам шелковым блузкам, провела по ним кончиками пальцев и заговорщически спросила:

– Хочешь примерить?

Жасмин решительно замотала головой. Сара же сбросила рюкзак на пол, схватила шубу, надела на себя и принялась крутиться перед зеркалом.

– Мне идет?

– Да, – выдохнула Жасмин, беспокойно поглядывая на дверь, – очень красиво.

Сара рассмеялась.

– Обманщица! Ирис считает, что у меня слишком широкие плечи, поэтому в шубе я выгляжу, как дальнобойщик в костюме медведя.

– Как можно говорить такие гадости?! – непроизвольно выпалила шокированная Жасмин и тут же закрыла рот рукой, ужаснувшись собственным словам.

Сара, чуть помедлив, сказала:

– В этом вся Ирис… Она абсолютно чокнутая, хотя никто этого не замечает, – и Сара начала кривляться в шубе перед зеркалом. – Свет мой, зеркальце, скажи, кто на свете всех милее…

Вдруг она схватила Жасмин за руку.

– А это что такое? – спросила она, указывая на розовую тесемку на запястье Жасмин. – Разочарованные, – прочла она вслух. – И что это значит?

– Ничего. Просто браслетик.

– Вы все трое такие носите, – заметила Сара, и Жасмин увидела, как ее глаза вспыхнули яростью.

– Обычная девчачья чушь. Ничего особенного не значит. Пусти, ты делаешь мне больно.

Сара отпустила руку Жасмин, с побелевшим от гнева лицом сбросила шубу на пол и, не сказав больше ни слова, вышла из комнаты. Жасмин быстро подняла манто и аккуратно повесила на место. Потом вернулась на кухню и с дрожащими руками продолжила делать математику. Ее мать по-прежнему боролась с пылью в гостиной, поэтому ничего не заметила.

После Жасмин переживала, что Сара выдаст ее и мать уволят. Она не спала несколько ночей подряд, но ничего так и не произошло. На следующей неделе Моргана, как обычно, привезла Жасмин к дому с синими ставнями, и жизнь снова пошла своим чередом. Жасмин устраивалась на кухне и молча делала уроки. С тех пор она не осмеливалась выйти даже в туалет. Правда, время от времени к ней приходила поговорить Сара, иногда садилась рядом и тоже делала домашние задания, обращаясь к ней за помощью. После дня рождения своего брата, которому подарили новый велосипед, Жасмин перестала бывать у Леруа.

Нынешнее время. Фанни

Лилу и Фанни сидели в пустом ресторане гостиницы друг напротив друга и молча завтракали. Фанни читала газету «Ле Монд» на экране мобильника, Лилу поглядывала украдкой на мачеху.

– Что ты так на меня смотришь? – не поднимая головы, спросила Фанни.

– Почему тебе сложно писать о деле Сары Леруа?

Фанни отложила телефон в сторону и вздохнула.

– Меня нанимали в Mesdames Magazine заниматься настоящей журналистикой, писать на социальные темы, а не гоняться за жареными фактами, от которых польза только одна – хорошо продаются места под рекламу.

– Да, но есть кое-что еще. Лучшей подругой Сары много лет была Анжелика, и полиция ее подозревала, но ты не упомянула об этом в своих статьях. Ты лишь написала, что они учились в одном классе, но в действительности они были гораздо ближе друг другу, чем ты преподнесла.

– Ты рылась в моих вещах?

– Папка лежала на столике. И материалы в ней не секретные: они скоро будут опубликованы в Интернете.

Фанни подняла глаза на Лилу и сделала глоток кофе, будто прикосновение к чашке могло унять дрожь в пальцах.

– Многие горожане симпатизировали Эрику Шевалье. Он был сыном мэра.

– Пасынком, – машинально поправила Лилу.

– Если угодно… Когда Эрика арестовали, были те, кто настолько не желали верить в его причастность, что стали наводить напраслину на других. После того, как Анжелика, которой тогда было шестнадцать, побывала на допросе в полиции, всякие идиоты начали считать ее виновной, не давали проходу на улице, осыпали оскорблениями. Не хочу снова пробуждать злобу в таких придурках, вот и все.

– Из-за чего поссорились Анжелика и Сара?

Фанни пожала плечами.

– Думаю, они были влюблены в одного и того же мальчика.

– В кого?

– В Бенжамена Шевалье, второго сводного брата Сары.

– Не странновато ли влюбляться в сводного брата?

– Формально кровными узами они не были связаны.

– Ну да… А откуда ты знаешь, что они были влюблены?

Фанни вздохнула, разрываясь между потребностью поделиться с кем-нибудь воспоминаниями, до сих пор болезненными, и желанием немедленно забыть обо всем. К тому же она достаточно хорошо знала Лилу и понимала, что та не отстанет, пока не получит ответы на свои вопросы.

– Они учились классе в шестом, хотя нет, в седьмом, я тогда уже уехала из Бувиля, это был мой первый год после окончания школы. Иногда я приезжала на выходные, и однажды, снимая постельное белье с кровати Анжелики, я…

– А почему ты меняла белье у своей сестры, когда возвращалась на выходные?

– Потому что моя мать… наша мать дома почти не бывала. Короче, я нашла под матрасом снимки из фотобудки: Анжелика с Бенжаменом щека к щеке. На обороте почерком сестры была выведена дата, какая-то фраза вроде «лучший день моей жизни» и сердечко. Я слегка посмеялась над ней, по-доброму. Кажется, сказала что-то вроде «не знала, что у тебя есть возлюбленный». На это она разрыдалась, мол, они не смогут быть вместе, потому что Сара любит Бенжамена, а она никогда не причинит боль Саре, хотя эта фотосессия – и так уже предательство…

– А ты что?

– Я ей сказала, что это глупо, что если их с Бенжаменом чувства взаимны, то им надо встречаться. Что ж тут поделать, раз он не любит Сару!

Лилу отправила в рот кусочек круассана.

– Да… ФК, тебя прямо распирает от женской солидарности, как я погляжу.

– Я оказалась права: закончилось все тем, что дружба Анжелики и Сары через несколько недель превратилась в пшик.

– Она тебя послушалась? Стала встречаться с Бенжаменом?

– Не знаю… Но когда я вернулась в следующий раз, Анжелика уже ненавидела Сару и ничего слышать о ней не желала. Думаю, это произошло после той странной вечеринки…

– Какой вечеринки?

Фанни нахмурилась.

– Эрик устроил грандиозную вечеринку для всех старшеклассников по случаю своего дня рождения. Анжелика была в восторге, что ей удастся пойти туда с Сарой. Она звонила мне, спрашивала, что надеть, хотела одолжить мою футболку, словом, ты знаешь, как это бывает: в этом возрасте вечеринка – событие века.

– И что было дальше?

– Анжелика позвонила мне в пять часов утра, она была пьяна и все время плакала. Я ничего не могла понять. У меня шла экзаменационная сессия, а тут ее звонок среди ночи…

– И ты поступила, как обычно: послала куда подальше.

Помрачневшая Фанни стала кусать губы.

– Я велела ей перезвонить, когда протрезвеет, сказала, что употреблять алкоголь в ее возрасте – это ни в какие ворота не лезет, и что я ничего не поняла из ее рассказа.

Фанни хотела бы забыть подробности того разговора. Но мозг порой, вопреки нашему желанию, сохраняет в памяти значимые события вплоть до мельчайших деталей. Ей стоило довериться интуиции, ведь даже толком не проснувшись, она почувствовала что-то неладное. Но в тот момент разозлилась: ее разбудили среди ночи накануне важного экзамена, она почувствовала свою вину за то, что сестра-семиклассница пьет алкоголь, при этом их матери, как всегда, нет дела до младшей дочери. Фанни устала тащить все на себе: домашнее хозяйство, воспитание Анжелики, налоговые декларации, счета, которые мать сваливала кучей на микроволновке. Да и какая она мать! Ее не назвать ни требовательной, ни нежной, ни чуткой. В общем, Фанни повесила трубку.

– На следующий день я перезвонила, но Анжелика не ответила. Не подошла к телефону и мать, впрочем, стоял разгар сезона, и она была вся в работе. Приехать я не могла, поэтому набрала номер Сары, трубку взяла ее мачеха, Ирис Леруа, и сказала, что не знает, где Анжелика, что девочки больше не подруги и что она слышать ничего не желает об Анжелике. Ирис говорила ледяным тоном, и это было странно.

– Вполне нормально, мачехи все такие, – ухмыльнулась Лилу.

– А падчерицы? Думаешь, они все милые-премилые? Ладно, это случилось за несколько лет до исчезновения Сары, так что отношения к делу не имело. Но когда Сара пропала, люди стали ворошить прошлое, вспомнили о небольшой стычке между Анжеликой и Сарой на школьном дворе и вбили себе в голову, что Анжелика в итоге расправилась с Сарой из ревности. А в то время репутация Анжелики уже была запятнана.

– А ты?

– Что я?

– Ты думаешь, она могла причинить вред Саре?

Фанни аж подскочила на стуле:

– Да нет же!

– Но ты сомневалась, – сощурившись, сказала Лилу.

– Нет, конечно, нет, – повторила Фанни со всей твердостью, какую смогла в себе отыскать.

Двадцать лет она гнала от себя этот вопрос и теперь проклинала Лилу, задавшую его. В действительности Фанни, как она поняла после ссоры Анжелики и Сары, совсем не знала свою сестру: сначала та забросила учебу, а позже еще и забеременела от какого-то парня, с которым встречалась всего пару месяцев.

– А ты действительно была с Анжеликой в день исчезновения Сары?

– Конечно! Мы ездили в Булонь, ходили по магазинам, она весь день была со мной и моей подругой, которая это подтвердила. А ты думаешь, я соврала полиции?

На несколько секунд Лилу задумалась.

– Пожалуй, ты права, не представляю, чтобы ты врала полиции.

Фанни налила себе еще кофе, выхватила из корзинки круассан – это она-то, которая никогда не завтракала, – и с жадностью откусила кусок, пытаясь заглушить возникшее чувство тревоги. В тот сентябрьский день накануне нового учебного года, когда исчезла Сара, Фанни, проснувшись, вышла на кухню, увидела там Анжелику и стала ее бранить за песок на полу – сестра забыла снять кроссовки. Анжелика никак не отреагировала: она сидела, уставившись в одну точку, ее руки тряслись. Она выглядела такой потерянной, что Фанни не решилась оставить ее одну и предложила поехать с ней Булонь. Тем летом она почти не виделась с Анжеликой, которая вечно где-то пропадала с Морганой и Жасмин, а Фанни хотелось немного пообщаться с младшей сестрой до своего возвращения в Париж. Анжелика согласилась, но в тот день она была точно зомби: пустой взгляд, вздрагивала от каждого шороха. И когда Фанни вызвали в комиссариат полиции подтвердить алиби Анжелики, она придерживалась одной с сестрой версии. Да, они поехали в Булонь сразу после завтрака. Нет, ничего необычного она не заметила. Она умолчала о том, что сестра не ночевала дома, не стала рассказывать о кроссовках, полных песка, о белесых разводах на брюках от соленой морской воды и о странном поведении младшей сестры. И самое главное, она не упомянула о том, что в день исчезновения Сары у вернувшейся с пляжа Анжелики была в руках белая замшевая куртка ее бывшей подруги, именно та куртка с пятнами крови, которую позже найдут в спортивной сумке Эрика Шевалье.

Рабочие заметки

Дело Сары Леруа, 2000 год

В следующем году Жасмин, Моргана и Сара учились в одном классе – девятом «А». Бенжамен и Анжелика оказались вместе в девятом «Б». В первый же день Анжелика попросила месье Фолле – он уже не был ее классным руководителем, но оставался единственным, кому она доверяла, – помочь ей перевестись в другой класс. Он обратился в администрацию лицея, но получил отказ: Анжелику и Сару определили в разные классы по настоянию Ирис Леруа.

Вскоре после начала учебного года на уроке физкультуры Сара потеряла сознание. Учитель отвел ее к медсестре, и та отправила девочку домой. Вернулась к учебе Сара лишь через неделю. Еще какое-то время она оставалась бледной, уставшей и подавленной. Даже Жюли Дюроше не могла сказать, что приключилось с подругой. Впрочем, через несколько недель Сара снова стала прежней. Съездила с братьями на выходные в Париж на концерт Pink и все так же оставалась центром притяжения в девичьей компании, к которой теперь присоединились и несколько мальчиков. Пятничными вечерами на веранде у Леруа часто устраивали вечеринки. Играли в «Правду или действие» или в «Бутылочку», баловались сигаретами, а то и травкой, слушали программы диджея Дифула на радиостанции Skyrock или самые популярные музыкальные группы. Иногда Бенжамен доставал гитару и напевал песни групп Nirvana или Radiohead. Тогда все замолкали. Меланхоличное обаяние, исходящее от светлоглазого Бенжамена в старой куртке-бомбере, с которой он никогда не расставался, притягивало девушек, хотя ему, похоже, до них не было дела. Несколько недель он встречался с Магали, подругой Сары, и она нарисовала маркером сердечко на своем пенале. Парочка гуляла по школьным коридорам, взявшись за руки, их видели целующимися у школьных ворот. Они были в том возрасте, когда целоваться взасос и обжиматься часа два кряду – отдельное времяпрепровождение. Но он порвал с ней без всяких видимых причин, даже не попытавшись переспать. Обиженная Магали стала трезвонить направо и налево, что он депрессивный гомик. Сара приняла сторону брата, сердце Магали было окончательно разбито, и она перестала общаться с той компанией. А Бенжамена, казалось, одолевала какая-то тайная печаль, и он топил ее в музыке. Он тусовался с крутыми учениками, но держался особняком. Думаю, Бенжамен не мог оправиться от того, что потерял Анжелику. Раньше они все время проводили вместе и в одночасье перестали общаться. Не так-то просто забыть свою первую любовь.

Теперь у Сары был небольшой красный скутер. Она расхаживала со шлемом под мышкой, в белой замшевой куртке, и все девочки ей завидовали. Она по-прежнему много времени проводила в бассейне, а выходя из него, обрызгивала себя с ног до головы парфюмом, чтобы заглушить запах хлорки. Модный тогда аромат Anaïs Anaïs от Cacharel возвещал о ее появлении с другого конца коридора. Раздраженные преподаватели даже делали ей замечания, мол, она задушит этим запахом весь класс.

Несмотря на то, что Анжелика теперь училась не вместе с Жасмин и Морганой, это не мешало их дружбе, они втроем обедали в столовой, встречались у выхода из школы, когда совпадало расписание. Они виделись по выходным, регулярно созванивались и не переставали носить розовые браслеты с надписью «Разочарованные». Однако бо́льшую часть времени Анжелика оставалась вдали от подруг и общалась черт знает с кем. В октябре она стала встречаться с второгодником из выпускного класса по имени Кристоф, торговавшим гашишем. Поговаривали, что она спала с ним ради бесплатного косячка. Пожалуй, среди всех слухов, которые ходили об Анжелике, только в этом была доля правды.

В первом триместре учеников лицея Виктора Гюго будоражили две новости, появившиеся одна за другой. Сначала Эрик Шевалье вернулся в Бувиль. Блестяще окончив первый год подготовительных курсов, он решил прервать обучение за шесть месяцев до поступления в высшую школу, ради которой он так усердно трудился. Он вернулся к родителям, заявив, что ему нужно подумать о своем будущем. Такое решение удивило всех. Вторым событием стал слух о том, что Сару Леруа якобы застукали целующейся с другой девочкой в заброшенном туалете на школьных задворках – проблему с асбестом в нем так и не уладили. Молву пустил не кто иной, как Кристоф, приятель Анжелики, который там преспокойно толкал наркотики. Он описал сцену во всех подробностях, что делало рассказ правдоподобным, поскольку Кристоф был начисто лишен воображения. Вторую девушку он не узнал, так как она, услышав его шаги, убежала. Эта сплетня пошатнула репутацию Сары.

Когда в коридорах при виде Сары начинали шушукаться, она громко заявляла, что все неправда. Она уверяла, что Анжелика из ревности подговорила своего дружка распространить этот нелепый слух. Все знали, что Анжелика, как и Кристоф, наркоманила, да еще и вечно выдумывала всякие небылицы. С тех пор Сара стала донимать Анжелику. И чем дальше, тем агрессивнее. Сначала оскорбления, плевки, потом Анжелика нашла свой пенал плавающим в унитазе, однажды в раздевалке после физкультуры она обнаружила, что у нее украли всю одежду, и ей пришлось выйти оттуда в нижнем белье, чтобы у кого-нибудь попросить взаймы спортивный костюм. Подружки Сары поджидали ее с фотоаппаратом, потом размножили снимки и развесили по коридорам. Для руководства школы Анжелика и так была безнадежной, поэтому на проделки Сары – дочери влиятельных родителей – закрывали глаза.

Поначалу Анжелика не обращала внимания на постоянные нападки бывшей подруги. Но на следующий день после той истории с фотографиями она подошла к Саре на школьном дворе и отвесила ей звонкую пощечину. На мгновение повисла мертвая тишина, затем Сара набросилась на Анжелику, и они стали бешено драться, пока Жюли Дюроше их не разняла. И все окружающие слышали, как Анжелика, вытирая окровавленный нос, произнесла ледяным тоном:

– Попробуй еще раз мне что-нибудь сделать – и тебе не жить.

Позже, во время расследования, свидетели однозначно интерпретировали эту фразу и тон, которым она была сказана, как угрозу убийства.

После той ссоры Сара больше не нападала на Анжелику и, казалось, замкнулась в себе. Ее оценки ухудшились по всем предметам, кроме английского, который хоть как-то ее интересовал. Вечеринки в доме Леруа прекратились. Сара порвала со своими подругами, а ее одержимость плаванием стала почти маниакальной. Жюли Дюроше позже в полиции заявила, что Сара изменилась, начала ее избегать. Жюли даже думала, что она чего-то опасается. Ее подруга выглядела отстраненной, все время погруженной в себя, ее невозможно было расшевелить и куда-либо вытащить.

Спустя девять месяцев с небольшим Сара Леруа пропала.

Нынешнее время. Лилу

Лилу решила пропустить завтрак, предупредила Фанни эсэмэской, что собирается прокатиться, и села на велосипед. В конечном счете идея с этим видом транспорта оказалась очень даже ничего. Лилу пыхтела на подъемах и дышала полной грудью на спусках: соленый ветер в лицо, море насколько хватало глаз, ощущение свободы и уединения – благодаря всему этому забывались школьные проблемы и укоризненные взгляды Фанни, легче воспринималась разлука с младшим братом, по которому она скучала. Дорожка привела Лилу к ржавым решетчатым воротам с висячим замком, преграждавшим вход на небольшое кладбище, где похоронили мать Анжелики и Фанни. Чуть ниже виднелись строгие очертания серой каменной церкви, в которой проходила месса. Лилу прислонила велосипед к воротам и перелезла через ограду, спрыгнув в некошеную траву. На кладбищах Лилу бывала часто. Не реже раза в месяц она ездила на могилу к матери, меняла цветы, протирала надгробие из гладкого гранита. Хуже смерти может быть только забвение. Ее не страшили эти места, дарующие мир и покой не только усопшим, но и живым. А это кладбище на краю скалы казалось ей особенно подходящим уголком для последнего пристанища. Цветы на могиле Мари-Клер Куртен были еще свежими. Но вдруг Лилу заметила чуть поодаль какое-то ярко-красное пятно на малоприметном надгробии, одном из тех неухоженных, покрытых мхом и птичьим пометом, из-за которых более поздние захоронения казались показушными и аляповатыми. Лилу подошла: ярким пятном, привлекшим ее внимание, оказалась красная роза на могильном камне без всяких табличек. Если когда-то они и были, то с годами разрушились или их унесло ураганом. Лилу соскребла с памятника мох и увидела гравировку: «Клодетта Леруа, 1961–1992». Она взяла розу, медленно повертела ее в руках. На похороны Анжелика принесла охапку красных роз, которые бросали на гроб покойной. Кто-то взял одну из них и отнес на могилу матери Сары. Но кто? Анжелика? Фанни? Или кто-то еще?

Лилу хотелось бы, чтобы кто-нибудь продолжал ухаживать за могилой ее мамы, если однажды она не сможет больше это делать сама. Поэтому она присела на корточки и стала приводить в порядок место последнего пристанища Клодетты Леруа. Она соскребла ногтями мох, выдернула, насколько хватило сил, сорняки и заботливо вернула розу на место. Потом она достала блокнот и карандаш, нарисовала надгробие с цветком, летящих в небе чаек и пену разбивающихся вдали волн. Сара была маленькой, когда пришла на кладбище хоронить маму, примерно такого же возраста, в котором Лилу пришлось похоронить свою. У Лилу возникло ощущение, что их с Сарой связывает одно горе и что они поняли бы друг друга, если бы встретились. Может быть, Сара выросла такой же, как она, с незаполненной пустотой в сердце, фантомными болями, усиливающимися в те дни, когда накатывает грусть, или воскресными вечерами. Но Саре кто-то причинил зло. Кто-то заставил ее исчезнуть, даже не позволив ей упокоиться здесь, рядом с мамой, на утесе над морем. Лилу считала, что разлучить мать и ребенка на веки вечные было не менее жестоко, чем убить Сару. Поколебавшись, Лилу написала на своем рисунке имя дочери рядом с именем матери: «Сара Леруа, 1985–2001». Пусть они воссоединятся хотя бы в вымышленном мире. Она убрала блокнот. Кому, как не ей, следует разобраться, что именно случилось с Сарой?

Она решила продолжить свои исследования, села на велосипед и поехала в центр Бувиля. Лилу позвонила в домофон квартиры Анжелики, но никто не ответил. Возможно, в это время по утрам Анжелика выгуливала Оби-Вана. Лилу присела на бордюр бетонного пирса и в ожидании Анжелики стала отправлять Ким фотографии морского прибоя. Вдруг раздался веселый лай, и Лилу подняла голову. Ей навстречу со всех ног несся Оби-Ван. Лилу улыбнулась и убрала телефон, чтобы поприветствовать молодого пса, который ласково лизнул ее в лицо.

– Привет! – сказала, приближаясь, Анжелика. – Что ты здесь делаешь?

– Я гуляла и подумала, почему бы не навестить тебя?

– Ладно, поднимайся.

Как в прошлый раз, Анжелика достала ключ из-под цветочного горшка, открыла дверь, и они зашли внутрь.

– Хочешь горячего шоколада? А то выглядишь замерзшей.

– С удовольствием, спасибо.

Несколько минут спустя Лилу сидела на диване в гостиной с дымящейся чашкой в руках, рядом устроился Оби-Ван, положив голову ей на колени.

– Ты разбирала вещи? – спросила Лилу, показывая на лестницу, ведущую на чердак. В прошлый раз она не заметила люк в потолке гостиной.

– Да… Раз уж Фанни здесь, будет неплохо, если она заберет свои вещи, мама хранила все подряд, не любила ничего выбрасывать. Весь этот хлам занимает кучу места, а я собираюсь сдавать квартиру. Впрочем, еще посмотрим, сегодня днем идем к нотариусу, разумеется, с Фанни.

– О, я не знала, в котором часу?

– В шестнадцать часов, это в Булони.

Лилу прикинула в уме: примерно двадцать минут пути туда, столько же обратно, около часа там – у нее будет почти два часа спокойствия. Лилу размышляла, как лучше начать разговор, но Анжелика ее опередила:

– И как далеко Фанни продвинулась со своей статьей о Саре Леруа?

Анжелика задала этот вопрос так обыденно, как говорят о погоде. Что это – простое любопытство или страх перед тем, что сестра сможет раскопать? Лилу ухватилась за предоставленную возможность и ответила загадочным тоном:

– Она изучает обстоятельства дела. Какая-то сумасшедшая история, ты не находишь? Как вы в школе узнали о ней?

Анжелика сделала глоток кофе и пожала плечами.

– Она пропала за несколько дней до начала учебного года. В первый день лишь попросили тех, кто что-нибудь знает о Саре, зайти к директору лицея, потом многих учеников допрашивала полиция.

Лилу округлила глаза:

– Так поэтому тебя допрашивали? Вы же с ней были близки?

Анжелика вздрогнула от неожиданности.

– Тебе Фанни об этом сказала? Нет, наша дружба к тому моменту осталась давно в прошлом, но ученики вспомнили, что за несколько месяцев до исчезновения Сары мы подрались с ней во дворе, и полицейские решили выяснить подробности.

– А почему вы поссорились?

Анжелика нахмурилась, точно перебирая воспоминания.

– Честно говоря, уже и не помню. Наверняка из-за каких-то девичьих глупостей. Но к чему эти расспросы? Фанни упоминает меня в своей статье?

Лилу не ответила.

– Представляешь, если ФК отыщет правду? Это будет не просто продвижение по службе после многих лет работы, а настоящее признание.

Анжелика вскинула брови:

– Какую правду? Был суд. Правду знают все.

Лилу прикинулась невинной овечкой:

– Мне ничего об этом не известно, но Фанни, похоже, считает, что истинную правду о случившемся не знает никто. А ты что об этом думаешь?

