Моника Вуд

Как читать книги

Monica Wood

How to Read a Book

Copyright © 2023 by Monica Wood

© Элла Гохмарк, перевод, 2024

© «Фантом Пресс», оформление, издание, 2024

Моей любимой команде:

Саре Браунштейн, Кейт Кристенсен, Льюису Робинсону, Биллу Рурбаху

А также женщинам, заключенным в тюрьмы, где бы они ни находились

Глава 1

Вайолет

Комната для свиданий именно такая, каким и должно быть практичное казенное помещение. Безликая унылая коробка, две крепкие стены, передняя и задняя, и ряды окон по торцам. Один ряд выходит на Волю, она за переплетением колючей проволоки, на которой иногда сидят щеглы, за проволокой видна бугристая покатая полоса земли, кустики и заросли не пойми чего, меняющие цвет в течение года. В тот день мне исполнилось двадцать два, срок у меня маленький, но все равно кажется бесконечным; из укрытой снегом и оттого голубоватой земли там и сям торчат увядшие стебельки, будто взывают о помощи.

Стены голые, не считая плаката с инструкцией, как оказать первую помощь. Из мебели только стол и тринадцать жестких до ломоты в заднице стульев без подлокотников. На самом деле столов два, они составлены вместе, и на них только наши листки бумаги, ручки и книга, которую обсуждаем. Цветовая гамма небогата, от серовато-коричневого до телесного цвета, как у пластыря «Бэнд-эйд», но, когда мы собираемся здесь, комната будто оживает, наполняется теплом.

Второй ряд окон выходит в главный коридор, а по другую его сторону еще один ряд окон – столовка; здесь вообще что ни стена, то с окнами. И дверями. Все устроено так, чтобы лишить вас личного пространства.

Я до сих пор отчетливо помню тот день – двенадцать одетых в голубое женщин, сухие ладони либо сцеплены, либо растопырены, либо барабанят по столу, а во главе стола – Книжная дама в строгой блузке на пуговичках, с рисунком в виде веселых зеленых пчелок, и она рассуждает о книге, которая нам всем дико не нравится. Но чувствую я себя, как обычно чувствую в Книжном клубе. Наверное, как и остальные. В безопасности.

Книга называется «Рубцы», якобы правдивый рассказ о знаменитой женщине-кардиохирурге, которая росла среди грязи. Настоящей, буквальной грязи дрянного дворика в Восточном Техасе. Грязь плюхали ей на утренние кукурузные хлопья, наказывая за чтение газет.

Дона-Лин, как всегда, первая. Она заправляет свои жиденькие волосы за уши.

– Какое нам дело до богатенькой врачихи, для которой самая большая трагедия – нью-йоркская зима?

– Снега, что ли, дамочка не видела? – поддакивает Рене. – Спустить бы ее на землю.

Как почти все мы тут, Рене и Дона-Лин выросли в Мэне, и нам удивительно нытье по поводу пары дюймов снежной слякоти под ногами, когда знаменитая докторша с парной детской коляской переходит блядскую Пятую авеню.

– Как можно шестнадцать лет жевать грязюку и вдруг заделаться знаменитой кардиохирургшей? – недоумевает Киттен.

– Как можно шестнадцать лет жевать грязюку и вдруг родить милых близняшек с симпотными ямочками? – Это уже Шейна.

– Да я даже харчка пожалею на нее, – заявляет Джасинта.

– Да хрен я поверю, что ее забулдыжные родители тайком получили образование и имели какой-никакой талант, – вставляет Мариэль.

– Врет она все. – Это Дороти.

– Талант не скроешь. – Дженни Большая.

Словно сговорившись, мы замолкаем и смотрим на Дону-Лин. На моем первом Общем собрании она выдала все веселые номера из своего давнего школьного спектакля «Парни и куколки»[1], так что даже надзиратель хохотал. Дороти, у которой шестеро детей и проблемы с мочевым пузырем, тогда в буквальном смысле описалась. А я, перепуганная новенькая, так смеялась, что вдруг уверилась: следующие двадцать восемь месяцев выдержу и не умру от отчаяния. В то же время все это грустно, ведь у Доны-Лин по прозвищу Шоу-Тайм прямо-таки бродвейский голос, благодаря которому у нее должна быть совсем другая жизнь. Одно верное решение, один правильный поворот – и вот она уже позирует в вечернем платье с премией «Тони», а не кривляется в голубой робе перед зрителями на Общем собрании.

– Я понимаю, что вы хотите сказать, – говорит Книжная дама. Она всегда понимает, потому что была учительницей английского, а теперь на пенсии и обожает «живые» обсуждения. К тому же к нам она хорошо относится. – Однако, – добавляет она, как всегда, – чтобы чтение стало упражнением в сопереживании, надо относиться ко всем героям как к своим собратьям.

– Даже к тем, которых мы не понимаем? – подает голос Бритти; у нее острый нос и темные полукружья под глазами, совсем как у енота.

– Даже если они не нравятся? – добавляет Дженни Большая.

– Даже если ненавидишь их до того, что нутро горит? – заключает Дезире.

Книжная дама, милая пожилая женщина с приятным, располагающим лицом, волнистыми пепельными волосами и мягкими, дрябловатыми щеками, разжимает руки.

– Вот видите. Вы уже пытаетесь их понять.

Ее мысль о собратьях неплоха в теории – у Книжной дамы куча теорий, особенно о сопереживании, – и все же нам требуются изрядные усилия, чтобы принять знаменитую и успешную докторшу в свою семью.

За полтора года заседаний клуба Книжная дама испробовала самых разных авторов, от Вирджинии Вулф до Зэди Смит, и у нас имелись претензии ко всем. Претензии – это наша фишка. Это почему-то придает сил. Книжная дама этого так и не поняла.

И не то чтобы у нас не было предпочтений. Нам полюбилась классика – начиная с прошлой осени, когда мы сказали, что хотим обсуждать что-то известное, читанное многими в старшей школе. «Убить пересмешника», «О мышах и людях», «Великий Гэтсби».

Те книги были словно родные. Они помогли нам пережить зиму, а она выдалась суровой – слишком много снега и слишком мало прогулок.

«Итан Фром»[2] была последней книгой в той череде, и я прочитала ее как-то по-новому. После несчастья, случившегося с Итаном, когда он катался на санках, красавица Мэтти превращается в сущую каргу. В общем, книга о том, что жизнь – отстой, и даже тот, кто заслуживает любви, остается ни с чем.

До тюрьмы я была читателем более снисходительным.

– Автору следовало назвать книгу «Итан Фром, Бог тебя на дух не переносит», – заметила тогда Дона-Лин.

Книжная дама, естественно, спросила, что мы думаем о Боге, и все оставшееся время ушло на обсуждение этого вопроса.

Каждую пятницу, два часа подряд, книги, книги, книги. Когда мы заканчиваем обсуждать книгу, нам отдают ее насовсем, и это не какая-нибудь ерунда – можно козырять стопкой побед у себя под кроватью.

Сегодня, на исходе безотрадной зимы, мы обсуждали сцену, когда знаменитая докторша в лифте своего дома знакомится с красавцем-финансистом – будущим мужем. Мы уже знаем этого парня, чья несносность все двадцать семь предыдущих глав остается незамеченной для автора, но героиня возвращается к их первой встрече, чтобы показать, что жизнь – спираль, но до поры до времени ты этого не сознаешь.

Точно подмечено. Надо отдать ей должное.

Тут Шейна ни с того ни с сего принимается рассказывать, как бойфренд выбросил ее одежду из окна их квартиры на втором этаже из-за того, что она отказалась сделать ему минет перед работой. Даже для Книжного клуба это чересчур, хотя чтение занудных книг о счастливчиках, считающих, что жизнь у них была не сахар, всегда развязывает нам языки.

– И мой так делал, – вступает Дезире. Волосы у нее, хоть и заплетены в косы и уложены многоярусной башенкой, выглядят унылой и тусклой лепешкой. Как и глаза, унылые и тусклые. – С третьего этажа, и одежду, и сумочку, и фигурки слоников – вдребезги по всей улице.

Следующая – Джасинта:

– С четвертого этажа. Вещи, сумку, мамины украшения.

– И у меня, – говорит Рене. – С пятого этажа. Еще и мою кошку. – Рене низенькая, смуглая и милая, и мне не по себе от мысли, что в окно выбросили кошку.

И так постоянно. Игра в «Кому хуже всех», в которой почти всё правда.

Потом Эйми. Малютка Эйми, на вид лет двенадцать и дрожит, как полевая мышка.

– Муж выбросил моего ребенка. Моего ребенка в окно. Одежда меня вообще не волновала.

Книжная дама молча слушает. Наверное, поэтому все и говорят. Она может задать «наводящий вопрос», как тот, про Бога, и пошли тары-бары, пока она не «закруглит обсуждение» и не спросит еще о чем-нибудь.

Обычно, когда тут появляется новенькая, мы не особо вдаемся почему, даже если причина ее появления здесь мусолилась в новостях, – нам либо нет дела, либо успеваем забыть. Но если причина «выкинули ребенка из окна» (младенец не выжил, и Эйми все время плачет), такое точно не забудешь. Так что иногда мы знаем. В любом случае о причинах мы не говорим. А говорим о том, что было «до»: о семьях, бойфрендах и подругах, мужьях, родителях, детях, если они есть. О работе и увлечениях. О людях и предметах на Воле, по которым скучаем (список без конца и без края). Что мы ели. Где мы жили. Старые телешоу. Кого мы любили и ненавидели. Ни слова о своей причине, даже если все знают. Про меня знают.

Что касается Эйми, ее причина – на самом деле муж. Ребенка вышвырнул в окно он. А суд присяжных из якобы таких же, как она, в это не поверил. Представьте себе зал суда: муж – импозантный инженер-строитель, жена (Эйми) – жалкая молодая мать в такой сильной депрессии, что адвокаты даже не могут добиться, чтобы она причесалась перед заседанием. И ее отправляют в заведение, где она на заседании Книжного клуба плачет по своему малышу, а муж живет себе на Воле и руководит проектом строительства моста. Возможно, однажды он выбросит еще одного младенца, уже в другое окно, и тогда дело Эйми отправят на повторное рассмотрение, а у нее наконец перестанут выпадать волосы. Вот на что мы все надеемся, ведь малютка Эйми такая нежная, ну вылитый воробушек. Если бы она была чудовищем в шрамах от прыщей, бритой, с огромными болтающимися сиськами – не будем называть имен, – тогда бы мы, как и все остальные, присяжным поверили. Людям это свойственно.

Книжная дама вдруг замолчала, задумалась. Дезире, сидящая напротив меня, поймала мой взгляд: «Ого».

Мы зовем ее Буки. Буки, Книжная дама. В первый день она представилась как Харриет. Разумеется, без фамилии – здесь куча правил, – но не прошло и месяца, как мы узнали и фамилию (Ларсон), и на какой улице она живет (Белмонт), и марку машины (темно-синяя «тойота-королла»). А полтора года спустя мы знаем, что у нее дочери, Энни и Эллен, обе замужем, живут в Лондоне. И племянница, дочь покойной сестры, которая скоро едет в Калифорнию, в аспирантуру, и это немного расстраивает Книжную даму. Дом у нее в стиле королевы Анны, с широкими подоконниками, которые обожает Тэбси, черно-белый кот с избыточным весом, которого часто тошнит.

Все это знать нам про человека с Воли не положено. Наш учитель математики, крупный мясистый парень из местного колледжа, даже не назвал своего настоящего имени, неудачно пошутив про кликухи. Однако Книжная дама, несмотря на ее методические материалы и распечатанные планы уроков, относится к нам как к группе собравшихся поболтать девчонок.

Книжная дама продолжала задумчиво молчать. На спинке ее стула – плотная холщовая сумка-шоппер с надписью «Ешь, спи, читай». За спиной – скучная задняя стена Комнаты для свиданий. Слева, с Воли, струится солнечный свет, и морщинки на тыльной стороне ее ладоней вспыхивают на солнце, будто звезды.

Постепенно все тоже затихают – довольно быстро, – и будь я Книжной дамой, мне бы не пришло в голову ходить сюда раз в неделю, чтобы тусоваться с неблагодарными, которым не по душе мой книжный выбор. Из пятнадцати книг, которые она к тому времени принесла нам, ни одну не встретили с единодушным одобрением.

В неподвижно-отрешенном взгляде Книжной дамы столько нежности и загадочности, что я радуюсь, что прочла все пятнадцать книг. В здешней библиотеке, господи, сплошь любовные романы и шпионские истории про двойных агентов. Не могу сказать, что прямо полюбила «Великого Гэтсби», но порой одно искрометное предложение вдруг возьмет и разбередит тебе душу.

Так мы мчались навстречу смерти в сумраке остывающего дня[3].

Такое предложение может перенести тебя из дерьмовой дыры, где ты оказался, в какое-нибудь другое место. Или, напротив, помочь осознать, что ты в дерьмовой дыре.

Книжная дама разглядывает свои руки. Возможно, решает, как дипломатично и по-доброму сказать, что ей все надоело. Но нет. Она снимает очки и говорит:

– Ни разу за все мои шестьдесят четыре года ни один мужчина не выбросил в окно мои вещи.

Можно было почти услышать, как вся комната расслабляется, будто выпущенный из рук воздушный шарик.

– Повезло вам, Буки, – замечает Джасинта; из-за близко посаженных глаз она выглядит вечно злой и хмурой, но на самом деле она не такая.

– Да, Джасинта. Мне повезло, – соглашается Книжная дама.

– Везет не всем, – замечает Киттен.

– Киттен, я вышла за мужчину, который меня любил.

– О-ля-ля, да это же Лу, – догадывается Рене. У нее интонации настоящей франко-канадки из Мэна. «О-ля-ля».

– Да, Рене. Мой милый Лу.

– Но ведь он умер, – говорит Мариэль – дочь фабричного рабочего, мускулистая и нежная одновременно.

– Ну да, Мариэль. Но мы прожили хорошую жизнь.

– Когда ваша племянница умотает в Калифорнию, – вступает Шейна, – у вас останется один лишь Тэбси.

– Однако, Шейна, из Тэбси получится отличный муж, – отвечает Книжная дама, и все мы смеемся, потому что и сами успели привязаться к Тэбси. Да и Книжная дама не собирается нас бросать.

И вот мы уже снова обсуждаем, говорим об удаче, о книгах, о жизни и почему безупречные близнецы у автора «Рубцов» не заслуживают детсада стоимостью сорок тысяч за ребенка.

– Надо же, – Книжная дама неодобрительно смотрит на настенные часы, как будто они здесь, чтобы испортить нам удовольствие, – пора заканчивать.

Этот момент для меня всегда наступает неожиданно. Открывается дверь, и к нам врывается реальность. Вопль из четвертого Прохода. Эхо лязгающих железных дверей, когда надзиратель выходит из одной и входит в другую. Металлический стук из столовой.

– Погодите-ка, прежде чем я уйду, у меня для вас сюрприз, – говорит Книжная дама, и это всегда означает новую книгу. Она ставит тяжелую сумку на стол и достает стопку. – Написано в сороковых годах, но звучит вполне современно, вот увидите. Книгу называют романом, но на самом деле в ней две новеллы.

Слышен одобрительный шепот: «новелла» звучит даже круче и, по крайней мере, не должна быть длинной.

– Книга о брате с сестрой в переломный момент жизни каждого из них. Это перепутье у каждого свое, но они связаны между собой. Сестра переживает то ли кризис веры, то ли нервный срыв. Разве не было бы здорово обсудить, что именно? – Она раздает каждому по экземпляру книги «Фрэнни и Зуи» Дж. Д. Сэлинджера.

Всплеск энергии, оживление, ведь некоторые из нас этого автора уже знают. Как я уже говорила, мы любим то, что знаем. То, что «до». Книжной даме это известно.

Я беру свой экземпляр. Мне нравится ощущать в руках вес книги. А эта еще и красивая. Небольшая и тоненькая, простая белая обложка с приземистыми черными буквами.

– Спасибо, Буки, – говорим мы.

– И помните, – советует Книжная дама, – если герои не совсем такие, как нам бы хотелось…

– …они наши собратья, – говорит Дороти.

Мы встаем, чтобы уйти, у каждой в руках теперь две книги – снизу та, что не понравилась, сверху новое начало.

– Я читала «Поющие в терновнике» в восьмом классе, – сообщаю я Книжной даме.

– И я, – добавляет Бритти.

– «Поющие в терновнике» – книга для наивных, – отвечает Книжная дама, а Робертс, самый противный из здешних надзирателей, угрожающе маячит за дверью – не дай бог мы задержимся в Книжном клубе на две лишние секунды. – А эта – для людей с кое-каким жизненным опытом за плечами.

Нам нравится такое объяснение. Мы женщины, кое-что пережившие. И кое-что знающие.

Приятное чувство не покидает меня до самого коридора, и тогда – вот и я. Или лучше сказать, вот и мы. Говоря «мы», я имею в виду не только остальных женщин, но и души, явившиеся сюда вместе с нами, невидимые, но присутствующие, будто парящие привидения. Кто-то из них жив, обитает на Воле, сильно изменившийся – возможно, навсегда – в результате наших действий. Бывают дни, когда все спокойно, ни на кого не накладывают взысканий, никого никуда не волокут, никого не тащат в Аквариум, и даже начинает казаться, что ты не в отделении деменции где-то на Марсе, а в приюте для брошенных питомцев, тихих песиков, и в такие вот дни я почти вижу их, наши причины, они вьются, точно дымок. Как своеобразные ангелы-хранители. Хранят нашу память о них. Плывут среди нас, тихие и покорные, и никогда не исчезнут.

Когда темнеет, в тишине своей койки можно ощутить их вкус, похожий на пепел от пожара.

Мы об этом не говорим. Но знаем. Знаем это друг о друге.

Наши причины встают перед нами по утрам и шепчутся с нами по ночам. Моя – невинная и ничего не подозревающая вечно шестидесятиоднолетняя женщина по имени Лоррейн Дейгл. Она теперь часть меня, костяной осколок, спаянный с моей костью.

По вечерам, когда двери заперты и молитвы прочитаны, я бормочу: «Спокойной ночи, Бритти», и Бритти шепчет: «Спокойной ночи, Вайолет». Потом, в благословенном личном пространстве, внутри своей головы, я шепчу: «Спокойной ночи, Лоррейн». Мысленно шепчу это каждый вечер. Мне двадцать два, и я не знаю, сколько еще Бог дарует мне дней, но зато знаю, что буду мысленно шептать «Спокойной ночи, Лоррейн» в конце каждого из них, всех до единого.

Глава 2

Фрэнк

После мучительного судебного разбирательства, во время которого было не укрыться не только от сочувственных взглядов присяжных, но и от беспощадных описаний последних мгновений жизни Лоррейн, Фрэнк Дейгл больше года провел в добровольной изоляции, откликаясь лишь на ежедневные звонки дочери – Кристи считала, что отец убит горем. «Папа, сходи прогуляться, – советовала она. – Ты совершенно расклеился. Ставь одну ногу впереди другой, в буквальном смысле. Мама бы этого хотела».

В конце концов, просто чтобы отделаться от ее звонков, он начал каждое утро ходить по три с лишним километра до полуострова, где находился модный центр Портленда и куда в прошлой жизни он выбирался редко. В «Дизайнерском кофе» покупал макиато (Лоррейн сказала бы «понты») и шел с ним в книжный «Уодсворт», где, купив утреннюю газету, устраивался на излюбленном кожаном диване и наблюдал, как раскручивается день: Джейк стучит по клавиатуре, внося книжные заказы; Робин кормит новенькую в череде кошек, которым надо подыскать «родителя»; Марни, управляющая магазина, выволакивает на тротуар дребезжащую тележку с книгами.

Эта новая традиция ему неожиданно понравилась. В детстве Фрэнк любил читать, а запах здесь, черт возьми, был точно как в библиотеке, куда он ходил ребенком, и стеллажи тут были такие же шаткие, и заваленные книгами столы на массивных ножках тоже похожие.

Спустя примерно месяц у тележки с книгами отвалилось колесико.

– Ненавижу такие штуки, – проворчала Марни.

Хитроумное сооружение состояло из трех рядов слегка перекошенных двусторонних полок, забитых распродажными книгами.

Фрэнк оторвался от газеты.

– Крепления хлипкие, – заметил он. – Ничего удивительного.

– Ага, ненавижу.

У Марни изумительная темно-коричневая кожа, добрый взгляд дочери и непослушные черные волосы с золотистыми проблесками.

– И дверь неплохо бы починить, – сказал Фрэнк.

Она с подозрением оглянулась на дверь:

– А с ней что не так?

– Закрывается медленно. Коты могут выскочить на улицу.

На самом деле двумя котами раньше это уже проделал один сиамец с хвостом-обрубком, не кот, а самоубийца. Именно Фрэнк тогда, вскочив с дивана, заманил зверюгу обратно.

– Я считала, что двери вроде как закрываются в удобном им темпе, – возразила Марни. – Типа, у каждой своя скорость.

Фрэнк отрицательно покачал головой. У этих молодых, наверное, даже захудалого молотка не найдется.

– А еще, – осмелел он, – можно было бы ковролин закрепить у задней двери.

– Я как раз собиралась пришпандорить скотчем.

– Нет. Нужно закрепить как положено. И стены бы покрасить.

Они договорились на двадцать пять часов в неделю с минимальной зарплатой, и, только пожав Марни руку, Фрэнк осознал, что устроиться в книжный магазин разнорабочим с самого начала и было его целью.

Такого рода открытия он часто делал с опозданием. Подростком убедил сам себя заняться футболом, потому что того хотел отец, которого он любил. Его определили в линию защиты, но лишь исходя из физических данных, и при каждом столкновении он впадал в замешательство, каждый удар будоражил – Фрэнк Дейгл не был рожден для того, чтобы причинять боль. Лоррейн влюбилась в линейного защитника Фрэнка, который в душе был капелланом команды. Он дал ей любовь, терпение, стабильность и единственного ребенка. Дары эти пришлись не ко двору.

Новая работа спасала от мыслей такого рода, и к Фрэнку вернулось чувство, что он при деле, хотя раньше он и не понимал, что потерял его. Он снова начал читать и постепенно заполнил торцы стеллажей книгами любимых авторов: Ли Чайлд, Патрисия Корнуэлл, Пол Дойрона, которые, по его мнению, были отличными рассказчиками. Кроме того, он взял на себя заботу о нашедших в магазине прибежище котах и кошках, они привлекали публику и свободно разгуливали по всему помещению, несмотря на клетку с починенной дверцей. Книжный магазин помогал Фрэнку угомонить порой захлестывающие чувства, заставлял прошлое отступить и наполнял его юношеским энтузиазмом.

Дочь все-таки была права, он совершенно расклеился, вот только причины были другие.

Сегодня, стоя на коленях возле секции журналов и периодики, он красил истертую обувью планку. За спиной у него вежливо кашлянули – деликатное «кхм» издала Робин, веснушчатая любительница Фолкнера, которая руководила отделом букинистики.

– Фрэнк, – начала она, – у нас ЧП.

Его сердце заколотилось.

– Что такое?

– Борис не забирают. – Она со значением кивнула на подоконник, где коротала дни, свернувшись под лучами солнца в виде шапки-ушанки, теперешняя кошка выцветшего черепахового окраса. – Она у нас уже две недели, и ни одной поклевки.

– А что с ней не так? – поинтересовался Фрэнк. – Кроме имени, конечно.

Робин с сочувственной озабоченностью сморщила нос:

– Она воняет.

Фрэнк положил кисточку на открытую банку с краской, обтер руки и поднялся.

– Я могу ее помыть, вот только здесь закончу.

– Ой, Фрэнк, правда? – Рядом уже стояла, скрестив руки на груди, Марни, будто чистота Борис, как и истертая стеллажная планка, была проблемой, решить которую мог только Фрэнк.

– Кошки воду терпеть не могут, – напомнила Робин.

– Раковина в подвале достаточно большая, – глядя на ничего не подозревающую Борис, заметил Фрэнк. – Есть где развернуться.

Робин, как ребенок, захлопала в ладоши:

– Спасибо, Фрэнк!

– Раз уж вы здесь, – обратился Фрэнк к Марни, – вот это придется заменить.

Он указал на одну из многочисленных фишек магазина – аккуратный квадрат стекла, щербатого и помутневшего от времени, по непонятной причине установленного над входом в комнату детской литературы так высоко, что даже толком не вымыть.

– Я тут подумал, хорошо бы вставить цветное стекло, только цвет красивый подобрать. Размер вставки примерно шестьдесят на шестьдесят. С работой справлюсь.

– Синий, – предложила Робин. – Обожаю этот цвет.

Марни согласилась, как соглашалась со всеми идеями Фрэнка, а Робин, когда они обе вернулись к работе, крикнула ему:

– У нас тут теперь красота!