Лицо Анжелики оставалось непроницаемым. Лилу не могла понять, взволнована ли она или ей все равно, и решила сблефовать. Она сделала три глотка шоколада и проговорила:

– Во всяком случае, она наткнулась на новый след, я видела кое-какие имена в ее записях: Жасмин Бенсалах и Моргана Ришар. Тебе они о чем-нибудь говорят?

Анжелика побледнела. Одним глотком она допила кофе и ответила:

– Слушай, не то чтобы я хотела тебя выпроводить, но у меня много дел.

Лилу поблагодарила за шоколад и спустилась к своему велосипеду. Она бросила взгляд на окна второго этажа, и ей показалось, что Анжелика наблюдает за ней из кухни.

Рабочие заметки

Дело Сары Леруа, 2000 год

Никто не знал, что произошло после стычки девочек. Если спросить учеников, посещавших лицей Виктора Гюго в одно время с Сарой Леруа, Анжеликой, Жасмин и Морганой, они вам скажут, что больше никогда не видели Сару вместе с Анжеликой. Конечно, они помнили о той ссоре и что ее зачинщицей была Анжелика. Поэтому подозревали именно ее, пока не нашлась белая замшевая куртка Сары в спортивной сумке Эрика Шевалье. К тому моменту вся Франция терялась в догадках, что же произошло. Полиция была завалена ложными показаниями. Одни думали, что с Сарой расправились приятельницы из-за скверно кончившейся интрижки с мальчиком, другие обвиняли ее отца, мачеху, а то и учителя, с которым у нее якобы была связь (школьная медсестра свидетельствовала о беременности Сары в начале учебного года, но никто никогда не видел Сару с парнем), третьи верили, что Сара все еще жива, звонили в полицию и сообщали, мол, она была замечена то в Ницце, то в Брюгге, что ее похитила какая-то секта, что она ушла в монастырь или ее силой удерживают дома родители, что она была инопланетянкой и теперь вернулась в свою галактику… А один обратился в полицию и клялся всеми богами, что встретил ее в лондонском аэропорту незадолго до атаки на Всемирный торговый центр и что эти два события могут быть связаны, и пусть полиция проверит, имеет ли Сара Леруа отношение к исламским террористам.

Короче говоря, полное безумие.

А правда была такова: вечером после той драки Анжелика позвонила в дверь Леруа. Она была в ярости и жаждала отмщения. Месяцами она никак не реагировала на оскорбления и нападки Сары, но ей все это надоело, и пришла пора объясниться раз и навсегда.

Дверь открыла Сара. Но не успели они и словом обмолвиться, как за ее спиной возник услышавший звонок Эрик. Он теперь вечно торчал дома после того, как бросил учебу на подготовительных курсах. Его прежние друзья либо работали, либо уехали учиться дальше, а его одолевала скука.

– Какого черта ты здесь делаешь? – спросил он.

Анжелика не ответила, продолжая пристально смотреть на свою бывшую подругу. Когда появился Эрик, Сара вздрогнула, и в ее глазах промелькнул испуг, который она попыталась скрыть. Анжелика тут же узнала этот подступающий ледяной ужас, еле уловимую дрожь в теле перед лицом опасности. Она испытывала такое каждый раз, когда в глубине школьного коридора появлялся силуэт Эрика Шевалье, а вместе с этим возвращалось и воспоминание о том, что он с ней сделал в лодочном сарае.

– Так чего тебе надо? – повторил Эрик, раздраженный ее молчанием.

Анжелика будто очнулась, перевела на него взгляд и в панике выпалила первое, что пришло в голову:

– Я к Бенжамену.

Сара стояла не шелохнувшись, с отрешенным взглядом, словно одно лишь присутствие Эрика ее загипнотизировало и она забыла, кто такая Анжелика. Эрик с облегчением пробормотал:

– Его нет. А тебе здесь не рады.

И закрыл дверь.

Нынешнее время. Лилу

Теперь Лилу была убеждена, что Анжелика знала об исчезновении Сары Леруа больше, чем рассказывала. Весь день Лилу провела за чтением газетных статей об этом деле. Школьная медсестра свидетельствовала, что в самом начале девятого класса Сара сделала аборт. Эрика Шевалье арестовали, когда один его приятель заметил на дне его спортивной сумки куртку Сары с пятнами крови и принес ее в полицию. Эрик клялся, что понятия не имеет, как эта куртка оказалась среди его вещей, и рассказывал, что Сара не раз говорила ему о своем желании покончить с собой, с чем категорически не соглашалась ближайшая подруга жертвы Жюли Дюроше. Соседи подтвердили, что накануне исчезновения Сары слышали, как они с Эриком спорили в саду. Сначала Эрик это отрицал, а потом заявил, что не помнит причину ссоры. Никто не мог подтвердить, что накануне исчезновения Сары он ночевал дома. На следующий день он взял в морском клубе, еще до открытия, катамаран. Конечно, в этом не было ничего необычного, поскольку клуб принадлежал Бернару Леруа и у Эрика были ключи. По его словам, единственной причиной той утренней прогулки стала солнечная погода. Но в то же время это давало прекрасную возможность избавиться от трупа в открытом море. Когда дело приняло общенациональный масштаб, неизвестный сообщил полиции, что одна слушательница подготовительных курсов намеревалась подать на Эрика в суд после вечеринки, которая чуть было не обернулась бедой. Руководство курсов уладило вопрос с ее родителями и обещало замять дело, если Эрик покинет учебное заведение. Куртка, ссора, нагромождение лжи и противоречий, тот факт, что он последним видел Сару живой, а также отсутствие у него алиби стали фатальными для Эрика. Его приговорили к двадцати годам лишения свободы.

Лилу вздохнула. К чему вся эта ложь, если Эрик не убивал Сару? Что он скрывал? После визита на кладбище Лилу почувствовала себя в некотором смысле обязанной пролить свет на историю с Сарой, теперь же она была абсолютно убеждена, что правда так до сих пор и не была раскрыта.

Она во что бы то ни стало должна докопаться до истины. Как только машина Фанни выехала с гостиничной парковки и направилась в Булонь, Лилу вскочила на велосипед и поехала к дому Анжелики. На звонок в домофон никто не ответил – на это она и рассчитывала, ведь Анжелика была на пути к нотариусу. Лилу сунула руку под цветочный горшок, достала спрятанный там ключ, открыла дверь и поднялась по лестнице, ведущей в квартиру.

– Анжелика? – позвала она на всякий случай.

Ответа не последовало, зато ее весело встретил Оби-Ван.

– Привет, мой милый, – сказала Лилу, почесывая его за ушками. – Рад меня видеть?

Люк в потолке гостиной был по-прежнему открыт, и она забралась по лестнице на чердак. Оби-Ван залаял от досады, что не может подняться вслед за ней, Лилу отправила ему воздушный поцелуй и пообещала:

– Когда спущусь, хорошенько тебя потискаю.

Она очутилась в маленькой каморке, загроможденной коробками, старой мебелью и пыльными чемоданами, которыми, похоже, очень давно не пользовались. Позади коробок со всякими счетами и квитанциями она увидела те, что явно имели отношение к детству Фанни и Анжелики. На них фломастером было подписано: «Школьное. Анжелика + Фанни», «Всякая всячина девочек». Лилу открыла первую. Общие снимки классов, табели успеваемости, какие-то распечатки, сочинения, тетради с домашними заданиями, школьные дневники… Она с любопытством полистала табели. Фанни не лгала, когда говорила Лилу, что была примерной ученицей: сплошные хорошие отметки и хвалебные комментарии педагогов. В табеле Анжелики хоть и упоминалось, что она болтала на уроках с Сарой, но тоже оказалось немало хороших отзывов: «превосходное воображение, но слишком рассеянна», «очень способная, но не хватает усидчивости», «очень живой ребенок», «не использует свой потенциал». Но одна фраза особенно бросилась в глаза Лилу: «Анжелика – блестящая ученица, но ей скучно на уроках, не стоит ли ее перевести классом выше?» Эту запись сделал в табеле Анжелики в конце пятого класса учитель французского языка месье Фолле. А начиная с восьмого, отзывы преподавателей, как и оценки, стали хуже: «ученица невнимательная, дерзкая, агрессивная», «слишком часто пропускает уроки», «пора образумиться!!!», «кандидат во второгодники».

Внутри второй коробки Лилу нашла другую, поменьше, из-под обуви с сотней, а то и больше фотографий. Они были датированы разными годами, некоторые, судя по следам от скотча или канцелярских кнопок, когда-то висели на стене.

Лилу долго рассматривала фотографию, на которой Анжелика, Моргана и Жасмин стояли на берегу моря и весело смеялись. Они выглядели близкими подругами и казались очень счастливыми. Лилу перевернула снимок и прочла: «Разочарованные, 2001 год». Сара пропала именно тем летом.

Кроме фотографий, в коробке обнаружился вчетверо сложенный лист бумаги. Лилу развернула его и прочла:

«Клятва Разочарованных: обещаем оставаться подругами на всю жизнь, в горе и радости, поддерживать друг друга, невзирая на обстоятельства, отныне и во веки веков! Мы, Разочарованные».

Клятва была подписана Морганой, Анжеликой и Жасмин.

Уже было подумав, что в обувной коробке больше ничего нет, Лилу заметила на дне под упаковочной бумагой, которой была обернута пачка снимков, еще одну фотографию, лежавшую изображением вниз. Лилу перевернула ее и хоть не сразу, но узнала на ней Сару. Снимок был сделан в сумерках. Сосредоточенная Сара стоит на берегу, ее взгляд сконцентрирован на каком-то далеком объекте, которого не видно на снимке. Вероятно, она не знала, что ее фотографируют. Должно быть, здесь ей лет пятнадцать, но она совсем не похожа на ту милую девочку с полуулыбкой, которую Лилу видела на общих фотографиях класса. Волосы подстрижены под каре, гораздо короче, чем можно было увидеть в газетах, и вдобавок густо-каштановые. Над левой бровью темное пятно, похожее на корочку заживающей ранки. На руках и ногах длинные белые полосы плохо размазанного солнцезащитного крема. Расправленные плечи, высоко поднятая голова – Сара выглядела сильной и решительной, словно намеревалась бросить кому-то вызов. Однако было в ее взгляде что-то такое, что не вязалось с ее отчаянным видом, отчего по телу Лилу пробежали мурашки. Саре было страшно. Вне всякого сомнения. На обороте фотографии синей ручкой были выведены непонятные цифры: «13–28».

От дальнейших изысканий пришлось отказаться. Лилу не хотела рисковать: время поджимало, и ее могла застать Анжелика. Поколебавшись, она взяла с собой обувную коробку, а все остальные поправила так, как они стояли до ее прихода. Как и обещала, она приласкала Оби-Вана, налила в его пустую миску воды и отправилась в гостиницу, положив украденные фотографии в багажную корзину велосипеда.

Рабочие заметки

Дело Сары Леруа, 2000 год

На следующий день после драки и визита к Леруа Анжелика всю математику просидела, глядя в окно, погруженная в собственные мысли. На перемене Моргана и Жасмин обсуждали концерт в Лилле, на который они собирались съездить, Анжелика, казалось, была где-то не здесь. Незадолго до звонка на урок к ним подошел Бенжамен.

– Привет, – сказал он, обращаясь к Анжелике.

Все три подружки удивленно на него уставились. Бенжамен, как всегда, был в потертых джинсах, куртке-бомбере и с наушниками от плеера на шее. Тогда все носили небрежные прически, укладывая волосы гелем или воском, и он не был исключением. Слава богу, эта мода осталась в двадцатом веке.

– Ты искала меня? – спросил он.

Жасмин с Морганой повернулись к Анжелике в ожидании объяснений. Анжелика, вдруг смутившись, закусила губу. Повисла неловкая тишина, и Бенжамен продолжил менее уверенно:

– Мне сказали, что ты приходила ко мне домой.

– Кто сказал? Эрик или Сара?

– Сара. Так зачем ты приходила?

– Я услышала одну песню по радио и не смогла ее потом разыскать. Просто хотела у тебя спросить, не знаешь ли ты, что за группа ее поет.

Несколько опешив от такого неожиданного повода для встречи, Бенжамен спросил:

– И что это была за песня?

Анжелика принялась напевать:

– «Одни молоды и глупы, другие стары и без ума, но плевать всем на бродягу, что загнется у моста…»

– Дамьен Саез, «Молодой и глупый», – лаконично ответил Бенжамен.

– Окей, спасибо.

Анжелика взяла свой рюкзак и уже пошла было прочь, но вдруг обернулась и сказала:

– Кстати, не мог бы ты передать кое-что Саре от меня?

Бенжамен немного нахмурился.

– Смотря что…

Анжелика вытащила дневник, вырвала наугад страницу, что красноречиво продемонстрировало ее отношение к учебе, и что-то нацарапала на этом листочке обгрызенной четырехцветной шариковой ручкой. Бенжамен в недоумении прочел сообщение.

– Что это значит? Если это снова ваши взаимные издевательства и оскорбления, то поищи другого почтальона.

– Она поймет, – сказала Анжелика, закрывая пенал, – отдай ей лично и не говори об этом никому, особенно своему придурку брату.

На этих словах она резко повернулась и ушла в сопровождении Морганы и Жасмин, а Бенжамен остался неподвижно стоять, держа в руке записку.

– Объясни нам, что происходит? – потребовала Моргана. – Ты что, ходила к ним домой после драки с Сарой? Хочешь нарваться на проблемы?

Анжелика не стала распространяться:

– Все непросто, пока не могу вам ничего сказать.

Нынешнее время. Фанни

От нотариуса Фанни с Анжеликой вышли какие-то потерянные, будто эти последние административные процедуры окончательно подтвердили смерть их матери. Фанни разглядывала младшую сестру в вечернем свете: волосы наспех собраны в небрежный хвост с несколькими выбившимися, более светлыми, прядями – напоминание о цвете, в который она, должно быть, красилась года два назад, но потом не стала его поддерживать. На ней были поношенные джинсы, дешевая синяя флиска из «Декатлона» и куртка в армейском стиле, которая сидела на Анжелике как пальто, – Фанни помнила, что в этой куртке ходил их отец тридцать лет назад. Никакого макияжа, все те же правильные черты лица, четко очерченные губы идеальной формы, которые редко улыбались, а зимой вечно трескались.

Фанни помнила, как в детстве завидовала красоте Анжелики и комплиментам ее внешности, которые расточали все окружающие. Сегодня, если честно, она завидовала не столько красоте младшей сестры, сколько ее откровенному безразличию к собственной внешности. Старшая из сестер была невзрачной, полноватой, серьезной, младшая – солнечной девочкой, которой все восхищались. Однажды Фанни услышала, как мать сказала, что волшебная фея, склоняясь над колыбелью, одну ее дочь наделила красотой, а другую – умом. Это было не просто жестоко, это не соответствовало действительности и потому вдвойне ранило Фанни. Анжелика, первая красавица, обладала великолепными способностями к учебе, легко справляясь с необходимым школьным минимумом, по крайней мере до конца седьмого класса. Если бы мать уделяла хоть немного внимания дочери, то она могла бы успешно закончить школу. Но когда уехала старшая сестра, ею больше никто не занимался. В выпускном классе Анжелика забеременела, и Фанни в панике приехала домой, пыталась убедить ее не оставлять ребенка и продолжить учебу, хотя не могла не видеть: что-то надломило Анжелику. Но она и слышать ничего не желала об аборте. Фанни была уверена, что беременность для сестры – это просто повод перестать ходить на уроки, большую часть которых она и так уже прогуляла. Они повздорили. Фанни не приехала в роддом взглянуть на новорожденную Мию, перестала отвечать на звонки, и с годами их связь оборвалась.

– Может, выпьем где-нибудь кофе? – предложила Анжелика. – Я хотела кое о чем с тобой поговорить.

Фанни кивнула. Она чувствовала облегчение. Вопреки всем ожиданиям, мать нашла время составить завещание. В нем почти ничего не было сказано, только то, что дочери могут продать ресторан, дабы расплатиться по долгам, которые им от нее достались. Мать не рассчитывала, что они сохранят заведение. Сестры сели в кафе. Фанни заказала чай, Анжелика – большую чашку кофе.

– Я хотела бы выкупить твою долю ресторана, – начала Анжелика, – но сейчас у меня нет денег. Я подсчитала и поняла, что могла бы платить тебе ренту, а ты – стать в некотором роде акционером на то время, пока я не выплачу всю сумму.

Она выложила перед Фанни таблицу с расчетом ожидаемой прибыли на десять лет вперед и размерами отчислений, которые она предполагала выплачивать сестре. Фанни изучила документ.

– А это что за строка?

– Планирую сдавать квартиру на лето, с июня по сентябрь, это принесет дополнительный доход.

– А где сама будешь жить?

– Буду снимать однокомнатную.

– Почему ты думаешь, что ресторан станет прибыльным? Мама всю жизнь горбатилась как сумасшедшая, и посмотри, сколько долгов она нам оставила…

– Я хочу кое-что поменять, сделать ремонт, освежить интерьер, запустить сайт, возможно, организовать продажу еды навынос, летом по субботам буду приглашать какую-нибудь музыкальную группу, предоставлять помещение в аренду для свадебных торжеств. Это позволит увеличить выручку. Я изучила отзывы в Интернете: пишут, что еда вкусная, цены невысокие, а вот обстановка устарела.

Фанни наблюдала за сестрой, пока та делилась своими планами. Анжелика была по-деловому сосредоточенной, но особого энтузиазма в ней не чувствовалось.

– А я считаю, что надо все продать, – отрезала Фанни, – ресторан и квартиру, выплатить долги – и все пойдет на лад.

Анжелика ответила сквозь зубы:

– Послушай, я никогда не уезжала из Бувиля, ресторан – это моя жизнь, моя работа, мои будни… Если тебе нужны деньги сразу, я могу попробовать взять кредит или увеличить размер выплат, могу не снимать себе квартиру, буду ночевать летом в подсобке и…

Анжелика углубилась в таблицу с расчетами в поисках решения. Фанни покачала головой.

– Забудь, Анжелика, мне не нужны эти деньги. Решать тебе, но я думаю, что будет лучше от всего избавиться.

– Вряд ли я смогу заниматься чем-то другим. И деньги я тебе верну, обещаю, мне лишь нужно немного времени.

Фанни отмахнулась.

– Ты заботилась о маме, именно ты была рядом, помогала ей с рестораном все эти годы, и все же…

Фанни внезапно умолкла, и Анжелика вскинула брови:

– И все же, что?

– Зачем здесь оставаться? Мия уехала, а ведь тебе всего тридцать шесть, могла бы начать жизнь заново. С деньгами ты будешь свободной, сможешь путешествовать, поехать куда хочешь, ну не знаю… А ресторан всегда этому мешал, он загубил наше детство.

– И куда я поеду? Я никогда в жизни никуда не летала. Знаю, что у тебя ресторан вызывает плохие воспоминания, но здесь выросла Мия, это мой дом.

– Нынешняя жизнь не имеет ничего общего с твоими детскими мечтами… Я понимаю, ты осталась ради Мии, но сейчас-то что тебя держит? Помнишь, ты говорила о своем желании побывать за границей, даже учила английский вместе с Сарой, чтобы когда-нибудь поехать в Нью-Йорк…

Услышав имя Сары, Анжелика напряглась.

– Почему ты заговорила о Саре? – сухо спросила она. – Зачем тебе понадобилось приезжать и копаться во всем этом?

– Ни в чем я не копаюсь, я просто говорю…

– Прекращай эту историю со статьями о Саре, ничего хорошего она никому не принесет.

– Да о чем ты говоришь?

– О твоем расследовании, касающемся Морганы, Жасмин и меня. Думаешь, я не в курсе?

Агрессивный тон Анжелики заставил Фанни занервничать.

– Что это еще за история?

– Сегодня утром заходила Лилу и рассказала про твою статью. К чему все это? Сара умерла, она не вернется, понимаешь?

Фанни уставилась на Анжелику:

– Но никакого расследования я не веду. Не знаю, с чего Лилу это взяла, это неправда!

– А откуда тогда Лилу знает эти имена? Хотя бы имей смелость сознаться.

– Сознаться в чем?

– В том, что на первом месте у тебя собственные амбиции и ради них ты готова пожертвовать чем угодно. Ради дурацкого повышения ты пойдешь на все, не задумываясь о последствиях ни на секунду!

Фанни достала из сумочки десять евро, швырнула их на стол и отчеканила ледяным тоном:

– Вполне в твоем духе свалить всю ответственность на меня. Сама-то никогда ни в чем не сознавалась. Отправлю тебе статью о Саре Леруа, я закончила ее сегодня утром. Не волнуйся, ты там ничего не найдешь ни о себе, ни о своих подругах. Думаешь, я солгала двадцать лет назад, чтобы выдать тебя теперь, когда невиновный больше половины жизни провел в тюрьме из-за вас?

Анжелика помрачнела, но Фанни не приняла это во внимание и сквозь зубы продолжила, надевая пальто:

– Для чего все это было? Чтобы ты бросила школу, с твоими-то способностями? Чтобы ты залетела, как последняя дура, и в результате очутилась ровнехонько там, куда мы поклялись никогда не попадать: на месте нашей матери, которая вкалывала, как рабыня, с утра до ночи за гроши, чтобы оплачивать счета за электричество? Давай, бери в свои руки ресторан! Да ты худшая хозяйка, какую только можно представить! Ты же всегда ненавидела готовить, вести беседы о погоде, терпеть не могла всю эту принудиловку. Твоя жизнь – та же тюрьма, которая тебя ждала, не солги я тогда полиции, и поверь, если бы я снова оказалась в той ситуации, не стала бы так рисковать!

Не дожидаясь ответа, Фанни пулей вылетела на улицу.

Рабочие заметки

Дело Сары Леруа, 2000 год

Вернувшись домой от Леруа, Анжелика обнаружила в почтовом ящике пухлый почтовый конверт, адресованный ей. Она открыла его – внутри оказалась аудиокассета марки TDK. Никакого письма, лишь надпись на стикере, прилепленном на кассету: «Саез, «Молодой и глупый» + другие вещи, которые должны тебе понравиться». Несколько секунд Анжелика удивленно разглядывала подарок, а потом попыталась подавить зарождающуюся внутри радость. Но устоять не смогла. Она вставила кассету в плеер, закрыла глаза и на одном дыхании прослушала сто двадцать минут музыки, которую Бенжамен записал специально для нее. Сторона «А»: Дамьен Саез, Oasis, Nirvana, U2, Mickey 3D, Aerosmith, The Offspring, Kyo, Милен Фармер, Fool’s Garden, Noir Désir и другие. На стороне «В», начинавшейся с песни Wannabe группы Spice Girls, подборка оказалась более разномастной: Aqua, Франсис Кабрель, Жан-Жак Гольдман, Бонни Тайлер, Робби Уильямс… Это были песни, которые Анжелика когда-то любила, а Бенжамен во время жарких споров называл их «никакими». Песни, которые она давно перестала слушать, потому что в них все было враньем: они рассказывали о любви и о мире, что существует только в девичьих мечтах и любовных романах. Уставившись в потолок, Анжелика старалась не думать о том, что слова песен могут быть адресованными ей посланиями: Аксель Ред пела «я жду тебя», Кабрель – «я любил тебя, люблю и буду любить», Шинейд О’Коннор – «ничто не сравнится с тобой». Неожиданно в наушниках раздался голос Уитни Хьюстон с ее I Will Always Love You, и Анжелика залилась слезами – ее переполняло желание снова прокрутить порванную пленку своих детских воспоминаний, вставить карандаш в зубчатое колесико кассеты и аккуратно отмотать назад, трогательными песнями стереть дурные воспоминания, склеить крохотными кусочками скотча места разрывов. И пусть запись потрескивает, все равно прошлое навсегда останется прекраснее настоящего. Она плакала в полной уверенности, что все лучшее позади, а она не успела им насладиться, плакала по дружбе с Бенжаменом, которая казалась вечной, но Эрик разрушил ее за несколько минут в ледяном мраке лодочного сарая.

Нынешнее время. Анжелика

Анжелика нервно теребила в руках пакетик сахара, прилагавшийся к кофе. Надо было возвращаться: уезжая, она забыла налить воды Оби-Вану. Она ехала домой сама не своя. О чем именно знала Фанни все эти годы? Почему никогда об этом не говорила?

Она припарковалась, достала из-под цветочного горшка ключ и поднялась по лестнице. На нее радостно напрыгнул Оби-Ван.

– Да, мой хороший, сейчас пойдем гулять, – пообещала она, потрепав пса по голове.

Анжелика обняла Оби-Вана, и ей тут же стало спокойнее. Она потянулась было за собачьей миской для воды, но увидела, что та полная. Анжелика застыла на мгновение, нахмурившись: перед отъездом в Булонь миска совершенно точно была пустой.

– У нас кто-то был, Оби-Ван?

Он в ответ радостно тявкнул. Анжелика, конечно, не рассчитывала, что Оби-Ван станет сторожевой собакой, но все же странно, что пес спокойно впустил в дом постороннего. Она обошла квартиру: вроде бы все на месте, ничего не украдено. Ее взгляд упал на лестницу, ведущую на чердак, и с нехорошим предчувствием она поднялась наверх через открытый люк. И тут, похоже, все как было. Успокоившись, она уже намеревалась спуститься, но заметила между коробками какой-то розовый пластиковый тюбик. Она наклонилась и подняла его – это оказалась вишневая гигиеническая помада. Анжелика помрачнела: как она, которая в подростковом возрасте лгала всем с обворожительной улыбкой и удивлялась, что взрослые, очарованные ее огромными ясными глазами, нисколько не замечали лукавства, как она позволила себя одурачить и поверила притворной невинности Лилу!

Нынешнее время. Лилу

Лилу разложила перед собой фотографии и стала внимательно их изучать, пытаясь осмыслить все, что узнала. На центральное место она положила снимок Сары на берегу. Эта фотография выбивалась из остального ряда и явно была ключом к разгадке. Сара не водила дружбу с компанией Морганы, Анжелики и Жасмин, не состояла в Разочарованных. К тому же это единственная фотография, на которой она с короткими темно-каштановыми волосами. На всех групповых снимках класса и на всех фото в Интернете у Сары длинные светлые волосы. Эта деталь, как и рана на лбу девушки, должна была что-то означать. На заднем плане, над черным каменистым берегом, на котором стояла Сара, Лилу заметила маяк – изображение было смазано, но можно различить смотровой балкончик и купол черного цвета, увенчанный чем-то вроде лопастного колеса. Она вбила в поисковик «маяки Опалового берега», просмотрела вывалившиеся изображения и быстро нашла нужный: это оказалась наблюдательная вышка регионального спасательного центра мыса Гри-Не. Маяк стоял на утесе, над берегом, усеянным черными валунами.

Лилу набрала в строке поиска «13–28» – загадочные цифры с оборота фотографии… Начало правления династии Валуа, номер статьи Гражданского кодекса, связанной с собственностью, почтовый индекс в Нидерландах, номер рейса авиакомпании Air France… Но ничего, что имело бы хоть малейшее отношение к Саре Леруа.

В раздражении Лилу сунула фотографии в карман и снова запрыгнула на велосипед. Невзирая на дождь, она поехала к мысу Гри-Не и поднялась, вся вымокшая, на утес с наблюдательной вышкой. Парковка, где летом оставляют свои машины туристы, приезжающие полюбоваться видом, была пуста. Лилу бросила велосипед в начале песчаной тропинки, что вела вниз к пляжу, и дальше отправилась пешком. Никого, нет даже чаек. Море рокотало, пенистые волны накатывали на большие плоские камни, отполированные водой и временем. Именно здесь проходит официальная граница между Ла-Маншем и Северным морем.

Фотография, должно быть, сделана примерно в это же время, в сумерках. Сара стоит со сжатыми кулаками спиной к маяку и глядит на невидимого соперника с решимостью и страхом. На кого же она смотрит? Лилу прикинула, где мог располагаться фотограф, а сама встала на место Сары и попыталась представить таинственного врага, что был тогда перед ней, – Эрика, Анжелику, Моргану или Жасмин. Но видела только разбивающиеся о черные скалы волны и туман, поглотивший горизонт.

Нынешнее время. Фанни

Фанни вернулась в гостиницу во взбешенном состоянии. Ей не мешало бы позвонить Эстебану, поговорить по видеосвязи с Оскаром, но ссора с Анжеликой настолько выбила Фанни из колеи, что ей нужно было какое-то время, чтобы прийти в себя и успокоиться. Она постучала в дверь номера Лилу. Тишина. На улице уже темнело, да еще и лило как из ведра. Куда запропастилась эта девчонка? Фанни спустилась и с улыбкой попросила у Доминики ключ от номера Лилу под предлогом того, что ее падчерица кое-что забыла. Хозяйка гостиницы отдала ей ключ. Невзирая на табличку «не беспокоить» на дверной ручке, Фанни открыла комнату. И едва шагнув внутрь, тут же остановилась. На толстом ковре были разложены десятки фотографий, рисунки и множество желтых стикеров с заметками.

Она опустилась на колени и взяла первую попавшуюся фотографию. На большинстве снимков были Анжелика, Моргана и Жасмин летом 2001 года накануне исчезновения Сары. По спине Фанни пробежал холодок. Она хватала то один стикер, то другой: «13–28?», «Из-за чего поссорились Анжелика и Сара?», «Почему ФК лжет?», «Эрик Шевалье невиновен?»… Рисунок надгробия с именем Сары Леруа, профиль их школьного учителя месье Фолле, написанный углем… Десятки вопросов без ответов, детали сложной головоломки, которую Фанни когда-то давно пыталась решить, но самый очевидный ответ был столь тяжелым, что принять его было невозможно. С дрожащими руками Фанни разглядывала все фотографии по очереди. Лилу сказала Анжелике, что Фанни копает под Моргану и Жасмин, дабы увидеть реакцию Анжелики. Фанни считала, что все это домыслы сестры, но, по всей видимости, Лилу проводила собственное расследование и уже много чего обнаружила.

– Что ты здесь делаешь?

Фанни вздрогнула и повернулась. В проеме двери, которую она забыла закрыть, стояла Лилу: мокрая с ног до головы, джинсы по колено в грязи, с волос капает на ковер вода.

– И давно ты роешься в моих вещах? – вскричала Лилу в бешенстве. – Тебе мало было прочесть мой дневник? Надо еще обшарить мою комнату?!

Не потрудившись снять полные песка кроссовки, она принялась собирать фотографии вперемешку со стикерами. Фанни молча на нее смотрела. «Тебе мало было прочесть мой дневник?» Оказывается, Лилу об этом знала?

– Отдай мне это, – приказным тоном сказала Лилу, показывая на фотографии, которые все еще держала Фанни.

– Где ты нашла эти снимки?

– Не твое дело!

Лилу хотела было вырвать фотографии из рук Фанни, но та увернулась.

– Отвечай!

– У Анжелики дома.

– По какому праву ты стащила их у Анжелики? И почему ты ей сказала, что я пишу о Моргане и Жасмин?

Лилу сложила руки на груди.

– Соврала, хотела увидеть ее реакцию.

Фанни глубоко вздохнула, ненадолго закрыла глаза, чтобы успокоиться, и строго сказала:

– Слушай меня внимательно. Я запрещаю тебе к ней ходить, запрещаю копаться в ее вещах и запрещаю дальше выискивать информацию о Саре Леруа.

– Нет.

– Что значит нет?

– Нет. Я хочу знать, что произошло, ведь тело так и не нашли. Кто знает, может, она сбежала?

Фанни в негодовании закатила глаза.

– Разумеется, эту версию рассмотрели первым делом. Сара же была дочерью мэра, и полицейские работали не покладая рук. Они проверили все вокзалы, паромы, аэропорты, пункты оплаты на автомагистралях, искали даже в Бельгии – на тот случай, если она пересекла границу пешком. Но она не покидала Бувиля.

– Накануне своего исчезновения Сара подстриглась и покрасила волосы. Возможно, ее просто не узнали. А если это так, то она до сих пор жива!

– Лилу, я не хочу, чтобы ты вмешивалась в это, я…

– Но тебе-то какое дело до моих поисков? – заорала Лилу. – Тебе плевать на то, что случилось с Сарой! Всем плевать, ведь ее мама умерла, а когда умирает мама, больше никому до тебя нет дела!

– Прекрати… – безуспешно попыталась угомонить ее Фанни.

– Даже когда умираешь в пятнадцать лет, всем все равно, все тебя забывают и живут в своем мирке, будто тебя никогда не существовало!

– Мне не все равно, именно поэтому я хочу, чтобы ты прекратила поиски! – закричала в свою очередь Фанни, с силой отшвырнув фотографии так, что они рассыпались по всей комнате. – Если Анжелика и ее подруги убили Сару и избавились от тела в свои пятнадцать лет, представь, что они сделают с четырнадцатилетней девочкой, которая двадцать лет спустя решила докопаться до правды? Ты об этом подумала?

Лилу присмирела, долгим взглядом посмотрела на Фанни и в изумлении пробормотала:

– Ты думаешь, что Сару убила Анжелика.

– Нет, этого я не говорила, я…

– Да, думаешь. Вот почему ты не стала писать в своих статьях, что Анжелика была подозреваемой. Ты что-то знаешь. Я с самого начала догадывалась, что ты лжешь. Оказывается, ты защищаешь Анжелику.

Фанни опустилась в кресло, ее гнев сменился дикой усталостью.

– Я ничего не знаю об этом, не знаю, что произошло, знаю лишь…

– Что?

– Знаю лишь, что в ту ночь, когда исчезла Сара, Анжелики не было дома, она вернулась на рассвете и выглядела взволнованной.

– А еще?

– Больше ничего…

– Да нет же, ты что-то скрываешь. Я знаю тебя, ФК, ты не умеешь врать.

Фанни вздохнула и спустя несколько секунд ответила:

– Если это где-то всплывет, я буду все отрицать.

– Ладно.

– В тот день у Анжелики была замшевая куртка Сары.

– Которую потом нашли в спортивной сумке Эрика Шевалье? С пятнами крови?

Фанни кивнула и вдруг почувствовала, что у нее будто камень с души свалился. Двадцать лет она хранила эту тайну, так мучившую ее, и внезапно ей стало легче дышать.

– И ты не сказала об этом полиции?

– Это же моя младшая сестра… Я не могла ее предать. Мать никогда нами толком не занималась, получается, что я, уезжая учиться, оставила Анжелику совсем одну. И потом я не думала, что Эрика осудят. Трудно себе представить, чтобы такой парень, как он, очутился в подобной ситуации. Его допрашивали, надежного алиби у него не было, да и лгал он немало. Я убедила себя, что Сару мог убить он, а куртку Анжелика, должно быть, нашла на берегу. Мне хотелось верить в ее непричастность.

– Ты из-за этого отдалилась от нее?

– В какой-то мере да. Каждый раз, когда я возвращалась сюда и смотрела на нее, я вспоминала о Саре. Невыносимо было думать о том, что сестра замешана в такой ужасной истории. Я…

И Фанни тихо заплакала:

– Они были такими близкими подругами, так обожали друг друга… Мне казалось, ничто не сможет их разлучить. Я уехала учиться без малейшего чувства вины, ведь у Анжелики была Сара. Я и подумать не могла, что они способны так люто враждовать.

Она покачала головой, взяла платок, который протянула ей Лилу, и шумно высморкалась. Тушь наверняка потекла, и теперь она похожа черт знает на кого.

– Прости, что прочла твой дневник, мне не стоило этого делать. Честно говоря, я пыталась понять, почему ты меня так ненавидишь.

Лилу пожала плечами:

– Потому что все всегда должны подстраиваться под тебя, как тогда, когда ты сорвала нам каникулы в Нью-Йорке из-за своего просроченного паспорта.

– Он не был просроченным, тогда вышла какая-то административная ошибка!

– Да, но ты могла отпустить нас с папой, а сама вернуться домой с Оскаром, но ты настояла на том, чтобы мы полетели обратно все вчетвером! А папа так давно мне обещал эту поездку.

– Я была вымотана, Оскар тогда был еще совсем маленьким, к тому же я не знала, насколько важна для тебя эта поездка.

– Ты не знала, потому что, когда родился Оскар, ты махнула на меня рукой, я перестала для тебя существовать.

– Что?

– Был он и только он, меня больше не существовало ни для кого: ни для тебя, ни для папы, даже дедушка с бабушкой смотрели лишь на него. Я все прекрасно понимаю и очень его люблю, это лучший человечек на планете, но мне хочется, чтобы и обо мне тоже кто-нибудь заботился.

Фанни подняла взгляд на Лилу. Она собиралась было сказать, что ее беременность с угрозой выкидыша протекала тяжело, что становиться матерью непросто, особенно когда отец все контролирует, поскольку для него это не впервые. Но потом она вспомнила, что Лилу еще ребенок, к тому же ребенок, потерявший мать, поэтому ограничилась осторожным ответом:

– Прости, Лилу, мне было непросто перестроить свою жизнь с рождением Оскара, в ней не хватало места ни тебе, ни твоему папе, однако я не переставала любить вас. Это было временно, и я надеялась, что все вернется на круги своя, но ты так меня и не простила.

– А ты не просила прощения.

– Так позволь мне сделать это сейчас. Извини меня, я не думала, что нужна тебе.

Лилу недовольно насупилась.

– Я не сказала, что мне тебя не хватало, я прекрасно справлялась сама, а теперь, по крайней мере, у меня есть Оскар.

– А мне тебя не хватало. И неправда, что ты никому не нужна. Конечно, твою маму никому не заменить, но у тебя всегда будем мы, твой отец и я. Даже когда ты написала в своем дневнике, что была бы счастлива, если бы я умерла, я продолжала ходить на родительские собрания в школу, готовить тебе ужин, перестилать постель, заботиться о тебе и твоем будущем, – проговорила Фанни ласково.

Лилу усмехнулась:

– Я так не думала.

– Как?

– Что нам – Оскару, папе и мне – без тебя будет лучше. Я это написала, рассчитывая, что ты прочитаешь, просто хотела тебя позлить.

Фанни вспомнила тот шок, который испытала, читая эти строки, и как тогда заплакала.

– Это прекрасно сработало.

– Я тоже прошу у тебя прощения, – сказала Лилу, – я не хотела сделать тебе больно, все было для того, чтобы ты перестала читать мой дневник.

Она подошла к мачехе и обняла ее за шею. Фанни неловко прижала Лилу к себе, вдохнув вишнево-ванильный, все еще детский запах, и вдруг почувствовала то же умиротворение, которое ощущала, когда брала на руки Оскара. Потом она взяла Лилу за плечи и, глядя ей в глаза, умоляюще попросила:

– Прекрати, пожалуйста, это расследование. Я не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось.

– Хорошо, – нехотя согласилась Лилу и протянула Фанни все фотографии, записи и рисунки, которые у нее были.

– Спасибо.

Лилу вынула из заднего кармана джинсов последний снимок.

– Вот это еще есть.

Не глядя на фотографию, Фанни положила ее поверх уже имеющейся стопки.

– Ладно, переоденься, а то ты вся мокрая, и пойдем ужинать, хорошо?

– Окей, – ответила Лилу, – а мы закажем мидии с картошкой фри?

– Опять?

– Но мидии с картошкой фри – это же так вкусно! Ты должна попробовать!

– Хорошо.

Фанни вернулась к себе в комнату и положила стопку фотографий на прикроватную тумбочку. Надела джинсы, объемный свитер и решила не подправлять макияж, что было совершенно на нее не похоже. В ресторане она позволила Лилу заказать для нее пиво и мидии в сырном соусе с жареной картошкой. Вечер прошел без препирательств.

Вернувшись в номер, Фанни набрала Эстебана и поговорила с Оскаром, которому давно уже следовало спать. Она по ним скучала. Фанни приняла горячий душ и нырнула в постель. В целом день завершился неплохо. Все уладилось. Никто больше не станет углубляться в дело Сары Леруа. Она потянулась взять с тумбочки книгу, случайно задела стопку украденных Лилу фотографий, и верхняя упала на пол. Фанни подняла ее и вдруг застыла, потом надела очки, поднесла снимок к лампе и, нахмурив брови, долго в него вглядывалась. Так вот откуда Лилу узнала, что Сара подстриглась прямо перед своим исчезновением. Но внимание Фанни привлекло не это. Белые полосы на теле Сары, похожие на плохо размазанный солнцезащитный крем, что-то напоминали. Вот только что именно? Она никак не могла сообразить. Отложив фотографию, она снова легла. Час спустя ей припомнилась выставка, которую они посещали классом лет сто назад. С Сарой она по определению не имела ничего общего. Разве только… Фанни пялила глаза в темноту, ей не давала покоя одна мысль. Кажется, существовала крохотная вероятность того, что Сара сбежала из Бувиля, не выезжая из него, не попадаясь никому на глаза, не используя ни паром, ни самолет, ни поезд, – возможность столь абсурдная, немыслимая, безумная, что такое и в голову никому не пришло… Но все же эта возможность была.

Сара

Слышу какой-то звук.

Отдаленный, долгий, повторяющийся.

Словно из другого мира, словно по ту сторону поглотивших меня темных вод. Звук метронома. Беспрестанно капающего крана. Только более пронзительный, более раздражающий. Звук, чьи монотонность и настойчивое упорство разрывают, наконец, мрак.

«Пи-и».

В той бездне, где я очутилась, я улавливаю только это. Иногда лишь мгновениями.

«Пи-и».

И снова тону.

Сторона «В»: Сара

Сара

Обо мне рассказывали столько всяких глупостей, что можно с ума сойти. Уж так нам хочется на всех, и особенно на девочек, навесить ярлыки! Я обязательно должна была быть либо той, либо другой: паинькой или злюкой, всеобщей любимицей или изгоем, красавицей или уродкой, принцессой или ведьмой. Непременно было нужно, чтобы я любила Анжелику до безумия или считалась ее злейшим врагом; чтобы мы поссорились из-за мальчика или платья, из ревности или зависти; чтобы мы желали смерти друг другу или до конца жизни вместе пили мохито в портовом баре, обсуждая парней; в некоторых газетах даже писали, что одна из нас была влюблена во вторую, а вторая посмеялась над ее чувствами. Словом, либо все, либо ничего. Похоже, журналистам, полиции, да и жителям Бувиля, на чьих глазах мы выросли, трудно было представить настоящую дружбу со всеми ее спорами, уступками, сложными и порой противоречивыми чувствами. Ни одна версия по моему делу (именно «по моему делу»: пусть я и прославилась, но пока рано говорить обо мне в третьем лице) не имеет ничего общего с правдой. Признаюсь, мне случалось завидовать Анжелике. Кто ей только не завидовал! Она обладала такой красотой, какую обычно встречаешь лишь в кинофильмах или журналах. И что самое удивительное, ей никакого дела не было до своей внешности. «Я здесь не для украшения», – так она, изящно пожимая плечами, реагировала на комплименты, которые постоянно получала до инцидента в лодочном сарае. Нет. Прошу прощения, это не инцидент. Все вокруг меня говорили именно так. Инцидент. Вот это и засело у меня в мозгу. Но важно все называть своими словами. Совершеннолетний Эрик Шевалье принуждает тринадцатилетнюю Анжелику к сексуальному акту. Какими бы ни были обстоятельства случившегося, это называется не инцидентом. Это называется изнасилованием несовершеннолетней. И во Франции наказывается двадцатью годами тюремного заключения. До изнасилования Анжелика была вполне уверенной в себе и говорила на подобные темы с мальчишками и взрослыми, нисколько не беспокоясь о том, что о ней подумают. Где-то в глубине души я, возможно, больше всего завидовала этой ее уверенности, которой сама не обладала, никто меня такому не научил. У Анжелики было все, во всяком случае, мне так казалось. Даже учеба ей давалась без особых усилий, и пусть ее мать вечно где-то пропадала, зато старшая сестра была готова на все ради нее. Думаю, Анжелика была тогда слишком маленькой, чтобы понять, сколько Фанни для нее делает. В ее голове отложилось только то, что сестра бросила ее, уехав учиться в Париж.

Как-то раз Ирис, поправляя, как идеальная хозяйка дома, букет цветов, бросила будто невзначай: «Анжелика такая красавица, на ее фоне ты совершенно теряешься, твоя заурядность только подчеркивает ее красоту». Эти убийственные слова Ирис произнесла тоном, каким обычно говорят комплименты. Она всегда отпускала подобные фразочки в самый неожиданный момент: когда я шла по коридору в ванную, едва проснувшись, или когда уже с рюкзаком за плечами собиралась идти в школу. Победа нокаутом за долю секунды. Ее обворожительная улыбка была как огнемет, из которого она палила по мне. Иногда Ирис подходила сзади, когда я сосредоточенно делала уроки, и слегка щипала меня двумя пальцами в районе груди или у основания шеи, всегда в том месте, которое скрыто футболкой, так что следов видно не было. Захватит кожу и провернет, впивая в нее свои ногти гранатового цвета. Порой мне даже снилось ночами, как я вырываю их у нее один за другим.

Однажды я попыталась поговорить об Ирис с отцом. Сквозь слезы я рассказала о том, как она меня унижает, щиплет, дергает исподтишка за волосы, о ее злобных выходках. Но он вскипел:

– Да понимаешь ли ты, сколько Ирис для тебя делает? Тебе очень повезло иметь мачеху, которая так заботится о тебе, хотя ты ей и не родная. Сделай одолжение, не донимай меня больше своими детскими глупостями.

В тот день я поняла, что осталась совсем одна. Выбора у меня не было, и я смирилась, научилась жить с Ирис, избегать ее, предугадывать вспышки ее гнева и, стиснув зубы, терпеть. Больше я никогда не плакала прилюдно. Это для слабаков. Я позволяла себе плакать только в воде, потому что там слез не видно.

Хоть бы она сдохла!

Хоть бы все они сдохли!

Могу себе представить, что вы думаете обо мне. Вы ничего не знаете о том, что я пережила, вам не довелось претерпеть и десятой доли того, что пришлось вынести мне. И все же вы осуждаете меня. С ощущением собственного превосходства вы хотите лишить меня даже права на гнев.

Вы все. Но только не Анжелика, моя родная душа, мой ангел-хранитель.

Анжелика, которую я предала.

Нынешнее время. Лилу

– Просыпайся!

Лилу перевернулась на другой бок, закрыла голову подушкой, защищаясь от Фанни, и проворчала:

– Отстань, еще рано.

– Уже семь утра! Кто рано встает, тому бог подает!

Лилу стащила с головы подушку и уставилась на Фанни, желая ее придушить. Вчера она ее почти полюбила, и вот она снова невыносима.

– Ты больная, что ли? Забыла утром принять таблетки? Я еще сплю! Если люди в темноте лежат с закрытыми глазами, это значит, что они спят! Или тебе так и не удалось этого усвоить?

– Где ты нашла эту фотографию?

Возбужденная, словно блоха на амфетаминах, Фанни помахала перед носом Лилу фотографией Сары на берегу.

– В вещах Анжелики среди прочих снимков.

– Одевайся!

– Нет, я сплю.

– Надо продолжить расследование! Вставай же!

Лилу удивленно приоткрыла один глаз.

– Ты же вроде не хотела ничего расследовать…

– У меня есть одна мысль… Это полнейшее безумие, возможно, мои фантазии, но я хочу проверить. Посмотри!

И она принялась выкладывать на кровати Лилу фотографии Сары, Анжелики, Жасмин и Морганы, сделанные летом 2001 года.

– И что?

– Два момента! Во-первых, на некоторых фотографиях они втроем. Кто их снимал? Не думаю, что они могли позволить себе купить дорогую камеру с автоспуском. Достаточно посмотреть на качество снимков…

– Хорошо. И о чем это говорит? О том, что была четвертая Разочарованная?

– Именно!

– А второй момент?

– Вероятно, мы сможем узнать, кто это был! Смотри, на некоторых фотографиях присутствует большой белый пакет. Здесь в багажной корзине Жасмин, вот здесь на заднем плане, тут у кухонной раковины, а там на земле в глубине сада, да эти белые пакеты везде!

– И что?

– На этой фотографии виден логотип: две рыбины в круге, он принадлежит одному торговцу рыбой в Бувиле, но пакеты такого размера не предназначались для обычных покупателей. Может, девочки работали на него, доставляли товар в рестораны или оптовикам. Когда-то такие пакеты привозили в ресторан моей матери, я это хорошо запомнила, потому что ненавидела доставку рыбы из-за запаха. Короче, надо ехать к этому торговцу, может, он что-нибудь вспомнит. Давай, одевайся!

– Ладно, – вздохнула Лилу.

Сара

С тринадцати лет на мне лежит груз вины, который не должен взваливать на себя ни один ребенок, ни один подросток. Я несу его за вас, за всех взрослых, что оставались в стороне, отводили взгляды, предпочитали не задавать вопросов и пребывать в неведении. В свой день рождения Эрик попросил меня привести Анжелику в лодочный сарай: там он собирался, как сказал мне, раскрыть ей свои чувства. Я согласилась, довольная, что внесу свой вклад в это любовное признание, которое, как мне казалось, будет ужасно романтичным. Когда Анжелика, пошатываясь, уже пробиралась между корпусами лодок, он велел мне уйти, и я подчинилась. Я бросила ее в том грязном сарае, бросила с ним наедине. У меня и мысли не возникло, что она в опасности. Я даже начала мечтать: если она станет встречаться с Эриком, мне достанется Бенжамен. И мы все четверо будем счастливы во веки вечные… Когда влюбленный в Анжелику Бенжамен обеспокоенно спросил меня, куда она подевалась, во мне взыграла ревность, и я сказала, что она ушла домой. Вот так в тот вечер я разбила сердца им обоим. Я в ответе за то, что произошло с моей лучшей подругой.

На следующий день Анжелика в слезах поведала мне о случившемся, но я не поверила и ответила, что Эрик не мог причинить ей зло, ведь он мне признался, что любит ее. Да что она себе навыдумывала?! Все девочки мечтали встречаться с моим сводным братом. Зачем так драматизировать? Мне хотелось, чтобы она молчала об этом. Я боялась последствий для семьи, для меня самой, если эта история дойдет до ушей Ирис. И я соврала. Я отрицала, что оставила Анжелику одну с Эриком. Обвинила ее во лжи. Всем было удобно принять мою версию, ее и приняли. С этим я живу долгие годы. И ни один психолог на свете не сможет избавить меня от чувства вины за содеянное.