Молодежь, разумеется, не понимала, что квалификация у него для них заоблачная. Всю жизнь он трудился в «Машинах Пирса», сорок четыре года слесарем-инструментальщиком, и ушел на заслуженный отдых с хорошей пенсией, отекающими ногами и больной спиной. Он мастерил приспособления и запчасти для всевозможных судов, танков и даже реактивных двигателей. Современный мир развивался, питаясь плодами его труда, а его руки хранили следы той работы. Один раз он сходил туда, на бывшую работу, – сразу после несчастного случая, его погнал инстинкт возвращения домой, – теперь там царила чистота, все управлялось компьютером, живописный производственный хаос был прикрыт листами оргстекла, полы так и сверкали. Будто попал в волшебную страну Оз и сам стал вроде лошади другого цвета[4].

Но этому молодняку с километрами поэзии наизусть и техническими познаниями на уровне африканского муравьеда он был нужен. Понижение в должности до разнорабочего он ощущал, как прохладный ветерок на коже. На исходе первого рабочего дня несговорчивая книжная тележка, побывавшая в его руках, заскользила плавно, и это был триумф.

Папа, тебе нужен психотерапевт.

Папа, тебе нужно больше заниматься физически.

Папа, тебе нужно завести собаку.

А ему просто нужна была работа. И Фрэнк Дейгл, который всю жизнь трудился в цеху среди грохота станков, теперь проводил двадцать пять часов в неделю в тихом, как учебное заведение, книжном магазине. Конечно, «понты», вот только они его радовали.

Он опять опустился на колени, из открытой банки с краской пахло новым стартом. Он взял в руки кисточку, и его переполнило чувство благодарности.

Над дверью звякнул колокольчик. Фрэнк поднял голову. Но напрасно.

Пора уже признаться самому себе: он искал ее.

Молодежь обожала звенящий колокольчик и считала, что Фрэнк установил его против котов-беглецов, однако, по правде говоря, мало кто из хвостатых входил в эту группу риска. Борис спала так крепко, что ее можно было принять за плюшевую игрушку.

Нет, колокольчик был не для Борис. Он был для него. И для нее.

Глава 3

Харриет

На пенсии Харриет собиралась посадить много цветов, но пока ей удалось вырастить лишь несколько суккулентов, которые не возражали, что ими пренебрегают. Да и откуда у нее время? Почти вся ее жизнь, когда с преподаванием было покончено, крутилась вокруг Книжного клуба: она читала и перечитывала, изучала жизнь авторов, готовила вопросы, чтобы книги обсуждали живо и интересно. Она решила во что бы то ни стало вывести этих женщин на литературную волю, под солнце свежих идей – в конце концов, чем это отличается от садоводства. Сеять и пожинать. Плоды и ошибки. Привкус ожидания.

ЗАТРАВКА ДЛЯ ДИСКУССИИ: ЕСЛИ БЫ ВЫ БЫЛИ БОГОМ, ТО ИЗМЕНИЛИ БЫ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА ДЛЯ ГЕРОЕВ?

ЗАТРАВКА ДЛЯ ДИСКУССИИ: МЕНЯЮТСЯ ЛИ КНИГИ В ЗАВИСИМОСТИ ОТ ТОГО, КОГДА И ГДЕ МЫ ИХ ЧИТАЕМ?

ЗАТРАВКА ДЛЯ ДИСКУССИИ: ДЛЯ ЧЕГО МЫ РАССКАЗЫВАЕМ ИСТОРИИ?

Харриет с удовольствием много часов проводила за составлением вопросов и разминочных заданий, на которые женщины откликались по-разному – то недоумевали, то возмущались.

Одним предложением (10 слов) опишите свои впечатления от прочитанного.

ДЖЕННИ БОЛЬШАЯ: ВООБЩЕ НЕ ПОНИМАЮ, ПОЧЕМУ МАТЬ ФРЭННИ ВСЕ ЭТО ТЕРПИТ.

ДЖАСИНТА: ТАКАЯ ВОТ ФИГНЯ СПУСТИСЬ НА ЗЕМЛЮ ЧЕРТОВ ПОДКАБЛУЧНИК ИТИН!!!!!!

ЭЙМИ: –

ДОНА-ЛИН: ОБОЖАЛА ЭТУ КНИГУ В СТАРШЕЙ ШКОЛЕ, КОГДА БЫЛА СЧАСТЛИВА.

МАРИЭЛЬ: МНЕ БЫЛО ЖАЛЬКО МЫШКУ ЛЕННИ И ЭТО ВСЕ ИЗГАДИЛО

РЕНЕ: ЕСЛИ БЫ Я БЫЛА БОГОМ, МЫШКА БЫ НЕ УМЕРЛА.

КИТТЕН: ЖАЛЬ, ЧТО АТТИКУС НЕ МОЙ ОТЕЦ И ЧТО Я НЕ СКАУТ.

ДЕЗИРЕ: ПОЧЕМУ СУМАСШЕДШИЕ ВСЕГДА БАБЫ???

ДОРОТИ: МОРАЛЬ – БОЖЕ, КАК БЕЗУМЕН РОД ЛЮДСКОЙ![5]

ШЕЙНА: ИЗВИНЯЮСЬ.

ВАЙОЛЕТ: ИТАН НАПОМИНАЕТ НАМ ЧТО ЖИЗНЬ КОВАРНА, КАК ЗИМНЯЯ ПОГОДА.

БРИТТИ: ОТСТОЙ ОТСТОЙ ОТСТОЙ ОТСТОЙ ОТСТОЙ ОТСТОЙ ОТСТОЙ ОТСТОЙ ОТСТОЙ ОТСТОЙ ОТСТОЙ ОТСТОЙ

Несмотря на книжный выбор Харриет, женщины все равно каждую неделю ходили в Клуб, ни разу не пропустив утро пятницы, потому что, во-первых, других дел у них не было, и во-вторых, как надеялась Харриет, когда они собирались вместе в одной комнате и обсуждали пусть даже самую ненавистную книгу, тюрьма для них переставала существовать.

В основном это были девчонки из захолустных городков. Как и сама Харриет. Кто-то родом с севера, из сельскохозяйственных районов, кто-то – из мертвых и умирающих фабричных городов вдоль бурлящих рек Мэна, кто-то рос в зачумленных наркотой округах штата, где бьющиеся о скалы гигантские волны создавали благочестивые картинки, что изображались на почтовых открытках, которыми торговали сувенирные лавки от Мадавоски до Йорка. Ее подопечным эти живописные виды были знакомы не понаслышке, как и менее приятные сцены: безработный бойфренд-браконьер потрошит оленя, полуночная сделка с передачей наркотиков совершается в комнате, пахнущей дерьмом орущего младенца, дуло «глока–19» направлено на тебя через кухонный стол, заставленный новой посудой из «Уолмарта».

И хуже. Намного хуже. Харриет о них ничего не знала, помимо того, что они выбалтывали во время книжных обсуждений. Она просто принимала женщин такими, какими они к ней приходили. Каждую встречу они начинали с заклинания:

Я читаю. Я мыслю. Я обсуждаю прочитанное.

И они обсуждали! Женщины Книжного клуба не терпели ни «слабаков» вроде Итана Фрома, ни «козлих» вроде жены Керли (как вообще можно так назвать женщину!), и все же их переполняли мнения, психологический анализ, суждения и, местами, одобрение в адрес вымышленных товарищей.

О них она как раз и думала, как обычно с некоторой долей теплоты и легкого недоумения, когда открыла дверь магазина «Уодсворт» и тут же ощутила успокаивающий душок старого ковролина. Она заметила за стойкой нового продавца – подростка с андрогинной внешностью, в огромных очках с черной оправой, занимавших почти все улыбчивое, с мелкими чертами, лицо. Темные блестящие волосы падали извилистыми волнами на одно ухо, в то же время у другого уха были выстрижены коротким жестким ежиком.

Харриет подошла к стойке:

– Тайлер сегодня работает?

– Тайлер уехал, поступил в театральное училище! – радостно ответил юнец. – В Париже!

Ну надо же. После злополучных «Фрэнни и Зуи» (когда Харриет сделала попытку поправить положение дел после «Рубцов») она надеялась, что ей поможет Тайлер. Он советовал держаться подальше от Сэлинджера, но она настаивала, что двенадцать заключенных женщин из Мэна будут в восторге от ньюйоркцев из сороковых, которые разговаривают книжными, туманными, красиво завернутыми фразами. Одна Вайолет, похоже, оценила в обеих новеллах призыв к возвышенному – возможно, из-за того, что была воспитана яростными баптистами.

– Вы с ним разминулись, – поправив громоздкие очки, добавил продавец. – Он как раз заходил попрощаться перед отъездом.

Харриет почувствовала какое-то беспричинное сожаление, что не успела проститься. У них были приятные, но четко очерченные отношения «продавец – клиент». Но она была убеждена, что такие мелкие связи управляют миром.

– А вы? – поинтересовалась Харриет.

– Бейкер. Замещаю, неполный рабочий день. А вообще я художник.

Харриет помолчала.

– А Бейкер – это имя или фамилия?

– И то и другое.

– Так вас зовут Бейкер Бейкер?

– Нет. – Голос у продавца был кроткий, так обычно обращаются к умильным беспомощным зверушкам. – Это одно имя.

Придется спросить у племянницы, которая наверняка осведомлена о таких вещах, и узнать, в моде ли теперь люди с одним именем и что эта мода означает. Сбрасывает Бейкер цепи патриархата или подражает поп-звезде? Харриет и вправду было интересно.

– Я ищу книгу, – сказала Харриет.

– Ой, а то.

– Для книжного клуба. Я всегда имела дело с Тайлером.

– Я гораздо начитаннее Тайлера. И какую книгу вы обсуждали последней?

– «Фрэнни и Зуи».

– Был ли успех?

– Разнообразные реакции.

Слабо сказано. Они все еще продирались сквозь последние страницы: Бритти и Джасинта до неприличия коверкали имена Фрэнни и Зуи, Дона-Лин решила, что у Фрэнни нервный срыв только потому, что она могла себе его позволить. Их нешаблонные оценки радовали и удивляли Харриет, никогда раньше она не думала, что экзистенциальный кризис может быть роскошью, а теперь смотрит на это иначе.

– Наверное, мне нужна книга, где не так много Йеля и большого тенниса, – решилась она. – Например, семейная сага. Где-нибудь на ферме.

Мгновение – и Бейкер уже по другую сторону стойки, рядом с Харриет. Уши у бедняги были все в дырках – Харриет предположила, что специально, – в которых дребезжали многочисленные кольца и булавки.

– Вот эта книга довольно популярна. – С полки «Новинки, заслуживающие внимания» был извлечен увесистый том.

«Рубцы: Воспоминания».

– Это мы уже читали, – сказала Харриет. – «Рассказчица так врет, что я даже харчка пожалею на нее», – вот вам прямая цитата из обсуждения нашего клуба.

– Ага, на «Нетфликсе» есть. Жестокий папаша заставляет ребенка есть грязь. Довольно гнетущее кино.

– Книга тоже гнетущая, – согласилась Харриет, – но будоражит намного сильнее. – Она выдержала театральную паузу. – Потому что книга.

– Ой, а то. – Присутствия духа в продавце ничуть не убавилось, и на смену «Рубцам» возник роман об энтомологах в Манитобе, в котором, по уверению Бейкера, использовалась парадигма метапрозы в традиционном построении.

– Пойду посмотрю на стеллажах, – сказала Харриет.

– Зовите, если что.

Харриет обожала узкие и длинные стеллажи, они всегда таили возможности. Она продвигалась медленно, и в ушах уже звучали голоса женщин, которые любили читать главы вслух, будто пьесы, голосованием выбирая, кому достанется какая роль. Голосование было важно для этих женщин, которые никогда ничего не решали, и Харриет предвкушала, как угостит их косточкой независимости, пусть и без мяса, хотя на волонтерском инструктаже ее и предупреждали, чтобы не позволяла заключенным «злоупотреблять ее доверием».

Она протянула руку за книгой в ярко-красной обложке, сумка соскользнула с плеча, и книга упала на пол.

– О, привет! – раздался голос, громкий и словно из ниоткуда.

Харриет, испуганно пискнув, повернулась и обнаружила маячащего рядом мужчину. Она его уже здесь видела – высокий, привлекательный и немолодой, орехово-карие глаза и серебристые короткие волосы. В руках он держал банку с краской, которую поставил на пол, чтобы поднять книгу.

– Позволите? – сказал он, и книга почти утонула в его ладони – у мужчины были большие, красивые руки, мозолистые, покрасневшие от работы, в паутинке свежих царапин. Он заметил, что она смотрит на них. – Коты терпеть не могут воду, – пояснил он.

Харриет подавила смешок. С очень серьезным видом он протянул ей книгу. Книга показалась ей не особо подходящей, но она все равно взяла. После мгновенной заминки, которой было достаточно, чтобы его лицо залилось румянцем, он спросил:

– Вышли за покупками? – Голос вдруг прозвучал неожиданно басовито.

– Простите? – удивилась Харриет.

– За покупками, говорю?

Харриет указала на полки. Что еще она могла здесь делать?

– Вот и хорошо, – сказал мужчина. Его дергающийся кадык напомнил ей цаплю, глотающую лягушку. – Приятных вам покупок, само собой, как говорится.

И ретировался вместе со своей банкой.

Она перевела взгляд на книгу, которую уронила, – «Антология Спун-Ривер» Эдгара Ли Мастерса, сборник кратких жизнеописаний, поведанных покойниками на вымышленном кладбище в Иллинойсе. Она читала ее, когда училась в колледже, и благодарила судьбу, что окончила его уже за сорок, потому что эти маленькие сказки… эпитафии вообще-то предлагали читателю проникнуться раскаянием. Она уже почти слышала, как ее подопечные, эксперты в раскаянии, внимают этим доносящимся из могилы голосам. Тембр девочки-хористки Вайолет; будто накрахмаленные согласные Рене; горловой скрежет Дженни Большой… Дона-Лин всех, конечно, огорошит: они плакали, слушая ее интерпретацию монолога Зуи о Толстухе. Шейна, которая читать почти не умела, всегда выбирала роль публики, а книгу держала, словно бабочку, боясь повредить.

С книгой в руках и с принятым решением Харриет дошла до конца прохода и, повернув за угол, снова столкнулась с этим басовито-благостным типом, который на этот раз нес короткую доску.

– Ой, – сказала Харриет. – Извините.

– Это я виноват. – Он вежливо отступил в сторону, давая ей пройти.

Она показала ему книгу:

– Счастливый случай.

Она уже добралась до стойки, когда услышала в ответ:

– Очень хорошо, даже прекрасно.

– Ой, а вот и вы! – Голос продавца прозвучал с уже привычным воодушевлением. – Удача привалила?

– Будем надеяться, – ответила Харриет. – И надо заказать дополнительные экземпляры.

Глаза продавца изучали обложку.

– Про болтливых мертвецов.

– Классика, – ответила Харриет. – Обитатели кладбища отчитываются о своей жизни.

Лицо у продавца сделалось сосредоточенным.

– Полезная пища для размышлений, – добавила Харриет.

Получилось более по-учительски, чем хотелось, и случалось такое часто. Всю жизнь люди неправильно оценивали ее возраст, никак не помогало и то, что назвали ее в честь бабушки. А теперь, когда прошло столько времени, она и вправду старуха, на которую уже давно похожа, и двигается по миру как Харриет Ларсон, пенсионерка. Ей шестьдесят четыре, и она ни на день не выглядит моложе своего возраста, но старается с этим не спорить.

– Ой, а то. Просто подумалось… ну, знаете, мертвецы разговаривают. Может, придется прихватить на заседание вашего клуба побольше вина. – Смех у Бейкера был милый – если бы умели смеяться хомяки, то звучало бы это именно так.

– Поверьте, – сказала Харриет, – я бы с удовольствием прихватила в клуб вина.

Локти продавца уперлись в прилавок, ворот рубашки раскрылся, и Харриет невольно покачала головой – это надо же было изуродовать нежную кожу татуировкой в виде гигантской паутины. Это что-то означает? Придется проконсультироваться у Софи. Причуды молодежи меняются со скоростью света. Не всей, конечно, молодежи – официантки в ее любимом кафе, молодая мамаша, работавшая в 7-Eleven, и юные механики из «Автомастерской Арло» напоминали Харриет, какой в их годы была она сама, и в их компании она никогда не ощущала себя старухой. То же самое, она теперь поняла, относилось и к Книжному клубу. Ей самой было странно, насколько в тюрьме она чувствовала себя как дома. «Как дома» – это, конечно, неверно. Полезной? Нужной? Здесь, снаружи – «на Воле», как выражались женщины, – она довольно часто ощущала себя потерянной и несвоевременной.

– Тот мужчина, он кто? – понизив голос, спросила Харриет.

Глаза у продавца округлились.

– Какой мужчина?

– Ну тот, с краской.

– Ой, да это Фрэнк. Фрэнк Дейгл. Он тут у нас типа разнорабочий. – Глаза у Бейкера сверкнули, и какие дивные это были глаза – с длинными ресницами, с пронзительными зрачками. – Мы считаем его милым, даже очень.

– Понятно. – Когда уже люди найдут себе занятие получше, чем делать из стариков умильные игрушки? – Итак, я бы хотела заказать дополнительные экземпляры книги.

Избавленный от мешающих громоздких очков взгляд снова уткнулся в аннотацию.

– Ни одна душа с того кладбища не училась в Йельском университете, – заметила Харриет.

Заклацала мышка.

– Мы книги получим только через неделю. Но если через «Амазон», то получите уже через пару дней. – Голос теперь звучал заговорщицки.

– «Амазон» от дьявола! – сообщила Харриет не только продавцу, но и всем, кто мог ее услышать, и толкнула свою кредитку по стойке. – Нацисты и те работали более тонко.

– Ой, а то.

Домой Харриет возвращалась на автобусе, в уме уже составляя вопросы.

Для чего нужна эпитафия?

Кому бы вы доверили написать вашу эпитафию?

Можно ли подытожить жизнь человека?

Дома она усадила зевающего Тэбси себе на колени – он требовал внимания больше, чем ее собственные дети, эти самоуправляемые девочки, говорившие о Книжном клубе как о «хобби». Кошачье урчание, похожее на рокот газонокосилки, звучало как мантра. Спустя полтора года Харриет научилась сомневаться в своем выборе книг для клуба, но эта, которая буквально чуть ли не упала ей в руки, казалась удачной. Она расслабилась, пролистывая жалобы, протесты и ликования душ усопших из Спун-Ривер, штат Иллинойс.

Я был оружейником из Одессы…

Я была вдовой Макфарлейн…

Я была дочерью Лэмберта Хатчинса…

Щелкая ручкой и отрешившись от настоящего, Харриет читала, выбирала, подчеркивала.

Я считал себя исправным механизмом,

Которым Жизнь так и не воспользовалась.

В ушах у нее уже звучали голоса женщин, читающих стенания и восхваления призраков, которых принудили говорить, – уверенность актрисы у Доны-Лин, чистота прозрачной воды у Вайолет, смачный запал у Дезире, у каждой свои средства. Трудно поверить, что в первый день волонтерства в Книжном клубе те же самые двенадцать женщин – удивительное дело – показались Харриет почти одинаковыми. Конечно, в этом и был смысл униформы – лишить заключенных индивидуальности, сделать неразличимыми. Так надзирателям удобнее гонять их, будто коров одной породы. Но любой, кто, как Харриет в детстве, был знаком с двумя коровами, понимал, что даже коровы с одинаковой меткой давали понять, кто тут есть кто.

Я жаждал испить любви!

Я изголодался по жизни!

Она уже слышала, как женщины внимают голосам, до смерти желающим быть услышанными.

Глава 4

Вайолет

Каждый день одно и то же, одно и то же. Скука, как вши, и у тебя чесотка по всему телу. Идет день за днем, но иногда хоть какое-то разнообразие: работа в Производственной или в Прачечной. Но даже с работой понедельник в точности похож на четверг. А февраль на июнь.

До поры до времени. А потом наступает случайный день, и твоя соседка по комнате между Дневным хавчиком и Общим собранием вдруг испаряется, и никто не объясняет почему. Может, ее уволокли за то, что плюнула в надзирателя, и пока она не вернется, ты одна – вот это сюрприз, целых тринадцать квадратов целиком твои. Надолго ли, ты не знаешь, только молишь Бога, если старая соседка не вернется, чтобы новая была из тех, кто на худой конец – на самый худой конец – хотя бы каждый день чистит зубы. Моет подмышки. И не выкрутит тебе большой палец за то, что ты из образованных и дружишь со словарем.

Бывает, соседка исчезает навсегда. Может, перевели в тюрьму другого штата, поближе к семье, которая не желает ее видеть. Перевели досиживать в окружной тюрьме или перед освобождением. Или просто отпустили раньше, место освободить, чтобы не было чрезмерной скученности.

Когда у тебя приближается конец срока, ты надеешься, что теперь это будешь ты. Ты станешь исчезнувшей соседкой, и надзиратель вызовет тебя из рабочего помещения, с прогулки, из столовой, из Книжного клуба, с урока математики, из библиотеки или из Производственной. И выкрикнут твое имя, и вот ты уже выходишь из ворот в том, что с тебя здесь содрали в первый день. Одежда эта будет словно и не твоя вовсе. Ты будешь на Воле, и на тебе будут чужие вещи.

Вот где я и нахожусь прямо сейчас – на Воле или почти, без пяти минут там, и я в ужасном замешательстве. Сначала подумала, что не расслышала его, этого Мерфи, надзирателя с нездоровыми прыщами на лице и в душе, но оказалось, что все верно. «Пауэлл, – гаркнул он, – на выход».

Мне не удается попрощаться с соседкой по комнате, Бритти, – да и вообще ни с кем. Дона-Лин и Дженни Большая как раз по чистой случайности в рабочем помещении вяжут крючком огромное одеяло для внука Дженни Большой. Они говорят мне «пока». И Рене, которая выходит из Производственной в тот момент, когда Мерфи отпирает первую дверь. Она роняет целую башню простыней и очень крепко меня обнимает (что против правил), а я даже не знаю, что чувствовать. Слишком все быстро, чтобы радоваться (может, Мерфи решил надо мной поиздеваться), и слишком поздно, чтобы вернуться, попрощаться и забрать книги, которые собрала в Книжном клубе и хранила под койкой, но я в любом случае ничего не соображаю, пока дверь не отпирают и я не выхожу, а за спиной Рене орет во все горло: «Вайолет отпустили!»

Проходит некоторое время, пока я дохожу до центрального входа. По узким и грязным тюремным проходам Мерфи приводит меня в комнату, похожую на ту, куда меня доставили, когда я только сюда попала. Какие-то бумаги, смена одежды – мой мозг дымится, – и вот я уже снова иду с Мерфи то по коридору, то по улице, наш путь змеится через участки улицы и здания, одна запертая дверь сменяет другую, одни ворота – другие, у Мерфи дребезжат ключи, поясной ремень для оружия и жестянка-душа. А потом вдруг, прямо в двух шагах от меня, – последние ворота и моя сестра Вики, она стоит на парковке, привалившись к машине.

Мерфи делает вид, будто не может найти ключ. Теперь уж точно издевается. Звякает и брякает, конкретно тянет время. Сволочь. Я просто жду. Ощущение такое, словно с души отслаивается краска. Здесь я завела друзей. Да, это правда. Но скучать по этому месту не буду. Хотелось бы узнать, чем закончится «Антология Спун-Ривер», ну да ладно.

Наконец великое отпирание дверей, тот же адский грохот, как тогда, в первый день, только на этот раз он для меня как «аллилуйя».

– Желаю удачи, – говорит Мерфи. – До скорого. – Это шутка такая, обхохочешься.

Он думает, я не расстанусь с этой ужасно смешной шуткой до конца своих дней, что случится намного позже, чем конец его дней, если учесть, что он хрипучий пузырь злобы и дни его сочтены.

Вики ждет, залитая лимонно-желтым апрельским солнцем, на ней нарядные слаксы, модный блейзер и изящные золотые сережки, у нее темно-рыжие волосы и стрижка из дорогого салона – крутяк, как говорили у нас дома. Ворота за моей спиной, громыхнув в последний раз, посылают меня ко всем чертям. Мерфи неуклюже топает по участку обратно, ключи бьются о его уродливую задницу (всю первую неделю я думала, что это собаки бренчат цепями в коридорах), и я в первый раз за неполных два года вдыхаю полной грудью.

Вскидываю вверх руки:

– Охренеть!

– Попридержи язык, – говорит Вики.

– Извини.

Раньше Вики была сумасбродной, она-то как раз вполне могла оказаться за решеткой, но сейчас от нее веет сдержанностью агента по продаже недвижимости. Я подбегаю, крепко обнимаю ее, надеясь на чувство вроде возвращения домой, но напрасно. Она стоит как вкопанная, с осуждающим выражением на лице. Все равно что обнимать телеграфный столб.

– Поздравляю, – говорит она, как будто я что-то выиграла. Свободу, наверное. Хорошее поведение, на шесть месяцев раньше. Да, это я выиграла.

Вероятнее всего, однако, мое поведение ничего не изменило, дело просто в шаткой системе. Сначала зима в разгаре, и ты в Книжном клубе слушаешь, как Дороти читает текст миссис Меррит из «Антологии Спун-Ривер», перевоплощаясь в эту страстную, умершую в тюрьме женщину, и все, как истинные собратья, ожесточенно шмыгают носами и не пытаются это скрыть, ведь испытывать жалость в безжалостном месте – это вам не кот начхал. А потом раз – и уже весна, повсюду оживление, полоса земли за окном утоптана оленями, но просыпается и даже пахнет. И внезапно каким-то образом, каким-то чудом я смотрю на эту просыпающуюся землю, а вокруг лишь свободный воздух.

– Садись в машину, – говорит Вики, и я слушаюсь ее.

– Машина что надо, Вик. Пахнет как новая.

– Она и есть новая.

Как поддерживать разговор на Воле? Я забыла как. Даже с сестрой. Особенно с сестрой.

– Как ты ее отхватила? – интересуюсь я.

– Замуж вышла.

– За кого?

– За Билли Уингейта. Сейчас вот дом ремонтируем.

– У вас дом?

– Джондан-плейс. Купили в прошлом году.

– Вау, – говорю я. – Похоже, тебе все удалось.

– Похоже, да.

У Билли Уингейта автосалон на Шоссе 2, сразу за Эбботт-Фоллз, потому что его отец, который владел автосалоном до него, в сорок шесть умер от инфаркта. В старшей школе Билли учился с Вики в одном классе, но я вообще не думала, что он ей нравился. Деньги рулят.

– Могла бы сообщить, – говорю я, имея в виду свадьбу. – Я бы за тебя порадовалась.

– Вот сейчас и сообщаю.

– Потому что я спросила.

Вики включает зажигание, мы выезжаем с парковки. Здесь так красиво, полоса земли – это целое поле, горы и долины, которые простираются без конца и края под уклоном вверх, пока не упираются в громадное строение – дело рук человеческих, уродливей трудно придумать. Изнутри видно только верхнюю часть подъема, поросшую травой лужайку и дикорастущие деревца и кустарники. Мы наблюдали индеек. Оленей. А однажды – на День благодарения – лося, и отстойный день вдруг стал таким, что мы о нем говорили еще многие недели.

Я высовываюсь в окно сверкающего «бьюика» Вики – ведь я никогда отсюда не видела тюрьму. Начнем с того, что привезли меня под покровом ночи, да и упиваться видами настроения не было. Тюрьма маячила на верхней точке подъема: грубые кирпичные блоки, неприглядные пристройки и, разумеется, рабица да колючая проволока. Отсюда мне видна только одна часть – Мужская. Женская далеко за ней, отделена от характерного смрада Мужской и представляет собой «передовую» модель, которую нам полагалось ценить каждую минуту каждого скучного до чесотки дня.

Ну я-то на самом деле ценила. Один раз меня уволокли – это значит «пошла вон», но не в Аквариум, а в тюремный Блок, специальный отсек, который раньше был частью Мужской тюрьмы и существовал на тот случай, когда тебе нужно преподать урок «как жить в обществе». Дело было в самом начале, когда у меня был такой депрессняк, что я не могла голову оторвать от подушки, а на перекличку поднимали в шесть утра. Мы называли это «тяжкий преступный сон». Три раза проспишь – и отправляешься в Аквариум на денек-другой, это камера прямо возле рабочего помещения, одиночная, но не совсем. Проспишь четыре раза – и тебя волокут туда уже на неделю, а урок о «жизни в обществе» преподается с помощью двухсот муравьев, которыми кишит уборная. Неудивительно, что мужчины целый день орут, ведь их жуткое здание катастрофически разваливается. Так как их участок недалеко от нашего участка, нам все слышно, но ничего не видно. Один раз тебя уволокут туда, и альтернатива кажется тебе просто отличной.

Я ценила, да. Эту передовую модель. Она была не так плоха. Мы много смеялись. Этот наш смех был все же странный, вечно на волосок от истерики. У нас была компашка – Бритти, Мариэль, Шейна, Дезире, Киттен и я, все члены Книжного клуба. И мы придумали игру под названием «Когда выйду, я первым делом…». И вот мы в рабочем помещении, вяжем – нас вполне можно принять за женщин из прерии, только без пестрого рисунка на тканях. Первый круг всегда о сексе и только о нем.

Бритти: «Когда выйду, я первым делом, пока милый везет меня в наимоднейший отель, сделаю ему минет».

Шейна: «Когда выйду, я первым делом оттрахаю своего мужика так, что он будет молить Иисуса о спасении». (Шейна умеет быть развратной.)

У Дженни Большой пожизненное, но она все равно в игре: «Когда выйду, я первым делом выкопаю его и в два счета снова убью». Она не шутит – видно, как дергается мускул возле рта, это всерьез. Как я уже упоминала, мы никогда не говорим о своих причинах, но Дженни Большая натворила такое, что попала-таки в новости. Облила керосином своего мужа с козлиным лицом, пока тот храпел в отключке, лежа в луже мочи на диване, за который она только что заплатила и привезла домой после четырех месяцев ожидания. Сожалела она, помимо испорченного дивана и сорока лет, лишь о том, что при пожаре погибла ее собака, Элмо, помесь терьера весом килограммов в пять.

Элмо в Книжном клубе упоминается часто. Даже очень. Все напоминает Дженни Большой об Элмо, потому что больше никто и никогда ее не любил.

Дона-Лин, которой сидеть осталось четыре года из пятнадцати, говорит следующей: «Когда выйду, я первым делом встану за чертовой колючей проволокой и пропою весь мюзикл „Отверженные“, потом „Богему“ и буду петь, пока они не откроют ворота и не выпустят вас, чертовок». Это вызывает аплодисменты – мы знаем: она способна на такое.

Рене: «Когда выйду, я первым делом попрошу прощения у mémère»[6]. Это максимум, что мы себе разрешаем, что касается причин. Упомянуть людей, у которых должны просить прощения.

Потом Киттен: «Когда выйду, я первым делом поцелую свою девочку четырнадцать раз». Киттен крупная, мягкая и пухлая, но в этой игре у нее сдавленный голос.

И Дороти – старая, круглая и розовощекая – не то чтобы тоже играет с нами, но говорит, чтобы слышали: «Когда выйду, я первым делом куплю внуку семь подарков на день рождения».

Числа – это сколько прошло лет, и сразу становится тихо, нам грустно и вовсе не до развлечений. Маленькой дочери Киттен, Принсес, четырнадцать, и живет она в приемной семье где-то в Орегоне.

Так вот. Мы сидим и вяжем, как женщины из прерии, в большом рабочем помещении с высокими потолками и расходящимися коридорами. Я живу во втором Проходе, где женщины по большей части приятные. Не Сумасшедший дом хотя бы. А четвертый Проход как раз и есть Сумасшедший дом.

И вдруг, непонятно как, я больше не живу во втором Проходе, не сижу в рабочем помещении, не хожу ни в Книжный клуб, ни в Производственную, а, как свободная женщина, еду на пассажирском сиденье еще пахнущей автосалоном машины сестры. Я все дышу и дышу – господи, какое облегчение. Но в этом облегчении появляется странная, болезненная нотка тоски, когда я смотрю на неровное поле и здание тюрьмы над ним, понимая, что больше никогда не буду сидеть в рабочем помещении и слушать, как Бритти по новой начинает игру «Когда выйду, я первым делом…».

– Пастор Рик просит тебе передать, что молился за твое спасение, – сообщает Вики, глядя в зеркало заднего вида и проверяя, в порядке ли макияж, и тогда я понимаю, как плохо, видимо, выгляжу – ведь я двадцать два месяца как махнула на себя рукой. Наверное, поэтому она и смотрит в зеркало. – Пастор Рик все еще считает тебя частью паствы, Вайолет, невзирая на очевидные вещи. Он просит напомнить тебе, что, независимо от того, кто тебя покинул, Иисус тебя не оставит.

– Ты опять ходишь в церковь?

– Мне пришлось. Я была нужна маме. И рада, что вернулась туда.

– Не могла бы ты передать сообщение пастору Рику? От меня?

Рот Вики чуть кривится, что бывает, когда она насторожена, то есть почти всегда.

– Какое сообщение?

– Пусть пастор Рик засунет Иисуса прямо себе в задницу, ладно? Не наполовину. Целиком. Пусть этот похотливый старикашка засунет его в свою ханжескую задницу.

Вики, не удостоив меня ответом, лишь крепче сжимает руль. Кольца смотрятся великолепно – сияющее обручальное и россыпь бриллиантов размером с кулак младенца.

– Вики, останови машину.

Она тормозит, прижимается к обочине.

– Спасибо.

– Не за что.

Это она выполняет предсмертное обещание, ничего больше. Мама писала мне каждый день, пока не умерла, а Вики не написала ни разу.

– Смотри не уезжай, – прошу я.

– Давай быстрее.

Я выхожу из машины и обвожу взглядом поле в поисках лугового жаворонка, хотя даже не знаю, какие они, эти луговые жаворонки. Соцработник сказал, что птица появлялась здесь прошлой весной. Я разглядываю поле, а оно, как я уже говорила, огромное, и тюрьма резко портит весь вид. Я сбрасываю обувь, стягиваю носки – придорожный песок мягкий на ощупь. И трава – о боже. Я уже и забыла, как это приятно. Она еще не зеленая, а по-зимнему желтая, переходящая в лаймовый цвет, но видно, что ее уже не остановить. Видно, что она хочет жить. Если луговой жаворонок появится, думаю, я его узнаю. Или он меня.

– Что ты там делаешь? – кричит из машины сестра. – Вайолет, у меня времени в обрез, Билли ждет, у нас на три часа назначено в магазине плитки.

– К черту, Вики. К черту твою плитку.

– Попридержи язык!

– В нашей дерьмовой библиотеке закончились книги по этикету, – кричу я в ответ. – Случайно не знаешь, как выглядит луговой жаворонок?

Она зыркает на меня из машины: Мама умерла от горя, и все из-за тебя, к черту твоего лугового не знаю кого.

– Ты мне ни разу не написала, – бормочу я, садясь в машину.

Вики устремляет взгляд на дорогу.

– И Трой тоже не писал, – продолжаю я. – А я-то думала, будет писать.

Трой был мне бойфрендом-тире-женихом-тире-будущим-тире-всем – в общем, длинная история, – он никогда не выбрасывал мои вещи из окон второго этажа, но… Что-то такое все же было. Он допускал грубости. Признаюсь, я его побаивалась.

Вики вцепляется в руль, показушные бриллианты вспыхивают на свету.

– Он сошелся с Беккой Фрай. Долго ли умеючи.

– Я так и думала.

Моя единственная близкая подруга. Приезжала ко мне всего один раз – наверное, чтобы всю оставшуюся жизнь кичиться, что ездила к кому-то в каталажку. В тюрягу. В казенный дом.

– И вот как ты умеешь их выбирать. – Вики бросает на меня взгляд, и в нем что-то похожее на жалость. Она кажется старше, но в чем именно, я не пойму. Она всегда была похожа на школьницу, но теперь выглядит как замужняя женщина из телевизора, которая пьет вино после полудня.

– Мама писала, – напоминаю я. – Почти каждый день.

Вики кивает:

– Матери ничего не могут поделать.

Некоторое время мы едем молча, пока не оказываемся в Портленде, здесь сильное движение и шум, и хотя в тюрьме тоже было сильное движение и шум, мне все равно непривычно. В Эбботт-Фоллз один-единственный светофор, но Вики справляется хорошо, и когда мы въезжаем прямо в центр, мне становится ясно, что она уже натренировалась здесь водить. Сердце у меня чуть подпрыгивает, но спросить, куда она меня везет, я не решаюсь. Я думала, что к концу дня окажусь в скучной и до боли знакомой дыре под названием Эбботт-Фоллз, где смогу сидеть на своем старом месте у воды, наблюдать, как река плещет через валуны, прислушиваться к шуму бумажной фабрики и думать, думать, думать. А потом подняться, и посмотреть правде в глаза, и смириться, потому что все в этом городке видели, как мама медленно умирала во время судебного процесса и моего заключения, и мне бы очень и очень хотелось уже покончить с этим чувством стыда.

– Это все, что я могу сделать, – говорит Вики, сворачивая на одну из улиц.

Здесь много деревьев и машин, припаркованных по обеим сторонам, бампер к бамперу. Она тормозит перед входом в трехэтажный квартирный дом, паркуется вторым рядом, включает аварийку.

– Вот. – Она дает мне ключ, телефон хозяина квартиры и почему-то мамино помолвочное кольцо. – Она хотела, чтобы кольцо было у тебя. Мне оно, ясное дело, было не нужно. А то бы она его мне отдала. Я же старшая.

Кольцо золотое с камешком, мне не по размеру. Мама была крупной женщиной и очень смешливой, а я – нет.

– Мама растила нас не для того, чтобы мы преступали закон, – говорит Вики.

– Знаю.

– Она воспитала нас правильно.

Что тут скажешь? Мама воспитала нас правильно, а получила за свои труды дитя, по неосторожности погубившее человека и заставившее ее умереть от горя.

– Третий этаж, – говорит Вики. – Три «Б». Аренда оплачена за год вперед.

Она протягивает мне запечатанный конверт, толстый и тяжелый. С заднего сиденья достает небольшую дорожную сумку из очень красивой набивной ткани и со множеством молний, чем-то до отказа заполненную. И тоже отдает мне.

– И сейчас ты меня здесь просто оставишь?

– Так для тебя лучше. Поверь.

– Но это же большой город.

– Соцработник сказал, что в Портленде будет лучше. Больше возможностей.

В ее глазах мелькает искра жалости, но Вики есть Вики. Раньше, до старшей школы, мы были близки. В первый день она даже одолжила мне свой самый красивый джемпер, но потом мы постепенно отдалились. Думаю, в конце концов сошлись бы снова, если бы не это.

– Вики. Я же ничего здесь не знаю.

– Дома тебя никто не ждет, Вайолет. Ни тетя Пэмми, ни тетя Линда, ни дядя Эдди, ни двоюродные братья и сестры. Никто. Извини. Но дело обстоит именно так.

Вики присутствовала на суде, ни минуты не пропустила – не ради меня, а ради мамы, которая от горя едва ходить могла. Вики поддерживала ее, когда она неверной походкой пробиралась к месту за моей спиной. Я слышала каждый ее вздох, и будто острые лезвия кромсали меня изнутри, снова и снова. Возможно, уже тогда у нее был рак и все случилось не только из-за меня.

– Я не хотела.

Я имею в виду ту женщину, в другой машине, Лоррейн Дейгл, но прозвучало так, будто говорю о маме.

– Но она мертва, хотела ты или нет, – говорит Вики. – И тот бедняга сидел там день за днем.

Она про мужа. Хороший, очень хороший человек. Фрэнк Дейгл. На второй день судебного разбирательства я почувствовала, что затылок мне что-то жжет, а когда обернулась, увидела его, сидевшего через проход, в первом ряду, сразу за обвинением, и его полные слез воспаленные глаза. В нем не было ненависти ко мне. Я видела это. У Фрэнка Дейгла было доброе лицо, в котором не было ненависти ко мне.

Я ставлю на землю сумку из набивной ткани, давая Вики возможность обнять меня на прощанье, только она этого не делает. А просто садится в машину, опускает окно с пассажирской стороны. Я наклоняюсь.

– Я считала приговор справедливым, – говорит она, подразумевая, что остальные члены семьи так не думали. Интересно, они думали, что я заслужила больше или меньше? – Наверное, тебе следует знать, что я беременна. Я возвращаюсь к своей нормальной жизни, Вайолет. Извини.

Мимо нас протискивается машина, водитель сигналит долгим неприятным гудком. Вики включает передачу, и мне бросается в глаза ее затейливый маникюр – ярко-розовый лак с аппликацией в виде пасхальных яичек. Я вдруг понимаю, что идет пасхальная неделя. Когда мы были маленькие, мы на террасе красили яйца вместе с мамой, которая пела, и это пение переполняло меня всю, как может переполнять музыка. Ее голос защищал нас, был убежищем, и мне его до сих пор не хватает.

– Как все было? – спрашиваю я. – Когда мама умерла?

– Ужасно. – Вики прикрывает глаза. – Тебе, считай, повезло, что не была там.

– Я так не думаю.

– Она весила тридцать шесть килограммов.

Наша пышная мама – и тридцать шесть килограммов. У меня леденеет внутри.

– Я жалею, что не была там, – с трудом выговариваю я. – Вот что я имею в виду.

– Если бы ты была, – Вики убирает с лица прядь волос, уложенных в дорогом салоне, – она бы просто не заболела.

Я молчу. Я в это верю.

– Жаль, что все так вышло, Вайолет, – говорит Вики. Кажется, она плачет. – Пожалуйста, не звони нам. Ты справишься.

И тогда моя единственная сестра – старшая, названная в честь королевы – уезжает на своей большой и сверкающей машине. Я стою на выложенном плиткой тротуаре Грант-стрит в Портленде, штат Мэн, где я не знаю ни одного из шестидесяти пяти тысяч его жителей, и смотрю, как сестра уезжает от меня к мужу, к своей новой кафельной плитке, к своим будущим детям, которые никогда не узнают тетю Вайолет – женщину, которая любила бы их, несмотря на все то, что они о ней услышат.

Глава 5

Харриет

В тот вечер дома у Харриет было особенно тихо. В свете единственной лампы она в гостиной придумывала вопросы на завтра, и ручка послушно скользила по страницам блокнота. Было поздно, почти час ночи. Она отложила ручку, неподвижный воздух зиял пустотой, и прислушалась. Как только Софи уедет навсегда, эта пыльная тишина опять будет заполнять ее вечера.

Как по заказу, через заднюю дверь в дом ворвалась Софи, и словно вихрь закружился по комнатам: защелкали выключатели, зазвенели ключи, стукнула чашка, зашумел чайник – племянница заваривала чай.

– Я принесла тебе десерт крем-брюле! – крикнула Софи из кухни. – Только подожди радоваться, он со вкусом авокадо и базилика!

Дважды в неделю Софи подрабатывала в «Дунае», претенциозном винном баре в Олд-Порте, и часто приносила тетке претенциозные лакомства.

– У меня тут вопросы для Книжного клуба, надо бы опробовать, – отозвалась Харриет.

Она любила тренироваться на Софи, которая бывала резка и напориста. Идеальная репетиция.

– Тебе добавить взбитые сливки?

– Я уже и так толстая, спасибо большое.

– Меня это никогда не останавливало.

Чайник засвистел, и спустя пару минут появилась Софи, на которой были полупрозрачный фиолетовый топ, черные джинсы и ярко-оранжевые ковбойские сапоги, добытые из шкафа, содержимое которого напоминало развернутую гаражную распродажу.

– Тебе жуть как не понравится, – сказала она, ставя на стол десерты, которые завалила взбитыми сливками.

Взяв свою порцию, Софи плюхнулась в продавленное кресло Лу, и к ней на колени тут же запрыгнул кот, ветреный, как девица легкого поведения.

– Бедняжка умрет от тоски по тебе, – заметила Харриет.

Софи переехала к тетке на время, и с того момента не было никого счастливее Тэбси.

– Это же кот, тетя Харриет, – с набитым ртом сказала Софи. – Ты на него проецируешь.

– Меньше чем в полутора километрах отсюда находится вполне приличный университет.

– Знаю. Я там работаю.

– Ты могла бы, продолжая работать, получить степень магистра, вот о чем я говорю.

– Терпеть не могу эту работу. Даю слово, Петров работал в КГБ. – Софи имела в виду своего начальника, доктора Михаила Петрова, русского ученого в области поведения животных, он изучал когнитивную деятельность животных, а именно африканских серых попугаев. Однако Софи животных не любила, разве что Тэбси.

– Насколько проще было бы остаться, дорогая. Тебе не кажется? Насколько меньше надо было бы… адаптироваться.

Уже несколько недель Харриет чувствовала, как время угрожающе съеживается, ей казалось, что ее жизнь промчалась, как шквал лет, за которые она как-то успела создать семью, пережить мужа, поступить в сорок с лишним в университет и пятнадцать лет преподавать. Ей было шестьдесят четыре – непостижимо.

– Я переезжаю в Беркли, тетя Харриет, – сказала Софи. – Не на Марс.

Учеба начиналась в июле. Был первый день мая, и Харриет подсчитывала, сколько оставалось дней.

– Десерт отвратительный, – сказала Харриет.

– То-то же. – Софи откинулась на кресле до конца, как когда-то делал Лу. – Сегодня я уведомила об увольнении, как и полагается, за две недели, и Петров на грани.

– А он когда-нибудь бывает не на грани?

– Не-а.

– Ну, это хорошая и благородная работа, – сказала Харриет, употребив одно из выражений Корин, земля ей пухом. – Мама бы тобой гордилась.

Софи рассмеялась смехом своей матери, весело и громко.

– Я так благородно чищу клетки. Мама была бы на седьмом небе.

– Давай без шуток. Нет настроения.

Софи встала, сбросив кота на пол, включила побольше света.

– Магистр сферы социальных проблем, тетя Харриет. Я буду магистром. И стану надменной.

Харриет рассмеялась, забыв про настроение.

– Кота жалко, вот и все.

– Бедный котик, – пробормотала Софи, – бедный маленький котик.

Харриет раскинула руки, чтобы принять свою дорогую племянницу в объятия. Она вдохнула запах пота, которым отдавали ее волосы, – от Софи всегда так пахло после смены в ресторане.

Софи поцеловала тетю – шумно, с нарочитым причмоком, – цапнула так и не тронутый теткой десерт и вернулась в глубокое кресло, в котором, по ее словам, помнила дядю Лу, хотя ей не было и трех лет, когда тот умер. Энни и Эллен везде водили с собой маленькую кузину, свою живую куклу.

– На День благодарения приеду, – с полным ртом сказала Софи. – И на Рождество. Заставлю тебя купить живую елку, и будешь потом до февраля иголки с ковра собирать. А я буду петь «Колокольчик звенит» так, что у тебя зазвенит в ушах. Я тебе еще надоем.

Ох эта девица – вылитая мать. Те же озорные ямочки на щеках, те же сияющие темные глаза. Упорная, некрасивая, неотразимая. И те же волосы – забавный сумбур тугих непослушных кудряшек. Память была до того осязаемой, что Харриет буквально ощутила укол.

– И что в этом чае? – поинтересовалась Харриет. – Мульча?

– Китайская травка, – ответила Софи. – Хочу, чтобы ты жила вечно. Ах да, представляешь, Луис сказал, что поедет в Беркли со мной.

«Представляешь» было любимым словом Софи – ее жизнь, несмотря на шрамы трагедии, строилась на вечном ожидании будущего.

– Уже рыщет в Сети, ищет работу.

– Я рада, что ты будешь не одна, – искренне сказала Харриет.

Луис, помощник шеф-повара с талией почти там, где у других подмышки, обожавший песенки Адель, любил смеяться, даже над собой. Для Софи он был не так плох, и она, кажется, его любила. Более того, он ей по-настоящему нравился, а это даже лучше для отношений долгих и серьезных. Харриет любила Лу, но вот нравился он ей временами с трудом.

– У него там сотня тетушек, – продолжала Софи. – Готовить нам вообще не придется. – Она отправила остатки десерта в рот и с удовольствием прожевала. – Довольно обо мне. Что у тебя?

– Одну женщину отпустили раньше срока. Без предупреждения. Просто раз – и нет. – Харриет поставила чашку. – Девочка очень толковая. Я буду по ней ужасно скучать.

Софи широко открыла глаза:

– Перенос![7] Только не это! Беги!

– Не смейся.

– А ты не упрощай.

– Жестокая ты девчонка и несносная.

Снова этот смех, как веселый перезвон.

– Жизнь продолжается, тетя Харриет, пора бы тебе привыкнуть.

Но разве не хватит с нее привыкать? Муж – ушел; сестра – ушла; дочери – в сущности, тоже ушли. Моргнешь раз, и вот уже провожаешь в аэропорту Софи.

Харриет взяла блокнот и прочитала:

– Можно ли подытожить жизнь человека?

– Что?

– Мы заканчиваем «Антологию Спун-Ривер». Можно ли…

– Ни в коем случае, – объявила Софи. – Люди слишком сложны, и ни один человек не есть что-то одно. – Она выпрямилась: – Дай посмотреть.

Харриет передала ей книгу.

– Вообще, мы уже должны были перейти к следующей книге, но эту встретили с таким поразительным энтузиазмом, что я решила растянуть.

– Я читала ее в старшей школе, – сказала Софи. Она быстро пролистала книгу, как читатель, привыкший терзать страницы. – К счастью, главы короткие.

– Это не совсем главы. Скорее, стихи. Эпитафии на самом деле. – Харриет заглянула в блокнот: – Кому бы вы доверили написать вашу эпитафию?

– Хм. – Софи завозилась в кресле Лу, закинула ногу на ногу.

– Дурацкий вопрос? – спросила Харриет.

– Нет, но дай подумать, – ответила Софи. – Я бы, наверное, тебе доверила.

– Да описание твоей жизни на могильном камне не поместится.