Когда в тот день я открыла дверь и впервые за несколько лет увидела на пороге своего дома Анжелику, а это было после нашей драки в школьном дворе, то сразу подумала, что она явилась расправиться со мной. Дружить с кем-то с детства – это значит видеть, как рождаются его мечты, как эти мечты воплощаются в реальность или рушатся, быть в курсе его самых больших надежд и самых сокровенных страхов, то есть знать человека таким, какой он есть на самом деле, до того, как общество подстроит его под себя, знать его настоящую натуру, не прикрытую завесой условностей и правил, которым подчиняются взрослые. Анжелика стояла на пороге в жутком гневе. Еще чуть-чуть – и ее ярость, которую я почти осознанно пыталась спровоцировать, вырвется наружу. Наконец-то. Я была рада, потому что заслуживала этого. Однако стоило позади меня появиться Эрику, как гнев Анжелики испарился. Буря сменилась штилем так резко, будто кто-то, нажав кнопку на пульте, переключил телевизор на другой канал. Наши взгляды встретились, и она мгновенно поняла, что же мне приходилось скрывать все эти годы.

Слов ее не помню, только лицо. Присутствие Эрика производило на меня гипнотический эффект. Он появлялся – и внутри все гасло, мозг отключался, меня словно сковывало параличом. Я превращалась в предмет мебели. Я сливалась с обоями, полом, матрасом подобно тому, как в природе некоторые существа, когда приближается хищник, принимают цвета окружающей их среды. Все происходило инстинктивно, я ничего не могла с этим поделать. Я как будто покидала свое тело, и меня уносило куда-то далеко.

Они перемолвились несколькими фразами, и дверь за ней закрылась, словно закрылся люк колодца над моей головой.

– Какого черта она тут делала? – с недоверием спросил Эрик. – Я думал, вы терпеть друг друга не можете.

Я пожала плечами.

– Не знаю. Мы подрались в школе, может, она пришла подоставать меня чем-то, но увидела тебя и испугалась.

Он уставился на мой синяк под глазом, который раньше не замечал.

– Это она тебя так?

Я кивнула. Это развеселило Эрика. Он почувствовал облегчение и поднялся наверх, я же схватила сумку для бассейна и ушла, как делала всякий раз, когда оказывалась с ним дома одна.

На следующий день ко мне в комнату постучался Бенжамен. Он всегда был очень вежлив, но я старалась держаться от него подальше. Любовь и восхищение, какие он испытывал к старшему брату, стали непреодолимой преградой между нами.

– Тут что-то странное… – пробормотал он. – Анжелика просила тебе передать.

Он протянул мне листок, вырванный из дневника и сложенный вдвое. Я осторожно его развернула и прочла записку, нацарапанную наскоро в школьном дворе: «Джафар, я застрял».

Фраза из мультфильма про Аладдина, которую мы использовали, чтобы помириться, когда были маленькими. Бенжамен смотрел на меня с тревогой:

– Не знаю, что это значит и стоило ли тебе это отдавать.

Я подняла на него глаза:

– Ты правильно сделал, но не говори об этом никому, пожалуйста!

Бенжамен кивнул, и я захлопнула дверь у него перед носом, потом прислонилась к ней спиной и с трясущимися руками сползла вниз. Я сто раз перечитала записку, на меня нахлынули давно забытые воспоминания: «Клуб Доротеи», танцы под Spice Girls, купание в холодном море и совместные поездки на автобусе.

Что ей было надо? И почему сейчас, когда мы столько лет не разговариваем? Нет ли здесь какого подвоха после всего того, что ей пришлось вытерпеть из-за меня?

Нынешнее время. Лилу

Лилу натянула джинсы, толстовку с капюшоном и направилась, зевая, к машине, где уже сидела Фанни и знаками ее поторапливала. Желая позлить мачеху, Лилу стала еще больше притормаживать, хотя и так двигалась как в замедленной съемке.

– Ты поступаешь абсолютно безответственно, лишая меня завтрака, – сказала она, пристегивая ремень безопасности. – Тебе не говорили, что этот прием пищи самый важный?

Фанни включила зажигание.

– Сделай кое-что для меня. Посмотри, если можешь, какая погода была в день исчезновения Сары, 3 сентября 2001 года.

– Что у вас тут за странная мания следить за погодой? Я имею в виду, что пора бы уже принять реальность: дождь здесь льет постоянно, и в два часа уже темно.

– Только не летом. Летом, представь себе, дни на севере длиннее, чем на юге. И почему ты так говоришь? Я никогда не обсуждаю погоду.

Лилу нахмурилась, будто пытаясь что-то припомнить.

– Когда я беседовала со стариком Рене, он говорил мне, что вроде как они с Сарой ждали солнечной погоды. Не помню точно, но я переслушаю его рассказ, если хочешь, я его записала.

Ошеломленная Фанни повернулась к Лилу, инстинктивно крутанув руль, из-за чего машину слегка занесло.

– Ты и Рене расспрашивала?

– Да, смотри на дорогу! Если я погибну во время стажировки по профориентации в восьмом классе, вся школа будет долго смеяться.

Лилу надела наушники и принялась искать в архиве сайта Французской метеорологической службы, какая температура была 3 сентября 2001 года. Фанни припарковалась перед рыбной лавкой. Они застали ее хозяина, мужчину лет пятидесяти, когда он только открывал свой магазинчик.

– Здравствуйте, месье Рубье, вы помните меня? Я Фанни Куртен, дочь Мари-Клер.

– О, доброе утро! Конечно, помню. Я видел тебя на прошлой неделе на похоронах, но мне не удалось с тобой поговорить, прими мои соболезнования.

– Большое спасибо… Месье Рубье, могу я задать вам несколько вопросов? Моя падчерица пишет работу о сен-мартенской школе 2000-х годов, а вы здесь всех знаете… Она пытается восстановить события 2001 года по старым фотографиям.

– Конечно, проходите внутрь. Хотите кофе?

– С удовольствием.

Они вошли вслед за хозяином в его лавку, и он усадил их в подсобке.

– Пойду сделаю кофе. Вам с сахаром?

– Мне да, – отозвалась Лилу.

– Не рановато ли для твоих лет пить кофе? – нахмурившись, прошептала Фанни.

– А не надо было оставлять меня без завтрака! И потом этот рыбный запах с утра, не знаю, как ты, но я уже подыхаю. Кстати, я думала, что нельзя врать тому, у кого берешь интервью. Что это противоречит журналистской этике… Да еще и прикрываться своей бедненькой несовершеннолетней падчерицей! Тебе не стыдно?

Фанни покраснела.

– Это вынужденная мера. И к журналистике отношения не имеет, я не собираюсь использовать в своей статье информацию, полученную нечестным путем.

– Так или иначе, в следующий раз, когда тебе понадобится прибегнуть к вынужденной нежурналистской мере, советую заранее придумать, что будешь врать, а то у тебя получилось совершенно бессвязно… Ты выглядела, как шестилетняя девочка, которая пытается выведать у матери пароль от айпада.

Тут им пришлось прервать разговор, поскольку вернулся месье Рубье с тремя дымящимися кружками. Перед Лилу он положил ложку и два кусочка сахара.

– Благодарю вас, – произнесла Лилу с милой улыбкой, прикидываясь прилежной школьницей.

Фанни и Лилу разложили перед ним фотографии, которые привезли с собой, и показали на белый пакет с логотипом.

– Это же пакеты из вашего магазина?

– Да, когда-то у нас был такой логотип…

– А не помните, когда приходили девочки? И за чем именно?

– Анжелика, твоя сестра, часто делала покупки для ресторана, особенно в высокий сезон, должно быть, за этим и приходила…

– Не думаю, что это для ресторана. Посмотрите сюда: сумка лежит у нас дома на кухне, не было никакого смысла поднимать ее в квартиру, вы точно больше ничего не помните?

Он нахмурился, снова взял фотографии, стал в них всматриваться, потягивая кофе, и вдруг его лицо просветлело:

– А это же маленькая Жасмин, я сразу не приметил! Ее результаты на олимпиаде по математике были лучшими в нашем департаменте, и она помогала моему сыну подтянуть знания. У этой девочки были просто-таки выдающиеся способности.

– Верно, это действительно она…

– Знаете, я вспомнил, что на самом деле находилось в этих пакетах. Лед. Это совершенно точно 2001 год. В то лето дочь мэра, Сару Леруа, убил ее брат, как тут забыть! Жасмин Бенсалах дважды в неделю приходила заниматься с моим сыном и каждый раз уходила с двумя, а то и тремя большими пакетами, полными льда.

Лилу вытаращила глаза:

– Пакеты со льдом?

– Да, с колотым льдом, который я использую для своего прилавка. Она говорила, что организует вечеринки для друзей. Думаю, лед был нужен для охлаждения пива или для коктейлей. Жасмин даже хотела платить за лед, но я с удовольствием отдавал его просто так, ведь она помогала моему сыну.

Фанни нахмурилась и поставила чашку, которую намеревалась было поднести к губам.

– Два-три полных пакета, не многовато ли льда для нескольких бутылок пива, как вы думаете, месье Рубье?

Он пожал плечами:

– Не знаю. Надо признаться, вопросов я не задавал, девочка была очень мила, умна и хорошо воспитана… А почему вы обо всем этом спрашиваете? Как это связано с лицеем Виктора Гюго двухтысячных годов?

Фанни и Лилу поспешили сменить тему, горячо поблагодарили за кофе и ретировались. В машине Лилу снова внимательно посмотрела на снимок Сары на берегу у мыса Гри-Не и повернулась к Фанни:

– Можешь поделиться своими соображениями, ФК? Ничего не понимаю. Что еще за история с пакетами льда?

– Я ничего не знаю про эти пакеты со льдом, но, откровенно говоря, они не дают мне покоя.

– Не хочу нагнетать обстановку, но коктейли со льдом, который воняет рыбой, никто не делает. Я вижу этому единственное разумное объяснение: Жасмин запасала лед, чтобы держать в нем труп. А какой она была, эта Жасмин?

Фанни задумалась на несколько секунд:

– Она держалась так скромно, что трудно ее как-нибудь охарактеризовать. Вот Морганы всегда было много, она громко говорила, высказывала свое мнение, на ее фоне Жасмин терялась. Но она была дочерью домработницы семьи Леруа, так что вполне могла знать Сару.

– Ну конечно! А если у ее матери были ключи от дома Леруа, Жасмин определенно могла подбросить куртку Сары в сумку Эрика Шевалье. Жасмин убила Сару, расчленила ее и хранила во льду, а потом потихоньку, когда никто не видел, частями избавлялась от тела! Если это так, то она прятала его в больших морозильных камерах ресторана Анжелики, а может, оно до сих пор там! Молодец, ФК, ты раскрыла тайну Сары Леруа. Вот только если мы найдем в вашей морозилке останки Сары через двадцать лет после ее смерти, трудно будет доказать непричастность твоей сестры к преступлению.

Фанни в ужасе повернулась к Лилу.

– Это, по-твоему, нормально – такое насочинять?! Тебе точно пора завязывать с фильмами ужасов!

Лилу расхохоталась.

– Ладно, возможно, я переборщила, но как иначе объяснить этот лед? Какая у тебя версия? Или виновна четвертая Разочарованная, а остальные покрывают ее из солидарности?

– Пока у меня нет объяснения этому льду, но у моей версии нет ничего общего с твоими зловещими фантазиями.

Фанни завела двигатель. Какое-то время Лилу смотрела на сосредоточенную мачеху. Сегодня Фанни была в джинсах и шерстяной кофте, волосы наскоро убраны в хвост – похоже, собиралась второпях, ей не терпелось продолжить расследование. Лилу пыталась вспомнить, когда в последний раз видела ее без макияжа и тщательной укладки.

– Почему тебе так важно защитить Анжелику? – спросила Лилу. – Вот уже много лет вы друг с другом не разговариваете, ты считаешь ее виновной в ужасном преступлении и не хочешь иметь ничего общего с ней.

Не отрывая взгляда от дороги, Фанни пожала плечами.

– В детстве она совсем не была похожа на себя нынешнюю. Я часто думаю, что если… Если бы я не уехала учиться в Париж, ее жизнь не пошла бы наперекосяк.

– В чем же она пошла наперекосяк? Конечно, при условии, что Анжелика не убивала свою лучшую подругу и не превращала ее в замороженные брикеты, а это, надеюсь, нам удастся доказать. Выглядит она вполне счастливой: обожает свою дочь, дочь обожает ее, что было видно на похоронах, у нее есть ресторан, нормальная жизнь… Или ее жизнь пошла наперекосяк, потому что она не стала такой, как ты?

– Могла бы устроиться гораздо лучше. Кстати, она всегда клялась, что не взвалит на себя ресторан, не загонит себя в угол, как наша мать, ужасными долгами, растущими с каждым годом. Мечтала о кругосветном путешествии, а сегодня вот где оказалась…

– Что значит «гораздо лучше»? Это ее выбор, не тебе судить и не тебе решать, что ей делать с собственной жизнью.

– Хорошо, сейчас она взрослая, но я все думаю о том, что случилось с ней давным-давно, в первые годы моей учебы в Париже, когда она была еще маленькой, а меня не оказалось в нужный момент рядом. Не только разрыв с Сарой, было кое-что еще, что изменило ее, сломало. А я не защитила, не нашла нужных слов.

– Твоя проблема, ФК, в том, что ты никак не хочешь понять: нельзя все контролировать, тебя же не назначили управлять вселенной, ты не можешь отвечать за всех людей и за те глупости, которые они могут вытворить.

– Но ведь я была ее старшей сестрой…

Тут Лилу прикинула, на что она сама пошла бы ради Оскара, ради того, чтобы сбылись его мечты, чтобы никто его не обидел. Теперь она лучше понимала Фанни, и ее вдруг осенило:

– Так вот почему ты меня постоянно донимаешь?

– В смысле?

– Ты вечно следишь, чтобы я все делала правильно: прилично одевалась, хорошо училась, заставляешь меня пойти к гинекологу. Ты боишься, что я стану, как Анжелика.

Фанни улыбнулась.

– Ты во многом на нее похожа, и я действительно не хочу, чтобы ты скатилась по наклонной плоскости, ты достойна большего.

Лилу кивнула, как-то странно разволновавшись.

– Прости, что прозвала тебя ФК, – с чувством произнесла она, – я ведь не понимала. Отныне я буду называть тебя Фанни.

– Не такое уж плохое прозвище, я привыкла. К тому же ты говорила, что это мои инициалы.

Лилу не сразу решилась продолжить:

– Судя по всему, ты не до конца прочитала мой дневник. Это не совсем инициалы.

– А что тогда, если не мои инициалы? – настороженно спросила Фанни.

– Ну, в общем… Мы читали в школе роман Эрве Базена «Змея в кулаке».

– Я тоже читала, но давно, и какая связь?

– Да ладно, забей, неважно.

– Нет уж, теперь я хочу знать!

Лилу прокашлялась.

– Хорошо, только не делай из этого трагедию, окей? Это всего лишь шутка… В книге мальчик называет свою мать, вероятно, худшую мать на свете, которая бьет его и постоянно унижает, «Факаба». В этом прозвище соединены слова «фашистка» и «кабаниха» – намек на свинью, пожирающую собственных поросят. Вот какой смысл я вкладывала в инициалы ФК.

Воцарилась тишина, и Лилу беспокойно взглянула на Фанни:

– Это довольно грубо… Но ведь чистосердечное признание смягчает наказание?

Фанни сидела с непроницаемым лицом и не отрывала взгляда от дороги. Не зная, куда себя деть, Лилу в сотый раз разглядывала фотокарточку Сары, чтобы справиться с волнением.

– Все-таки я не понимаю, почему ты передумала насчет расследования, когда увидела это фото, где Сара Леруа стоит в вечерних сумерках, вся обмазанная солнцезащитным кремом. Я рассматривала его часами, даже отыскала место, где это было снято, но ничего интересного не нашла.

Немного помедлив, Фанни ответила таким невозмутимым тоном, словно и не было этого признания Лилу в том, что она вот уже много лет постоянно оскорбляла мачеху:

– Это не солнцезащитный крем, а жир, и не вечерние сумерки, а рассвет. Так тебе удалось найти метеосводку?

Нынешнее время. Жасмин

Жасмин завороженно смотрела на монитор, на котором было видно, как шевелится ее малыш.

– Смотрите, вот его ножка.

Она сощурилась, пытаясь разглядеть в черно-белой двигающейся картинке то, на что указывал врач.

– Ой, да! Вижу! – обрадовалась она, хлопая в ладоши, как маленькая девочка.

Эта смазанная, еле различимая ножка – само совершенство. Разве математика, способная объяснить все на свете, может объяснить это? Задай ей раньше кто-нибудь такой вопрос, Жасмин ответила бы, что да, разумеется, сказала бы это спокойным и уверенным тоном, каким она разговаривала с инвесторами своего стартапа, сотрудниками и вообще со всеми собеседниками, связанными с ней по работе. Она объяснила бы это биологией, законами размножения, выживания видов. Научно и рационально, ведь математика видна во всем. Музыка, цветы, морские приливы и отливы, то, как разбивается стекло или падают песчинки в песочных часах, – все подчинено законам математики. Но надо признать, это бьющееся на мониторе сердечко – нечто волшебное.

– Какой активный малыш! Теперь спиной к нам повернулся, – прокомментировал гинеколог, водя зондом по все еще плоскому животу.

Жасмин почувствовала, как ее спина расслабилась.

– А какова вероятность выкидыша на этой стадии?

– Принято считать, что начиная с двенадцати недель можно уверенно говорить о беременности, а вы уже на пятнадцатой.

– Ладно, а какой процент женщин, достигших моего срока беременности, успешно вынашивает ребенка?

Врач улыбнулся.

– Все нормально, Жасмин, у вас наконец-то все получилось, ЭКО удалось.

– Да, но статистически, каков…

– Точными цифрами я не владею, – перебил ее, смеясь, гинеколог. – А если бы владел, вы спросили бы, откуда у меня данные, насколько репрезентативна выборка, учитывается ли корреляция по странам и так далее. Ваш малыш абсолютно здоров, период риска позади. А теперь желаете ли вы узнать пол ребенка?

Вернувшись в машину, Жасмин еще раз внимательно изучила результаты УЗИ. Это была ее третья попытка экстракорпорального оплодотворения, две другие завершились выкидышами. Стоило сохранять хладнокровие и не радоваться слишком рано, однако у нее не получалось сдержать глупую улыбку. Одну руку она положила на живот, другой держала вынутую из синего конверта эхограмму. Потом набрала телефонный номер матери, и та мгновенно взяла трубку.

– Ну что? – в возбуждении спросила София Бенсалах.

– Я только вышла из больницы. Все хорошо.

– Правда? Все действительно получилось?

– Кажется, да, получилось.

– Отлично! Надо рассказать родственникам и соседям. А как мне объяснить?

Жасмин рассмеялась.

– Скажи им, как в песне у Гольдмана: «Она обзавелась ребенком сама»[21].

– В мое время детей зачинали с отцом, и это было гораздо проще.

Жасмин прекрасно знала свою мать и понимала: несмотря на эту ремарку, уже через десять минут после звонка все родственники, весь дом и бо́льшая часть квартала будут знать о ее беременности; точно так же, как мать сообщала всякому встречному о каждом ее продвижении в карьере, привлеченных инвестициях и найме новых сотрудников в стартап. Жасмин основала компанию несколькими годами ранее, вопреки надеждам родителей, которые представляли ее учителем математики. Семидесятишестилетняя соседка Бенсалахов, мадам Голюпо, так расписывала достоинства мобильного приложения Жасмин, что ее впору было нанимать на работу в Силиконовую долину.

– Мама, это будет мальчик. Ну все, мне надо ехать.

– Ох, мальчишечка, внучок, хорошо, очень хорошо.

Голос матери дрожал от нахлынувших эмоций, будто с этим уточнением новость стала достовернее.

– Ах да, ты торопишься, тебе надо ехать, – сказала она, пытаясь скрыть волнение. – Поезжай, я очень горжусь тобой, жду не дождусь увидеть внука, я подумаю над его именем, ведь тебе некогда.

– Хорошо, подумай. Целую, мама! – нежно сказала Жасмин и положила трубку.

Она посидела немного в тишине, потом включила зажигание. Нужно было съездить к Анжелике, прямо сейчас, потому что сегодня утром от нее пришло кое-какое сообщение, и, прежде, чем планировать будущее, следовало разобраться с прошлым.

Выезжая с парковки, Жасмин вспомнила события двадцатилетней давности, случившиеся через несколько дней после исчезновения Сары. Когда Анжелику во второй раз вызвали в комиссариат полиции, девочки сообразили, что куртку Сары оставлять у подруги нельзя, и сунули ее в стиральную машинку в надежде избавиться от следов ДНК, но пятна крови накрепко въелись в ткань. Жасмин сказала матери, что плохо себя чувствует и поедет с ней на машине от Леруа. Она сложила куртку в полиэтиленовый пакет и намеревалась повесить ее в шкаф Сары, что было проще простого. Но в дверях Жасмин столкнулась с Эриком, который отправлялся играть в футбол с друзьями. Он как ни в чем не бывало улыбнулся ей и сказал:

– Ты поменяла прическу? А тебе идет.

Потом он бросил свою спортивную сумку под вешалку в прихожей и пошел на кухню выпить воды, напевая: «Будто я не существовал, прошла мимо меня она, как царица Савская. „Аиша, все это тебе“, – я сказал…»[22]. И тут Жасмин подумала о всей той душевной боли, что не излечить никогда, о насилии, что останется навсегда безнаказанным. Она почувствовала, как внутри нее поднимается ярость, словно волны, которые вот-вот разобьются о гранитные скалы. Ею овладел гнев, она расстегнула молнию на сумке Эрика и спрятала куртку, испачканную в крови, под его спортивным костюмом, который из недели в неделю стирала и утюжила ее мать.

Сара

На кладбище я пришла лишь через несколько дней после того сообщения Анжелики. Во-первых, не сразу догадалась, что она будет ждать меня именно там. Во-вторых, не хотела, чтобы в школе видели, как мы с ней разговариваем. И в-третьих, когда эйфория первых мгновений прошла, мне стал казаться подозрительным этот белый флаг, выброшенный без причины. После нашей жестокой ссоры в школьном дворе я все еще не доверяла ей и отчасти побаивалась ловушки, которую могли устроить Моргана, Жасмин и Анжелика, используя наш с Анжеликой старый секретный код, чтобы втроем избить или унизить меня. Мне было бы очень горько, если бы нынешняя вражда впервые запятнала нашу детскую дружбу. Раньше мы никогда не тревожили прошлое. Никогда не касались прежних клятв и признаний. Было негласное правило: на войне все средства хороши, но эти воспоминания неприкасаемы. Мы обе хотели защитить годы нашей дружбы, единственный по-настоящему счастливый период в жизни каждой из нас.

Однако вытерпела я лишь несколько дней, а потом, когда подошло привычное для бассейна время, отправилась туда, проплыла один раз туда-обратно, чтобы пропитаться запахом хлорки, намочить полотенце и купальник, не то Ирис станет задавать вопросы, чем я занималась вечером, затем я села на велосипед и поехала к скале, где находилось кладбище.

Анжелика была там, сидела на надгробном камне, вся в черном, словно в трауре по себе прежней, который носила уже несколько лет, и мы, Леруа, были тому виной. Увидев ее одну, я почувствовала облегчение. Несколько секунд мы в нерешительности смотрели друг на друга. Ни пирсинг в носу, ни это черное облачение не могли скрыть красоту Анжелики. На мне тогда была белая замшевая куртка – предмет зависти всех девчонок в классе. Выбор Ирис, обычно все ее подарки вызывали у меня отвращение, но эта куртка была действительно красивой.

– Привет, – произнесла Анжелика.

– Привет, – ответила я, готовясь к обороне. – Что ты хотела?

Анжелика ответила не сразу. Она снова уселась на ближайшем надгробии, достала сигарету и зажигалку, которой ей пришлось чиркнуть несколько раз, чтобы прикурить: в тот октябрьский вечер дул сильный ветер.

– Я хотела помириться, для этого и приходила к тебе. Слишком уж затянулась наша ссора.

Я не ответила, и она стала смотреть на меня в упор, выпуская дым с несколько усталым видом, словно пытаясь разгадать непостижимую тайну.

– Помнишь, что мы обещали друг другу? – продолжила она. – Пусть даже мы не будем разговаривать много лет, но если одна позвонит другой в дверь, мы продолжим общаться так, будто расстались только вчера. Так вот, я предлагаю возобновить наш разговор с момента, который предшествовал дню рождения Эрика, и забыть все, что случилось потом.

Я не знала, что сказать в ответ. Не потому, что не хотела, это предложение было величайшим подарком из когда-либо мне преподнесенных, но все выглядело слишком хорошо, чтобы быть правдой. Хотя в глубине души у меня не было сомнений. Пусть Анжелика и сожгла когда-то в кухонной мойке изображения святых, но она с детства обладала уникальным даром: умела искренне прощать.

Мы долго смотрели друг на друга. Потом я медленно вынула руки из карманов, села рядом, но на небольшом отдалении, и попросила:

– Дай затянуться?

– Я думала, ты не куришь.

– А я и не курю.