– Тогда не надо пытаться описать ее всю. Выбери что-то одно. – Софи скользнула взглядом по Харриет. – «Здесь лежит София Джейн Мартин, которая ела крем-брюле со своей теткой».

Харриет рассмеялась:

– Бывают эпитафии и похуже.

– Ой, а вот эту я помню, – разгладив страницу, сказала Софи. – Миссис Меррит. Была моя очередь читать вслух, и я прочла с ирландским акцентом.

– Дороти читала ее пару недель назад. Все прослезились. Мы понятия не имели, что она такая актриса.

– Ну, – сказала Софи, – как бы нельзя не быть актрисой, когда решила восемьдесят штук присвоить.

Тишина.

– Софи?

Девушка чинно сдвинула ноги и театральным жестом одернула оборки на рукавах.

– Софи, ты что, гуглила ее?

– Ага. – Вытащив мобильник, племянница принялась выстукивать по экрану.

– И сейчас гуглишь?

– Не-а.

Харриет выпрямилась.

– Если они сами не говорят, я ничего не знаю об их преступлениях. Только если они сами рассказывают.

– Ну, они-то про тебя знают намного больше чем ничего. А гуглила я, потому что опасалась за тебя.

– Ну уж нет, ты делала из нездорового любопытства, и надеюсь, тебе стыдно.

– Не-а, не стыдно, – продолжая постукивать, пробормотала Софи. – Мы считаем, ты слишком доверчива.

– Мы?

– Энни и Эллен. Мы все сошлись на этом.

– А, понятно. Вы втроем в сговоре.

Ее дочери, влюбившиеся в двух англичан во время путешествия по Европе, жили теперь в Лондоне, по соседству друг с другом.

– Взрослые женщины, семьи завели, – проворчала Харриет. – Казалось бы, им есть чем заняться.

– Опасения – не сговор, тетя Харриет.

– Так что, они тебя шпионить послали? – спросила Харриет. – Отправили маленькую кузину следить за престарелой матерью?

Телефон Софи пискнул, и тут Харриет услышала, как в кухне зажужжал ее собственный мобильник.

– Ради бога, девчонки, вы что там, переписываетесь? – Харриет презирала электронную почту, ненавидела эсэмэски и всегда узнавала все сплетни последней.

– Мы же не говорим, что ты должна все бросить и уйти.

– Ах, какое облегчение. Большое-пребольшое вам спасибо за то, что разрешили.

– Просто не рассказывай лишнего заключенным, – сказала Софи, снова энергично барабаня по экрану.

– Лишнего? И потом, я не называю их заключенными. Пожалуйста, прекрати переписываться. Это выводит меня из себя.

– Например, сколько тебе лет.

– А что такого?

– Они возьмут и украдут твои личные данные.

Софи с раннего детства была асом по части аргументации. Гляди-ка, Корин, подумала Харриет. Помнишь нашу безжалостную маленькую обвинительницу?

– Какой вздор, – сказала она, – к тому же, сколько мне лет, они не знают.

Ее телефон опять что-то прожужжал из кухни, а мобильник Софи пискнул. Она взглянула на экран, потом показала Харриет длинный синий прямоугольник текста.

– Дезире сказала, что ты выглядишь старше шестидесяти четырех лет, а Рене велела Дезире не разевать свой большой и толстый рот.

– А я-то думала, что отправила Эллен забавную зарисовку, которая ей понравится, – сказала Харриет. – Теперь, конечно, сто раз подумаю, прежде чем разинуть свой большой и толстый рот. – Она прошествовала на кухню, где были разбросаны вещи Софи, пустые коробочки из-под десерта и выпавшие из пачки пакетики чая.

Не прошло и минуты, как туда же, цокая, вошла и Софи. Что там у нее на сапогах, неужели шпоры?

– Не сердись, тетя Харриет. – В своем отделанном рюшами топе она напоминала цветок кактуса.

Харриет скрестила руки на груди, стремясь придать себе авторитетный вид, хотя никакого авторитета в себе не ощущала.

– Что ты сделала, мисс, – грубо вторглась в личную жизнь Дороти.

– Это общедоступная информация.

– Тогда в мою личную жизнь.

Софи соизволила изобразить пристыженный вид, хотя и не слишком убедительно. Может, это удел взрослых на пороге старческого слабоумия? Когда дети делают из них детей? По мнению продавца в книжном, этот их новый разнорабочий «милый» – сильный, здоровый мужчина! Эта мысль вызвала в ней новую бурю негодования.

– И когда именно Дороти могла бы заняться всей этой кражей личных данных, София Джейн? Между Вечерним хавчиком и Отбоем?

– Люди выходят из тюрьмы, тетя Харриет. Одну только что освободили раньше срока, ты сама сказала.

Выведенная из себя Харриет повернулась спиной к Софи. Взявшись за край раковины, она смотрела в окно, на свой тихий, обрастающий листвой район. Лунный свет серебрил стволы деревьев.

– О ком еще ты наводила справки?

– Ни о ком, тетушка.

– Вот только давай без «тетушек».

– Но ты первая назвала меня «София Джейн».

– О ком еще, Софи?

– Только о двоих, клянусь. Все, что я знала, их имена.

– Ах, прости. За неудобства.

– Одна из них подожгла мужа.

– Хватит! – разозлилась Харриет.

Она глубоко вздохнула, из головы не выходила Дженни Большая – как она говорит о своей собаке Элмо, как ее глаза наполняются слезами. В напряженной тишине Софи ждала, а Харриет вдруг заметила в соседнем дворе лису, которая скользнула, воровато прижалась к земле и тут же скрылась.

Жужжание и писк телефонов.

– Энни думает, что кто-то из них сюда явится, – сказала Софи. – А Эллен боится, что ты, как всеобщая тетя-мама, ее примешь.

– Вот это уже полная ерунда.

– Ну меня же ты приняла. – Софи подошла сзади, обвила тетку за талию. – Мне было двенадцать, я была сирота, и ты, тетушка, взяла меня к себе. – Она прижалась щекой к спине Харриет.

– Я прекрасно знаю, чего ты добиваешься, София Джейн, но это не сработает.

Хотя, конечно, уже срабатывало. А как иначе. Она любила Софи, единственную дочь Корин, непримиримую и ласковую, любила, когда та прижималась к ней и становилось тепло.

– Само собой разумеется, что у меня в Книжном клубе есть убийцы, – тихо сказала она. – Ведь это тюрьма.

– Наверное, я все-таки перешла границу, – после паузы сказала Софи.

Харриет еще раз вздохнула, как бы стряхивая с себя остатки раздражения, Софи обняла ее еще крепче, напоминая ту двухлетку, ночь за ночью не желавшую спать, когда Корин приходилось буквально отрывать от себя вцепившегося в нее руками и ногами хнычущего ребенка.

– Когда мы собираемся обсуждать книги, Софи, – продолжала Харриет, – мы читатели. – Она неотрывно смотрела на освещенную луной траву. – Не аферисты. Не убийцы. Читатели.

Она почувствовала, как Софи кивнула:

– Читатели, убивающие людей.

Харриет невольно рассмеялась.

– Убийство вообще недооценивают. Когда я преподавала, мне много раз хотелось кого-нибудь убить. Вот и сейчас, если честно.

Софи крепче сжала руки.

– Уверена, ты была хорошим учителем.

– Если это извинение, я его принимаю.

Руки Софи соскользнули, она стояла очень близко и ждала, обдавая Харриет сладко-горьким жаром внимания.

– Вообще-то я не была хорошим учителем, – сказала Харриет. – Я была добросовестной, организованной и учила тому, что положено знать. Я не устраивала экскурсий и не ставила школьных спектаклей. Я не была любимой учительницей. – Она почувствовала огорчение Софи. – А в Книжном клубе я понимаю, что им нужен именно такой учитель. – От этой сказанной вслух чистой правды у нее перехватило дыхание. – Только в этом классе, если можно его так назвать, я чувствую, что время движется как надо, когда мы одни и обсуждаем книгу, существуя точно в соответствии с нашими желаниями. Конечно, у женщин свое понимание того, как движется время, но в те два часа… Ты что, опять переписываешься?

– Пишу кузинам, чтобы отстали. – Софи еще раз потыкала в экран. – Прости меня, тетя Харриет. Ну пожалуйста. – Она улыбнулась. – Ты у меня самая любимая.

– Тогда не обращайся со мной как со старой и дряхлой психопаткой.

– Очень трудно этого не делать, когда ты рассуждаешь как человек из эпохи королевы Виктории.

Теперь они обе рассмеялись, и Харриет прогнала Софи спать.

За окном в темноте светились крокусы, вот и еще одна весна. Как так получилось, что все это время, десятилетие за десятилетием, пролетело так легко, без малейшего сопротивления? Как получилось, что Софи, эта прилипчивая упрямая девочка, теперь взрослая женщина и тоже уезжает? Лиса появилась опять, метнулась быстрым пятном в лунном свете. Когда она скрылась, Харриет неожиданно ощутила прилив благодарности. Она и ее женщины провели зиму, читая книги, которые были непонятны в пятнадцать лет, книги с узнаваемыми сюжетами, книги с хорошо проторенной колеей обсуждения, книги, которые лучше всего воспринимать по прошествии времени. Она была рада, что помогает им вернуться в прошлое, ведь будущее – их, да и ее – расплывчато, неопределенно, и обсуждать его смысла нет.

Глава 6

Вайолет

В конверте лежало четыреста баксов наличными и банковский чек на гораздо более крупную сумму. На дом не хватило бы, а вот на машину – вполне. Много денег – по крайней мере, для меня. Мама была экономной.

Квартира нормальная. Обставленная и все такое. Муж Вики, наверное, одолев три пролета, одной рукой затащил сюда диван. Или это сделал один из его братьев. Эти Уингейты – их тьма и тьма – похожи друг на друга, невысокие крепыши. В автосалоне они все работают в сервисном центре, кроме Билли, который больше подходит для продаж. В старшей школе я тайно была в него влюблена, только вот если Вики чего-то хочет, у нее нет выключателя.

Мебель, судя по запаху, новая. В холодильнике продукты на первое время: яйца, сок, молоко фирмы «Оукхёрст» – Вики знает, что оно мне нравится. Я заглядываю в ящики и шкафы. И опять все, что может понадобиться: банки с консервированным супом, тарелки не из пластика, стаканы не из пластика, ножи, которые режут. Вики хорошо постаралась, обустраивая тут все для меня. Мама, видимо, взяла с нее слово, и Вики была бы не Вики, если бы вдруг слово не сдержала.

В ванной пушистые полотенца, отбеливающая зубная паста и дорогой шампунь – Paul Mitchell. Я беру с полки флакон, открываю, нюхаю. Миндаль напоминает мне о маме.

Так Вики просит прощения за то, что больше не может быть моей сестрой.

Меня могли бы отпустить на похороны – думаю, что могли, ведь это всего на пару часов, но я узнала, только когда мама уже лежала в земле. Видеть меня никто не захотел. Ни Вики, ни тетки, ни остальные. Когда умерла мама, их мир развалился. И я их понимаю.

На туалетном столике в рамке фотография: я и Вики с родителями, когда мы еще были счастливы. По крайней мере, так считает Вики, а я была совсем маленькая и не понимала того. Вики повыше, в руке у нее тает фруктовый лед. У меня он выглядит окаменелостью, сарафан чистый и наглаженный. По верхнему краю рамки заковыристым шрифтом написано одно слово: СЕМЬЯ. Грустная фотография на самом деле, но мама на ней сияет, она влюблена и еще не овдовела. Отца я не помню – по словам тети Пэмми, он ездил на мотоцикле и был красавцем – и лишь время от времени размышляю, как бы все повернулось, если бы он у меня был. Я аккуратно кладу фотографию лицом вниз и сажусь на свою новую кровать, стараясь почувствовать себя свободной. Господи, у меня постель со свежим бельем и удобным матрасом. Спасибо, Вики. Спасибо, мама.

Я ложусь на фарфорово-белое покрывало и плачу. Наверное, целые сутки. Плачу по маме. Плачу по своей прежней жизни, до тюрьмы. А еще – вот ужас – плачу по своей прежней жизни в тюрьме, где мне было с кем поговорить и чем заняться. Я штамповала надписи на футболках. Три утра в неделю в Производственной, восемьдесят центов в час. Карманные деньги для тюремного магазина. А магазином у нас были два торговых автомата, в нижнем отсеке одного из которых навсегда застряло пирожное «Динг-донг».

Мне приходит в голову, что все эти слезы, наверное, не только по маме, но частично по маленькой идиотке во мне, которая думала, что за воротами тюрьмы меня будет ждать Трой. Даже несмотря на то, что он ни разу не позвонил, ни разу не приехал и ни разу не написал. Даже несмотря на то, что он сошелся с Беккой Фрай, моей бывшей подругой. Этот ген или клетка идиотки во мне считали, что он будет стоять в луче света у ворот тюрьмы.

Дня три, а то и все пять я даже к двери не подхожу. После двух лет в компании роковух, неудачниц и мужчин с оружием именно здесь, в городе, я не знаю, где небезопасно. Я пью много воды, ведь это бесплатно, а апельсиновый сок может закончиться. Здесь есть микроволновая печь, в морозильнике пачки готовой замороженной еды и ведро мороженого «Гиффорд» с мятой и шоколадной крошкой, еще есть кое-какие овощи, яблоки и бананы, десять банок куриного супа с лапшой, упаковки спагетти, рис и лапша быстрого приготовления. В этих трех комнатах я могла бы прожить довольно долго, но к еде я почти не притрагиваюсь.

Вики оставила мне одноразовый предоплаченный телефон и положила довольно много денег на его счет. Для начала я смотрю контакты – ни одного. Нет даже Вики. Я рассчитывала на тетю Линду, но нет. Тети Пэмми точно нет. Мама умирала медленно и тяжело, а горе делает с людьми странные вещи.

В квартире нет телевизора. И ни единой книги. Вики книг в руки не брала, и мама, которая читала мне по вечерам, даже когда я уже училась в старшей школе, переживала, что Вики, еще до Билли, отчаянно гуляла, как она говорила, «пугая мертвых». Это трудно представить, глядя на Вики сейчас: прическа из дорогого салона и пасхальный маникюр.

Здесь тихо, только неприятно гудят водопроводные трубы и не смолкает гул улицы. В окно видно, как на работу и с работы спешат люди, как едут детишки на трехколесных велосипедах, а за ними, уткнувшись в телефоны, семенят мамаши, вот проходят несколько групп африканцев в яркой цветастой одежде – женщины с сумочками, мужчины с авоськами, наполненными непонятно чем. Уж не поселила ли меня Вики в Портленде – том самом месте, где должна была начаться моя новая, полная романтики жизнь, – в качестве прощального «иди ты к черту» за то, что разбила мамино сердце?

Среди кучи магнитов на холодильнике, явно Вики позаботилась (ИИСУС ЛЮБИТ ТЕБЯ; ОТПУСТИ СИТУАЦИЮ И ВПУСТИ БОГА; БОГ ВЕДАЕТ; БОГ ЕСТЬ ЛЮБОВЬ), я нахожу грязную наклейку с паролем Wi-Fi. Сразу возникает чувство, что я не одна, и становится немного легче дышать. Гуглю все подряд, наверстываю упущенное время. Я провожу час за часом на «ютюбе» – так проходят целые дни. Я засыпаю под видео о ребенке принца Гарри и Меган Маркл, под ураган «Дориан», разрушающий Багамские острова, под новые (для меня) песни Рианны, Леди Гаги, всех моих прежних любимцев, все это я заедаю разогретой пачкой замороженной еды, выпиваю большой стакан воды – и давай по новой.

Я нарочно долго мою посуду, стараясь наполнить время смыслом. Я обнаруживаю ключевые эпизоды Супербоул LIII[8], которые мне вовремя посмотреть не удалось, потому что Дженни Большая принялась трепать языком, что, мол, Том Брэди – подкаблучник, не мужик и что он мухлюет; что ее собака Элмо и то бегала ловчее; «Рэмс»[9] рулит, «Рэмс» рулит, «Рэмс» рулит – снова и снова, во все горло, хотя ее и просили заткнуться, поэтому еще до перерыва надзиратель сказал: «Так, ладно, дамы, – все, хорош».

Как бы то ни было, пока мы сидели за решеткой, Том Брэди получил свой шестой перстень. Целый месяц мы все были не в духе, и, сказать честно, я с этим так и не свыклась. Трой – футболист, принимающий игрок с длинными руками и ладонями, к которым мяч так и притягивается, неоднократный чемпион штата в классе «С», и игру я полюбила именно благодаря ему.

Где-то на пятый день, а то и на восьмой, проснувшись с каким-то противным ощущением в животе, я понимаю, что перебрала с интернет-серфингом. Впереди целый день, который надо чем-то заполнить, а потом еще дни, и мне кажется, что время имеет цвет, и цвет этот – бежевый. От меня уже пахнет, ведь я все в той же одежде, в какой пришла. Снимая ее, я недоумеваю, почему раньше этого не сделала. Зачем хранила тюремный запах? Но все-таки хранила. А теперь пора, и я принимаю душ, даже немного удивившись, что не рассыпалась на части. Вода очень горячая, а шампунь – вообще премия победительнице на конкурсе красоты. Я убираю свою вонючую одежду и открываю дорожную сумку.

Все не моего размера. В тюрьме размеров всего шесть: огромный, толстый, нормальный, худой, скелет и призрак. Когда меня привезли, у меня был нормальный, а когда вышла – скелет, потому что там даже яблоки на вкус были как бумага. Я беру розовую рубашку на пуговицах (розовый цвет мне подходит меньше других, и Вики это знает) и черные джинсы. Ничего голубого, слава тебе господи. Никогда больше не надену ничего голубого. Есть еще рубашка, тоже розовая. И черная джинсовая куртка Вики, еще со времен старшей школы, – раньше она была вся пропахшая сигаретным дымом «парня месяца», но не сейчас. Ни белья, ни обуви, и приходится надеть что есть: трусы недельной давности, потные носки и обувь, в которой ходила до тюрьмы. Обувь из прошлой жизни. Пара кроссовок New Balance, в которых мне не пришлось побегать.

– Я беглянка, Вайолет, – шутила сестра, когда ускакивала рысью, чтобы встретиться с очередным парнем, с рокотом носиться по проселочным дорогам, выпивать в подворотне, пока мама, не ложась спать, молилась за свою старшенькую, за ее раскаяние и возврат к праведной жизни.

Однако в конце концов беглянкой оказалась я. Втюрилась я жестко, по самые уши.

– Не надо тебе ехать, Вайолет, – шептала мне Вики накануне вечером – мы обе в пижамах, наши кровати рядом, – когда я открыла ей наш с Троем план. – Не надо. Это я беглянка.

Я сбежала прямиком в непоправимое, и впоследствии Вики пришлось быть хорошей дочерью, той, которая сидела рядом с мамой в зале суда, той, которая должна была держать ее за чахнущие руки. Той, которая вышла за скучного парня с деньгами. Может быть, Вики не нравятся ее вещи, в которых она похожа на агента по недвижимости. Может быть, поэтому она положила в мою сумку розовое.

Я надеваю розовые вещи, потому что пришло время выходить и начинать дышать воздухом свободы. Вики Портленд не испугал бы – тут одностороннее движение, есть светофор, а мне вот страшно. Здесь магазины, рестораны, музеи и красивые, модно одетые люди на улицах, и это вам не Эбботт-Фоллз – тихий городишко, расположенный на реке, которому после сокращений на бумажной фабрике, кроме «Данкин Донатс» (там я познакомилась с Троем), церкви и спортивных секций в старшей школе, и похвастать-то нечем.

Итак, едва добравшись до конца квартала, я отступаю. Собственности у меня немного, но она позарез мне нужна, вот прямо немедленно, и я несусь назад, потом вверх по лестнице, отпираю дверь, тяжело дышу и принимаюсь касаться своих вещей. Стул, стол, куртка, вилка, полотенце, шампунь Paul Mitchell – мое, мое, мое. Потом хватаю мамино кольцо и сжимаю его в кулаке, крепко, еще крепче, и мамин бриллиант впивается в ладонь, словно шип утешения и вины.

Два дня спустя я предпринимаю еще одну попытку и крадучись спускаюсь мимо двух других квартир. Кажется, что там никогда никого нет, однако по вечерам с лестницы тянет запахом вареного лука. Не такой уж и ужасный запах. Выйдя на улицу, я какое-то время стою на крыльце, как будто это трамплин для прыжков в воду, а улица – бассейн с шестиметровой глубиной. Над дверными звонками наклейки: Амузу, Стюарт/Дрисколл, Слейтер, Ругаба, Тумбли/Харрис, Абди. Звонок «Три Б» без наклейки – это я.

Растущие вдоль улицы старые деревья пустили почки и уже начали покрываться весенней зеленью, от которой мне всегда почему-то грустно. Из-за широко раскинувшихся ветвей здания на улице выглядят не такими облезлыми. Книжная дама из Книжного клуба научила нас заклинанию, которое мы произносили хором: «Я читаю. Я мыслю. Я обсуждаю прочитанное».

Наконец я схожу на тротуар и иду. Два квартала, потом направо, здесь улица более оживленная, с интенсивным утренним движением и сердитым бибиканьем, но есть булыжная мостовая и торговый центр со скамейками и парапетом. На той стороне площади художественный музей, перед входом неказистая скульптура – приземистая ржавая семерка. Цифра семь. Видимо, знаменитая.

Когда мы с Троем ехали в Портленд, горланя песни так громко, что звенели стекла, впереди у нас была жизнь, где могло найтись место и этому музею. Мы бы пошли туда и были бы без ума, причем оба, от какой-нибудь особенно офигенной картины. Небольшой, с глянцевой поверхностью, но неизвестной. Мы были бы теми единственными, кто оценил ее величие. И картина потом навсегда стала бы «нашей» картиной, а художник – «нашим» художником.

Вот какие мысли меня тогда занимали.

Везде люди, ни одно лицо не кажется знакомым, некоторые подчеркнуто спешат, в портфелях и сумках у них очень важные бумаги. Встречаются и типы, претендующие на артистическую натуру: кольца в носу и навороченные татуировки. У Троя их было шесть, а я иголки терпеть не могла. Не было, а есть. У Троя, где бы он сейчас ни находился, шесть татуировок, но для меня он теперь в прошедшем времени.

Я двигаюсь в потоке людей, боясь, что кто-то из них выхватит у меня банковский чек, который я крепко сжимаю в руке, стараясь при этом запомнить дорогу, чтобы вернуться – а вдруг заблужусь? Оказывается, я живу в той части центра города, которая называется «полуостров». Считай, в историческом центре. Который, видимо, и расположен на полуострове. Здесь пахнет океаном. Я миную «Ренис», эту сеть магазинов по сниженным ценам я знаю по родному городу («Ренис: приключение Мэна»), и сердце у меня слегка подпрыгивает, когда я, резко развернувшись, вваливаюсь в магазин. Женщина за прилавком, вздрогнув от неожиданности, оглядывает меня с ног до головы и сбрасывает со счетов, решив, что я безвредна. Я рада, что внешне безвредна.

Взяв тележку, я с минуту медлю – дышу. Потом выбираю кошелек, две упаковки трусов, в каждой по шесть пар, с кружевной отделкой. Прощайте, провисшие старушечьи панталоны из хлопка. Добавляю упаковку из трех пар носков с кроликами, причем кролики в очках, и две футболки с длинным рукавом моего нового размера «скелет», одна зеленая, другая черная в тонкую фиолетовую полоску. После чего выбираю сумочку, маленькую и недорогую, надеясь, что она не выглядит уцененной. Нахожу на распродажном стеллаже юбку и пару туфель без каблука – вдруг попаду в приличное место. Там же есть блузка со сборками на рукавах, но она один к одному тюремного голубого цвета. Так что нет.

Подойдя с тележкой к кассе, я достаю из кармана наличные и протягиваю их кассиру левой рукой, потому что из правой ни за что не выпущу чек. Ни на одну наносекунду. Мне страшно тратить деньги. Я даже не знаю, сколько стоит аренда моей квартиры. Или возьмут ли меня на работу. В последнюю минуту добавляю бутыль средства для стирки, чтобы вручную постирать все, что купила. Прачечная самообслуживания в Эбботт-Фоллз стоила довольно дорого, и я даже представить себе не могу, во что это обойдется здесь.

В соседнем квартале мне попадается банк, где женщина с рядами тугих косичек и помадой цвета сливы помогает мне открыть два счета, текущий и сберегательный, на сумму банковского чека в моем конверте. Но сначала я должна объяснить свое положение.

– Всем нам приходится с чего-нибудь начинать, мисс Пауэлл, – говорит банковская служащая по имени Лиллиан.

Хотя я призналась, что совершила непреднамеренное убийство, она мне улыбается, и ее доброе лицо чуть ли не полностью меняет мое восприятие настоящего. У нее легкий акцент – видимо, она знает, как начинать с нуля.

– Сестра оставила меня здесь одну, – рассказываю я. – Я видела, как ее машина скрылась за поворотом.