Она протянула мне свою сигарету. После первой же затяжки я закашлялась. Я никогда не курила – боялась, что это плохо скажется на моем плавании.

Между нами повисло молчание. Но не то неловкое, которое хочется заполнить, а совершенно естественное для людей близких, которым нет нужды все время поддерживать разговор. Я обхватила колени руками, закрыла глаза и на одном дыхании сказала:

– Мне очень жаль.

Она кивнула, глядя в морскую даль. День клонился к концу, на кладбище надвигались тени, погружая во тьму укромные уголки за склепами. Излишне было объяснять, о чем именно я сожалею. О том, что не поверила ей, не защитила, разорвала нашу дружбу, наказав за то, что она не стала молчать.

– Что сказать в свое оправдание… Бенжамен сомневался, когда его брат все отрицал. А я поверила. Тогда я не думала, что Эрик способен… ну, ты понимаешь.

– А теперь?

– Теперь я уверена, что все было правдой.

У меня вырвался невольный вздох, едва заметный вздох отчаяния. Я машинально оглядела могилы вокруг, будто Эрик мог прятаться здесь и наблюдать за нами. О его ночных визитах в мою комнату я никогда никому не рассказывала. И сама старалась о них не думать. Все это как бы меня не касалось, имело отношение лишь к моему телу, да и то в те моменты, когда его будто покидала жизнь. Признаться в этом – все равно что броситься в пропасть. Но если кто и мог такое понять, то только она.

Я произнесла эти слова очень тихо и даже не была уверена, что Анжелика расслышала меня. Но все же почувствовала, как с этим «теперь я уверена» и всем, что в нем заключалось, мой груз лег на ее плечи, увидела, как сжались ее челюсти.

– Прости, – сдавленно сказала она, – мне так жаль!

Извиняться ей было не за что, но она придвинулась ко мне и обняла, как тогда, в день похорон моей матери. Та маленькая девочка, одолжившая мне плеер с песней Аксель Ред, желая облегчить мое горе, – по-прежнему именно тот человек, на которого я могу положиться. И вот уже много лет никто не обнимал меня с такой любовью. Она плакала. Я же сидела неподвижно, словно окаменев, эмоций во мне было не больше, чем в окружавших нас надгробиях.

– Ты должна молчать, она меня убьет, если узнает, что я кому-то рассказала.

Анжелика ослабила свои объятья, и я протянула ей пачку бумажных носовых платков.

– Она – это кто? – спросила Анжелика, высмаркиваясь.

– Ирис. Помнишь, как перед осенними каникулами я потеряла сознание, когда мы играли в школе в гандбол, и учитель отвел меня к медсестре?

– Помню…

– Я была беременна.

Ошеломленная Анжелика тут же посмотрела на мой живот.

– Я сделала аборт. Ирис возила меня для этого в Лилль, чтобы никто не узнал. Как ты понимаешь, с положением моего отца и всеми его дурацкими речами о нравственной строгости, упадке семейных ценностей и так далее никак нельзя иметь дочь, которая в пятнадцать лет забеременела и тайно сделала аборт, это пятно на репутации.

– А отцом ребенка был…

– Да, Эрик.

Анжелика молчала. И я тихим голосом, не глядя на нее, начала рассказывать:

– Впервые это произошло в восьмом классе. Однажды, когда он приехал со своих подготовительных курсов на выходные, я проснулась среди ночи, а он – здесь, в моей комнате… – тут я запнулась, и Анжелика, обняв меня за плечи, проговорила:

– Если тебе слишком тяжело, то необязательно…

– Нет… Я… Меня будто парализовало, я не сказала ничего, позволила сделать это, не могла пошевелиться… Мне кажется, он не понял, подумал, что я хочу, я сама виновата, я…

– Ты не виновата. Все он прекрасно понял, – сказала как отрезала Анжелика, – ему было по фигу.

Она закрыла глаза, и мне подумалось, что она гонит от себя всплывающие воспоминания о том лодочном сарае. Как же долго она пыталась их похоронить, как долго приходила в себя! И все же она произнесла:

– Продолжай.

– Потом он уехал. В семье о случившемся не говорили, и я убедила себя, что это было недоразумение. Как-то так. Конечно, я подумала о тебе и решила, что у тебя, должно быть, тоже с Эриком вышло какое-то недопонимание. Я никому не сказала. Иногда задавалась вопросом, уж не сон ли все это, а по ночам внезапно просыпалась в ужасе, в холодном поту. Когда он вернулся на летние каникулы, это повторилось, и не единожды. Несколько раз я пыталась ему говорить, что не хочу, но он не слушал.

Анжелика так сильно сжимала кулаки, что, когда взглянула на ладони, увидела на них красные следы от впившихся ногтей.

– Медсестра сразу поняла, что я беременна. По-хорошему мне стоило соврать, когда она спросила, нет ли у меня задержки месячных, но я не понимала, к чему этот вопрос. Простота хуже воровства – так обо мне говорит Ирис.

– К черту Ирис, – бросила Анжелика, – всегда терпеть не могла эту стерву.

– Медсестра дала мне тест, а я, глупая, возьми да и сделай его тут же. Он оказался положительным. Меня охватила такая паника, что я сообщила ей о результате. После этого бежать было некуда. Она порывалась мне рассказать о моих перспективах, настаивала, чтобы я поговорила с кем-нибудь об этом. И тогда я подумала… о тебе, но у тебя были новые подруги, да и после всего, что произошло, я не решилась. Думаю, потому я и стала тебя задевать, хотела привлечь твое внимание. На следующий день я сказала медсестре, что поговорила с мачехой, и она займется всем необходимым. Мне казалось, так я решу проблему. Разумеется, это была ложь, я ничего не сказала Ирис. Вот только медсестра, постоянная клиентка салона красоты Ирис, позвонила ей и порекомендовала гинеколога, чтобы уладить мою «маленькую неприятность».

Я снова взяла из рук Анжелики сигарету и, закрыв глаза, медленно затянулась.

– Ирис наорала на меня, дескать, я безответственная маленькая дура, позор семьи, хочу разрушить карьеру отца, будущее братьев, что я для них обуза… Короче, избавлю тебя от подробностей. Все было так несправедливо, и я закричала ей в ответ, что это Эрик, он меня принудил, что ни с кем, кроме него, я не спала, а она…

Я осеклась на полуслове, будто до сих пор пребывала в шоке от воспоминаний.

– И что она?

– Взбесилась. Никогда не видела ее такой. Ирис стала меня бить. И не ограничилась пощечиной, она лупила меня со всей силы, а когда я упала на пол, стала дубасить кулаками и пинать. Она называла меня потаскухой, вруньей, вопила, что я такая же, как ты или та шлюха, которая оговорила ее любимого сына, из-за чего его выгнали с подготовительных курсов, и что она больше не желает слышать о подобных ужасных вещах.

Анжелика в волнении сжала мою руку:

– А твой отец? Ты не могла обратиться к нему за помощью?

Я помнила его реакцию на мою попытку поговорить об Ирис, поэтому обсуждать с ним Эрика никогда не рискнула бы. Однажды вечером после истории с лодочным сараем Бенжамен за ужином упомянул об Анжелике. Тогда он верил брату и считал, что произошло какое-то недоразумение. Он понимал, что это серьезная проблема, которую должны решать взрослые, а не просто тема для школьных пересудов, но еще не знал, что подавляющее большинство взрослых слишком трусливы и не рискуют ввязываться в подобные дела. После вечеринки Анжелика перестала ходить в школу, и Бенжамен беспокоился о ней. Он хотел попросить отца с Ирис сходить к ее матери и все уладить, чтобы мы могли помириться. Но мой отец перебил его холодным тоном: «Прекрати, хватит об этом! Сексуальную жизнь твоего брата мы обсуждать не будем, это слишком личная тема. Марш в свою комнату!» Потом отец положил себе добавки и похвалил телячье рагу Ирис. На следующей неделе об этом разговоре он уже не помнил, как и о существовании Анжелики.

– Отец не хочет ничего знать. У Эрика на подготовительных курсах вышел неприятный случай с одной девушкой. Поэтому его и выгнали. Они с Ирис съездили за ним, а когда вернулись, отец похлопал Эрика по плечу и сказал: «Не бери в голову, сынок, такое случается, ничего страшного».

– Да, но ведь ты его дочь, это не одно и то же.

Я пожала плечами.

– Эрик для него как сын, Ирис запудрит ему мозги – и мне он не поверит. Меня станут обвинять в том, что я создаю проблемы и разрушаю семью. И потом мы с отцом никогда друг с другом ничем не делились, я не найду слов поговорить с ним о случившемся.

Анжелика кивнула.

– Понимаю. А что было после того, как Ирис слетела с катушек?

– На следующий день она вошла ко мне в комнату совершенно спокойная, почти ласковая. Извинилась – мол, переусердствовала. И отвела меня к врачу, которому сказали, что я упала с лестницы. Я была вся в синяках, но обошлось без переломов. А после она отвезла меня в Лилль на аборт. От ее невозмутимого спокойствия бросало в дрожь.

– А ты? Ты-то хотела сделать аборт?

– Да, я никогда не смогла бы оставить ребенка от этого гада. Представляешь, каково было бы растить его? Ни за что! Но моего мнения, естественно, Ирис не спрашивала, якобы это не мне решать. Когда мы вышли из больницы, она взяла с меня слово молчать – что было, то прошло. Не надо выносить сор из избы. Если я где-нибудь об этом расскажу, то разрушу семью, а семья – это самое главное. Я ответила, что семью разрушает ее сын, я от него ничего не хотела. Тут она влепила мне пощечину.

Передо мной снова возник презрительный взгляд Ирис, которым она наградила меня в тот день, с содроганием я вспомнила, как она извратила события: оказывается, я сама соблазняла мальчиков, а теперь почему-то удивляюсь последствиям. Да и кому больше поверили бы: страшненькой девчонке с посредственной успеваемостью или ее прекрасному сыну – блестящему ученику и всеобщему любимцу? Какие доводы я могла привести в свое оправдание?

Она нисколько не сомневалась в себе, была полностью уверена, что Эрику ничего не грозит, и от этого становилось жутко. Я вспомнила, как она убеждала меня после той истории в лодочном сарае, что у Анжелики не все дома, что она была вне себя от ревности, хотела нас перессорить, соблазнить Бенжамена, потом Эрика. И я поверила. Я, лучшая подруга Анжелики, проглотила все это за милую душу. Кто бы мне поверил?

– Так бы и убила ее, – пробормотала Анжелика.

– Как ни странно, после аборта мне, можно сказать, полегчало. Я думала, что Эрик больше не посмеет приближаться ко мне, что Ирис все-таки устроит ему взбучку хотя бы во избежание какой-нибудь трагедии, но он стал приходить снова, как ни в чем не бывало.

– И ты никогда не пыталась… отбиваться?

– Когда я сопротивляюсь, бывает только хуже. Каждый раз мне хочется, чтобы все закончилось как можно быстрее, поэтому я просто жду, думая о чем-нибудь другом.

– А Бенжамен? – спросила Анжелика. – Бенжамен знает?

Я покачала головой:

– Нет, и не хочу, чтобы узнал. Он уже потерял тебя, ему и так плохо, а это, думаю, его вообще убьет.

– Что ты будешь делать?

Я непонимающе посмотрела на нее:

– А что, по-твоему, я могу сделать?

– Не собираешься же ты и дальше все это терпеть!

– Полагаешь, я об этом не думала? Сегодня, чтобы встретиться с тобой, я убежала из бассейна на час раньше. Ирис контролирует каждый мой шаг, всегда знает, где я нахожусь. Если я кому-нибудь пожалуюсь, меня уничтожит Ирис или убьет Эрик – уж не знаю, кто из них окажется быстрее. А если сбегу, то со связями моего отца в полиции меня тотчас отыщут, и мне не поздоровится.

– Мы недалеко от Бельгии… Они будут искать тебя за границей?

– В Бельгии будут. Иногда я мечтаю уехать в Японию или в Австралию. Так далеко, чтобы они никогда меня не нашли. Но это невозможно, я несовершеннолетняя – в самолет незаметно не сядешь, да и некуда мне лететь, к тому же нет денег… Словом, я жду совершеннолетия, тогда найду работу и уеду отсюда в Лилль или Париж. Нужно только продержаться.

– Еще почти три года! Как ты сможешь столько времени это выносить? – проговорила Анжелика.

– У меня нет выбора.

Анжелика смотрела на погружающийся в темноту горизонт, туда, где в хорошую погоду сквозь дымку виднеются белые скалы Дувра. Она кивнула, раздавила окурок в цветочном горшке и спокойно сказала:

– Выбор есть всегда. Мы тебя вытащим.

Нынешнее время. Лилу

Фанни припарковала машину у городского бассейна Бувиля. За всю дорогу она не произнесла ни слова, и Лилу уже жалела, что рассказала про Факабу.

– Я нашла дневник погоды, – сказала Лилу. – Не так-то просто было раскопать ссылку на архив «Метео-Франс», теперь ты можешь скачать данные.

– Просто скажи мне, что 3 сентября 2001 года было солнечно!

Лилу удивленно повернулась к мачехе: та продолжала сидеть, вцепившись в руль, хотя зажигание уже выключила, будто это был вопрос невероятной важности.

– Небо чистое, ветер слабый, очень солнечно, 21 градус, – зачитала Лилу.

– Я знала! – победно воскликнула Фанни, а Лилу подозрительно на нее посмотрела: и что им всем далась эта погода? Фанни решительным шагом направилась ко входу в бассейн, Лилу – за ней. Внутри запах хлорки и жаркий воздух сильно контрастировали с прохладой рыбной лавки.

– Здравствуйте! Я звонила сегодня утром, у меня назначена встреча с господином Русселем.

– Да, его кабинет на втором этаже, – сказала администратор.

Лилу поднялась по лестнице вслед за Фанни и проворчала:

– Можешь объяснить, что мы тут делаем?

– Неужели ты думаешь, благовоспитанная моя, что Факаба поделилась бы такой информацией со своей падчерицей?

Лилу закатила глаза.

– Ты все еще не отошла? Это же просто шутка, твой психолог не рекомендует тебе поработать над зацикленностью на себе?

Не ответив, Фанни постучала по открытой двери кабинета с табличкой «Адам Руссель».

– Месье Руссель? Я звонила вам сегодня утром.

– Ах да, добрый день, входите! Хотите кофе?

– С удовольствием.

Лилу подумала, что очередная чашка кофе для Фанни вообще-то будет лишней, особенно если учесть ее и без того возбужденное и нервозное состояние. Сама она отказалась – должен же кто-то из них двоих сохранять здравомыслие.

Широкое окно кабинета выходило на бассейн. Стекло заглушало плеск воды, крики детей и свистки инструкторов. Со своего пластикового стула Лилу наблюдала, как группа учеников упражняется в прыжках с вышки, а беременная женщина курсирует туда-сюда по дорожке.

Руссель вернулся со стаканчиком кофе.

– Ну, рассказывайте.

– Моя падчерица мечтает переплыть Ла-Манш, ей четырнадцать лет, почти пятнадцать, и она много тренируется. Я пытаюсь ее убедить, что это невозможно, но вы же знаете, какие они упрямые и несносные в этом возрасте, а Лилу особенно. Вы же три года назад тренировали пловца, который пересек пролив, вот я и подумала поговорить с вами об этом.

Задетая столь нелестной характеристикой, Лилу метнула на мачеху яростный и в то же время изумленный взгляд. Адам Руссель строго посмотрел на Фанни.

– В этом возрасте очень хорошо иметь амбициозные цели, и поддержка близких в любом начинании – залог успеха. Всякий спортивный рекорд, знаете ли, считается недостижимым, пока на него не отважится какой-нибудь смельчак, который не боится препятствий.

– Хорошо, а какие последствия может иметь эта затея для Лилу? Не рановато ли ей физически?

До сих пор Лилу гадала, нормально ли у Фанни с головой, учитывая бессвязность ее фраз, и вдруг все сложилось, Лилу поняла, о чем она думала: Сара сбежала в Англию, переплыв Ла-Манш. И на фотографии с ужасом и решимостью Сара смотрела не на какого-то невидимого врага, а на пролив, который собиралась пересечь.

– Физически это весьма смело, но возможно, – ответил Руссель, с улыбкой поворачиваясь к Лилу. – Одиннадцатилетнему мальчику удалось это сделать в 1986 году. Правда, по закону, Лилу, тебе все-таки надо дождаться шестнадцатилетия, но в любом случае нужно время, чтобы как следует подготовиться. Это настоящий спортивный подвиг, требующий дисциплины, выдержки и экстремальных тренировок. Немногие на это отваживаются.

– Что значит «экстремальных»?

– Придется тренироваться в течение двух-трех лет четыре раза в неделю, думаю, часа по три-четыре в бассейне, но еще и в открытой воде, конечно. Надо наработать не только скорость, но и выносливость.

– В открытой воде? – переспросила с любопытством Лилу.

Ее дилетантский вопрос, похоже, удивил его.

– В море или озере, то есть не в бассейне. Ты что-нибудь узнавала об этом заплыве? Речь идет о пятнадцатичасовой нагрузке, это как три марафона в ледяной воде.

– Да, конечно, а что еще мне нужно?

– Ну, необходимо поддерживать температуру тела в тридцать семь градусов, чтобы избежать переохлаждения. Очень важно вынести холод, поэтому тебе потребуется нарастить защитный слой жира с помощью надлежащей диеты. Навскидку я бы сказал, что тебе надо прибавить добрых пятнадцать килограммов и приучить тело к низким температурам.

– А как это сделать?

– Плавать в очень холодной воде. Парень, которого я тренировал, весь год плавал в Ла-Манше. Я знал одного англичанина, который пользовался холодильной камерой своего кузена-мясника. Некоторые пловцы принимают ванну со льдом, стараясь продержаться в ней как можно дольше.

– Ванну со льдом, – повторила Лилу, поворачиваясь к Фанни, – вот и объяснение! Итак, когда я буду готова, что дальше? Проснусь однажды утром и могу плыть?

– Нет, конечно! В настоящее время заплывы из Франции через Ла-Манш запрещены. Поэтому тебе придется отправляться в путь из Англии. За год до старта надо зарегистрироваться, заплатить три тысячи евро, чтобы забронировать лодку сопровождения, и когда климатические условия будут позволять…

– А если я захочу сделать это одна, без лодки и из Франции?

Руссель рассмеялся.

– Исключено. С одной стороны, это незаконно, с другой – у тебя не будет никаких шансов доплыть.

– Почему? Так сложнее?

– Без лодки нельзя. Так никто никогда не делал.

– Ладно, но предположим, я намереваюсь плыть без сопровождения, чем мне это грозит?

Руссель нахмурил брови и задумался.

– Это было бы самоубийством. Хорошо, теоретически, если ты отправишься из Франции и на всем пути будет хорошая погода, позволяющая видеть белые скалы Дувра – твой главный ориентир, все равно мне кажется это малоосуществимым. Тебе же придется стартовать на рассвете, не согласуясь с приливами и отливами, а это дополнительная трудность. Что касается снаряжения, думаю, ты можешь взять с собой еду в водонепроницаемом пакете.

– Но маловероятно не значит невозможно?

– Ла-Манш – один из самых загруженных проливов в мире. Без лодки значительно увеличивается риск оказаться под паромом, контейнеровозом или нефтяным танкером. Добавь к этому стаи медуз, переохлаждение, возможный отек легких, судороги, мышечное истощение… Откровенно говоря, в пути тебя ждет смерть.

Лилу скрестила руки на груди.

– А как же спортивный подвиг, который всем кажется невозможным, пока его не совершит кто-то более смелый и решительный, чем другие?

Сара

Через несколько дней после нашего разговора на кладбище Анжелика поджидала меня у выхода из бассейна. Я не удивилась, ведь здесь она меньше всего рисковала быть замеченной. Помню, стоял зимний холод с пронизывающей влажностью, а я была с мокрыми волосами. Ирис не хотела, чтобы я носила шапку, считала, что в ней я выгляжу глупо.

– Похоже, у меня есть план, – сказала Анжелика вместо приветствия.

– План? Какой еще план?

– План твоего исчезновения.

Я рассмеялась. У Анжелики был такой же возбужденный вид, как в нашем детстве, когда она вовлекала меня в свои немного безумные затеи: сбежать с катехизиса через окно, сплавать к запретной бухте или взобраться на стену нашего сада и пошпионить за месье Субенже, странноватым соседом, который загорал абсолютно голым на своем шезлонге.

Я отвязала велосипед.

– Через двадцать минут я должна быть дома, иначе Ирис меня со свету сживет. Если бы ты предупредила, я вышла бы раньше.

– Я тебя провожу, так мы сможем поговорить. Представь, что ты оказываешься в Англии, не используя транспорт, на котором требуется документ, удостоверяющий личность. Как думаешь, будут они тебя там искать, если ты не воспользуешься ни паромом, ни поездом, ни самолетом?

Я озадаченно на нее уставилась.

– И как я попаду в Англию, если не на пароме, поезде или самолете?

– Помнишь наш первый разговор на кладбище в тот день, когда хоронили твою маму? Гертруда Каролина Эдерле – тебе это говорит о чем-нибудь?

– Да, первая женщина, которая пересекла Ла-Манш вплавь, мама часто мне о ней рассказывала, но какая связь с…

Анжелика улыбнулась:

– Не видишь связи?

Неужели Анжелика настолько спятила, что предлагает мне удрать из Бувиля через Ла-Манш? Вплавь? Я хотела было рассмеяться, но глаза Анжелики сверкали такой решимостью, что я не осмелилась.

– Ты хочешь, чтобы я добралась до Англии вплавь?

– Да!

Анжелика достала из рюкзака распечатанные на принтере листки.

– Смотри, я сходила в библиотеку и изучила вопрос. В те годы, когда мы были маленькими, несколько пловцов пересекли пролив. Сейчас с французской стороны стартовать запрещено, но с английской люди продолжают это делать. Да, нужна серьезная подготовка, но плавание – это же твое. Никому и в голову не придет, что ты способна на такое, а потому в Англии тебя искать не станут.

Я улыбнулась, она была такой милой со своими детскими доводами, но ее идея показалась мне фантастической.

– Никто не подумает, потому что это невозможно. Хорошо, даже если мне удастся доплыть до Англии, чем я там буду там заниматься?

– Найдешь работу, начнешь новую жизнь.

– В пятнадцать лет? Без денег?

– Ты можешь прикинуться совершеннолетней, а деньги найдутся. В любом случае, насколько я понимаю, до лета ты не сможешь отправиться в путь: вода слишком холодная, а дни короткие. У нас остается восемь месяцев, чтобы натренировать тебя, собрать денег и организовать все с умом.

– У нас – это у кого? С кем ты говорила о моих проблемах?

– Ни с кем, – заверила меня Анжелика, – но думаю, что стоит поставить в известность Жасмин и Моргану. С Жасмин ты знакома – знаю, что вы изредка общались, когда она бывала у вас.

– Вы же все трое ненавидите меня, с чего бы вам мне помогать?

Анжелика задрала рукав и показала розовую тесемку на запястье.

– Мы – Разочарованные, вот с чего. И мы поклялись быть вместе в любых ситуациях, всегда поддерживать друг друга и помогать, когда понадобится.

– Я поинтересовалась у Жасмин, что означает этот браслет, но она не пожелала мне объяснить. Я не вхожу в ваше сообщество, с какой стати вы будете мне помогать?

– Разреши все им рассказать. Зная их, я уверена, они согласятся, чтобы ты стала четвертой Разочарованной.

Нынешнее время. Фанни

Когда Фанни выходила из здания бассейна, у нее завибрировал телефон. Со всем этим она совершенно забыла, что накануне отправила своей начальнице финальный вариант материалов о Саре Леруа.

– Алло?

– Фанни, что за ерунду ты мне отправила?

– Прости?

– Что это за халтура про Сару Леруа?

– А, вот ты о чем, тебе не понравилось?

– Не понравилось? Она еще спрашивает! Конечно, нет, я в шоке! Ты что думаешь, журналистика – это состряпать десять статей из того, что нагуглила в Интернете? Ни эмоций, ни грамма интриги, это нуднее, чем четырехчасовой документальный фильм о рецепте традиционного бретонского пирога!

– Это все же перебор, я…

– Перебор?! Тратить время на подобную чепуху я больше не намерена! Слышишь?! У тебя сорок восемь часов, чтобы прислать мне что-нибудь серьезное, или можешь попрощаться со своим повышением.

Катрин бросила трубку, не оставив возможности ответить. Фанни взглянула на экран.

– Пришло сообщение от Анжелики!

– Что пишет? – спросила Лилу.

– Говорит, что если у меня есть вопросы обо всей этой истории, то лучше задать их ей напрямую, а не писать в своих статьях невесть что… Хочет, чтобы мы к ней заехали.

Сара

Моргана и Жасмин согласились мне помочь. Вряд ли из солидарности, скорее, потому что понимали: Анжелика не отступится. Казалось, эту операцию по спасению она считала своего рода местью Эрику за то, что он заставил нас обеих пережить. Как будто достаточно вытащить меня из этого каждодневного ада – и окупится все: изнасилование в лодочном сарае, наша разбитая дружба, моя изуродованная юность, потеря Бенжамена. Я быстро поняла, что Анжелика никогда не переставала любить Бенжамена. Она регулярно спрашивала меня о нем, как бы невзначай, чтобы я ни о чем не догадалась. Я всегда ей отвечала. Однако мне становилось грустно от ее расспросов. Никаких чувств к Бенжамену у меня больше не осталось, но я искренне не могла понять, как после всего произошедшего возможен роман между Анжеликой и младшим братом Эрика.

С Жасмин я уже была знакома. Время от времени я общалась с ней на кухне, когда она ждала, пока София, ее мать, закончит работу. Это была тихая, скромная и умненькая девочка. Мы учились в одном классе, поэтому иногда она помогала мне с заданиями по математике, решить которые у меня не получалось. Когда объясняли другие, они давали мне понять, что я тупая. Она же растолковывала все спокойно и доходчиво, а если видела, что я не разобралась, искала способ, как объяснить то же самое иначе.

Мои отношения с Морганой были сложнее. Я всегда ее немного презирала, хотя не знала лично. Я считала, что в пятнадцатилетнем возрасте самое главное – быть красивой и нравиться как можно большему количеству мальчиков. С подачи Ирис внешность и фигура – мои или окружающих – стали моей навязчивой идеей. Когда я приглашала домой подруг, мачеха всегда обсуждала их красоту, словно мы были на идиотском конкурсе «Мисс Франция»: «Шарлотта миленькая, но неухоженная, у Мелиссы ноги, как палки, Карин плоскогрудая, у Мари тяжелый зад – будет некрасиво стареть, Лоре не помешало бы вывести прыщи». То же самое она проделывала и с теми, кого называла своими подругами. Только они за порог – начинала комментировать, если было кому слушать: «Ты не находишь, что она потолстела? Или постарела? Как могло прийти в голову надеть подобное платье с такими дряблыми руками…» Она словно оценивала скотину на сельскохозяйственной выставке. Ирис никогда не спрашивала, чем мои подруги интересуются, какую профессию хотят выбрать или как учатся в школе. Значение имела только их внешность. Быть самой красивой – высшее достижение женщины, по этим соображениям она поощряла мою дружбу с Жюли Дюроше. Стройная Жюли с правильными чертами лица и ладной фигурой выглядела фарфоровой куколкой. Должна признать, Жюли была славной, мы хорошо понимали друг друга, несмотря на то, что она не любила плавать и однажды попыталась меня поцеловать в заброшенном туалете, заманив туда под предлогом рассказать что-то важное. Но сама же сбежала, когда услышала шум. Узнай Ирис, что Жюли нравятся девочки, она бы не так радушно ее привечала, но я держала это в тайне. Жюли была моей подругой. Моргана же по шкале оценки девочек, которую мне вдолбила Ирис, – а тогда я не понимала, как сильно она влияет на мои приоритеты, – располагалась в самом низу. Она не была красавицей, одевалась черт-те как, не укладывала волосы и никогда не красилась – поэтому я не испытывала к ней ни малейшего уважения. Конечно, она всегда была лучшей ученицей в классе, знала больше учителей: постоянно их поправляла, что неизменно вызывало раздражение. Однако нравиться она не стремилась. Никогда не притворялась, что находит шутку смешной, дабы угодить мальчику, не старалась скрыть свой интеллект и слиться с общей массой учеников. Мне, у которой не было ни красоты, ни мозгов, как любила повторять Ирис, потребовалось время, чтобы начать восхищаться ее свободой и живым умом. Моргане я, если быть честной, никогда не нравилась. В открытую она этого не демонстрировала, но я воплощала в себе все, против чего она боролась, придумав Разочарованных. Я даже знаю от Жасмин, что, когда они решали голосованием, стоит ли мне помогать, Моргана голосовала против. Она не доверяла мне, говорила, что у них от меня будут только проблемы, и оказалась недалека от истины. Однако мнение большинства она приняла без возражений. Именно Моргана, способная даже эскимосам продать мороженое, смогла убедить месье Фолле, что хочет заниматься со мной по вечерам в качестве добровольной помощи. Месье Фолле согласился позвонить моим родителям и объяснить, что мне пойдет на пользу, если я приму предложение Морганы, что он предоставит в наше распоряжение комнату и я буду возвращаться домой около восьми вечера. Ирис не осмелилась отказать – и эти занятия превратились в драгоценные часы тренировок.

Моргана прочла несметное множество англоязычных статей на компьютере в городской библиотеке, в которой был безлимитный доступ к Интернету. Она несколько раз звонила и подолгу разговаривала с Channel Swimming Association, английской ассоциацией, созданной в 1927 году и помогающей пловцам пересечь Ла-Манш. Однажды вечером, когда моя тренировка только началась, она вошла в гостиную Анжелики, где мы встречались, и безапелляционно заявила:

– Мне очень жаль, я изучила вопрос, но наш план – это безумие, он неосуществим.

– Неосуществим? – спросила Анжелика. – Но почему?

– Пловца обязательно должен сопровождать катер, который поможет ему не сбиться с курса и защитит от грузовых и пассажирских судов. Ей не удастся в одиночку ориентироваться в пути.

Анжелика пожала плечами, будто Моргана и не сообщила ничего важного:

– Сара – превосходная пловчиха, ее тренер даже хочет, чтобы она участвовала в соревнованиях.

Моргана закатила глаза.

– У всех пловцов, сделавших попытку пересечь Ла-Манш, была лодка сопровождения! Течения, медузы, контейнеровозы, переохлаждение – этот заплыв называют «Эверестом плавания», на него нельзя пойти вот так, с бухты-барахты.

– Вовсе не с бухты-барахты, – парировала Анжелика, – Сара плавает уже несколько лет, и у нее есть еще несколько месяцев на подготовку!

– Послушайте, хватит мечтать, это все нереально! Ей просто надо перекрасить волосы и пройти на паром по моим документам!

– В случае побега первым делом проверят списки пассажиров. Мы учимся в одной школе, сразу найдут связь!

Моргана покачала головой, она негодовала, была убедительна, но ничто не могло поколебать настрой Анжелики, которая безгранично верила в мои способности.

– Это безумство, она не доплывет, утонет, а нас привлекут за подстрекательство!

До сих пор, как это ни странно, я единственная не высказывалась о плане Анжелики. С самого начала Анжелика и Жасмин были полностью убеждены в его успехе, Моргана сомневалась. Я же не говорила ничего. Наблюдала, как они прилагают все усилия, чтобы спасти меня, а сама не очень понимала, можно ли меня спасти. И насколько энтузиазм Анжелики ободрял, как горячий шоколад зимой, настолько слова Морганы «она не доплывет», произнесенные категорично, так, будто меня не было рядом, возымели отрезвляющий эффект. Всю жизнь я считалась никчемной. Море и бассейн – только в них я не была никому обузой. Плавание – мой талант. Нелепый и бесполезный, как считала Ирис, но все же мой. Единственное, в чем я была лучше среднестатистического человека. Услышав, как Моргана, которая ничего не смыслила в плавании, заявила, вторя всем другим, что мне ни за что не добиться успеха, я вскипела и резко ее перебила:

– Решать не вам, а мне. Я сделаю это – с вами или без вас.

Повисло гробовое молчание: все были ошарашены тем, что я наконец высказалась, словно я не была главным действующим лицом в этой истории. Анжелика улыбнулась и обняла меня за плечи.

– Разумеется, у тебя все получится, ты всегда была лучшей пловчихой из всех, кого мы знаем.

– Ты погибнешь, – возразила Моргана, – это самоубийство.

– Здесь мне все равно жизни нет. Лучше умереть в открытом море, чем ждать, пока они меня прикончат.

И вновь воцарилась тишина. Моргана отложила свои записи, сделанные во время телефонного разговора с Channel Swimming Association, и долго смотрела на меня, потом развернулась к Анжелике и сказала:

– Тебе не стоило вбивать ей в голову эту идею. Мы все будем в ответе, если с ней что-то случится.

– Ничего плохого не произойдет, – возразила Анжелика, – все у нее получится.

Моргана в отчаянии покачала головой.

– Повторяю, я против. Единственная причина, по которой я соглашаюсь участвовать во всем этом безумии, состоит в том, что без меня Сара окажется в еще большей опасности.

Такое заявление могло показаться претенциозным, но это был объективный факт, ложной скромностью Моргана не страдала. После этого разговора она со страстью океанографа взялась изучать течения, расписание приливов и отливов, чтобы наилучшим образом подготовить мой будущий заплыв. Моей задачей было каждую свободную секунду посвящать тренировкам. А перед Анжеликой и Жасмин стояла цель собрать как можно больше денег, чтобы я могла начать новую жизнь в Англии.

Анжелика устроилась в морской клуб. Зимой там работал только старик Рене. По большому счету в мертвый сезон подручные ему не требовались, но он согласился платить Анжелике вчерную за помощь по выходным, потому что об этом попросила его я. Он любил меня, как свою дочь, которую потерял, и никогда ни в чем мне не отказывал. Анжелика выдавала напрокат гидрокостюмы и доски для виндсерфинга редким смельчакам, которых не страшила зима, поддерживала в порядке катамараны и записывала желающих на уроки парусного спорта, что возобновятся весной. Жасмин со своими высокими результатами на математической олимпиаде стала давать уроки везде, где только могла. Все заработанные деньги складывались в большой крафтовый конверт, хранящийся у Морганы под матрасом. Я же плавала часами напролет. В бассейне и в море, даже в декабре, когда температура воды опускалась ниже плюс десяти. И всегда кто-нибудь из них троих ждал меня на берегу, на ледяном ветру с секундомером в одной руке и полотенцем в другой, не позволяя мне переохладиться. А Жасмин, словно заботливая мать, даже приносила термос с горячим шоколадом, чтобы я могла восстановить силы после такой нагрузки.

Их дружбы я не заслуживала. И часто твердила себе это по вечерам перед сном, ожидая предательства. Жизнь очень рано меня научила: лучший способ не разочароваться в окружающих людях – всегда ждать от них подвоха.

Нынешнее время. Фанни

Лилу с Фанни позвонили в дверь Анжелики, им обеим не терпелось задать множество вопросов. Однако им открыла не Анжелика, а брюнетка в ярко-синем платье. Ее кудри были аккуратно собраны в пышный пучок, на голове поверх прически торчали очки.

От удивления Фанни вздрогнула:

– Жасмин? Что ты здесь делаешь?

– Проходите, – вместо ответа сказала она.

В гостиной их молча ждали Анжелика и женщина с суровым выражением лица в строгом черном костюме.

– Моргана… – на сей раз без удивления констатировала Фанни.

– Здравствуй, Фанни. А ты, должно быть, Лилу, – рассматривая девочку, предположила Моргана.

– Да, это я, – ответила Лилу, смущенная ее пристальным взглядом.

– Моя дочь твоего возраста, – заметила Моргана.

– У тебя есть дети? – из вежливости поинтересовалась Фанни.

– Да, трое, – ухмыльнулась Моргана, – и я замужем. Но ты же здесь не для того, чтобы обсуждать детей или погоду. Поправь, если ошибаюсь.

– Нет, не для того. Могу я сесть?

Анжелика указала на диван, Фанни подчинилась. Лилу уселась, поджав ноги, на ковре и сразу заметила на журнальном столике стопку тетрадей и блокнотов разных цветов и размеров.

– Насколько я поняла из того, что ты мне наговорила в последнюю нашу встречу, – начала Анжелика, – ты считаешь меня виновной, раз в день исчезновения Сары у меня была ее куртка.

– Я действительно так думала, – осторожно подтвердила Фанни. – Да, все эти годы я считала, что ты как-то причастна. Вероятно, оттого я и отдалилась от тебя… Но недавно благодаря Лилу у нас появилась другая версия.

За этой фразой последовало вопросительное молчание, и Фанни рассказала о выводе, к которому они пришли, о кубиках льда, о фотографии Сары, глядящей на море, и о разговоре с инструктором по плаванию.

Анжелика, Моргана и Жасмин несколько раз переглянулись, но перебивать не стали.

– Единственное, чего я не понимаю, почему Сара хотела сбежать.

– Мы тебе объясним, – вздохнула Анжелика. – Это долгая история.

– Но… ей удалось? – с надеждой спросила Лилу. – Она переплыла?

Сара

Накануне заплыва я попросила организовать мне в последний раз ванну со льдом: хотела доказать Анжелике, что смогу переплыть Ла-Манш в купальнике. Тем утром мы с ней порядком поругались, когда я заявила, что не надену гидрокостюм, который она стащила для меня в морском клубе. По правилам Channel Swimming Association заплывы в гидрокостюме официально не засчитывались. Понятное дело, о моем достижении никто не узнает, но я желала преодолеть дистанцию, не упрощая задачу, и хоть раз в жизни совершить подвиг.

Впрочем, в этой ледяной ванне у Анжелики дома в какой-то момент я чуть не позволила холоду одолеть меня. Я чувствовала, что теряю сознание, но ничего не сказала, решив держаться дальше. Возможно, в глубине души я думала, что проще умереть сегодня, мирно заснув от холода в этой ванне со льдом, чем завтра, оказавшись одной среди медуз и бушующих волн.

Моргана с Анжеликой вынули меня из ванны, и кусочки льда застучали автоматной очередью по кафельному полу. Бледная Жасмин все еще сжимала в руке секундомер. Анжелика открыла шкаф, одним махом достала оттуда все полотенца и набросила на меня.

– Она вся синяя. Надо поставить ее под горячую воду, – прошептала Жасмин.

– Ни в коем случае, – воскликнула Моргана, судорожно обматывая меня полотенцами, – иначе она умрет от термического шока!

– Положим ее в постель. Помогите мне, а то пол мокрый, – скомандовала Анжелика.

Они подняли мое обездвиженное тело и понесли в комнату, чтобы уложить под одеяло, вдруг моя голова стукнулась то ли об угол чего-то, то ли о дверной косяк. Я почувствовала, что ударилась лбом, но больно не было – нервные окончания перестали реагировать.

– Черт, ты ей голову пробила! – вскричала Жасмин.

– Это надбровная дуга, она всегда сильно кровоточит, – пояснила Моргана, – ничего страшного, подложи ей под голову ее куртку, а то перепачкаем всю постель.

Я ощутила знакомую мягкость замшевой куртки, а потом – тяжесть наваленных на мое ледяное тело одеял. Не знаю, действительно я покидала собственное тело или это ложное воспоминание, но я видела, как лежу на кровати Анжелики в квартире над рестораном: у меня посиневшие губы, заледеневшие пряди волос разметались по подушке в цветочек.

– Нужно ее отогреть, – сказала Анжелика, укладываясь рядом со мной.

Она крепко-крепко обхватила меня руками. Моргана и Жасмин тоже прижались ко мне. Так мы и лежали, обнявшись, все вчетвером на одной кровати.

– Проснись, – шептала мне на ухо Анжелика сквозь слезы, – ты можешь, ты сильная, ты боец, проснись, умоляю тебя, ты сбежишь отсюда, мы поможем, клянусь тебе.

Анжелика паниковала все больше. Она прикладывала свои ладони к моим рукам и лицу, стараясь отогреть, а потом в отчаянии хлестнула меня по щеке и заорала:

– Вот дерьмо! Проснись, Леруа! Ты не имеешь права умереть! Запрещаю тебе так поступать со мной!

Я мгновенно открыла глаза. Моргана с Жасмин радостно закричали.

– Сколько я продержалась? – проклокотала я, не в силах справиться со стучащими зубами.

Жасмин бросилась поднимать упавший на пол секундомер:

– Десять минут, двадцать четыре секунды. Температура воды была восемь градусов.

Я ликующе улыбнулась и прохрипела:

– Рекорд побит.

– Ты сумасшедшая, – раздражалась Моргана, – надо же постепенно увеличивать время, иначе можно умереть от переохлаждения!

– Нет у меня времени делать это постепенно, – ответила я, все еще стуча зубами, – чтобы переплыть Ла-Манш, мне придется провести часов тринадцать, а то и пятнадцать при температуре воды не выше шестнадцати градусов, и нельзя позволить холоду замедлить мою скорость. Если я не доплыву до Дувра к ночи, то погибну.

Моргана покачала головой, сделавшись бледнее белой стены, у которой стояла. Она была против, она всегда была против и, надо признать, до последней минуты пыталась меня отговорить.

Когда мне удалось наконец сесть на кровати, я обнаружила, что подкладка прекрасной замшевой куртки, на которой лежала моя голова, вся в крови.

Нынешнее время. Фанни

– Она утонула, – тихо ответила Анжелика на вопрос Лилу. – Сара отказалась надеть гидрокостюм. Из-за этого мы поругались на берегу накануне ее старта. Ей хотелось выполнить все требования, предъявляемые к пловцам, которые идут на такой шаг ради спортивного рекорда.

– Именно эту ссору кто-то увидел и сообщил потом полиции, – продолжила Моргана. – Пытаться переплыть пролив без лодки сопровождения – уже самоубийство, но без гидрокостюма, учитывая медуз, холод… у нее не было никаких шансов. Я пыталась ее переубедить, однако плыть, соблюдая это формальное требование, было ее выбором.

Полная надежды Лилу повернулась к Анжелике:

– Но то, что она больше не давала о себе знать, еще не означает, что она не доплыла, разве нет? Может, она живет где-нибудь… Ты так не думаешь?

Анжелика прервала Лилу, положив руку ей на плечо.

– Если бы у нее все получилось, она бы с нами связалась.

– А Эрик Шевалье, – спросила Фанни, – как вы могли отправить за решетку невиновного?

– Эрик невиновным не был, – прервала ее Жасмин. – Он, совершеннолетний, изнасиловал Анжелику, когда ей было тринадцать, а потом много раз насиловал Сару.

– Так вот почему она хотела сбежать, – прошептала шокированная Лилу, – все из-за него.

Фанни подняла на сестру полные слез глаза:

– Прости, если бы я знала, я…

– Ты не могла знать, – вздохнула Анжелика.

– Прошлое не переписать, – вклинилась в разговор Моргана, – отсюда вопрос: что вы намерены делать с правдой, которая вам открылась?

Фанни непонимающе посмотрела на Моргану. Ее захлестывало чувство вины. Почему она не догадалась? Все эти годы она понимала: с Анжеликой что-то произошло, но так и не смогла пересилить себя и быть рядом. В порыве она пересекла комнату и крепко обняла младшую сестру. Ошеломленная Анжелика не сразу ответила на объятья.

– Я в порядке, – прошептала она дрожащим от волнения голосом. – Это было давно, и ты не виновата.

Растроганная Моргана все это время молчала, но теперь вернулась к своему вопросу:

– Так что со статьей о Саре Леруа? Ты предашь огласке нашу историю?

За всеми последними событиями Фанни абсолютно забыла о журнале. Безусловно, это сенсация. Катрин была бы на седьмом небе от счастья, ведь это не просто набор материалов об исчезновении Сары Леруа, это превращалось в «Правду об исчезновении Сары Леруа», в разоблачение года, журнал с такой статьей стал бы бестселлером десятилетия.

– Не знаю, – призналась она. – А вы-то сами чего хотите?

Жасмин пожала плечами:

– Чтобы все осталось тайной, разумеется!

Моргана нахмурилась:

– Необязательно. Я устала жить с угрызениями совести за оговор Эрика Шевалье.

На это Жасмин равнодушно махнула рукой:

– Он получил то, что заслужил. Это и есть правосудие.

– Как раз нет, – покачав головой, сказала Моргана, – правосудием здесь и не пахнет. Его должны были наказать за его собственные преступления, а не за убийство, которое он не совершал.

Жасмин закатила глаза.

– За свои настоящие преступления он никогда не оказался бы в тюрьме, и ты это прекрасно знаешь. Не ты ли сама в недавнем интервью говорила, что девяносто восемь процентов заявлений об изнасилованиях заканчиваются постановлением о прекращении дела и что изнасилование де-факто остается безнаказанным преступлением во Франции?

– Но я говорила и о том, что нельзя забывать о презумпции невиновности.

– Презумпция невиновности для насильника означает, что его жертву обвиняют во лжи, – разволновалась Жасмин. – Не надо быть дипломированным юристом, чтобы понимать: у изверга гораздо больше причин лгать, чем у жертвы!

– Я не утверждаю, что наша система правосудия идеальна, – ответила Моргана, сохраняя спокойствие, – но это основа общества, нельзя позволить каждому вершить самосуд и называть это справедливостью.

– Предлагаю прекратить этот спор, – прервала их Фанни, – вам нужно принять общее решение. Анжелика? А что скажешь ты?

Анжелика в задумчивости машинально поигрывала зажигалкой.

– Не знаю, – наконец ответила она, – у меня никогда не было однозначного мнения на этот счет, как у Морганы или Жасмин.

– В любом случае, если решишь рассказать нашу историю, – вмешалась Моргана, – сделай свою работу хотя бы добросовестно.

Она подошла к журнальному столику и взяла стопку блокнотов.

– Вот это все – наши личные дневники. Наш учитель французского, месье Фолле, всегда советовал нам их вести. Здесь ты прочтешь о нашем детстве и найдешь много деталей, связанных с этой историей. Тут есть даже дневник Сары.

– Как так? – удивленно спросила Лилу.

– В то лето, когда она собралась плыть через пролив, мы обменялись ими друг с другом в знак взаимного доверия.

– Окей, – пробормотала Фанни, беря из рук Морганы тетради.

– А если вы не договоритесь между собой, – спросила Лилу, – что тогда? Фанни сама будет решать, публиковать статью или нет?

Моргана улыбнулась Жасмин, та рассмеялась, и на ее лице не осталось ни следа раздражения.

– Мы договоримся. А если нет, проголосуем, и решит большинство. Потому что мы единое целое, для нас «мы» всегда преобладало над «я».

Сара

В мое последнее лето в Бувиле Ирис с Бенжаменом отправились на юг страны в Канталь к матери Ирис, которая очень кстати упала с лестницы и сломала шейку бедра. Эрик уехал в Испанию со своей тогдашней подружкой. Надо сказать, его ночные визиты в мою комнату стали реже, с тех пор как у него появилась девушка. Когда же все разъехались из дома, у меня возникло ощущение, будто я заново учусь дышать, и я почувствовала себя свободной, как в детстве.

Все наши усилия были направлены на единственную цель – на мою подготовку. Я плавала по пять-шесть часов в день в любую погоду. Мои волосы и кожа были пересушенными, а глаза вечно красными от соленой воды. Мышцы не прекращали ныть. Вечером я падала без сил на кровать и спала по двенадцать часов кряду. Чтобы защититься от холода, я за два месяца набрала двенадцать килограммов. Сделать это раньше было невозможно – Ирис не допустила бы. Поправиться требовалось быстро. Я начала пить только сладкие напитки из расчета три-четыре литра в день. Их мне приносила Анжелика из ресторанных запасов. Целыми днями я поглощала фастфуд и чипсы, у меня всегда была с собой какая-нибудь еда. Я даже заводила будильник на три часа ночи и вставала, чтобы съесть пачку сдобного печенья. По вечерам я спускалась на кухню и пила оливковое масло, прикладываясь к бутылке, словно алкоголик.

Целое лето мы с Анжеликой, Морганой и Жасмин готовили мой побег. Я не хотела, чтобы нас видели вместе. В таком маленьком городке, как Бувиль, все знают друг о друге абсолютно все, факты искажаются, преувеличиваются, а принадлежащий Ирис салон красоты был настоящим рассадником сплетен. Я же не могла допустить, чтобы мачеха узнала о моем примирении с Анжеликой. Жюли Дюроше, которая не понимала, почему у меня больше нет времени с ней видеться, я сказала, что у меня появился парень, но пока не хочу раскрывать его имя. Накануне побега я намеренно спровоцировала в нашем саду ссору с Эриком, только что вернувшимся из Испании. Но не для того, чтобы его потом обвинили в моей смерти, никто из нас не думал, что события примут такой оборот. Просто перед тем, как покинуть Бувиль, мне хотелось сказать Эрику все, что я о нем думаю, но я боялась его ярости, вот и сделала это на улице, зная, что за изгородью соседи готовят барбекю. Сразу после ссоры я вошла в дом, хлопнув дверью, надела толстовку Бенжамена, натянула на голову капюшон и спустя минут десять, выскользнув через заднюю дверь, направилась к Жасмин. Никто меня не видел. Родители Жасмин уехали в Алжир до конца сентября, а брат работал в ночную смену. Соседи слышали нашу ссору с Эриком, заметили, что я вернулась в дом и больше оттуда не выходила. Формально тогда меня в последний раз видели живой. На допросе Эрик отрицал, что поругался со мной, но потом признал это. Сначала он утверждал, что я не ночевала дома (и это было правдой), потом стал клясться в обратном. Его панику истолковали как доказательство вины. У нас и в мыслях никогда не было, что его арестуют, но ход следствия изменила замшевая куртка.

Ночь перед моим побегом мы все провели у Жасмин. Я думала, что не смогу заснуть, но уже в девять вечера меня свалил глубокий сон. Мой организм как будто понимал, какое его ожидает испытание, и готовился. Рано утром, еще до рассвета, мы пришли на берег. Всю неделю прогнозы сулили на тот день солнце. Это был мой единственный шанс: только в хорошую погоду я смогла бы видеть английский берег на протяжении всего пути. Моргана твердила, что волны будут слишком высокими и уже через пару километров я вряд ли что-то разгляжу, но нужно верить: если потеряю из виду Дувр, моя интуиция и удача проложат верный курс, в этом я не сомневалась.