У меня так сильно трясутся руки, что я не в состоянии открыть конверт.

– Давай помогу. – Лиллиан берет у меня конверт и вскрывает канцелярским ножом. – Вот видишь? Трудно будет не всегда.

Я говорю Лиллиан, что все, что у меня осталось от мамы, – кольцо не по размеру и этот чек, и спрашиваю, нельзя ли сделать копию чека, чтобы оригинал оставить себе.

– Ой, нет, – отвечает она, искренне расстроившись за меня. – Могу отдать тебе копию, но не оригинал. – Она разглаживает чек на чистом столе. – Вот как надо сделать, – говорит она, проводя пальцем по маминой подписи. – Теперь давай ты.

Я провожу пальцем по маминому имени, написанному замысловатым почерком, – Элеанор В. Пауэлл, – воображая, что ощущаю тепло ее руки.

– Вот так, – говорит Лиллиан. – Чувствуешь?

Я киваю, бесконечно благодарная этой доброй женщине, которая предупреждает меня, что пока не пройдет пять рабочих дней, я не смогу ни выписать чек, ни воспользоваться дебетовой картой. Они должны все перепроверить, и как их осудишь? Что касается ПИН-кода, она советует выбрать что-нибудь, что легко запомнить, и я беру последние четыре цифры своего личного номера осужденного. Но меня тут же поражает в самое сердце мысль, какой же это глупый ПИН-код.

– Все нормально, милая, – говорит Лиллиан, – его можно потом изменить.

Но я не в состоянии снова проходить через все действия, связанные с банковской картой, поэтому оставляю как есть.

Выходя из банка, я чуток плачу, и это странно, ведь Лиллиан была такой милой, а я выбрала дурацкий ПИН-код, и моя мама умерла от горя, и мой бойфренд-тире-жених-тире-будущее-тире-все не пришел на суд и ни разу не приехал ко мне, и если я умру прямо здесь, то ни один человек на целом свете об этом не узнает.

Мы с Троем тогда ехали в Портленд, город нашей мечты. Его мать была против: «Ах, нет, молодой человек, ты туда не поедешь, а поедешь обратно на север». То есть в колледж. Но он на север не поехал. Из-за меня. Вдобавок за нарушение по части алкоголя его вывели из состава футбольной команды. Это был еще один серьезный повод бить тревогу, но я была не из тех, кто эти сигналы замечал. Единственный повод, который видела я, был весь в бабочках. В синих птицах и ромашках.

Сейчас бы заметила. Увидела бы повод бить тревогу в ту же минуту.

Мы остановились во Фрипорте, чтобы зайти в спортивный магазин «Л. Л. Бин», где Трой хотел купить клетчатую рубашку из плотной фланели и ботинки с грубыми подошвами – что-то вроде предупреждения жителям Портленда: в городе появился настоящий мужик. Но потом мы заблудились и оказались на Шоссе 88 – ну ошиблись, с кем не бывает, – мы были уже почти у цели, несколько километров до «пункта назначения», как мы в шутку называли Портленд. Потому что так было нам «назначено судьбой». Мы были счастливы и ехали в назначенный судьбой город в отремонтированной «тойоте» Троя, чтобы начать совместную жизнь – Трой играл бы металл-рок в какой-нибудь группе, а я работала бы в «Данкин Донатс» (у меня и опыт был), откладывая деньги на колледж. Сразу по приезде мы собирались расписаться в муниципалитете. Мамы нас потом простят. Моя считала, что Трой на меня дурно влияет. Его мама считала, что дурно влияю на него я.

В тот день перед отъездом из Эбботт-Фоллз Трой купил бутылку «хорошего виски», чтобы отпраздновать (позднее я узнала от Рене, что «Джим Бим» – полное дерьмо) и запасся колесами, которым я не очень доверяла. Но от слов «назначено судьбой» будто искры сыпались. Жизнь представлялась нам полной любви и солнечного света, когда рыхлые облака рассеиваются лишь для нас двоих. Вот мы и отпраздновали немного, сначала выпили за это и за то, а потом потеряли счет времени и отпраздновали по полной, и Трой положил одну из таблеток мне на язык, а я облизала его соленый палец, и тогда мы свернули на лесистую дорогу и при свете дня занялись любовью, это было великолепно и красиво – такой бывает любовь в день свадьбы. Он ее так не называл, а называл по-другому. А потом он сказал: «Малышка, мне лучше не садиться за руль, давай-ка ты поведешь, девчонку они не загребут».

Я так и сделала. Повела машину.

Здесь, в Портленде, мне вдруг кажется, что все в избытке. Солнце, люди, свобода, здания. Я все еще мысленно воспроизвожу путь, которым шла, и вижу приятный с виду ресторан со столиками на тротуаре – вдруг у них есть работа. Вдруг можно будет не отвечать на вопрос о статье, и никто ничего не заметит. Вот еще ресторан и кофейня – может, у них есть работа. Потом крытая автостоянка – она автоматическая, работы нет. И тут, как раз когда я готова вернуться тем же путем, и поскорее, напуганная до смерти, в своей розовой блузке, которая мне велика, и черных джинсах, которые мне тоже велики, в потных носках и кроссовках, с сумкой из «Ренис», дыхание перехватывает, и я останавливаюсь прямо здесь, на улице, чтобы увидеть в витрине магазина себя, безнадежную неудачницу.

Но вместо себя я нахожу там дремлющую на солнце кошку черепахового окраса. Она безмятежно свернулась клубком, заснув прямо на книге о знаменитой кардиохирургше, которая в детстве ела грязь. Книга та мне не понравилась, но сейчас она словно старый друг.

Кошачьи усы подрагивают во сне. И лапы тоже, немножко. Кошке снится толстая мышка – как вкусно. На бледно-розовом ошейнике – девочка? – буквы по кругу. Я вижу лишь ИЮТ ДЛЯ ЖИВ. Ошейник гармонирует с розоватыми пятнами на почти полностью серой шерстке. Вывеска в окне призывает: ВЫБЕРИ МЕНЯ. Господи, что это со мной опять? Опять рыдания взахлеб прямо здесь, на тротуаре в Портленде, где у витрины книжного магазина я плачу как младенец, потому что кошка поднимает голову и раскрывает глаза, как будто хочет сказать: «Вайолет Пауэлл, где тебя черти носили?» И я внезапно сознаю, что я Сделаю Первым Делом.

Глава 7

Фрэнк

Он стоял на стремянке, охваченный радостным чувством, и вбивал гвозди в раму, которую соорудил для идеального квадратного стекла, за бесценок добытого в «Мэрденс»[10]. Когда Фрэнк обнаружил его, то пришел в неописуемый восторг: то были распродажные остатки, закаленное стекло синего цвета, квадрат сорок пять на сорок пять. Если повезет, стекло с рамой встанет как влитое.

– Хорошо получается, Фрэнк, – похвалил Бейкер из-за прилавка, представлявшего собой приподнятую деревянную громадину, которую он за внушительные габариты называл Верхотурой. Чтобы расплатиться за книгу, покупателю надо было непременно поднять голову, а значит, оторваться от мобильника. А то и от собственных мыслей. Что всегда кстати.

– Скоро закончу, – отозвался Фрэнк, и Бейкер с энтузиазмом показал ему большой палец.

Звякнул колокольчик.

Фрэнк привычно повернулся глянуть, кто там, – и, о боже, на пороге она. Молодые именовали ее «дамой из книжного клуба», что создавало какой-то унылый образ, но нет, сэр, унылой она точно не была, а наоборот – живой, кругленькой и бесконечно милой. Взгляд ее обежал зал, наткнулся на стремянку, скользнул вверх и остановился на нем.

После неуклюжего приветствия в прошлый раз – а ведь он отрабатывал его неделями – Фрэнк запланировал менее рискованный зачин, и вот он, шанс. Дружески помахать рукой, только и всего. Непринужденный и располагающий к себе жест. Он поднял руку, слишком поздно сообразив, что сжимает в ней молоток, а в губах у него зажато несколько гвоздей – ровно столько, сколько понадобится минут на десять работы.

– Бойню планируете, мистер Дейгл? – поинтересовалась дама из книжного клуба.

Он опустил молоток, лицо пошло красными пятнами.

– Ага, но скромную. – Гвозди звякающим водопадом посыпались на пол, ударяясь о прислоненное к стене синее стекло.

– А. Буду знать. – Она уставилась на гвозди. – Вы продолжайте.

От улыбки у глаз разбежались морщинки, и Фрэнк окончательно размяк. Он смотрел, как она идет к прилавку, и ее пепельные волосы вихрятся при каждом шаге, точно облачко золы.

Какого черта лыбится этот Бейкер? Сгорая со стыда, Фрэнк отвел взгляд, но тут же наткнулся на ухмылку Марни, заменявшей полку с «Зимнем чтением» на полку с «Летним чтением» – набор книжек о любви в комплекте с пособиями по садоводству и ремонту. Да они все тут скалятся – и Джейк из своей компьютерной каморки, и Робин из отдела букинистики, где она наводила порядок на полках.

Он спустился, подобрал гвозди, снова влез на стремянку и закончил с рамой, пока дама из книжного клуба – которая откуда-то знала, как его зовут, – обсуждала с Бейкером книгу, «сработавшую» лучше, чем она ожидала. Что это значит? Книга тебе либо нравится, либо не нравится. Она принялась изучать полки неподалеку от Фрэнка, и он снова ощутил волнение, потом задержалась у стола с новинками беллетристики. Не балерина, конечно, но двигается грациозно, а сережки у нее так и мерцают. А этот вздох – такой легкий и необыкновенно женственный.

Фрэнк слез со стремянки.

– Могу я чем-то помочь? – спросил он, хотя это вовсе и не входило в его обязанности.

– Хорошо, если бы вы могли[11], – ответила она. – Но у меня чрезвычайно привередливый книжный клуб.

– О! Книжный клуб. Замечательно. – Он почти кричал, чтобы заглушить буханье в ушах.

– Вкусы его участников совершенно непредсказуемы.

Молодняк подозрительно притих, и Фрэнк вдруг ощутил себя как на собеседовании при приеме на новую работу.

– И что примерно вы ищете? – спросил он.

Она помолчала, раздумывая, он уловил легкий аромат мыла.

– Что-нибудь литературное, но чтобы не отпугивало.

– Вот оно что. – Такое ему точно не по зубам.

– Что-нибудь с позитивным посылом, – добавила она, – только не тупое.

У нее большие добрые глаза. Большая широкая улыбка. Женщина с размерами, куда ни глянь. Лоррейн была худощавой, беспрерывно переживала из-за своего веса и вечно торговалась с едой, но эта женщина явно поесть любит.

– Вот тут довольно популярные книги. – Фрэнк указал на соседний стол и с готовностью пояснил: – Новинки нон-фикшн.

– О господи, нет. Никаких мемуаров, предыдущих хватит надолго. – Ответ в духе капризного покупателя, но на лице улыбка.

От Верхотуры донесся театральный шепот Бейкера:

– Бестселлеры!

– У нас имеются все свежие бестселлеры, – сказал Фрэнк. Щеки у него так и горели, но он понадеялся, что в глаза это не бросается.

Дама из книжного клуба чуть скривила губы:

– Бестселлеры, это же обычно сплошь детективы.

– Вы не любите детективы?

– Я обожаю детективы. Но у нас книжный клуб. А детективы… – Она махнула рукой в сторону торца стеллажа, заваленного его любимыми книгами. – Как только узнаешь, кто кого убил, дальше обсуждать-то нечего.

– Понимаю, о чем вы, – пробормотал Фрэнк. Сердце у него трепыхалось, как воробушек, было почти больно, но и приятно.

– Мы читали и романы, и документальное, и классику, и современное, но я так и не поняла, что способно им понравиться.

Она положила на стол свою сумочку и бежевую холщовую торбу с голубой надписью «Ешь, спи, читай». Познаний в женской моде у Фрэнка набралось бы едва ли с наперсток, но он не мог не отметить, что вещи у дамы из книжного клуба сочетаются друг с другом, а это вроде как не особо модно, если судить по бесформенным цветастым нарядам, в которых щеголяли другие посетительницы магазина. Не говоря уже об эпидемии розовых прядей в волосах, охватившей даже ровесниц этой дамы из книжного клуба, которая, как он рассудил, примерно его возраста. Возможно, конечно, и помоложе, просто одежда ей лет добавляет. Зато в ней чувствуется молодой задор, а волосы на свету так и поблескивают.

– А как насчет поэзии? – спросил он. Святая Мария Магдалена, что он вообще знает о поэзии?

– Поэзия? – Она нахмурилась.

– Простите.

Робин не сдержала смеха.

– Поэзия, – повторила дама из книжного клуба. – И почему я о ней не подумала?

– Я… не знаю.

– Последняя книга, которую мы читали, была в некотором роде поэзия, и им очень понравилось, – оживилась дама. – Вы знаете «Антологию Спун-Ривер»?

– Кажется, именно эту книгу вы уронили, – ответил Фрэнк. – Ну, когда мы в последний раз виделись. А я ее поднял. Не то чтобы это какой-то подвиг с моей стороны. – Воробушек у него в груди окончательно обезумел. – Я имею в виду, что книга лежала на полу. Вон там. А я… поднял ее и отдал вам.

– Действительно отдали. Вот она, воля случая.

– И вашему клубу книга понравилась?

– Действие происходит на кладбище, которое послужило уместной метафорой.

– Похоже, у вас серьезная публика.

Она присматривалась к нему, хмурилась, постукивала пальцем по губе. Руки у нее были молодые.

– Поэзия воспринимается совершенно иначе при чтении вслух, вы не находите?

– Да… нахожу, – согласился он, хотя ни разу в жизни не читал стихов вслух.

Это татуированное недоразумение следило за ним с Верхотуры, и Фрэнк точно знал, что крутится в наполовину обритой голове. «Какой Фрэнк милый! Дама из книжного клуба – чем не поэт, а Фрэнк – ну прямо говорящая собака!» Ну, милым он не был. А был взрослым мужчиной шестидесяти с большим гаком лет, еще не поставившим крест на себе.

– Мистер Дейгл, – сказала дама из книжного клуба, – вы подали мне идею. Поспешу-ка я в отдел поэзии.

«Поспешить» она не успела.

– Наверное, вы школьная учительница! – выпалил он.

– Это так заметно? Я на пенсии.

– Да. То есть нет. То есть я тоже на пенсии. Слесарь-инструментальщик.

– У меня дядя был слесарем. – Она внимательно пригляделась к нему. – «Стинсон Машин» в Саут-Портленде, «Жесткие допуски, гарантированное качество и быстрая доставка».

Его лицо просияло.

– Я работал в «Машинах Пирса» в Гореме.

– А, да, понятно. – Она помолчала. – Чем вы там занимались?

– Инструментальный цех.

– А, из умников, значит.

– Ну и ну. – За всю жизнь Фрэнк ни разу вне работы не встретил человека, понимавшего, что представляет собой работа в инструментальном цеху, этакой мастерской внутри мастерской, где разносторонние, изобретательные олдскульные инструментальщики создавали шаблоны, детали и заготовки, обеспечивавшие все машиностроение. Без создателей инструментов и заготовок Земля прекратила бы вращаться вокруг своей оси.

– Бедный дядюшка Челси к концу жизни вообще на ногах не стоял, – сказала дама из книжного клуба. – Эти цементные полы никого не щадят.

– Спина у меня в порядке, – быстро произнес Фрэнк. – И мне всего шестьдесят восемь.

Со стороны Верхотуры донесся громкий смешок, и Фрэнк вдруг возненавидел разом всех молодых, которые воображают, будто знают все на свете, а на самом деле знают они с гулькин нос. Но тут же его захлестнула волна симпатии к этим юным дуракам, бившая ровно из того же источника.

Над дверью тренькнул колокольчик – вот уж удача, – и в магазин вошли сразу четыре покупателя. Троих он знал, это были постоянные посетители книжного, а вот четвертую, худую и очень бледную девушку, – нет, хотя лицо ее и показалось ему смутно знакомым. Он не успел припомнить, где ее видел, как Харриет помахала ему, и это было так похоже на… На что? На воспоминание, подумал он.

– Оставляю вас разбираться с вашей бойней, мистер Дейгл, – сказала дама из книжного клуба.

– Можно просто Фрэнк.

– Харриет, – кивнула она. – Харриет Ларсон.

Он не нашелся что еще сказать, и она ушла в отдел «Поэзия». Фрэнк окинул молодняк на Верхотуре недружелюбным взглядом, что лишь в очередной раз вызвало веселье. Затем поднял квадрат синего стекла и осторожно взобрался на стремянку, жалея, что Харриет не видит, как напряглись его бицепсы.

Рама оказалась не совсем квадратной, и он подумал, что ведь этим он и занимался всю жизнь – разбирался с геометрическими головоломками, каждый день с новыми, находил хитрые решения, изобретал. Как же он любил свои инструменты – приятную увесистость штангенциркуля, плавные повороты верстачных тисков, глянцевое великолепие его любимой разметочной плиты из квадратного розового в крапинку куска гранита тридцать на тридцать сантиметров. Он звал ее Пинки, как домашнего питомца. В «Машинах Пирса» водились контрольно-разметочные плиты всевозможных размеров, но Фрэнку досталась любимая Пинки весом в двадцать семь с лишним килограммов, отшлифованная до допуска в одну десятитысячную дюйма, или в одну тридцатую толщины человеческого волоса. В день ухода Фрэнка на заслуженный отдых мистер Пирс собрал в инструментальном цеху весь штат, даже женщин из конторы и команду охранников. Собравшиеся улыбались. Мистер Пирс с сентиментальной гордостью объявил, что Пинки отправится домой к Фрэнку, в мастерскую у него в гараже, вместе с наилучшими пожеланиями от всех и каждого в «Машинах Пирса». Фрэнк прослезился, несмотря на титанические усилия этого избежать. Спина у него ныла, ступни покалывало, слезы капали на великолепную поверхность Пинки, пока мистер Пирс не сказал: «Все нормально, Фрэнк», после чего повторил: «Все нормально», и тогда Фрэнк каким-то образом пришел в себя и каким-то образом перестал ходить на работу.

Он пытался закрепить раму с синим стеклом в проеме, когда от стойки донеслась какая-то суета. Он повернул голову. Худая девушка прижимала к себе кошку Борис. Она снова показалась ему неуловимо знакомой. Он прислушался и понял, что там какая-то неразбериха не то с рекомендациями, не то с адресом – то ли у девушки его не было, то ли она не могла его вспомнить, то ли не хотела его давать. Сзади ее можно было принять за мальчишку: узкие плечи, тонкие и прямые бесцветные волосы до плеч, болезненная худоба. Борис блаженно жмурилась у девушки на плече, и у Фрэнка мелькнула мысль, согревшая его: кошка нашла своего человека.

Рама со стеклом все не желала входить в проем, пришлось его подтесать, и теперь он измерял углы, искоса поглядывая сверху на девушку. Он все еще не мог вспомнить ее, но тут она повернулась в профиль, и его радость исчезла, словно придавленная непонятной тяжестью, смутной догадкой, пытающейся пробить путь в его сознании. Догадка мерцала в мозгу, пытаясь оформиться во что-то конкретное, когда из-за стеллажа «Игры и головоломки» вышла Харриет, прижимая к груди стопку тонких книжек.

– Боже мой, вот это сюрприз!

Харриет явно когда-то знала эту девушку, пусть даже при каких-то неловких обстоятельствах. Она тут же включилась в беседу Бейкера и девушки. Тут появилась Марни, привлеченная голосами, а Харриет вдруг сказала: «Я буду рада дать рекомендацию», и Фрэнк вытянул шею, чтобы разглядеть получше, и где-то в горле уже зарождался невольный вскрик «Нет!», стекло в раме выскользнуло из рук и со стуком ударилось о металлический верх стремянки.

Девушка повернула голову и посмотрела вверх – бледное лицо с огромными испуганными глазами янтарного оттенка.

Вайолет Пауэлл.

И в один миг он рухнул в яму памяти.

Глава 8

Харриет

До того, как раздался стук, она что-то уловила, самым краем сознания, какое-то слабое мычание, как от боли, но приписала это обычному гулу книжного магазина. То ли сбой в аудиосистеме, то ли книга упала с переполненной полки, то ли хныканье ребенка в детском отделе.

Да и не было ей дела до звука, все ее внимание было сосредоточено на Вайолет. Перед ней была Вайолет, в милой розовой рубашке и джинсовой куртке, изрядно поношенной и явно любимой. Она пришла за кошкой – той самой, что уже несколько недель спала на подоконнике, невзрачная, вечно сонная, с несуразным именем Бруно или что-то в этом роде.

Харриет едва не задохнулась от восторга.

– Боже мой, вот это сюрприз!

На лице Вайолет выразилось явное облегчение, волосы она закинула за спину, от чего открылись аккуратные ушки.

– Буки, – только и сказала она.

Никогда с тех пор, как первый ребенок поймал взгляд Харриет и удержал его, ни одно лицо не выражало такую острую потребность в ней.

– У нас тут проблема… – Глаза Бейкера что-то изучали в планшете.

Харриет положила книги на прилавок:

– И какая?

Харриет безотчетно опустила ладонь на худое плечо Вайолет, выпиравшее из-под джинсовой ткани. Большой палец задел кошачьи усы, и Харриет вдруг поняла, что за все время, что она вела в тюрьме Книжный клуб, ей ни разу не довелось коснуться Вайолет Пауэлл.

Бейкер просто как пограничник, который хоть и сочувствует иммигрантам, однако верность присяге для таких людей важнее.

– Нужно заполнить анкету.

– Какую?

Планшет развернулся в их сторону.

– Анкету по усыновлению питомца.

– А анкета – это обязательно?

Когда Харриет вызволила Тэбси из коробки во время гаражной распродажи, никто никаких анкет у нее не потребовал.

Густо подведенные глаза Бейкера нервно метнулись к стопке книг, которые собиралась купить Харриет.

– Необходимо следовать инструкции.

– У нее, судя по всему, иное мнение. – Харриет указала на кошку, которая с комфортом устроилась на груди Вайолет, будто это было ее излюбленное место, причем давно.

Бейкера скрючило в бюрократической ломке.

– Но как же правила?

– Мы ведь о кошке говорим? – вопросила Харриет. – Симпатичная молодая женщина предлагает ей дом.

– Ой, ну а то! – На этот счет возражений у Бейкера не было. – Но правила существуют для того, чтобы питомцы попадали к ответственным хозяевам.

– Я ответственная, – пролепетала Вайолет и в отчаянии посмотрела на Харриет.

– Очень ответственная, – подтвердила Харриет. – Это моя бывшая студентка.

– Ничего личного, правда. Но правила существуют для всех. – Заговорщический тон Бейкера стал для Харриет уже привычным, как и манера подаваться вперед со своей Верхотуры всем туловищем. – Вы же в курсе, что есть банды психопатов, которые промышляют поиском кошек и собак для чудовищных экспериментов.

Вайолет покрепче прижала кошку к себе и прошелестела:

– Я ни о чем таком не слышала.

– Не слышала, потому что это полная чушь! – объявила Харриет и придвинула к себе планшет. – Итак, что там в вашей страшной анкете?

Выражение лица Вайолет изменилось, словно она вдруг оценила юмор ситуации, и Харриет поймала эту искру взаимопонимания – они снова вместе и снова плюют на установки властей.

– Требуется, чтобы вы шесть месяцев проживали по одному адресу. – Выкрашенный черным лаком ноготь постучал по нужной строчке.

– Да святые небеса! – возмутилась Харриет. – Она же сюда только что переехала!

– Не надо, Буки, – пробормотала Вайолет. – Я могу и подождать.

Она снова выглядела потерянной и беспомощной. Вайолет сглотнула, быстро и едва заметно, совсем как маленькая ящерка. Кошка у нее на руках пошевелилась.

Харриет захлестнул шквал чувств, затопили симпатия и желание помочь этой девушке, которая так долго ждала. Кошка тоже ждала. Харриет смотрела на Вайолет с кошкой, олицетворявших терпеливое смирение, и у нее почти закружилась голова от переполнявшего ее чувства, так похожего на материнскую любовь. Она осознала, что ее ладонь так и лежит на плече Вайолет. К Богу Харриет относилась скептически, но сейчас не могла отделаться от нелепой, но назойливой мысли, что Вайолет ей ниспослали откуда-то свыше.

К стойке подошла Марни, управляющая магазина, всегда разумная, уверенная и энергичная.

– Если бы можно было получить непробиваемую рекомендацию, – улыбнулась она, глядя на Харриет, – скажем, от нашего самого верного покупателя.

– Я с радостью дам рекомендацию! – Харриет наконец отпустила плечо Вайолет и полезла в сумку за ручкой.

Опять послышалось невнятное мычание, а потом металлический стук. Харриет подняла голову и увидела Фрэнка Дейгла с его стеклом, стоявшего на верхней ступеньке стремянки. Застыв, Фрэнк таращился на Вайолет, рот у него был приоткрыт, лицо как-то странно перекошено, а тело опасно подалось вперед. И вот снова тот же звук, который она скорее уловила, чем услышала, – страдальческое мычание, словно откуда-то из-под земли пыталось вырваться что-то неясное и очень опасное. И это было вовсе не помехой в аудиосистеме, не стуком упавшей с переполненной полки книги, не хныканьем ребенка в детском отделе.