Разговаривали мы мало. Больше нечего было сказать. Я обмазалась жиром, чтобы защититься от холода. Анжелика сфотографировала меня своей мыльницей:

– Это на память, отдам тебе фотографию, когда увидимся в следующий раз.

Я надела плавательную шапочку и очки. Жасмин закрепила мне на поясе надувную сумку, которую специально подготовила. Она сунула туда две бутылки кока-колы, предварительно выпустив из них газ, и пластиковую бутылку сытного супа на основе риса и картошки. Калорийные жидкости – непреложное правило. В холоде и соленой воде ничего жевать не получится. В водонепроницаемый пакет Жасмин положила упаковку болеутоляющего и паспорт.

Потом мы обнялись все вчетвером, и в этот момент мне вспомнилось, что рассказывал старик Рене, когда мы с ним ходили собирать ложкой мидии. Вопреки нашим представлениям, мидия перемещается. Она не прикрепляется куда попало, а выбирает себе камень. Всегда усаживается туда, где уже обитают другие мидии. Она знает, что в одиночку ей не выжить из-за хищников, течений и штормов. Мидии выделяют тонкие липкие нити, ими они и приклеиваются к камню. Когда раковины прижимаются друг к другу, их нити переплетаются и образуют нечто вроде чрезвычайно прочной паутины, которая позволяет им месяцами, а то и годами выдерживать натиск волн, приливы и самые страшные штормы, не сдвигаясь с места ни на миллиметр. Мидии сцепляются друг с другом, чтобы выжить. Они знают, что вместе они сильнее и могут противостоять любой опасности. Спасение в солидарности – об этом мне сказала Анжелика в самом начале нашего знакомства.

Все эти годы я даже не осознавала, что была отчаянно одинока. Я поняла это в ту секунду, когда вдруг избавилась от одиночества.

Нынешнее время. Фанни

Фанни упаковывала чемодан, а Лилу в подавленном настроении сидела, сгорбившись в кресле.

– Как ты догадалась, что Сара сделала попытку переплыть Ла-Манш?

– По белым полосам на теле. Я как-то с классом ходила на выставку, посвященную истории Ла-Манша, и там видела фотографию пловцов перед стартом: они были покрыты жиром для защиты от холода.

– Есть ли хоть какой-то шанс, что она жива, как думаешь?

– Ты же слышала, что сказал инструктор по плаванию. Переплыть Ла-Манш без лодки сопровождения невозможно, – ответила Фанни. – Ну и потом, почему она не дала о себе знать?

Лилу вздохнула. Краем глаза она поглядывала на мачеху: Фанни продолжала заниматься чемоданом и отвечала ей довольно сухо.

– Все еще злишься на меня из-за прозвища?

Фанни отложила в сторону платье, которое намеревалась сложить, и села на кровать напротив Лилу.

– Нет, ты еще ребенок, а дети порой говорят глупости, да я и сама наделала ошибок. Но ты права, давай уладим эту проблему раз и навсегда.

– Какую проблему?

– Проблему между мной и тобой. Я бы хотела знать, какое место ты отводишь в своей жизни мне, потому что, когда я пытаюсь сблизиться, ты меня отталкиваешь, когда слишком отдаляюсь – обижаешься.

– Не знаю, – пробурчала Лилу, – для меня это сложно.

– Поверь, мне тоже непросто.

Лилу больше ничего не говорила, и Фанни, помолчав, продолжила:

– Могу я тебе кое-что предложить?

– Давай.

– Да, я не твоя мать. Я прекрасно понимаю, что мама у тебя одна-единственная и относиться к другой женщине, как к ней, было бы предательством…

Лилу кивнула, внимательно слушая Фанни.

– Детей же можно иметь несколько. Вот я и подумала, пусть я тебе не мать, но ты могла бы стать мне дочерью, тем более что Оскар твой брат…

Лилу нахмурилась, ненадолго задумалась и с ухмылкой произнесла:

– То есть ты будешь бесконечно меня донимать, заставляя делать все в точности так, как хочешь ты?

Фанни улыбнулась.

– Я постараюсь сдерживать себя, но давай откровенно: отчасти, вероятно, так и будет.

– Ладно, – вздохнула Лилу, – похоже, не такая уж ты отстойная.

Чтобы скрыть волнение, Фанни поднялась и обняла Лилу. Ей не хотелось расплакаться при ней. Но падчерицу провести не удалось.

– Ты мне сейчас кофту испачкаешь соплями, – похлопав Фанни по спине, проворчала Лилу.

– Прости, она такого жуткого вида, что я приняла ее за половую тряпку, – сказала Фанни, беря у Лилу бумажный носовой платок. – Иди пакуй свой чемодан.

Через десять минут, которые потребовались Лилу, чтобы собрать одежду и комом запихнуть в чемодан, она вернулась в комнату мачехи.

Фанни с озабоченным видом выдвигала все ящики.

– Потеряла что-нибудь?

– Паспорт, – буркнула Фанни.

– Зачем было брать паспорт на Опаловый берег? Может, ты не в курсе, но мы не за границей.

Фанни наклонилась и посмотрела под кровать.

– Я его уже теряла однажды, было так сложно его восстановить, что теперь я всегда ношу его с собой.

– Да ты же маньяк порядка, всегда все раскладываешь по местам, и ты теряла паспорт?

– Это было очень давно, до сих пор не понимаю, как это вышло, я же никогда ничего не теряю.

Лилу села в кресло и побледнела.

– Когда это произошло?

– Да не знаю я, еще в студенчестве. А! Вот он!

Торжествующе взмахнув паспортом, Фанни сложила его в сумочку.

– Ну что, поехали?

Лилу в задумчивости кивнула и покатила свой чемодан к лифту, следуя за Фанни.

– А помнишь, у тебя были проблемы на границе?

– Ты о чем? – рассеянно спросила Фанни, проверяя электронную почту на телефоне.

– О поездке в Нью-Йорк, твоем просроченном паспорте, когда ты испортила нам отпуск.

Продолжая смотреть на экран телефона, Фанни пожала плечами.

– Вовсе он не был просрочен, я же объясняла, произошла какая-то административная ошибка, мне сказали, что я числюсь среди нелегальных иммигрантов.

Фанни вышла из лифта, и, пройдя несколько метров, обнаружила, что Лилу остановилась и что-то лихорадочно печатает в своем смартфоне.

– Ты идешь?

– Я кое-что проверяю. Скажи, в 2001 году ты носила каштановые волосы, подстриженные под каре?

Фанни задумалась.

– Возможно. Эту прическу я долго носила.

– А, вот! Здесь написано, что в качестве туриста можно находиться в Соединенных Штатах не более двенадцати недель. А дальше это будет считаться нелегальной иммиграцией.

– Не понимаю, каким образом я смогла пробыть больше двенадцати недель в стране, куда нога моя не ступала.

– Ты, может быть, туда и не ездила никогда, – сказала, улыбаясь, Лилу, – а твой паспорт ездил.

Фанни несколько секунд неподвижно глядела на Лилу, а потом, прижав руку ко рту, произнесла:

– Ты хочешь сказать…

– Думаю, что Анжелика украла у тебя паспорт и дала его Саре, чтобы она могла выдать себя за совершеннолетнюю. Если ей удалось как-то перебраться из Англии в США и она оставалась там дольше двенадцати недель или нелегально работала под твоим именем, тогда это объяснило бы исчезновение твоего паспорта и то, почему ты считаешься в Штатах нелегальной иммигранткой!

Сара

Это было самое страшное испытание в моей жизни. Я не переставая думала об оскорблениях и издевательствах Ирис, о насилии Эрика, равнодушии отца. Не для того я терпела эти мучения, чтобы одной-одинешеньке погибнуть в ледяной воде. Гнев придавал мне силы плыть дальше. Но я выдохлась километров через десять, по моим оценкам. Выбросы судового горючего каждый раз вызывали у меня приступы рвоты, огромные вздымающиеся волны, похожие на череду барьеров перед бегуном, мешали видимости. Тренировалась я совсем в других условиях. За весь путь пловца ждет три прилива. Самый страшный, когда стартуешь с французского берега, – первый. Я назвала его Ирис. Во время второго приходится столкнуться со стаями медуз. Они поднимаются на поверхность в солнечную погоду (а была именно такая, ведь для заплыва требовалась отличная видимость, и мы специально выбирали ясный день). Поэтому Анжелика и настаивала на гидрокостюме: пересечение пролива в купальнике она считала самоубийством. Надо признаться, когда я через очки увидела медуз и попала в их медленный полупрозрачный танец, я прокляла свою глупую гордость, заставившую меня отказаться от гидрокостюма. «Смотри на это с положительной стороны, – говорила изучившая вопрос Жасмин. – Когда появятся медузы, значит, ты уже проделала половину пути. Избежать их нет никакой возможности, поэтому просто плыви, будто их нет». Я чувствовала прикосновения их щупалец, но продолжала плыть.

Оставалась завершающая треть пути. Моргана предупреждала, что финальные часы могут оказаться самыми тяжелыми – все пловцы упоминали об этом. Вовек не забуду одиночество и муки, которые я испытывала на последних километрах. Помню, как сказала себе, что до берега максимум тридцать минут, а потребовалось четыре часа. Но эта иллюзия спасла меня. Если бы в тот момент, преодолев течения, стаи медуз, подавляя рвоту из-за нефтяных выбросов, извергаемых танкерами и сухогрузами, встречи с которыми не раз грозили мне смертью, если бы в тот момент я знала, что предстоит плыть еще четыре часа, я бы сдалась и утонула. Сил больше не оставалось, свою ярость я израсходовала на волны и течения. Тогда я стала думать о маме, ее ласках, о песнях, которые она вечерами напевала мне тихим голосом, о ее руках, что защищали меня от всего мира. Я не имела права сдаться: она хотела, чтобы я прожила счастливую жизнь. Своим успехом я обязана ей. Без нее я бы не сдюжила. Именно благодаря этой любви я нашла в себе силы доплыть, не гневом единым выигрываются сражения.

До суши я добралась уже затемно и могла бы там же и умереть, если бы мне не помогли парень с девушкой, собиравшиеся полюбоваться закатом на пляже. Они подумали, что я слишком далеко заплыла и чуть не утонула, дали полотенце и предложили что-нибудь съесть, но я не могла ничего проглотить. Мое тело было почти полностью парализовано, язык так распух от соли, что я едва могла говорить, никак не получалось разогнуть скованные от напряжения и холода пальцы, которые походили на когти хищной птицы. Уж не знаю, как мне удалось, с трудом выговаривая слова, убедить их не отвозить меня в больницу. Мысль, что я приплыла из Франции, им не пришла в голову ни на секунду. Я сказала, что у меня украли вещи, – и девушка одолжила мне шорты и кофту.

Наш план был идеален. Девочки продумали абсолютно все. Несколькими неделями ранее они забронировали по телефону и оплатили номер в гостинице в пешей доступности от пляжа. Анжелика отправила туда посылку на имя Фанни Куртен – теперь меня звали именно так. Ей пришла в голову гениальная идея стащить у сестры паспорт – и я официально стала совершеннолетней, что должно было облегчить поиск работы. Я попросила эту пару отвезти меня на машине в гостиницу, где меня якобы ждали родители. Дойти пешком я бы уже не смогла, и пяти минут хода бы не осилила.

– Да ты вся в ожогах от медуз! – в ужасе воскликнула девушка, когда я села в освещенный салон машины.

Я удивленно посмотрела на свои руки и ноги: они были покрыты красными волдырями. А ведь я ничего не почувствовала. Море уберегло меня от боли.

В своей жизни я не так много встречала союзников, но в тот день я поняла, что одним из них всегда было море. И бояться его мне никогда не стоило, ведь оно привечало меня с раннего возраста, баюкало летние деньки моего детства и заботливо перенесло меня к берегам свободы.

Сара

Звук становится все назойливее. Пи-и. Ни малейшего представления о времени я не имею, как и ни о чем другом. Пи-и. Просто догадываюсь: раз эти сигналы меня донимают, значит, они раздаются уже давно. Пи-и. Электрический микроразряд. Пи-и. Реакция. Пи-и. Первая с тех пор, как я умерла.

Раздражает.

Хочу тишины. И знаю, как ее добиться. Достаточно представить, будто Ирис говорит: «Ты никогда ничего не достигнешь. Нам стыдно за тебя. Какая же ты бездарная! Ну что с тобой делать? Выпрямись, ешь поменьше, причешись. Ты никчемная. Толстая. Страшная. Тупая. Ты позор этой семьи. Срамота. Неудачница. Из тебя ничего путного не выйдет».

Медленно снова погружаюсь в себя. Пищание ослабевает. Звуки слышны все реже. Превращаются в бесконечную ноту. Падающая звезда на черном экране в больничной палате перестает подскакивать. Сплошная линия. Энцефалограмма ровная.

Тишина.

Покой.

Эти слова, словно привязанные к ногам гири, вновь потянули меня на дно, где тьма становится светом, где нет больше холода. Вот и песок. Последние пузырьки воздуха вырываются из моих приоткрытых губ.

Вдруг резкий шлепок.

Щеку жжет от оплеухи, вернее, от воспоминания о ней.

И голос, который я узнаю из тысячи, истошный крик из прошлого, разбивающий тишину, пустоту и мрак, точно угодивший в окно булыжник: «Вот дерьмо! Проснись, Леруа! Ты не имеешь права умереть! Запрещаю тебе так поступать со мной!»

Как же давно я не слышала голоса Анжелики! Но я помню ее окрик так явно, будто и не было этих двадцати лет.

Да, я помню, что ты есть, и я не имею права оставить тебя сейчас.

Я помню, что стала первой женщиной, переплывшей Ла-Манш без лодки, без сопровождения, без гидрокостюма, и никто не вправе сомневаться в моих способностях.

Двадцать лет назад я уцелела в том ужасе не для того, чтобы умереть сегодня.

Каждому пловцу известно – и не следует об этом забывать: иногда стоит позволить себе пойти ко дну. Ведь достигнув его, ты можешь оттолкнуться и всплыть на поверхность.

Именно это я и сделала.

Нынешнее время. Мэтт

За время ожидания на этом пластиковом стуле Мэттью постарел лет на двести. Он пытался разузнать хоть какие-нибудь новости, когда мимо него по белому коридору больницы Святого Иуды в Лос-Анджелесе пробегал кто-нибудь из медицинского персонала. Ему никто ничего не говорил. Он пересматривал сообщение на экране телефона жены, ставшее причиной аварии, но не понимал слов.

Мэттью не говорил по-французски и вот уже два часа и тридцать четыре минуты колебался, не прогнать ли текст сообщения через Google-переводчик. За восемь лет совместной жизни он ни разу не предал доверие Сары. Не прочел ни единого СМС в ее мобильнике, не подслушал ни одного телефонного разговора. Вскоре после их знакомства он спросил Сару, откуда у нее такой акцент, и она ответила: «Моя жизнь началась в семнадцать лет, и я не хочу говорить о том, что было раньше. Нет у меня ни семьи, ни детства, ни прошлого. Тебе придется это принять, если хочешь жить со мной». В начале их отношений, когда она с криком просыпалась среди ночи, он просто обнимал ее; когда понял, что приступы тревоги хронические, нашел ей психолога; когда она словно отрешалась от всего, уставившись на волны Тихого океана, оставлял наедине с ее мыслями; когда сказала, что не хочет выезжать за пределы Америки, отменил отпуск в Мексике; и когда однажды, захмелев на вечеринке, она стала напевать на французском никому не известную песню, он не позволил себе ни малейшего вопроса. У него самого не было никаких тайн от жены, но он принял ее секреты, принял ее такой, какая есть, со всеми страхами, темными и светлыми сторонами, с ее странностями – она, например, никогда, даже в холодные зимы, не надевала пальто, будто у нее был пожизненный иммунитет к холоду. Он принял ее целиком потому, что с первой секунды полюбил так, как любят лишь раз в жизни. Но это СМС в телефоне Сары стало роковым для них обоих, и Мэттью впервые был готов прочесть сообщение, которое предназначалось не ему.

Они договорились встретиться на Пурпурном пляже недалеко от бассейна Санта-Моники, где Сара каждое утро по субботам давала уроки плавания. Они должны были вместе пообедать. Мэттью ждал ее рядом с их любимым кафе, спасаясь от полуденной жары в тени пальм, куда долетал легкий бриз с океана. Он напрасно ждал, когда же появится она: с влажными волосами и округлившимся животиком, который выгодно подчеркивало платье для будущих мам. Забеременев, она стала такой умиротворенной, какой не была никогда. Но Сара не пришла, не позвонила. Зато позвонили из полиции: его жена отвлеклась на телефон, проехала на красный свет и врезалась в другую машину. Ее госпитализировали в критическом состоянии. Водитель второй машины не пострадал.

Медсестра в сотый раз ответила Мэттью, что пока не владеет никакой информацией, и он решил перевести сообщение, из-за которого может потерять ребенка и жену.

А. – 10:45

Вчера к Рене приходила полиция.

Думаю, они возобновили расследование.

Позвони, как сможешь.

Пытаясь разобраться, он прочел перевод заново. Кто такой А.? Кто пишет его жене на французском? Среди друзей Сары не было французов. Казалось, она избегала любых контактов с выходцами из этой страны, как в тот раз, когда молодая пара из Франции, решившая обосноваться в Санта-Монике, попросила ее показать город, а она выискала предлог, чтобы отказаться.

– Господин Форд?

Он подскочил. Медсестра мило ему улыбнулась:

– Час назад у вас родилась дочка путем кесарева сечения, с ней все хорошо, сейчас она в кувезе. Хотите на нее взглянуть?

Мэттью смотрел на нее непонимающе. Сара должна была родить лишь в следующем месяце. Пятью неделями раньше, это ненормально.

– А моя жена?

– Ваша жена потеряла много крови, господин Форд, ее состояние стабильно, но она еще не пришла в сознание.

– Что это значит?

– Это значит, что она в коме. Сожалею, но больше ничего не могу вам сказать, другой информации у меня нет. Ну что, идем смотреть на малышку?

Мэттью, словно во сне, пошел за ней в маленькую комнатку, где в каком-то прозрачном резервуаре спокойно спал крохотный ребенок. Его дочка. На ней был фиолетовый чепчик и огромная, не по размеру, распашонка. Он вспомнил, как Сара, которая ненавидела фиолетовый, заботливо выбирала первый наряд для будущего ребенка. Увидев, что малышка одета в чужое, его глаза наполнились слезами. Он просунул руку в отверстие, предусмотренное для этого сбоку кувеза, и дотронулся до малюсенькой головки.

– Все хорошо. Мама скоро придет, – прошептал он. – Не волнуйся.

– Господин Форд, – обратилась к Мэттью заполняющая бумаги медсестра, – не могли бы вы написать имя, которое выбрали для дочки?

Он поднял голову, немного растерявшись: его охватило радостное волнение и вместе с тем тревога. Это был один из самых ответственных моментов в его жизни.

Мэттью взял шариковую ручку, которую протянула ему женщина в халате. И дрожащими пальцами вывел имя – его предложила Сара, когда узнала, что будет девочка. Несмотря на странное написание, какое американцам никогда не понять, Мэттью согласился с этим именем, оно показалось ему красивым, и он почувствовал, что оно имеет для жены какое-то особое значение.

Нынешнее время. Фанни

– Не стоит ли пойти к Анжелике и рассказать ей хорошую новость?! – воскликнула Лилу, довольная своим открытием.

Фанни заглушила двигатель, повернулась к ней и неожиданно ласково улыбнулась:

– Нет.

Лилу непонимающе уставилась на нее.

– В смысле нет? Представляешь, как Анжелика будет счастлива узнать, что Сара жива! Нельзя такое скрывать от нее!

– Нет. Это плохая идея.

Лилу собралась было резко ответить, но что-то в выражении лица Фанни ее остановило, и она прошептала:

– Ты знала?

Фанни долго смотрела на Лилу, не решаясь поделиться с ней чужой тайной. Но ведь это Лилу не бросила дело Сары и довела расследование до конца, ни разу не опустив рук. Не могла Фанни скрыть от нее финал истории.

– Не знаю, что там с моим паспортом, возможно, твоя версия верна, но подозреваю, что Сара добралась до Англии.

– Поясни.

– Вчера, когда Анжелика сказала, что Сара погибла, я засомневалась. Мне показалось, что она лжет.

– Вот как? Почему ты так подумала?

– Это же моя младшая сестра… Все детство она врала матери без зазрения совести, и я вижу, когда она говорит неправду, как бы талантлива она в этом ни была. Человека, с которым вместе вырос, знаешь досконально – поймешь это, когда повзрослеешь.

– Так это только твои догадки?

– Не совсем, помнишь те цифры на обороте фотографии с Сарой?

– Да, «13–28». Мы так пока и не нашли им объяснения.

– Это время: тринадцать часов и двадцать восемь минут – столько потребовалось Саре, чтобы переплыть Ла-Манш. Цифры на снимке написала именно Анжелика, я знаю ее почерк. И только один человек мог сообщить ей эту информацию – сама Сара.

На какое-то мгновение Лилу задумалась.

– Допустим… А как ты думаешь, Моргана и Жасмин тоже об этом знают?

– Возможно. В любом случае это их тайна, их решение, и не нам предавать огласке правду.

– А как же Эрик Шевалье? Пусть даже он самый последний выродок, тебя не смущает, что он находится в тюрьме за убийство, которого не совершал?

Фанни стиснула зубы, в ее карих глазах блеснула ярость.

– Эрик отсидел двадцать лет – срок, который он получил бы за то зло, что причинил девочкам. И лично я согласна с Жасмин.

– Из этого я делаю вывод, что сенсационную статью ты писать не собираешься?

– Вряд ли.

– И повышения не получишь?

– Честно говоря, судя по последнему письму Катрин, меня ждет скорее понижение, а то и вовсе увольнение.

– Вот черт!

– Такова жизнь, – философски ответила Фанни и снова включила зажигание, – а в жизни надо уметь делать выбор.

Лилу засмеялась, и Фанни вскинула брови.

– Тебе весело от того, что я пускаю под откос свою карьеру?

– Нет, я горжусь тобой. Знаешь, а ведь учитывая, что мы сохраним эту тайну и защитим Сару, мы тоже немножко Разочарованные.

Фанни бросила последний взгляд на темно-синее море, удаляющееся в зеркале заднего вида.

– И правда, можно сказать, что теперь мы стали частью Разочарованных. Что ж, поехали домой.

Нынешнее время. Сара

Я открыла глаза. Между потерей сознания и пробуждением – секунда, щелчок пальцев и тысяча воспоминаний. Но я в каком-то другом месте. Над моей головой по-прежнему больничные неоновые лампы. С невероятными усилиями кладу руки на живот. Ничего. Повязка. Пусто. Немыслимая боль. Надо мной склоняются двое. Словно в тумане. Мне что-то говорят. Я ничего не понимаю. Все неважно.

И тут мой голос – сиплый, какой-то непривычный:

– Is my baby OK?[23]

Трижды.

Я трижды спрашиваю, все ли с тобой хорошо, мне что-то трижды отвечают, но я ничего не понимаю. Слишком долго. Слишком сложно. Но вот наконец ответ достигает моего атрофированного мозга:

– Yes. Yes, Angélique is OK[24].

С тобой все хорошо.

Если они знают твое имя, пусть и кошмарно его произносят, значит ты выжила.

Нынешнее время. Анжелика

Анжелика и подумать не могла, что когда-нибудь вновь окажется в лицее Виктора Гюго. Но вот она у его ворот – в этой школе она провела так много времени, болтая с Сарой, а потом с Жасмин и Морганой, сплетничая, делясь сигаретами, наушниками от плеера и подглядывая краем глаза за мальчишками.

Она не появлялась здесь с того дня, как решила рожать Мию и бросить учебу. Иногда она задавалась вопросом, кем могла бы стать, если бы закончила школу и продолжила образование, как все нормальные девочки, которые не становятся матерями в семнадцать лет. Но она сразу гнала от себя неуместные мысли. Ни учеба, ни школьные успехи не принесли бы ей спасение – только Мия. Анжелика нашла свое счастье, и неважно, каким путем она к нему пришла.

Однако она всегда знала, что в долгу перед той девчонкой с неумело подведенными глазами, которой когда-то была. В последние недели много всего произошло. Смерть мамы, примирение с Фанни, всплывшая на поверхность история Сары – все это убедило ее, что ждать больше нельзя. Одно дело лгать себе нынешней, и совсем другое – предать того подростка, который еще жил в ней.

Прозвенел звонок, и из дверей начали выходить ученики. Теперь у них в руках телефоны, а не сигареты, как было в ее время, но наверняка те же разговоры, те же сомнения и подчас то же одиночество. Ей пришлось долго ждать, но вот наконец школьники разошлись, бросая друг другу на прощанье «до завтра» и махая рукой.

Анжелика узнала его сперва по походке, только потом по лицу, и хотя улыбалась она редко, но тут почувствовала, как ее губы невольно расплываются в улыбке. На нем была кожаная куртка и потертые джинсы. В глубине души она всегда знала, что даже почти в тридцать семь лет, даже в очках, даже став учителем музыки в лицее Виктора Гюго, Бенжамен Шевалье останется вечным подростком.

После ареста Эрика Бернар Леруа тут же бросил Ирис и ее сыновей. Скорее всего, он развелся, чтобы не портить свой имидж. Негоже уважаемому мэру иметь пасынка, сидящего в тюрьме. Но Анжелике хотелось верить, что Бернар Леруа наконец нашел в себе силы взглянуть правде в глаза и решил, пусть и поздно, встать на сторону дочери. Ирис при разводе потеряла свой салон красоты и снова стала работать косметологом в Лилле. Через два года она вышла замуж за адвоката, которого нанимала для своего любимого сына в надежде добиться оправдательного приговора. Несмотря на все апелляции и прошения об условно-досрочном освобождении, Эрику не сократили срок. Все в Бувиле знали, что Ирис каждую субботу навещала сына в тюрьме. А Бенжамен ни разу за двадцать лет не съездил с ней туда.

Заметив Анжелику, Бенжамен Шевалье остановился. Слегка удивился, но не более того, будто все эти годы знал, что однажды она появится здесь.

– Привет, – сказал он, подойдя к ней.

– Привет.

Она и не подумала накраситься, не переоделась, даже не взглянула на себя в зеркало перед выходом из дома. Теперь об этом жалела. Морщинки в уголках глаз делали Бенжамена еще привлекательнее. Ей хотелось провести рукой по его волосам – теперь они блестели сединой, а не гелем. Но она не сделала этого. Он в нерешительности спросил:

– Ждешь кого-то?

«Да, тебя, вот уже двадцать лет», – подумала она.

– Не то чтобы… даже не знаю…

Какое-то время они молча смотрели друг на друга, и Анжелика пожалела, что приехала. Дурацкая затея, она только заставляет его чувствовать себя неловко. Она была для него лишь неприятным напоминанием о трагедии, которая омрачила его юность и отправила в тюрьму его брата. Что она себе навыдумывала? Бенжамен подтолкнул очки к переносице, поправил на плече сумку и спросил:

– Может, выпьем чего-нибудь? Я знаю одно симпатичное местечко.

Анжелика кивнула, и он махнул рукой, приглашая ее идти за ним. Они вместе зашли на территорию школы, пересекли двор, миновали бывшие туалеты, которые теперь стали физико-химической лабораторией, в главном здании они по коридору направились к торговым автоматам.

– Персиковый холодный чай или газировку Orangina? – спросил он, опуская монеты в прорезь. – Прости, но Oasis Tropical закончился.

Это насмешило Анжелику. Он протянул ей банку, и руки их соприкоснулись.

Тут она начала говорить:

– Я пришла сказать тебе, что была права: спустя двадцать лет Жан-Жака Гольдмана, в отличии от Mickey 3D, по-прежнему крутят по радио.

– Знаю, – весьма серьезно ответил он, – я и сам в прошлом году со своими пятиклассниками разучивал его песню «Отдаю тебе»[25].

– Но ты не во всем ошибался. Я больше не люблю ни группу Aqua, ни Бритни Спирс, хотя к Spice Girls до сих пор испытываю некоторую симпатию.

– В прошлом году я пересмотрел «Телохранителя» и рыдал на песне I Will Always Love You.

– Стареем, видимо.

Он ласково улыбнулся.

– Только не ты. Ты не изменилась.

Им предстояло обсудить множество вещей, и не все из них были приятными, но сейчас Анжелика об этом не думала. С ее лица не сходила улыбка. Ей снова было двенадцать, и она впервые влюбилась.

Сара

В дуврской гостинице я провела несколько дней, чтобы восстановиться после заплыва. Все это время я либо спала, либо смотрела телевизор, периодически натыкаясь на сериал «Друзья». Я вспомнила, как мы с Анжеликой мечтали об учебе в Нью-Йорке, и решила, что это знак. В каком-то невзрачном турагентстве в лондонском Камден-Тауне я купила за наличные билет на самолет Лондон – Нью-Йорк в один конец, потратив почти все деньги, которыми меня так щедро снабдили Анжелика, Жасмин и Моргана. В Штаты я прилетела 10 сентября 2001 года, накануне теракта во Всемирном торговом центре. Думаю, не стоит уточнять, что на следующий день авиакомпаниям и властям всех стран мира было кого разыскивать и без удравшей из дома девочки.

Первый год я работала уборщицей и официанткой в самых захудалых барах Нью-Йорка, ночевала в заброшенных зданиях, в метро, а то и на улице. По паспорту я была теперь Фанни Куртен, но представлялась, как и прежде, Сарой. Это единственное, что осталось от моего детства, я не собиралась отказываться от имени, которое выбрала для меня мама. У меня не имелось ни разрешения на работу, ни медицинской страховки. Я мирилась с нищенским заработком и тяжелыми условиями труда – других у нелегальных иммигрантов не было. Временами я ходила в интернет-кафе и отправляла электронные письма Анжелике. Однажды мой коллега Сэм – мы вместе работали в ресторане, где я разносила напитки всю неделю без выходных с шести вечера до трех ночи, – сказал, что в его квартире в Бронксе освободилась комната и что я могу платить за нее наличными. Квартира досталась Сэму в наследство от бабушки, и одну комнату он сдавал. Меня он знал, поэтому никаких особых гарантий не требовал. Возможно, он просто понял, что я нуждалась в помощи. Сэм был гомосексуалом, что не поощрялось в его семье, а я – нелегалкой. Мы поженились из-за документов, и я взяла его фамилию. Вместе мы прожили десять лет, к тому времени мне уже наскучил Нью-Йорк, и я решила перебраться в Калифорнию, а Сэм нашел любовь всей своей жизни и предложил мне развестись, чтобы он мог жениться на своем избраннике. Как же мне не хватало моря! Благодаря Сэму у меня теперь было разрешение на работу и счет в банке, но на американское гражданство я подать документы не решалась. Не могла же я обратиться за копией свидетельства о рождении в мэрию Бувиля, которую до сих пор возглавлял мой отец!

Только четыре человека на свете были в курсе того, что я жива: Анжелика, Моргана, Жасмин и старик Рене, он вообще знал все или почти все о моей ситуации и всегда по-отечески заботился обо мне. Он и так уже потерял свою дочь, и я ни за что на свете не хотела стать причиной для его новой скорби. Эти четверо меня не предали. Даже когда полиция опрашивала всех учеников моего класса, даже когда заподозрили Рене из-за моей спортивной медали, которую я ему подарила перед своим побегом, даже когда арестовали, а потом судили Эрика. Даже когда им пришлось поступиться убеждениями, пойти против собственных представлений о справедливости, как Моргане. Они меня защищали. Разочарованные ничем мне не были обязаны, но жертвовали своим временем, усилиями и деньгами из солидарности. И хотя после всей этой истории я почти не общалась с Морганой, Жасмин и Рене, но я буду вечно им признательна. Они спасли мне жизнь и вернули веру в людей.

Мне очень жаль, что некоторым я причинила боль своим исчезновением, заставила страдать собственного отца, каким бы он ни был, подругу Жюли Дюроше, но особенно моего брата Бенжамена. Однако считаться мертвой означало быть свободной – в этом случае меня точно никто бы не искал. Я планировала связаться с Бенжаменом из Штатов, когда окажусь в безопасности. Но не стану прикидываться лучше, чем я есть: когда арестовали Эрика и я поняла, что у меня появилась возможность разрушить его жизнь и жизнь Ирис, как они разрушили мою, я ухватилась за нее, не раздумывая ни секунды, я пожертвовала Бенжаменом – ведь знай он, что я жива, не позволил бы Эрику отправиться в тюрьму.

Недавно в Интернете я прочла интервью Морганы, в котором она говорила, что настоящая ошибка правосудия – это когда осуждают невиновных, а не когда виновных оправдывают за недостаточностью улик. Я не согласна. Для меня ошибка правосудия – безнаказанность виновных. Мир полон разгуливающих на свободе преступников, которые никогда не окажутся под судом, проживут мирно и счастливо до конца своих дней, на их могилы будут возлагать цветы, в их честь будут произносить хвалебные речи, несмотря на то, что эти изверги разрушили жизни детей. Мне больно это осознавать. Хочется жечь напалмом. Безнаказанность порождается нашим молчанием, всеми этими «не будем выносить сор из избы», «нас это не касается», малодушно отведенными взглядами из страха перед последствиями, отказами обращаться с заявлением в полицию, потому что это можно уладить по-семейному. Как же такое возможно: вся школа была в курсе, но ни один взрослый не стал разбираться, что именно произошло с тринадцатилетней девочкой, которая говорила, что на вечеринке ее изнасиловал совершеннолетний парень? Как такое возможно: я забеременела в пятнадцать лет, хотя ни с кем не встречалась, но ни один взрослый не стал допытываться, каким чудом в моем чреве образовался ребенок?

Если бы тогда вся Франция не поверила, что я мертва, Эрик прожил бы счастливую жизнь без всяких угрызений совести. Эта мысль была для меня невыносима. И дело тут не только в личной мести, это показывает, в каком обществе мы соглашаемся жить. Да, я до сих пор очень переживаю, что заставила страдать нежно любимого брата Бенжамена из-за моей мнимой гибели. Но если бы эта ситуация повторилась, я бы снова солгала без тени сомнения.

Даже двадцать лет спустя я предпочту умереть по-настоящему, чем увидеть, как оправдают Эрика Шевалье.

Нынешнее время. Фанни

Фанни припарковалась рядом с семейным рестораном и заглушила двигатель.

– Мамочка, мы приехали? – спросил Оскар и прижался лицом к оконному стеклу.

– Да, дорогой, – ответил ему отец, открывая дверцу.

Фанни с Эстебаном вышли из машины и стали доставать из багажника чемоданы, в это время Лилу взяла ключ из-под цветочного горшка.

– Откуда ты знаешь, что он здесь? – вытаращил на нее глаза Эстебан.

– А я все знаю, – демонстративно заявила Лилу, открывая дверь в квартиру Анжелики.

– Да-да, это правда, – подтвердил Оскар с благоговейным восхищением, с каким он всегда относился к старшей сестре.

Стоял конец октября, осенними ветрами унесло последних туристов и солнечную погоду. Фанни и Эстебан решили провести выходные на Хеллоуин в Бувиле. На следующий день к ним должна присоединиться Ким, лучшая подруга Лилу, которая приедет на поезде. Анжелика не пожелала избавиться от ресторана, но закрыла его на два месяца в несезон. Она доверила Оби-Вана старику Рене и на прошлой неделе впервые в жизни полетела на самолете. Для первого путешествия она выбрала Соединенные Штаты. Когда Фанни услышала о выборе сестры, то сказала, посмеиваясь:

– Что ж, расскажешь потом. Лично я больше не рискну туда ехать, в прошлый раз мне заявили, что мой паспорт значится в списке нелегальных иммигрантов.

– Да ладно! – невинно-удивленным тоном произнесла Анжелика.

– Передавай привет Саре! – будто невзначай сказала Фанни.

Анжелика не ответила, но Фанни почувствовала, что на другом конце провода сестра улыбнулась.

Фанни вошла в маленькую квартиру своего детства.

– Это была моя комната, – рассказывала она Эстебану, – а там комната Анжелики. Мы завтракали на кухонном балконе с видом на море.

В гостиной под телевизором она заметила белый конверт. На нем нервным почерком Анжелики было написано: «Для Фанни и Лилу». Пока Эстебан заносил чемоданы, Фанни схватила конверт.

– А мы пойдем на море? – спросил Оскар.

Двенадцать градусов на улице были ему нипочем.

Фанни открыла конверт. Внутри – никакой записки, лишь две розовых тесемки, на которых шариковой ручкой было выведено «Разочарованная». Фанни улыбнулась и позвала:

– Лилу, иди-ка взгляни!

В полуоткрытой двери показалась голова девочки. Лилу больше не носила розовые волосы. Теперь они были зелеными, что еще хуже, впрочем, со своим натуральным цветом Лилу была бы не Лилу.

– Что там?

– Анжелика оставила тебе это.

Фанни завязала тесемку на запястье Лилу, а вторую Лилу повязала мачехе.

– Что это за браслеты? – удивленно спросил Эстебан, глядя на довольное лицо дочери.

– Да так, ничего особенного, – с загадочной улыбкой ответила Лилу. – Пошли, Оскар, на море, я нашла воздушного змея! А потом познакомлю тебя со стариком Рене, он обещал взять нас с собой, когда пойдет собирать мидии.

– Секреты между мачехой и падчерицей, да? – улыбнулся Эстебан.

– Между мачехой и дочерью, – крикнула Лилу, захлопывая дверь за собой и братом.

Эстебан обнял Фанни.

– Пойдем с ними?

– Ты иди, а я хочу немного поработать.

– Ладно.

Он поцеловал ее в губы и отправился с детьми. Фанни достала из чемодана стопку тетрадей, которую ей несколько месяцев назад отдала Моргана. В тексте той статьи, что она отослала Катрин, Фанни не согласилась изменить ни единого слова. Долгожданное повышение уплыло из-под носа, и она уволилась. Фанни решила стать независимым журналистом, чтобы самостоятельно выбирать себе темы и писать, о чем и как считает нужным. Разве не для этого она когда-то выбрала эту профессию?

А пока она задумала написать историю Разочарованных. Настоящую, по дневникам, которые они ей доверили. Потом уж пусть Анжелика, Жасмин и Моргана сделают с этим, что захотят, – не Фанни решать за них. Но правда должна быть где-то записана.

Фанни изучала дневники Разочарованных вдоль и поперек, что-то выписывала, какие-то абзацы помечала стикерами. Она отыскала на чердаке свои собственные дневники, ведь и она училась у месье Фолле, только несколькими годами раньше.

Она расположилась на кухне, где так часто готовила завтраки для своей сестры, на застеленный клеенкой стол поставила ноутбук, открыла его и начала писать:

Рабочие заметки

Дело Сары Леруа, 1992 год

Определенная доля ответственности за случившееся с Сарой Леруа лежит на каждой из нас. Я тоже имела отношение к той истории, хотя свою роль в ней поняла и приняла лишь двадцать лет спустя…

Нынешнее время. Сара

Я съезжаю с автострады, на заднем сидении спит в детском кресле моя дочь. Когда появляются гигантские буквы «LAX» на въезде в аэропорт Лос-Анджелеса, меня охватывает легкое беспокойство.

Я всегда боялась покидать Соединенные Штаты. Анжелика же никогда не летала. Общались мы редко. Все ее время занимали дочь и ресторан. Я приглашала Анжелику к себе, но у нее то денег не было, то времени. Впрочем, думаю, она просто боялась самолетов, но гордость не позволяла ей в этом признаться. В тот день, когда я попала в автокатастрофу, она написала мне в первый раз за три года. Молчание никак не сказалось на нашей дружбе. После выписки из больницы я впервые за много лет ей позвонила – хотела понять, о чем была речь в ее сообщении. Она ответила, что тревога была ложной, никто дело не возобновлял. Я рассказала, что стала матерью и назвала дочку ее именем. Анжелика очень растрогалась и спросила меня:

– Можно я приеду на нее посмотреть?

Разумеется, я согласилась, хотя ни секунды не сомневалась, что на самом деле она не приедет. Однако несколько недель спустя Анжелика прислала мне данные своего рейса.

И вот я солнечным субботним днем стою в зале прилетов аэропорта Лос-Анджелеса со спящей у меня в слинге малышкой и жду подругу детства, которую не видела двадцать лет. Как мне ее узнать, когда ни я, ни она по разным причинам не зарегистрировались ни в каких соцсетях? Одни пассажиры спешат, другие идут неторопливо, таща за собой детей и чемоданы. Прилетевшие из парижского аэропорта Шарль-де-Голль уже вышли из самолета. Осталось пройти паспортный контроль, получить багаж – и Анжелика появится. Я вглядываюсь в лица. Какие слова мы найдем друг для друга? Наша встреча будет страшно неловкой. Может, та блондинка в темных очках – это она? Или брюнетка с телефоном в руке и сумкой через плечо?

Нет, первая проходит мимо, даже не взглянув на меня. Вторая бросается в объятья седовласого мужчины, что стоял рядом со мной.

И вдруг я ее увидела.

Конечно, я узнала бы ее.

Даже без этой нелепой выцветшей футболки с супергероями, которую она носила с неизменным шиком. Даже в восемьдесят лет, среди стотысячной толпы, без кодового слова, без фотографии. Даже несмотря на застилавшие глаза дурацкие внезапные слезы.

Она улыбнулась, подбежала, обняла меня и мою дочку. Мне снова было восемь. Теперь на ней не было желтого дождевика, но она по-прежнему пахла морем и горячим шоколадом.

Я узнала бы ее где угодно. Объяснить это невозможно, но это так.

Потому что однажды, когда все наши недоброжелатели помрут, мы поселимся в одном доме престарелых, и все будут недоумевать, кто эти две старушки, что хохочут с утра до ночи и постоянно жульничают, играя в бридж.

Потому что наши отношения всегда останутся такими, словно мы расстались только вчера. И мы сможем продолжить разговор с того места, на котором остановились.

Потому что понимать друг друга, как мы, могут только люди, знакомые с детства, и двадцать лет, и девять тысяч километров – сущий пустяк по сравнению с тем, что нас связывает, это лишь капля в море нашей дружбы.

Как у Монтеня и Ла Боэси.

Потому что это была она, потому что это была я…

Благодарности

Если вы из тех, кто сначала читает благодарности, а потом саму книгу, знайте, что ниже раскрывается интрига моего сюжета.

СПАСИБО…

Моим дочерям и мужу, которые каждый год в те периоды, когда я пишу, с бесконечным терпением выносят мою хроническую усталость, жалобы, неспособность слушать кого бы то ни было, непредсказуемые перепады настроения, мои рассеянные шараханья по дому в пижаме или спортивном костюме, с немытой головой. Для меня нет более ценной помощи в работе над книгами, чем ежедневное участие моих близких.

Моим родителям за поддержку и неизменный интерес к моему творчеству на протяжении многих лет, за их отзывы – всегда честные и доброжелательные, зачастую невероятно ценные для моих текстов, за их веру в мои возможности, что окрыляет меня с самого детства.

Моим братьям Оливье, Клеману и Полю, лучшим братьям на свете, самым классным, самым добрым и вообще самым-самым (я проводила опрос, так что заявляю официально), они находят время читать мои книги, даже когда его у них нет.

И, конечно, спасибо за этот роман о женской солидарности моим сестрам (пусть не кровным и на самом деле невесткам):

Камилле Варей, которая преуспевает во всем, ничего не боится и своим примером заставляет меня работать как можно больше и лучше, а не валяться на диване, включив Netflix.

Инес Варей, чьи доброта и щедрость не сравнятся ни с чем, как и ее умение убедить любого встречного прочесть все мои романы; спасибо ей за то, что одной из первых прочла эту книгу и поделилась своими впечатлениями.

И, конечно же, Оливии Варей, которая в ночь с 13 на 14 сентября 2020 года пересекла вплавь Ла-Манш за 13 часов 28 минут (абсолютно легально: с лодкой сопровождения, в разрешенном направлении, без гидрокостюма) и не только вдохновила меня на эту историю, но и в мельчайших деталях ответила на все мои дилетантские вопросы об этом заплыве.

Огромное спасибо всей команде издательства Charleston, которая с большим энтузиазмом и неменьшим мастерством работает с моими романами:

Карин Байи де Робьен и Пьеру Бенуа де Верон за то, что они верят в каждое мое новое произведение.

Лори-Анн Фрют за всегда точные, дельные и справедливые замечания, которые я получаю от нее с 2015 года (знаю тебя прекрасно, поэтому спасибо, что спасла беднягу Эстебана, а то его чуть не изничтожили, насколько мне известно).

Данае Турран-Висиана за воодушевление, с которым она прочла первые главы этого романа, за ее комментарии и дальновидность.

Алис Беркер – она выполняет утомительную работу по окончательной доработке текста, с бесподобным терпением и заботой к деталям согласовывает последние правки.

Каролин Обринже за веселый нрав и невероятную работоспособность, Кристин Камо за издательскую работу, Виржини Лансиа, Лор Паради, Эмелин Луазье и Стефании Зуин – за рекламную кампанию книги.

Софи Рувье и Тони Беар за отзывы о тексте, которые помогли его усовершенствовать, вы лучшая из лучших команда технических редакторов. Без нашего чата в WhatsApp я вряд ли закончила бы книгу в срок.

Карен Понт, Изабель Лагарриг, Синтии Кафке и Мелюзин Юге за конструктивные и доброжелательные замечания к тексту, которые помогли мне значительно улучшить первые его варианты.

Моим родственникам из Па-де-Кале Патрису и Мари-Жозе Кован-Лемер. Они любезно приняли меня, показали мыс Гри-Не, городки Одрессель и Амблетез – тот солнечный день, полный впечатлений, позволил мне почувствовать атмосферу прекрасного Опалового берега.

Всем, кто рядом или поддерживает издалека мои истории и моих персонажей, всем, кто мне пишет и постоянно воодушевляет: книготорговцам, журналистам, блогерам, друзьям, всем родственникам, которые рекомендуют или дарят мои романы своим близким.

И наконец, спасибо тебе, дорогой читатель или читательница, за проведенные со мной часы, за вовлеченность и терпение, которые позволили тебе дочитать до конца даже эти благодарности.

Примечания

1

Оригинальное название песни – Sensualité. (Здесь и далее примечания переводчика.)

2

«Ни бога, ни господина» – лозунг английских анархистов конца XIX века, позаимствованный у французского революционера Луи Бланки, который выпускал газету с таким же названием.

3

Телепередача для подростков, названная именем одной из ведущих – певицы и актрисы Доротеи.

4

Телекоммуникационная система, предшествовавшая Интернету, пользовалась огромной популярностью во Франции. В 1990-е годы ее аудитория доходила до 25 млн пользователей.

5

По аналогии с «королем-солнце» – так называли французского правителя Людовика XIV.

6

Социальная сеть компании Meta, признана экстремистской организацией в России.

7

Социальная сеть компании Meta, признана экстремистской организацией в России.

8

Серия детских приключенческих книг британской писательницы Энид Мэри Блайтон (1897–1968).

9

«Розовый октябрь» – международная акция, месяц привлечения внимания общественности к проблеме заболеваемости раком молочной железы.

10

Социальная сеть компании Meta, признана экстремистской организацией в России.

11

Ксавье Дюпон де Лигоннес – французский потомственный аристократ, который подозревался в убийстве своей жены и четверых детей, совершенном в городе Нанте в 2011 году. Они были застрелены и заботливо похоронены, с иконками и свечками, под террасой собственного дома. Были убиты и два лабрадора, жившие в семье. Сам Ксавье пропал и до сих пор не обнаружен.

12

Вот дерьмо (англ.).

13

Социальная сеть компании Meta, признана экстремистской организацией в России.

14

Период правления императора Наполеона III, с 1852 по 1870 гг.

15

Социальная сеть компании Meta, признана экстремистской организацией в России.

16

Крупная сеть магазинов, специализирующаяся на продаже книг, DVD и CD-дисков, а также электроники.

17

Здесь и далее в этой главе цитируется текст песни Милен Фармер Désenchantée (фр. «Разочарованная»), слова Милен Фармер, музыка Лорана Бутонна, 1991 г.

18

Специально отведенная школьная аудитория, в которой ученики разных классов могут пережидать окно в расписании.

19

Социальная сеть компании Meta, признана экстремистской организацией в России.

20

Социальная сеть компании Meta, признана экстремистской организацией в России.

21

Имеется в виду песня Жан-Жака Гольдмана Elle a fait un bébé toute seule, сингл вышел в 1987 г.

22

Строчки из песни Aïcha, которую в 1996 году написал Жан-Жак Гольдман для певца алжирского происхождения Халеда.

23

С моим ребенком все в порядке? (англ.)

24

Да. Да, с Анжеликой все в порядке (англ.).

25

Оригинальное название песни – Je te donne.

Content

Мари Варей
Разочарованные

Сара

Сторона «А»: Разочарованные

Нынешнее время. Фанни

Нынешнее время. Фанни

Нынешнее время. Фанни

Нынешнее время. Фанни

Нынешнее время. Фанни

Нынешнее время. Фанни

Нынешнее время. Лилу

Нынешнее время. Анжелика

Нынешнее время. Моргана

Нынешнее время. Анжелика

Нынешнее время. Фанни

Нынешнее время. Лилу

Нынешнее время. Фанни

Нынешнее время. Лилу

Нынешнее время. Лилу

Нынешнее время. Фанни

Нынешнее время. Анжелика

Нынешнее время. Лилу

Нынешнее время. Фанни

Сара

Сторона «В»: Сара

Сара

Нынешнее время. Лилу

Сара

Нынешнее время. Лилу

Нынешнее время. Жасмин

Сара

Нынешнее время. Лилу

Сара

Нынешнее время. Фанни

Сара

Нынешнее время. Фанни

Сара

Нынешнее время. Фанни

Сара

Нынешнее время. Фанни

Сара

Сара

Нынешнее время. Мэтт

Нынешнее время. Фанни

Нынешнее время. Сара

Нынешнее время. Анжелика

Сара

Нынешнее время. Фанни

Нынешнее время. Сара

Благодарности

Примечания