Это был звук крушения человека.

Человека, застывшего с куском цветного стекла, отбрасывавшего на потолок призму света. Человека, в горле которого застрял крик. Человека, окаменевшего с вытаращенными глазами, устремленными на Вайолет, которая, подняв голову, тоже окаменела.

Фрэнк Дейгл, разнорабочий, зависший между «до» и «после», в суть которых Харриет вникать не желала. Он сразу показался ей человеком опасным – когда он поднял свое синее стекло и уставился на нее сквозь него.

И тут он вдруг пошевелился.

Он что, собирается броситься на Вайолет? Всегда сонная кошка так и решила. Она дернулась и вырвалась из рук Вайолет, а человек на стремянке, все так же глядя на девушку, начал медленно спускаться, перекладина за перекладиной, из горла у него по-прежнему рвалось это сиплое мычание, будто он силился произнести какое-то слово, но оно ему все не давалось – нннн… «Нет»? Он пытается сказать «нет»? И тут он выронил свою ношу.

– Боже! – вскрикнула Марни, когда, как при замедленной съемке, все повалилось, как домино: серебристый дождь тренькающих гвоздей, молоток, книги, задетые повалившейся стремянкой, и, наконец, сам человек – хрипло дыша, цепляясь ногами за перекладины и вцепившись в кусок синего стекла.

Время застыло словно в недоумении, и в этом застывшем моменте Харриет уловила во взгляде Фрэнка то ли мольбу, то ли неизбывную печаль. Что это? – подумала она, но тут и рама со стеклом решила вырваться из рук падающего человека, и в тот же миг Харриет проворно толкнула Вайолет за дверь под треньканье колокольчика, недавно подвешенного разлетающимся сейчас на части человеком.

Глава 9

Вайолет

Люди хотят знать о том, как в тюрьме обстоят дела с сексом, в основном потому, что пересмотрели фильмов. Действительно, за решеткой можно свихнуться. Тебе одиноко, тебе страшно. Человеческое прикосновение, оно реально, и оно нужно людям, иначе они умрут или захотят умереть. Иногда мы обнимались – вообще-то это запрещается, но многим девчонкам было все равно. Надзиратели не придавали этому значения, если только речь не шла о прямо явных сексуальных объятиях, и тогда этот бардак сразу прикрывали. «Поворкуешь в уединении», – говорили они, и это было смешно, пока ты не вспоминал, что это за «уединение»: окна с решетками и железная дверь, опять же с решетчатым окошком. Койка с жутким матрасом. Простыни на ощупь напоминали однодневную щетину, воняли хвойным моющим средством, мешались в прачечной с бельем из мужской тюрьмы, и нам их привозили с противными, не отстирывающимися пятнами. Мы каждую неделю на Общем собрании просили: «Пожалуйста, отделите Мужское от Женского – полотенца, простыни и – о боже ты мой – мочалки, пожа-а-алуйста». Но они этого так и не сделали. «Неэффективное расходование времени». Тем, кто не считает мужчин безнадежными отвратительными свиньями, следует заглянуть в тюремную прачечную.

А завела я разговор о сексе в тюрьме – у меня самой секса там не было, ни с женщиной, ни с надзирателем, – из-за того, что произошло, когда я увидела в книжном Фрэнка Дейгла. Сначала меня охватила такая сильная дрожь, что я даже с места не могла сдвинуться, все вокруг завертелось, заискрилось, и я уже не помнила, где мой дом, – впрочем, квартиру на Грант-стрит, куда меня поселила Вики, и домом-то не назовешь, но я и номер его забыла, то ли пятьсот двадцать, то ли двести пятьдесят, и что будет, если я не найду здание, они все похожи как две капли воды, и вдруг рядом оказалась Буки, наша Книжная дама…

Книжная дама усадила меня на деревянную скамью и пристроилась рядом, ее мягкая рука снова лежала у меня на плече.

– Он ушел, Вайолет. Что это было, я не знаю, но все закончилось. Ну что ты, тише, тише.

Я не шучу. Ну что ты, тише, тише – ну просто добрая фея из детской сказки. А я – вот, пожалуйста, – реву, губы дрожат, грудь ходуном ходит. Сопли и слюни – все как положено. Буки гладит меня по спине, шепчет «тише, тише» и другие утешающие слова курицы-наседки и доброй феи, а я никак не могу с собой совладать, я человек-гейзер, «старые добрые рыдания» на милой скамейке у милого книжного в милом Портленде, штат Мэн. «Не уходите, – умоляю я, – пожалуйста, только не уходите».

И, о чудо, она не уходит. Так и сидит со мной, одетая в белоснежную блузку в горошек и слаксы – бежевые, выглаженные. А эти практичные бежевые туфли я помню еще по Книжному клубу. Я всегда считала, что это она для нас так специально одевается – как бабуля, которая в жизни не нарушала законов, но прощает тех, кто их преступил. Но, видимо, эти безликие вещи – обычная ее одежда, а в этом «тише, тише», в руке, ласково гладящей меня по плечу, ее суть.

У меня перед глазами стоит лицо мистера Дейгла, замершего наверху стремянки. Все, наверное, решили, что он злой человек, мстительный, сумасшедший или того хуже. Но я-то знаю, я-то видела. Я наблюдала за ним все дни, пока длился мой бесконечный суд – можно даже сказать, наш с ним суд, – я поняла, что вовсе он не злой, и не мстительный, и не сумасшедший, и не того хуже. В нем не было ненависти ко мне. Я точно это знаю.

И тут раздается еще один звук, будто откуда-то издалека доносятся всхлипы, словно это раненый молодой олень, пошатываясь, вышел на поляну и обнаружил, что все его родичи ускакали прочь, растворились в лесу.

Но это не раненый олень. Это я.

– Тише, тише… – повторяет Книжная дама и гладит, гладит. – Все закончилось, все хорошо. – Она шепчет сочувственно, а я в ответ безостановочно икаю; волнами ниспадают ее седеющие волосы, а сама она простая, ласковая, какая-то домашняя, и мне хочется спрятаться в ней, такой уютной и мягкой.

Вот что я имею в виду, когда говорю, что из-за этих душевных порывов можно свихнуться. Там, за решеткой, даже в самой крупной из девчонок – Дженни Большой, ростом метр девяносто в носках и с фигурой вроде снегоочистительной машины – проявлялись некая нежность, мягкость, и это притягивало.

Вот такая же и Книжная дама, Буки. Я кладу голову ей на грудь, жалко, что она не моя мама, не тетя, не сестра, не бабушка и не одна из тех, уже покойных или умерших для меня людей, которые меня любили. Книжная дама знает, что я совершила преступление, но она все равно здесь, гладит и утешает меня в общественном месте, где ее знают, и ей неважно, кто это видит.

– Дыши, Вайолет, – говорит Буки.

Вокруг гудит город, в который направлялись мы с Троем, пока вселенная не сказала, что не тут-то было. Сейчас никто не обращает на нас внимания, просто милая женщина гладит по спине расстроенную чем-то девушку.

– Не знаю, что нашло на несчастного, на этого чокнутого типа, – говорит она, – но к тебе это не имеет ни малейшего отношения.

– Никакой он не чокнутый.

– Но звуки, которые он издавал!

Кошка снова на подоконнике, сидит там и смотрит на нас. Ее зовут Борис, но я дала бы ей другое имя, самое банальное, какое бывает, Пушок там или Соня, ну что-нибудь обычное.

– Давай вернемся внутрь, – предлагает Буки. – Анкету заполнить дело недолгое.

– Нет, – отвечаю я, – мне туда нельзя.

Борис нужен хозяин лучше, чем я. Не тот, кто убил учительницу.

– Дыши, дыши. Вот так.

Мне все же удается взять себя в руки и вместе с Буки доковылять до «дома», где она, поддерживая под локоть, ведет меня вверх по лестнице, как будто это я пожилая дама, а она – юная глупая девчонка, а не наоборот. Руки у меня трясутся так, что ключ не вставляется в замок.

– Давай помогу, – предлагает Буки.

Мы входим в квартиру.

Она быстро обжаривает квелые овощи, которые находит в холодильнике. Варит рис и заправляет его из какой-то бутылки, которую Вики оставила в дверце холодильника.

– Спасибо, Буки, – говорю я.

– Называй меня Харриет, милая. Мы же теперь на Воле.

Она убирает со стола, ополаскивает тарелки и складывает их в посудомойку, я представления не имею, как с этой машиной обращаться, и Харриет терпеливо объясняет.

– Тебе нужны книги, – оглядев комнату, говорит она.

Ни ковров, ни занавесок, ни постеров или репродукций, ни книг, и последнее хуже всего.

– У меня не получилось их забрать оттуда, – говорю я. – Как раз собиралась в книжном купить «Антологию Спун-Ривер», чтобы дочитать.

– Они не воскресают из мертвых, если вдруг ты надеялась.

– Не надеялась, – говорю я. – Им вроде нормально и мертвыми, главное – высказаться.

Харриет улыбается, и я понимаю, что верно подметила.

– Вайолет, нам тебя не хватает в Книжном клубе.

Она говорит «нам», но имеет в виду «мне». Там, за решеткой, никто никогда не упоминает тех, кто ушел.

Я тоже скучаю по Книжному клубу. Скучаю по тому, как Харриет объясняет, как надо читать. Как видеть стили и слои. Как понимать, где в повествовании «история», а где «между тем» – то важное, что происходит, пока остальной сюжет идет своим чередом.

Вот три медведя бродят в лесу, это «история». А вот Златовласка хозяйничает у них в доме, это «между тем».

Убитая горем Золушка моет и убирает – «история». Прекрасный принц ищет везде и повсюду – «между тем».

Испуганная преступница из Эбботт-Фоллз на Воле – история. Книжная дама звякает посудой в раковине преступницы – между тем.

Я с силой прижимаю кулаки к глазам, тру их.

– Харриет, вы знаете, кто этот человек?

– Его зовут Фрэнк Дейгл. Разнорабочий в магазине. – Она изучающе смотрит на меня добрыми глазами. – Они там его обожают, и до сегодняшнего дня он мне казался вполне безобидным. Не представляю, что на него нашло.

– Я представляю. Я хорошо представляю, что именно на него нашло.

И я рассказываю. Не только про аварию и суд, но и про Троя, Вики, маму и даже про пастора Рика. Рассказываю, как жутко скучаю по дому, хотя дома не осталось, и скучать просто не по чему.

После моего рассказа Харриет на какое-то время задумывается, как делала иногда в Книжном клубе. «Пусть сначала все в голове уляжется, – говорила она. – Пусть уляжется, прежде чем мы решим, о чем это».

– Я помню эту аварию, – наконец говорит она сейчас. – Та женщина, кажется, была учительницей?

– Воспитательницей в детском саду.

– Боже.

– Двадцать два малыша.

– Это произошло года три-четыре назад? – спрашивает она.

– Три.

– Сколько тебе лет, Вайолет?

– Двадцать два.

Она так близко, что я чувствую запах ее дорогого шампуня.

– Ты же была совсем девочкой.

– Я лишила человека жизни, Харриет. И это факт.

– Факты остаются фактами, – соглашается она, как будто факты не страшнее ромашек. И оглядывает кухонную стойку: – Сестра тебе чай не оставила?

– Не знаю. Давайте поищем.

Я сижу на одном из двух стульев, и мини-кухня сейчас кажется совсем мини. В хорошем смысле, уютном. Харриет занимает много места. Она находит чай – имбирь с персиком, мы с Вики, когда учились в средней школе, пили его по вечерам у себя в комнате, чтобы почувствовать себя взрослыми. Чайника нет, но Харриет достает кастрюльку и приспосабливает ее для дела. От того, как она хлопочет у меня на кухне – другого слова и не подберешь, именно хлопочет, – мир перестает нарезать вокруг меня крутые виражи.

– Вайолет, ты умела красиво говорить в Книжном клубе, – открывая шкафчик, говорит Харриет. – Просто очаровательно умела. И твой голос, и твои рассуждения. Такой звонкий рожок, ласкающий слух.

Она продолжает хлопотать и продолжает говорить, находит две чашки, есть в ней какая-то успокаивающая сдержанность. Наверное, правила для волонтеров работают и на Воле.

– Вообще, Вайолет, подозреваю, что возьмись ты читать словарь, устроившись под деревом, птицы умолкнут и будут слушать тебя.

Ничего не могу с собой поделать, опять начинаю плакать. В тюрьме почти все новенькие в первую ночь плачут до утра. Иногда две ночи. Редко – три. Потом ничего. Я совсем не плакала, ни в первую ночь, ни после, потому что мама наплакалась за нас двоих. Наверное, слезы прячутся в организме, пока не наступает время им вытечь. Свободно. В открытую.

Наверное, я теперь могу плакать в открытую.

Пока закипает вода, Харриет критически оглядывает мою квартиру – без ковров, без занавесок, без картин и без книг.

– Надо найти тебе что-нибудь почитать.

Ее голос для меня – сама красота. Рожок там или как она сказала.

– Книги не решат моих проблем, Харриет.

– Не решат, но помогут понять твои проблемы, взглянуть на них со стороны. Дадут проблемам дышать.

– Я не могу вернуться в книжный магазин.

– Конечно, можешь, и вернешься. – Она разливает кипяток. – Но не сегодня.

Аромат имбиря напоминает мне о Вики. О маме. О нашем доме на Стикни-стрит.

– А еще, – добавляет Харриет, – ты заведешь читательский билет. В Портленде чудесная библиотека, а ты живешь в шести кварталах от ее основного отделения.

Я делаю глоток.

– Спасибо, что помогаете мне, Харриет.

– Знаешь, Вайолет, у меня в твоем возрасте тоже не было мамы.

Предполагалось, что от этого мне сделается легче, но нет. Я представляю Харриет молодой и одинокой.

– Моя мама заболела, – рассказывает она. – Сестра училась в университете, отец занимался делами фермы, и ухаживать за мамой пришлось мне. За отцом, как потом оказалось, тоже. – Она качает головой. – Ему плохо давалась роль вдовца.

– Отец тоже умер?

– Довольно скоро. Сестра помогала, но она в то время уже жадно вбирала в себя большой мир, и попросить ее вернуться было бы чересчур.

Харриет делает глоток чая. На ее чашке ярко-розовыми буквами написано: СТРЕМИСЬ К ВЫСШЕМУ БЛАЖЕНСТВУ. На моей: БУДЬ СОБОЙ, ВСЕ ОСТАЛЬНЫЕ РОЛИ ЗАНЯТЫ.

– Потом мне пришлось избавляться от фермы, и когда завязалась тяжба о том, где должно проходить размежевание с соседским участком, в моей жизни появился Лу Ларсон – будто спасательное судно в холодном бушующем море.

– Ух ты.

– Он был адвокатом по имущественному праву. Решил все мои проблемы, и я вышла за него. – На лице ее мелькает быстрая улыбка. – Ромео и Джульеттой нас не назовешь, но я достаточно его любила, чтобы быть достаточно счастливой. Родила двух дочерей, одну за другой, и прожила хорошую жизнь. Мы чудесно относились друг к другу. Преданно.

– Но ведь он умер, Харриет. Вы сказали нам в Книжном клубе, что Лу умер.

– Да, и тогда я пошла учиться в колледж и стала учительницей, а если бы я этого не сделала, то сейчас не сидела бы здесь с тобой. – Она поднимает чашку, словно для тоста. – Жизнь полна неожиданностей, Вайолет. Ты пей-пей, почувствуешь себя лучше.

Я повинуюсь, и она оказывается права – мне становится лучше. Но когда она собирается уходить, мне опять тошно. Она смотрит на меня так, будто я – пальто, которое она собирается купить. В голове моей так и отстукивает: «Купи меня».

– Я живу в Белмонте, тут недалеко. Можно автобусом, но можно и пешком, если тянет на подвиги.

– Меня тянет. – Полнейшая ложь. Тянет меня зарыться в яму.

– Тогда почему бы тебе не заглянуть ко мне на ужин в четверг, часов в шесть? В пятницу заседание Книжного клуба, и, может, опробую на тебе кое-какие вопросы. – Она записывает адрес на магнитном блокноте, который Вики прилепила на холодильник. Блокнот озаглавлен «ГЕНИАЛЬНЫЕ МЫСЛИ». – Ограничения в еде есть?

В ответ я смеюсь, и она следом – в тюрьме мы ели все, что нам давали, так что получилась тюремная шутка.

– Харриет, я приду. – Я стараюсь, чтобы это не прозвучало уж очень пылко, но, если честно, меня уже переполняет нетерпение.

Она достает из сумки расписание автобусов.

– Тебе надо дойти пешком до Конгресса. А там маршрут номер 4.

– Сколько стоит проезд?

– Я покупаю месячный проездной. С парковкой тяжело, а поездка в автобусе расслабляет. Кажется, одна поездка стоит доллар пятьдесят. У тебя есть мелочь?

– Думаю, да. Я сегодня в «Ренис» белье покупала.

– «Приключение Мэна», – отвечает она слоганом «Ренис», и как же странно мне слышать собственный смех, дважды за две минуты. Если умереть прямо сейчас, то будет норм. Я бы включила этот смех в свою эпитафию.

– Харриет?..

– Да, Вайолет.

– Надо говорить водителю автобуса, куда я еду, или как?

И тут ее вдруг осеняет, что я не очерствевшая в тюряге, прогнившая от жизненного опыта преступница. Что я просто баптистская дурочка из Эбботт-Фоллз, штат Мэн, которая ни разу не ездила на городском автобусе. За решеткой девчонки иногда звали меня Синди Лу Ху. Но я там была не одна такая. Киттен варила мет в Карибу, но дальше Бар-Харбора не бывала, да и туда попала, когда их возили на концерт их школьной музыкальной группы.

– Знаешь что, – говорит Харриет, – давай-ка я за тобой заеду без четверти шесть. Заодно дорогу покажу.

– Ладно. – Я слишком громко выдыхаю, можно было бы и потише.

– А после ужина проделаем путь в другую сторону, еще разок потренируемся.

Это уже похоже на будущие приглашения – не один ужин у Харриет, а, может, больше.

– Я хотела кошку, – признаюсь я. – Больше, чем книгу.

– Я знаю.

– Вроде как друга себе искала.

– Конечно, – кивает Харриет. – Мне ужасно жаль, что тот бедняга тебя напугал.

– Он меня не напугал, – возражаю я.

– Полагаю, мы можем списать его вопиющее поведение на шок. – Она берет сумку и в последний раз кладет руку мне на плечо. – Ты выплатила долг, Вайолет, и теперь имеешь полное право жить своей жизнью.

Когда она уходит, в моей квартире – без ковров, без занавесок, без картин и без книг – до конца дня живет ощущение присутствия другого человека. Однако потом оно пропадает, и здесь только я. Я и Лоррейн Дейгл. А теперь еще и ее муж, этот приятный мужчина, который вовсе не собирался меня пугать. И не напугал.

Почему это было не очевидно для всех, кто там был? Ведь это я его напугала.

Глава 10

Фрэнк

Он почти не помнил, как выбежал через заднюю дверь, подгоняемый раскаленными воспоминаниями, как сел в машину и как приехал домой. Только сейчас, в мастерской у себя в гараже, в дружеской компании своих станков, он потихоньку начал переводить дух.

Чтобы успокоиться, он провел инвентаризацию: шлифовальный станок, пескоструйный аппарат, настольный токарный станок, сверлильный станок, а когда нашел глазами контрольно-разметочную плиту, старушку Пинки, с ее микроскопическими допусками и гладкой, в крапинку, красотой, он понял, что напомнила ему рука Харриет. Его собственные руки, хранящие следы старых порезов и мозолей, подрагивали – он видел, как сильно они подрагивали. Он прижал ладони к прохладному граниту, в воздухе будто зависло слово «допуски», опустил лоб на каменную плиту, старую, как сама Земля, и подумал: «Господи, что за жизнь».

Когда Фрэнк наконец отдышался, то понял, что не может работать. Он прошел в дом, соорудил себе бутерброд с ветчиной, но понял, что не может есть. Налил стакан воды из-под крана над «фермерской» мойкой, которую любила Лоррейн, но понял, что не может пить. Открыл дверь, вышел из дома, постоял на ступеньках заднего крыльца, но понял, что не может стоять.

Тогда он сел, сам не свой от стыда. Вот надо же было ей зайти именно в этот книжный магазин, словно мало их на свете. Ему следовало заранее подготовиться, он ведь знал, что ее выпустят досрочно. Ему недавно сообщила об этом адвокатша, молодая женщина по имени Фелисия.

– Мистер Дейгл, есть ли у вас какие-нибудь вопросы, какие угодно? – спросила фиксирующая все Фелисия – женщина, обладающая ответами. Ее прикрепили к нему с первого дня, и часть его – та, что могла воспринимать мир вне его самого, – восхищалась ее упорством.

– Пока нет, – заверил он. – Но спасибо.

– Вы уверены? Незначительных вопросов не бывает, мистер Дейгл! Обычно, когда правонарушителя освобождают раньше…

– Нет вопросов. Сейчас нет.

– Для вас было бы вполне естественно, мистер Дейгл, испытывать чувство…

– Это все в прошлом. – Сказав, он сам поверил, что так и есть. В далеком и чужом прошлом.

– Ах, мистер Дейгл! – Фелисия обожала своих «потерпевших» и твердо знала, что их надо утешать, даже если для этого придется гонять их плетьми по железнодорожным рельсам. – У вас есть право на чувства.

– Вполне отдаю себе отчет, – сказал он.

Что еще после этого могла спросить Фелисия?

А сейчас он снова слышал свои стоны. Вайолет Пауэлл – ее чистое, будто яблоко, лицо, ничуть не изменившееся после суда, зажгло его память, и пламя обрушилось на него, когда он меньше всего этого ожидал, угасшие воспоминания осыпались на него, будто раскаленные осколки, начиная с той минуты, как к их дому подъехал полицейский автомобиль. «Мгновенно, – сказали они. – Ваша жена не страдала». За это Фрэнк был благодарен – теперь он это знает, по крайней мере, надеется, что это так, – но в тот момент, когда он, потрясенный, хватая ртом воздух, нетвердо добрел до стула, когда полицейский казенным языком, как по учебнику, излагал суть дела, в тот дикий момент – ваша жена не страдала – он ощутил неуместное облегчение.

Вот оно, вот неприглядная и неопровержимая правда: он ощутил облегчение.

И даже когда он рассказывал Кристи – а она кричала, боже мой, как она кричала, и нет, ее он не винит, она очень любила мать и всячески ей подражала, – но, святая Мадонна, этот ее крик… Трубку взял зять, мягкий и сдержанный Том Страйт, и Фрэнк смог наконец произнести все слова подряд и в нужном порядке.

Потом были дела, связанные с организацией поминок и похорон, народу было битком, друзья и коллеги плечом к плечу, церковь, пахнувшая плесенью и ладаном, давний любовник Лоррейн, пробравшийся на заднюю скамью. Довольно красивый тип, слегка взъерошенный, он едва сдерживал слезы – наконец разведен и свободен, в чем Лоррейн и созналась ровно за месяц до аварии. «Ты сам виноват, Фрэнк, ты вечно закрывал на все глаза, а мог бы все это пресечь, но не пресек». И вот он, этот тип, всезнайка-собаколюб, много лет назад продавший им нервного и недолго прожившего спаниеля. «Он сильный и знает, чего хочет, – разве я не заслуживаю счастья?» И теперь этот тип, проникший сюда точно тайный агент, пытался как-то совладать с собой и своим лицом, пока гроб катили по проходу.

Что до Кристи, то она рыдала, произнося надгробную речь, потребовала, чтобы Том и мальчики стояли на кафедре рядом с ней, – все трое высокие, бледные и тщедушные, они гладили ее по плечам, держали за руки. За то, что он к ним не присоединился («Папа! Ты нужен мне там, рядом!»), дочь так до конца Фрэнка и не простила.

И уже когда он думал, что худшее пережито, что он может вернуться в свой холостяцкий отныне дом и заново построить жизнь, прокурор попросил о встрече. Прошло три года, но Фрэнку до сих пор невыносимо вспоминать ту встречу – Джона Ширана в безликом офисе, его водянистые глаза, большое круглое лицо ирландского копа. Прокурор сидел за плохо сработанным, заваленным бумагами письменным столом. Справа от Фрэнка – его взвинченная дочь, слева – слава богу, всегда уравновешенный Том.

– Вы мне понадобитесь, мистер Дейгл, – откинувшись на спинку стула, объявил Ширан.

Живот его распирал пиджак, отчего прокурор немного напоминал безработного Санта-Клауса.

Фрэнк, как говорится, засучил рукава.

– Не знаю, смогу ли вам помочь, мистер Ширан. Учитывая обстоятельства.

– Ну что за ответ, папа? – возмутилась Кристи.

Они уже это обсуждали, еще дома. Она положила обе ладони на прокурорский стол, ее загорелые жилистые руки напряглись.

– Кристи, – погладив жену по напряженному плечу, тихо сказал Том, – спокойно.

– Вы верите в справедливость? – спросил Ширан. Он скрестил руки на груди, и Фрэнк вдруг почувствовал себя нарушителем.

Кристи пошла в атаку:

– Правильный ответ – «да», папа. «Да, мистер Ширан, я верю в справедливость».

На свет явилась худшая часть Кристи; как и у матери, у нее имелась и лучшая – отзывчивая, обаятельная, – но Фрэнк уже потерял надежду увидеть ту Кристи. Уж точно не сегодня.

– Да, – сказал Фрэнк. А что еще он мог сказать? – Я верю в справедливость.

– Отличная новость, – сказал Ширан, – потому что по отношению к вашей семье была совершена несправедливость, и я собираюсь это исправить.

– Он понимает, – сказала Кристи. – Спасибо, мистер Ширан.

– На самом деле это библейское, – продолжал Ширан, – страдания, которые бессовестная женщина по имени Вайолет Пауэлл причинила вашей семье. Не говоря уже о двадцати двух детсадовцах, потерявших любимую воспитательницу. Не говоря уже о законопослушных гражданах великого штата Мэн.

– При всем моем уважении, мистер Ширан, – заметил Фрэнк, – девушка не показалась мне бессовестной.

Он жалел, что был не в состоянии «развидеть» сцену, когда предъявляли обвинения: плачущая девчонка, ее задыхающаяся мать с посеревшим лицом и воспаленными глазами, которую крепко держала другая девушка, немного постарше. Другая дочь, наверное, догадался Фрэнк, и по тому, как она обнимала мать, нежно и отчаянно, он понял, что та не только убита горем, но и больна. По другую сторону от матери сидели еще две женщины, видимо, тетки девочки, лица у обеих были перекошены от возмущения, девочка это чувствовала, поэтому за все время судебных заседаний оглянулась на них лишь один раз.

– Папа, она плакала от жалости к себе, – сказала Кристи с ноткой истерики на одну-две отметки ниже предела для слуха любого человека, но пугающе отчетливо для слуха Фрэнка.

Фигурой Кристи пошла в мать, и так же была одержима фитнесом и обладала той же сверхъестественной способностью не слышать то, что слышать не желала.

– Девица убила мамочку. Не смей ее жалеть, ни йоты жалости! – Она промокнула лицо салфеткой, выдернутой откуда-то из-под завалов на прокурорском столе.

Том, дай бог ему здоровья, поймал взгляд тестя. «Нормально держишься, Фрэнк».

– Мне приходилось выступать обвинителем самых разных претендентов на «Оскар», – сказал Ширан, – но по сравнению с этой Мерил Стрип годится лишь на роль Третьего Пастуха в рождественском утреннике первоклашек школы Святого Патрика.

Фрэнк прикрыл глаза и задумался, представил только что обработанный стальной куб, почти разумное существо, материальный объект, он пел в его руках, он знал свои характеристики, возможности, пределы. Металл успокаивал его, всегда успокаивал.

– Папа, – с нажимом сказала Кристи, – не отвлекайся. – Даже в хорошие времена она говорила курсивом.

– Дорогая. – Это уже Том, и слава богу, что он здесь – его спокойный зять, человек с неизменным нейтралитетом.

– Мистер Ширан, – сказал Фрэнк, – если я правильно понимаю, вы просите меня отсидеть суд как бы в виде экспоната.

– «Экспонатом», мистер Дейгл, будет Вайолет Пауэлл, бессовестная женщина весом пятьдесят девять килограммов с уровнем алкоголя в крови в ноль целых восемнадцать сотых. Перевожу: пьяная в зюзю, ужравшаяся в хлам. Простите меня, мистер Страйт. – С утрированной невозмутимостью он сцепил мясистые пальцы. – Вайолет Пауэлл, думая лишь о собственных развлечениях, приняла решение сесть за руль машины своего бойфренда. Решение это она приняла сама. Под воздействием пока не установленной дозы окси, о которой вы еще услышите на суде, она, двигаясь на юг по Шоссе 88, пересекла разделительную линию в тот самый момент, когда ваша законопослушная супруга, двигаясь на север по Шоссе 88, ехала в универмаг «Л. Л. Бин», чтобы вернуть джинсы классического покроя, размер два. Вайолет Пауэлл совершила эти действия по своей доброй воле, и любой порядочный человек хотел бы знать почему. – Он помолчал. – Почему? – Тут он развел руки в стороны для заключительного аккорда. – Потому что ей так захотелось, мистер Дейгл. – И он выпучил водянистые глаза. – Ей так захотелось.

Ширан напоминал Фрэнку какого-то актера – из тех, кто играет одних и тех же персонажей в веренице разных фильмов, и, пытаясь вспомнить имя актера, Фрэнк осознал, что Ширан тоже актерствует. Это был спектакль, и прокурор ожидал аплодисментов или что там в этом номере программы окажется им заменой.

– Папа, ты хоть слушаешь? – Он слышал сопение Кристи возле своего правого уха, и это разрывало ему сердце.

– Кристи, я любил твою мать, – сказал он и уронил лицо в ладони.

Невзирая ни на что, это была правда. Он женился на волевой женщине из энергичного семейства, державшего бизнес по утилизации металлолома. Она хотела пять детей. Пять! Пожалуйста, согласился он, на здоровье, и это было искренне: отец пятерых детей – ну здорово же, но осуществиться тому было не суждено, и Лоррейн винила его. Не словами, а тем, с каким остервенением она растила Кристи, тем, что за годы очерствела и ее энтузиазм остыл, как остывали материалы, с которыми он работал изо дня в день. В начале их брака Лоррейн была как свинец, мягкая и податливая, гибкая и отходчивая, но с годами преобразилась в высокоуглеродистую сталь, став прочной, твердой и износоустойчивой.

Однако Фрэнк ведь не из тех, кто боится трудностей. Он любил Лоррейн такой, какой она была, как бы она ни преображалась за годы их совместной жизни. Он с самого начала замечал признаки жесткой и выносливой женщины в мягкой любящей девушке, на которой женился. И если он сразу почувствовал жесткую женщину в мягкой девушке, разве не было само собой разумеющимся, что если как следует постараться, всегда можно найти мягкую девушку в жесткой женщине? И если бы он мог сейчас найти ту мягкую девушку, разве это не разбило бы ему сердце?

Часы тикали, отбивая секунды, но он не шевелился, уединившись за ладонями, чашей закрывавшими его лицо.

– Папа?

– Мистер Дейгл? – Ширан шумно отодвинулся на стуле, колесики скрипнули. Пара капель смазки не помешала бы. – Мистер Дейгл.

– Мы точно не знаем, ехала она возвращать джинсы или нет, – подняв голову, сказал Фрэнк. – Просто для ясности.

Кристи резко повернулась к нему. У нее было точеное лицо Лоррейн с ее же непримиримым выражением.

– Джинсы лежали на пассажирском сиденье, а чек в сумке, мамулечка мне сказала, что они сидели как-то не так, что бедра в них выглядели странно! Крой этих джинсов не для стройных женщин! – Она развернулась к мужу: – Что он себе думает?

А Фрэнк думал: «Кристи, тебе сорок лет. У тебя два почти взрослых сына. Пожалуйста, перестань называть ее мамулечкой». Но вслух он сказал:

– Если уж мне придется сидеть в зале суда, чтобы все на меня пялились, я хочу, чтобы информация была достоверной. Вот и все.

– Папа, Вайолет Пауэлл ехала по встречной полосе. Это для тебя достаточно достоверно? Мамулечка совершила маневр, чтобы не нанести ей повреждений! – Кристи снова повернулась к Джону Ширану, у которого, видимо, случился короткий сбой в его актерстве.

Фрэнк ощутил непрошеный привкус победы. Лоррейн регулярно обвиняла его в том, что он вечно всем уступает, но на самом деле уступал он обычно только ей.

– Давай выслушаем папу, Кристи, – негромко сказал Том.

Фрэнк почувствовал, как на плечо легла ободряющая рука зятя.

– Выслушаем? – взвизгнула Кристи. – Выслушаем что? Он говорит как безумец!

Фрэнку невольно пришло в голову, что перед судом дочь наверняка отправится по магазинам, чтобы купить самую подходящую случаю одежду. Ее скорбь была подлинной, ярой и пробирающей до костей, и она все бы отдала, чтобы вытащить мать с того света. Но была в ее натуре и другая сторона, которая желала всеобщего внимания в зале суда. Кристи и в горе хотелось покорять.

– Прости, Кристи, – сказал Фрэнк. – Я же ничего не говорю против твоей мамы.

– Мистер Дейгл, – неубедительно начал Ширан, – мы не станем просить вас выступать с заявлением, если вы не в силах. Многие потерпевшие не в состоянии выступать в суде.

– Он сделает все, что требуется! – отрезала Кристи. – Мы все сделаем. Сейчас папа не понимает, что говорит, у него шок.

Ширан всплеснул руками:

– Присяжные падки до подробностей, до историй! Мне все равно, ехала ваша жена возвращать негодные джинсы или на танцульки. Суть в том, что человека, воспитательницу детского сада, невинную душу, занимавшуюся обычными повседневными делами, отобрали у родных и любимых, не дав даже сказать последнее «прощай», и это результат безответственных действий Вайолет Пауэлл, которая заслуживает максимального наказания в соответствии с законом.

Кристи испепеляла отца фирменным взглядом Лоррейн, а Фрэнк думал, что Ширан явно пустил в ход нечто вроде гипноза, беспрестанно повторяя «Вайолет Пауэлл» рядом со словами, которые являются синонимами выражения «порочная личность». Однако сам Фрэнк вовсе не считал, что слово «безответственная» такое уж точное. Сам бы он сказал «молодая».

– Мистер Ширан, – устало вздохнул он, – вы можете обратить внимание присяжных на суть происшедшего, не рассказывая в зале суда, что моя жена возвращала джинсы, если вы этого не знаете наверняка.

Зачем он вообще согласился на эту встречу? Он ожидал увидеть четкого и невозмутимого прокурора, похожего на Тома, а не этого захолустного спесивца, по сравнению с которым Кристи и Лоррейн – дилетантки по части лицемерия. Он был в меньшинстве, его обвели вокруг пальца, обставили – дежавю тех времен, когда Кристи была ребенком.

Кристи распрямилась.

– Я не могу это слушать! – Она выставила палец, лак на ногте был оттенка «красный Дракула», дочь и Лоррейн покупали одну и ту же косметику. – Мне требуется передышка. – И она взвинтилась со стула – если может «взвинтиться» сорок семь килограммов сухожилий.

Том дружески сжал плечо Фрэнка и вышел из комнаты вслед за женой.

Дверь за ними закрылась. Ширан тут же уловил момент.

– Фрэнк, вы рады, что ваша жена умерла?

Фрэнк открыл рот. Он хотел сказать «нет», но обнаружил, что не может, жаркая волна стыда обдала его с ног до головы и осталась тлеть внутри болезненным жжением, которое он принял как должное.

– Не всплывет ли, что вы ее били?

– Что? Нет!

– Не давали ей в челюсть время от времени, не колотили головой об стену?

– Нет! Разумеется, нет! Что за черт…

– Тогда что вы имеете против проклятых джинсов?

– Я люблю точность. Вот и все.

– Хорошо, – насупился Ширан. – Тогда я скажу, что ваша жена ехала во Фрипорт с пакетом на сиденье, в пакете лежали джинсы классического покроя, размер два. Пусть думают что хотят. Я не пытаюсь сделать лжеца ни из вас, ни из Лоррейн, ни из кого-либо еще.

– Спасибо. Я просто хотел это прояснить.

– Ясно как день.

Брайан Деннехи, вот как звали того одаренного актера.

– Я, Фрэнк, стараюсь восстановить картину. Стараюсь рассказать историю, причем историю определенного типа, для двенадцати зрителей. Обрисовать человеческую трагедию, которая отзовется в сердцах людей благодаря мелким деталям. Мы хотим, чтобы присяжные представили себе, как воспитательницу детсада второго размера подминает под себя одна тысяча восемьсот килограммов металла. И еще мы хотим, чтобы они представили вас в пустом доме.

Фрэнк прикрыл рот рукой, чувствуя, как к горлу подступает желчь. Бедная Лоррейн, его Лоррейн, загорелая, подтянутая и бесстрашная, его маленький жилистый зайчик был уничтожен за считаные секунды.

И все же. Лоррейн действительно ехала не в универмаг «Л. Л. Бин». Лоррейн ехала на встречу с адвокатом по делам о разводах. Этот тип, ее «родственная душа», был теперь свободен, а потому да начнутся игры!

С того дня, как она созналась, он постоянно призывал ее вспомнить, что они были счастливы, – разве они не были счастливы? – но роман Лоррейн длился не один год, надеяться было не на что, дочь давно выросла, вместе их ничто не удерживало. А Фрэнк был виноват «в неполном выявлении своего „я“», что бы это ни значило, Лоррейн же, по умолчанию, была невиновна. Ее безмозглые братья научили ее идти напролом. В ее понимании победитель всегда прав, а побежденный прав быть просто не может.

Фрэнка передернуло, его терзала целая гамма нелепых и беспорядочных чувств к женщине, которая еще совсем недавно беспощадно изводила его, – женщине, чья смерть спасла его от надвигающегося оползня фраз «Ты сам виноват», «Я заслуживаю счастья», «Половина твоей пенсии принадлежит мне», «Я оставляю себе дом» и «Даже не думай об этом, Фрэнк, ты мне не подходишь».

Он тогда решил бороться. Теперь не придется.

Для него это лучше – так иногда говорят об умершем, если он был стар и болен. Для Лоррейн, перехваченной в момент стремительного движения к желанному будущему, было вовсе не лучше.

А вот для него – да.

И он это знал. Чувство облегчения порождало стыд, как ни старался он от него избавиться.

Вот что он имеет против проклятых джинсов.

Ширан протянул Фрэнку салфетки:

– Фрэнк, вы в порядке?

– Все хорошо, – утирая рот, отозвался он. – Я в порядке.

Ширан кивнул.

– Нам нужно, чтобы вы каждый день присутствовали в зале суда, – заботливо проговорил он. – Адвокат защиты, Дин Вайнгартен, извиваясь, будто змеюка в траве, обрисует мисс Вайолет Пауэлл как впервые судимую хрупкую и наивную девочку из маленького городка, этакую заблудившуюся в лесу овечку.

Фрэнку всегда нравилась эта песенка: «Я маленькая овечка, что заблудилась в лесу…»

– Дин Вайнгартен считает, что у него тройной гандикап, хотя на самом деле у него, черт бы его побрал, все восемнадцать, ярко намалюет печальный образ молоденькой невинной мисс Вайолет Пауэлл, этакого полевого цветочка, развращенного слащавым мужланом, но мы им не позволим так поступить с Лоррейн.

О чем, к чертям, толкует этот Ширан? Фрэнк никогда не держал в руках клюшки для гольфа.

– Не правда ли, Фрэнк?

– Не правда ли – что?

– Позволим ли мы нечестному гольфисту и любителю трепаться так поступить с Лоррейн?

Решив просто отдаться во власть этой взбаламученной кем-то другим волны, Фрэнк отрицательно покачал головой.

– Чертовски верно, не позволим, – сказал Ширан. – Вайолет Пауэлл выпила алкоголя не меньше, чем сама весит, а потом села за руль. Она сама так решила, Фрэнк, и мы не дадим Дину Вайнгартену запудрить мозги присяжным – ровесникам Вайолет Пауэлл.

Фрэнк больше не слушал. В голове крутилась та песенка. Случалось, он, стоя у шлифовального станка и превозмогая боль в ступнях, напевал ее целый день: «Тот, кто позаботится обо мне…»[12] Лоррейн тоже любила ее, это был их свадебный танец. Текст, конечно, намекал на чувственное томление женщины, но у Фрэнка слова отзывались его собственным томлением, которое он, как теперь оказалось, не смог за все прожитые вместе годы выразить своей жене в достаточной мере.

Вернулась Кристи. Том нес ее сумку, напоминавшую розовое ведерко. У Лоррейн была такая же, только зеленая.

– Мы с вашим папой поговорили, – сообщил Ширан, снова вживаясь в роль. Или все же нет? Для него все-таки что-то значила эта работа – отправлять негодяев в места не столь отдаленные. – Вайолет Пауэлл забрала у вас маму, и мы позаботимся, чтобы она за это поплатилась.

– Папа, пусть она поплатится, – сказала Кристи, губы ее скривились.

И Фрэнк тогда сдался, уступил, дал слабину.

– Ах, дорогая моя девочка. – Он обнял ее.

Он утешал дочь, а она все плакала и плакала, но на самом деле она только этого и желала – своим тощим, вечно зябнущим телом утонуть в отцовских объятиях. Почему ему было так тяжело дать ей то, что она хотела?

К счастью, за три года тот день в кабинете Ширана немного стерся в памяти. Теперь же проявился вновь, яркий и реалистичный.

«Фрэнк, вы рады, что ваша жена умерла?»

Минуло три года, Кристи и Том сейчас ремонтируют дом в Нью-Гэмпшире, их когда-то разговорчивые мальчишки стали хмурыми тинейджерами, Фрэнк мается на заслуженном отдыхе, много воды с тех пор утекло.

«Фрэнк, вы рады, что ваша жена умерла?»

Вся эта мутная вода, которая утекла.

Но тут явилась Вайолет Пауэлл и вызвалась взять кошку.

Кто был тот человек в книжном магазине? Во имя всего святого, кто он такой? До чего же жестоко и внезапно на Фрэнка набросился собственный стыд, что перед глазами возник зал суда, присяжные и сострадание на их лицах, дочь рыдает, мать девушки дрожит, и его собственные сухие глаза, принятые за достоинство вдовца?

Фрэнк, вы рады, что ваша жена умерла?

Он закрыл лицо руками, переживая теперь не прошлое, а настоящее. Молодняку в книжном он, должно быть, показался злодеем из фильмов ужасов, которые они постоянно обсуждают, разрушил их уютный мир грохотом падающих инструментов, водопадом осколков синего стекла. И, боже милостивый, Харриет Ларсон – она знала, как его зовут; она знала его имя, и вот ее милые губы от ужаса сложились в идеальную букву О. Ведь она могла подумать, что он собирался напасть на девушку! Неужели она так подумала? Но он вовсе не нападал, он защищался. Он защищался от внезапных ножей памяти, прикрывшись этим синим стеклом, надеясь, что Харриет ничего не увидит через него.

Остаток дня Фрэнк провел в гараже, протирая все подряд: штангенциркули, пассатижи, напильники и измерительные приборы, это занятие успокаивало мысли. В помещение вползали сумерки, когда он заметил коробку с блестками, которую соорудил из палочек от мороженого один из детсадовцев Лоррейн. Фрэнк хранил в коробке гвозди. И в этот момент он понял, что гараж – единственное место в доме, не пропитанное насквозь духом Лоррейн. Он до сих пор видел дом ее глазами: выбранные ею обои, вазы и стулья. Из-за Кристи он ничего не менял. Гараж же и сейчас, и всегда принадлежал только ему.

Где бы ни обитала ныне его жена, какую бы тварь божью ни населяла теперь ее душа, он желал ей мира, пусть он, да простит его Бог, и не мечтал вернуть ее к жизни, ведь сколько горя и смятения чувств он пережил. «Однако я был предан ей до конца, – думал он. – Отсиживал там день за днем, зная то, что знал. Они жалели меня, как им и было положено, они назначили цену, которой я не хотел, и девушка поплатилась».

Глава 11

Харриет

– Погоди-ка, – сказала Софи, – одну секунду.

Она бросила сумку на стул, но промахнулась и подошла к Харриет, которая стояла у плиты и помешивала ризотто.

– Ты что, пригласила на ужин заключенную?

– Да, пригласила.

Ризотто пах восхитительно, розмарин и грибы, любимое блюдо Лу. Почти двадцать лет ушло у нее на то, чтобы расширить вкусовые горизонты мужа, любившего мясо с картошкой. Теперь она жалела обо всем том, что ему никогда уже не доведется открыть для себя, – он умер, не успев попробовать ни козьего сыра, ни вяленых помидоров, ни тапенада. Его поздняя зрелость была бы полна удивительных открытий.

– Ты же обещала быть осторожной, тетя Харриет.

– Ничего подобного я не обещала. – Харриет отодвинула племянницу в сторону, чтобы достать соль. – Кстати, она не заключенная.

– Ну бывшая. – Софи все крутилась возле Харриет, распространяя запах духов и мусса для волос, но тут звякнул мобильник, она взглянула на экран и отошла.

– Не говори кузинам, – предупредила Харриет.

– Это Луис, – ответила девушка. – Мы идем в кино.

На ней был один из ее легкомысленных «мятых» топов с цветными всполохами, а к нему – оранжевые сапоги, в которых она щеголяла месяцами.

– Хорошо вам провести время, – сказала Харриет. Племянница снова к ней придвинулась. – Рукав подпалишь, – предупредила Харриет.

Софи отступила, принялась тыкать в экран телефона.

– Я думала, что есть правила.

– Я думала, что мы с этим разобрались.

– Я отозвала кузин. Ты должна сказать мне спасибо.

Харриет поняла, что ни в какой сговор девчонки не вступали. Это Софи забила тревогу и растравила ее дочерей, заставив волноваться по поводу «доверчивого» материнского характера. Раз в неделю они звонили, чтобы сказать, что любят, спросить совета в отношении детей и мужей, посетовать на работу, друг на друга и на английскую погоду. Энни и Эллен считали, что мать должна волноваться за них, почти в пяти тысячах километров они упрямо оставались ее маленькими девочками. Им еще предстоит научиться любить мать по-взрослому.

Мыслью о том, что дочери и племянница сговорились, она просто-напросто льстила себе.

– А можно мне остаться на ужин? – спросила Софи.

– У тебя же планы.

– Уже отменила. – Софи помахала мобильником.

– Я тебя не приглашала.

– Но я здесь живу.

Харриет рассмеялась.

– Оставайся, если обещаешь хорошо себя вести.

– Почему ты думаешь, что не буду?

– Потому что ты дочь своей матери. – Она наставила деревянную ложку на Софи. – Меня не нужно защищать от приглашенной на ужин гостьи. Это она нуждается в защите. От всего мира. – Харриет постучала ложкой по краю кастрюли, протянула Софи: – На, мешай.

Софи отложила телефон и, задумчиво сощурившись, принялась помешивать.

– Знаешь, что я думаю?

– Ой, лучше не начинай.

– Что не начинать?

– Проявлять свое назойливое упорство. Ни один атом в твоем характере не претерпел изменений с тех пор, как тебе было три года.

Софи фыркнула.

– Если уж говорить о постоянстве характера, думаю, что твоя гостья – это запасной вариант, чтобы заполнить опустевшее гнездо.

– Ты мешай, мешай, – сказала Харриет.

– Я была первый вариант.

– Ладно, возьму твою идею на заметку, Софи. – Харриет с шумом рылась в ящике с серебром. – Только она нелепая.

– Сколько ей лет?

– Еще ребенок. Моложе тебя. Мешай.

– Ты знаешь, за что она сидела?

Харриет протянула ей полную руку столовых приборов.

– Если не можешь справиться с помешиванием, тогда накрой, пожалуйста, на стол.

– Ага, ты знаешь. – Софи удалилась в столовую. – Если она младше меня, то долго просидеть не могла. Наркота? – крикнула она.

Харриет прислушивалась к беспорядочному звону ножей и вилок. Софи накрывала на стол, как плохой жонглер, и тем не менее этого хаотичного звяканья ей тоже будет не хватать.

– Может, открыть вино? – опять появившись на кухне, предложила Софи. Умница.

– Вина не будет, – сказала Харриет.

– Понятно… Управление транспортным средством в нетрезвом виде? – Софи резко выдвинула ящик с салфетками. – Что-то такое без особых жертв? – Она достала салфетки и пошла в столовую. – Ну скажи же, тетя Харриет! Осуждать не буду. Это не в моих привычках.

На самом деле оценочными суждениями Софи можно было заполнить нефтяной танкер, и по характеру она подходила не для социальной сферы, а для налогового права, контроля качества выполненных работ или для Департамента транспортных средств. Но у нее было доброе сердце, и Харриет надеялась, что расположение к слабым благополучно проведет ее по неверно выбранному пути. Люди часто выбирают не те дороги, но для многих все заканчивается хорошо.

– Обещаю хорошо себя вести, – вернувшись в кухню, сказала Софи.

– Рада слышать. – Передав ложку Софи, Харриет взяла ключи от машины.

– Ты куда?

– За нашей гостьей, которую зовут Вайолет Пауэлл. – Харриет указала на мобильник племянницы, лежавший на столе среди приправ: – А ты пока наведи справки у своей игрушки, тебе ведь невтерпеж. – По дороге к двери она мимоходом погладила Тэбси. – И ради бога, следи за ризотто. Мы будем минут через пятнадцать.

– Не стану я ее гуглить, тетя Харриет! – крикнула Софи, когда Харриет уже закрывала дверь.

Подъехав к дому Вайолет, Харриет увидела, что та ждет на улице. Аккуратная блузка с юбкой и балетки, в руках прежняя потертая джинсовка и баночка джема дорогой марки.

– Я не знала, что принести, – садясь в машину, сказала девушка. – Надеюсь, вы любите чернику.

– Это прекрасно, Вайолет, – сказала Харриет, – но совершенно не обязательно.

– Я даже хотела связать вам птицу.

Харриет засмеялась, и всю дорогу до дома они болтали. Когда машина затормозила, Вайолет подалась вперед, рот у нее приоткрылся.

– Ух ты, Буки, – сказала она, когда они ступили на подъездную дорожку. – Точно как вы описывали.

– Правда? – Харриет провела Вайолет в прихожую дома, который вдруг показался ей несуразным.

Слишком высокие потолки, слишком просторные комнаты, слишком толстые ковры, слишком живые воспоминания. На приземистых буфетах и комодах – тяжелые рамки с фотографиями, громоздкие реликвии ее прошлой жизни.

– А вот и напольные часы, – с благоговейным трепетом сказала Вайолет. – С фазами Луны. Ой, и дверная ручка в виде львиной головы.

Она с жадным интересом осматривалась, глаза ее обегали комнату от пола до потолка, пока не остановились на фотографии Лу в рыбацкой лодке.

– А это Лу?

– Ты угадала, – сказала Харриет, хотя и помнила, что когда в Книжном клубе читали «Великий Гэтсби», то обсуждали его прическу «помпадур».

– Привет. – Из кухни вышла Софи, цокая своими оранжевыми сапогами. Глаза настороженно прищурены.

– Привет, Софи, – сказала Вайолет. – Поздравляю с поступлением в магистратуру, – добавила она через паузу, за которую успела уловить недоверие Софи и сделать вид, что ей все равно.

– Вот это да, – сказала Софи. – Ты им рассказала абсолютно все?

– Я не они, – возразила Вайолет. – Я – это я.

Их пикировка напоминала подготовку к дуэли. С этой минуты ужин развивался скачками: Софи то и дело затевала светскую болтовню, чтобы тут же умолкнуть, Харриет то и дело подливала воду в стаканы. Харриет и Вайолет поговорили о Книжном клубе – о чем еще им было говорить? – и в их беседе то и дело мелькали тюремные словечки. Софи вопросов не задавала и, хотя с ястребиным вниманием прислушивалась к разговору, атаковать не спешила.

– Софи, не желаешь присоединиться? – спросила Харриет. Прозвучало раздраженно. И да, она была раздражена.

– Не-а, – ответила Софи. – Ризотто удалось.

– Лучшее из тех, что я ела, – сказала Вайолет, – хотя не то чтобы я когда-нибудь вообще его ела.

Ее исполинские усилия радоваться были одновременно проявлением доброго отношения к Харриет и вызовом Софи, настороженность которой казалась ей колкой, будто за столом присутствовал надзиратель.

Харриет предложила с десертом переместиться в гостиную, отметив про себя, какой прозрачной выглядит Вайолет рядом с Софи. Женщины выходили из тюрьмы физически ослабленными, но у Вайолет эта ослабленность была словно бы иного порядка – точно Бог, который, как говорят, обитает в каждом из нас, покинул ее и теперь сидит где-то невдалеке, ожидая возможности вернуться.

– Как у вас с вопросами для Книжного клуба? – спросила Вайолет. – Помощь нужна?

– Обычно это моя обязанность, – заметила Софи из кресла Лу.

Она поторопилась занять его и теперь сидела, скрестив ноги в оранжевых сапогах.

– Я решила, что завтра мы просто почитаем вслух, – сказала Харриет. – Хочу попробовать поэзию. Так что вопросы не понадобятся.

Она раздала нарядные вазочки с мороженым «Гиффорд» – мятное с шоколадной крошкой, которое Вайолет однажды с тоской упомянула в очередном раунде «Когда выйду, я первым делом…».

– Вам так понравилась «Спун-Ривер», что все другое сейчас показалось бы блеклым. – Харриет покачала головой. – Я так и не поняла, почему эта книга имела такой успех.

– Может, потому что мы сами чувствуем себя говорящими мертвецами, – сказала Вайолет. – Дезире взялась писать себе эпитафию.

Софи заерзала, кожаное кресло скрипнуло.

– Смертной казни ожидает, что ли?

– В Мэне никто не ожидает смертной казни, – сказала Харриет чуть резче, чем хотела.

Вайолет ждала, когда Харриет отправит в рот ложку с мороженым, и только тогда проделала то же самое – это кольнуло сердце Харриет.

– Так вот, – продолжала девушка, – Дезире сказала, что ей придется написать целую книгу, а Дона-Лин ответила, что ее эпитафия займет две книги, а Рене добавила, что у нее книг будет три.

– И какой у вас завтра поэт? – спросила Софи.

Из-под стопки книг Харриет вытащила скрепленные листки.

– Я купила несколько книг и выбрала из каждой. Что-нибудь обязательно сработает. – Она надеялась, что так и будет. – Распечатала и для тебя копию, Вайолет.

– Правда? – Вайолет с восторгом смотрела на листки. – Вам придется вытащить скобки.

– А, верно подметила, – согласилась Харриет.

– А для меня распечатала? – спросила Софи и самую малость вздернула подбородок.

– Софи, ради бога, с каких это пор ты интересуешься поэзией?

– С этих самых.

– Можешь взять мою, – предложила Вайолет.

– Нет, не надо, – сказала Софи. – Возьму тетину копию, когда она ей уже не будет нужна.

– Точно?

– Точно-точно, – произнесла Софи, будто это она одаривала Вайолет. Вот же несносная девчонка.

– Сара Тисдейл, – прочла Вайолет. – Ванда Коулман, Уильям Батлер Йейтс, Элизабет Бишоп…

– Ни об одном не слышала, – заметила Софи.

– Я слышала о Йейтсе. – Вайолет застенчиво посмотрела на Харриет.

Софи поставила на стол пустую вазочку из-под мороженого.

– Я изучала психологию. У нас не было времени на стишки.

– У человека всегда должно быть время на поэзию, – сказала Харриет.

Возникла гнетущая пауза.

– Как там все? – спросила наконец Вайолет.

– Мариэль уволокли за тяжкий преступный сон, – сказала Харриет. – У дочери Дороти родились близнецы.

– Передайте им привет от меня.

– А можно? – устраиваясь поглубже в кресле Лу, спросила Софи, и это был настолько шитый белыми нитками сигнал «кто тут главный», что Харриет едва не рассмеялась.

У нее не было ни малейшего сомнения, что о гостье Софи уже узнала достаточно. В течение всего неловкого ужина, а затем и десерта Вайолет находилась под ледяным водопадом оценок Софи. Телефон племянница держала при себе и, наверное, уже гуглила «тяжкий преступный сон».

– Вайолет, как человеку, любящему животных, тебе, вероятно, будет интересно знать, что Софи работает с попугаем, освоившим словарный запас в сто тридцать пять слов.

– Я работаю не с попугаем, – поправила Софи, – а с русским сумасшедшим.

– Доктор Петров – зоопсихолог, – продолжала Харриет. – Если верить гуглу, он родом из Москвы. Имеет степень магистра химии МТИ[13], докторскую степень по биологии Принстонского университета и вторую докторскую степень по поведенческой психологии Гарвардского университета. Довольно образованный персонаж со множеством букв после имени. – Она с изяществом облизала ложку. – Софи считает, что я живу в девятнадцатом веке.

– Но ведь это так и есть, – слегка сбавляя тон, сказала Софи, понимая, что ее перегуглили.

Вайолет поставила вазочку на стол.

– В Книжном клубе мы из-за этого над ней иногда подтрунивали.

И тут – о чудо – обе девушки улыбнулись. Бывает, и сговоры срабатывают как надо.

– У тебя интересная работа, – сказала Вайолет.

У Харриет в голове тренькнула мысль, внезапная, как колокольчик над дверью книжного.

– Эта работа скоро освободится, – сказала она.

– Самая ужасная работа на свете, – не согласилась Софи. – По мне, так куда лучше подрабатывать в баре «Даная».

– Заведение первый сорт, да? – спросила Вайолет.

– Чаевые и вправду первосортные.

– Софи работает ассистентом доктора Петрова уже два года, – сказала Харриет. – Достаточно, чтобы иметь на него влияние, не правда ли?

– Тетя Харри, я у него просто продвинутая горничная.

Но Вайолет явно заинтересовалась:

– Попугай знает сто тридцать пять слов?

– Ключевое слово «знает», – сказала Харриет. – Многие птицы умеют имитировать человеческую речь, а вот Шарлотта понимает значение слов.

Вайолет настороженно посмотрела на тетушку и племянницу, будто опасалась, что над ней насмехаются.

– Нет, это правда, – продолжала Харриет. – Шарлотту иногда даже в новостях показывают.

– Я обожаю животных, – сказала Вайолет. – Но не знала, что можно заниматься исследованием попугаев.

– Можно, если тебе дали грант и университет готов предоставить тебе пристанище, – ответила Софи.

– Вообще-то это большая удача для нашего университета, – добавила Харриет, – а он, Вайолет, не из последних…

– И от дома всего полтора километра, – продолжила Софи, трубя победу сговора.

– Я откладывала деньги на учебу, – сказала Вайолет.

Воздух опять наполнился тяжестью, и Харриет поспешила нанести еще один удар:

– Доктор Петров без тебя пропадет, Софи.

– Ха! – Софи выпрямила спину, волосы сверкнули в свете лампы. – Не пропадет.

– Уверена, что пропадет, – кивнула Вайолет. Как будто одно дитя старается угодить другому.

– Ну, – сказала Софи, – ты его не знаешь, а я знаю, так что…

– Ты себя недооцениваешь, София Джейн, – сказала Харриет. Следовало усадить обеих на диван, бок о бок, а так ей приходится переключаться с одной на другую. – Софи собирается стать социальным работником. Поэтому и увольняется.

Разумеется, Вайолет это уже знала, как и весь Книжный клуб.

Софи и Вайолет обменялись взглядами, в которых читался спор, старый как мир.

«У тебя такая чудесная тетя».

«Руки прочь, она моя».

Харриет заерзала на стуле – это был вращающийся стул, обитый бархатом с причудливым рисунком, и купила она его в надежде устроить как раз такой непринужденный званый ужин. Но ей представлялось, что разговор должен литься свободней. А гостей должно быть больше. И они будут постарше. И смеха будет побольше. Да хоть чуточку смеха.

– У нас в тюрьме была одна женщина, соцработник, – сказала Вайолет. – Она в общем-то никакая, ну и ладно. Приходила раз в месяц.

– Почему?

– Что почему?

– Почему никакая?

Боже, посетовала Харриет, ну почему я тайком не налила себе немного вина?

– Она не верила ни одному слову, – тихо ответила Вайолет. – Считала нас лгуньями, потому что ей так сказали.

Софи склонила голову набок – невинное дитя, да и только.

– А что, в тюрьме лгунов нет?

– Ох, Софи, – вздохнула Харриет.

– В тюрьме полно лгунов, – кивнула Вайолет. – Их везде полно.

Софи и Вайолет в упор смотрели друг на друга, и Харриет поняла, что на некоторое время она исчезла.

– Считается, что соцработник должен помогать. Но если тебя считают лгуньей, ты едва ли можешь претендовать на помощь.

Ах, как Харриет сейчас не хватало Лу, шумливого, любившего всех людей на свете, обожавшего разглагольствовать о причудах имущественного права. Уж у него эта парочка точно запела бы одну песню, причем в самом прямом смысле.

– Если бы я была соцработником, – продолжала Вайолет, – я бы не стала относиться к своим подопечным как к законченным лгуньям. – Глаза на худеньком личике казались огромными.

– Я такой не буду. – Софи теперь сидела совершенно прямо, подбородок у нее был испачкан мороженым.

Харриет вдруг захотелось заплакать.

– А вот Буки нам всегда верила, – сказала Вайолет. – То есть Харриет.

Что-то неуловимо переменилось в атмосфере комнаты, опустились сумерки, и комнату затопил полумрак, от двери скользнула тень – это кот перескочил через пуфик и приземлился точно на колени Вайолет.

– Привет, Тэбси. – Вайолет рассмеялась, кот заурчал в ответ. – Вот мы и встретились. – Она была явно очарована, кот, похоже, тоже.

Спинка второго кресла резко приняла вертикальное положение.

– Я считаю, что нужно уважать клиентов, независимо от их обстоятельств, – сказала Софи.

– Правильно, – ответила Вайолет. – Это правильно. – Она решилась на быструю, ускользающую улыбку.

– Возвращаясь к моей предыдущей мысли, – вступила Харриет, – должность Софи скоро станет вакантной.

– Я не искала твоего одобрения, – сказала Софи, – а просто довела до твоего сведения, что не все соцработники такие, как та, что попалась тебе.

– Вообще-то она попалась не мне, – почесывая за ушами кота, сказала Вайолет. – Она была общая. Одна на восемьдесят восемь человек.

– Вот в этом суть проблемы и состоит, – заметила Софи.

– Думаю, суть проблемы в том, что она ненавидела свою работу. – Вайолет сказала это обыденно, но в комнату словно швырнули гранату с выдернутой чекой.

Четкой линией вздернутого подбородка племянница напоминала ту малышку Софи, что припрятывала игрушки. Вероломство кота, урчавшего все громче, тоже сказывалось. Харриет не знала, плакать ей или смеяться.

Вайолет осторожно сняла Тэбси с колен.

– Ну, наверное, мне пора.

Харриет встала.

– Не надо, Харриет. Я пройдусь.

Харриет не успела возразить, а Вайолет была уже у двери. Когда Харриет протянула ей куртку – джинсовую тряпку, годную разве что для церковной благотворительной корзины, – в прихожей возникла Софи.

– Приятно было с тобой познакомиться, – сказала она. К слову, о лгуньях.

– И мне с тобой.

Как они не похожи, эти две девушки. Вернее, женщины, – вынуждена была поправить себя Харриет. Одна в аккуратной юбочке и с безжизненными волосами, другая – взрыв красок и кудрей.

Вайолет застегнула куртку до самого верха.

– Это лучший ужин в моей жизни, Харриет. Правда, всей моей жизни.

Харриет хотелось обнять Вайолет, но она этого не сделала. Несколько дней назад это дитя заливало слезами ее блузку, рыдая у нее на плече, но сейчас все было иначе – напряженно, тревожно, словно под приглядом надзирателей, не спускающих с них глаз. Вот только глаз с них не спускала ее племянница, и Харриет вдруг ощутила себя стиснутой правилами для волонтеров.

НИЧЕГО НЕ ПРИНИМАТЬ ОТ ЗАКЛЮЧЕННЫХ; НИЧЕГО НЕ ДАВАТЬ ЗАКЛЮЧЕННЫМ.

НЕ ДЕЛИТЬСЯ С ЗАКЛЮЧЕННЫМИ ЛИЧНОЙ ИНФОРМАЦИЕЙ.

НЕ УСТАНАВЛИВАТЬ И НЕ СОГЛАШАТЬСЯ НА ФИЗИЧЕСКИЙ КОНТАКТ С ЗАКЛЮЧЕННЫМИ.

НЕ ПЕРЕДАВАТЬ ИНФОРМАЦИЮ ОТ ЗАКЛЮЧЕННЫХ ЛЮДЯМ ИЗВНЕ.

НЕ ПЕРЕДАВАТЬ ИНФОРМАЦИЮ ЗАКЛЮЧЕННЫМ ОТ ЛЮДЕЙ ИЗВНЕ.

– Не пропадай, – пожимая руку Вайолет, попросила Харриет. – Телефон мой у тебя есть.

Вайолет повернулась к Софи:

– Можно записать и твой номер?

– Мой?

– Это… необязательно.

– Да нет… думаю, можно.

Софи взяла у Вайолет мобильник и какое-то время подержала его на раскрытой ладони, давая понять, что делает большое одолжение. Харриет узнавала в племяннице Корин – самый прекрасный человек на земле, демонстрирующий, до чего он прекрасен. Возможно, Софи и выбрала-то Беркли, только чтобы дать всем понять: ее социальная ответственность измеряется расстоянием почти в десять тысяч километров туда и обратно. Но Харриет лишь больше любила ее за это – ведь Софи всю жизнь борется с собственной натурой. И если уж тебя любит ершистая Софи, значит, тебя любят по-настоящему.

– Вот, пожалуйста, – отдавая телефон, сказала Софи.

– Я не позвоню, – заверила Вайолет. – Просто хочу хоть кого-нибудь вписать.

– Ага, ладно. – Голос Софи вдруг лишился всей своей резкости. – Но можешь кинуть сообщение, если захочешь.

– Нет, не буду, – сказала Вайолет. – Ну, спасибо, Буки. – Она вышла на крыльцо.

– Подожди, Вайолет, – всполошилась Харриет, – возьми с собой еду.

Она кинулась в дом и принялась торопливо упаковывать остатки от ужина. Когда Харриет вернулась в прихожую, там была лишь Софи. Вайолет уже стояла на улице – как собачка, не уверенная, что ей можно в дом.

– Господи, – простонала Софи, – не знаю, почему я вела себя как последняя стерва.

– Софи, я в тебе разочарована, – сказала Харриет. – Ты все многократно усложнила.

– Знаю. – В глазах племянницы блеснули слезы. – Прости меня.

– Ты копия своей мамы, – поплотнее закрывая крышку пластикового контейнера, сказала Харриет. – Вечно она охраняла все вокруг, как сторожевой пес. – Она засунула контейнер в бумажный пакет, куда уже сложила остальную еду. – И все же ей удавалось оставаться моим самым любимым человеком.

– Знаешь что? – Софи схватила пакет. – Я отвезу ее домой.

Минуту Харриет наблюдала, как девушки садятся в машину Софи. Вайолет на пассажирском сиденье прилипла к окну, точно мокрая тряпица. Невозмутимая – все под контролем – Софи за рулем, выезжает задом, включив аварийку. Дважды бойко посигналила, отъезжая. Это что, извинение?

«Ах, Корин, – думала Харриет. – Я сделала все, что могла». Вот для чего нужна школа социальных работников – учить тому, что племянница довольно скоро узнает: люди поджигают своих мужей; ухаживают за умирающими матерями; грабят сумасшедших стариков; поют песни, так что слушатели рыдают навзрыд; убивают женщину, будучи пьяны от любви и алкоголя крепостью за пятьдесят градусов. Граница между этим и тем, тобой и ею, нами и ими – эта граница так тонка.

Глава 12

Вайолет

Ну и штучка эта племянница. Ни матери, ни отца – наверное, потому и ведет себя так, будто Харриет четыреста лет и она старушенция, которая отчаянно нуждается в защите от таких, как я.

Если бы только Софи видела свою тетушку в Книжном клубе – там она ничего и никого не боится, даже Дженни Большую, которая похожа на йети, только прическа похуже. Или, к примеру, Дона-Лин – когда та надумала спеть кое-что из древнего бродвейского мюзикла, Харриет, набравшись мужества, ей подпевала. И это в первый же ее день.

Короче говоря, защищать Харриет не нужно. Ни от кого. Но Софи неведомо это свойство ее тетушки, и весь ужин она зыркала на меня. Я знай себе жевала, подъела все до последней крошки, не только потому что еда пальчики оближешь, но и потому что стряпала Харриет. Мама хоть и готовила каждый день, но душу в это дело не особо вкладывала. «После смерти твоего отца я не могу в это вкладывать душу». Так она говорила обо всем: о еде, работе в библиотеке, наших школьных уроках, покупке обуви, прогулке по улице в солнечный день. «После смерти твоего отца я не могу в это вкладывать душу».

Ну я-то точно вложила всю душу в умопомрачительный ужин, который Харриет приготовила для меня.

А Софи после того, как весь вечер таращилась на меня, будто я черная крыса и что-то замышляю, вдруг решила, что будет преступлением против человечества позволить мне в чудесный весенний вечер пройти пешком два с половиной километра до дома. Поэтому я оказалась в ее машине, и разговор наш не клеится.

– У тебя красивая рубашка.

– Спасибо.

– Моя сестра раньше такое носила.

– У тебя есть сестра?

– Больше нет.

– Умерла?

– Нет. Ну, вроде того.

И вот тишина обрушивается на нас, как лед с крыши. Мы едем молча до остановки на светофоре.

– Тетя хочет, чтобы я устроила тебя на свое место у доктора Петрова. Если ты пропустила.

– Не пропустила.

– Это от меня не зависит. То есть даже если я замолвлю слово, решение все равно не мне принимать.

– Я по критериям все равно не пройду.

– Тут и сурок сгодится, если научить.

У нее непокорные волосы – туго закрученные локоны разлетаются во все стороны – и круглое, слегка наивное лицо, совсем не сочетающееся с авангардной прической. Непонятно, то ли волк в овечьей шкуре, то ли наоборот. С Бритти было так же, и она оказалась овечкой.

– Я оставила заявления в трех «Данкин Донатс», но никто не перезвонил, – рассказываю я, для смелости покрепче вцепившись в пакет с едой, который собрала Харриет. – Работа мне нужна, и я умею хорошо работать.

– Если я попрошу за тебя, то только потому, что тетя так хочет, а я не люблю ей отказывать, – по-прежнему не глядя на меня, говорит она на следующем светофоре.

Едва различимый трепет надежды в груди.

– Ты правда попросишь за меня?

Она довольно долго молчит.

– Это худшая работа во всем Портленде.

– Мне кажется, что мне она понравится.

– Не понравится. Петров снабдит тебя ключом, а потом будет вызванивать тебя днем и ночью и просить, чтобы ты сгоняла, птичек проведала. Но ты не соглашайся. Миссис Роча тебя поддержит.

– Кто такая миссис Роча?

– Секретарша в лаборатории. Она умеет с ним управляться. Только не называй ее Марией.

– А птичек проведать я не против.

– Ага, только птички могут умереть во время твоего дежурства. Оливеру пятьдесят четыре, ему не так долго осталось. Петров будет сам не свой от горя, а обвинит во всем тебя.

Красавицей ее не назовешь, но харизма в ней есть. Она похожа на Дону-Лин, только здоровее, чище и увереннее. Из тех, кто или бросится наперерез поезду, чтобы спасти тебя, или толкнет тебя под поезд, просто так.

– А сколько живут попугаи? – интересуюсь я.

– Серые африканские? Лет шестьдесят. А то и дольше.

Снова молчание.

– Птицы, кстати, полные придурки, – поворачивая за угол возле парка, говорит она. – Орут целыми днями. Жутко надоедает, зато зарплата хорошая. А вот студентам он ничего не платит. Все тебе достанется. – Не меняя выражения лица, она продолжает вести машину.

Мы опять молчим. Может, она думает. Может, хочет, чтобы я почувствовала себя обязанной. Единственный человек, когда-то замолвивший за меня слово, была моя тетя Линда, учившаяся в старшей школе с управляющим «Данкин Донатс» в Эбботт-Фоллз. Мне было шестнадцать, и от того, что она за меня попросила, я ощутила, что меня любят и что мне повезло. Какое слово замолвила бы она за меня сейчас – «виновна»?

– Тетя бескорыстный человек. – Софи снова тормозит у светофора. – Этим легко воспользоваться. – В ее голосе есть притягательная округлость, будто она в старшей школе пела в хоре. Голос, как у Доны-Лин, такой волнующий. Я понимаю, что ищу причины, чтобы она мне понравилась, – если бы племянницей Харриет была я, то хотела бы быть вот такой же непримиримой.

– Тебе стоит чуть больше доверять своей тете.

– Да? Ты что, так хорошо ее знаешь?

– Нет, но я бы никогда не воспользовалась ее добротой. Точно знаю.

– Так же точно, как знала, что никогда не сядешь за решетку?

Машина минует перекресток, и я замечаю, что губы у нее дергаются, едва заметно, но достаточно, чтобы понять: слова сами сорвались у нее с языка, а если бы она на секунду задумалась, то сказала бы что-то другое. Тюрьма научила меня, что иногда люди говорят гадости из вредности, но чаще из страха.

Софи меня боится. И я этому почти рада. Ведь она испортила ужин и огорчила Харриет. Мы сворачиваем на Диринг-авеню. Еще минуты две, не больше. Я бы уже и сейчас выскочила.

– Можно скажу тебе кое-что, Софи? Как говорится, положа руку на сердце?

– Валяй.

– Из тебя получится ужасный соцработник.

Эти слова не слетают с языка. Эти слова выходят, чеканя шаг, одно за другим.

– Ты права, – неожиданно соглашается она. – Но именно этот путь я себе распланировала, и мне трудно сойти с идущего поезда. – И, как гром среди ясного неба, она вдруг начинает горько рыдать, все лицо у нее вмиг становится мокрое.

Ох уж эти люди. О господи.

– Э-э, может, остановишь машину?

Она повинуется, затормозив в паре метров от Грант-стрит. Двигатель работает тихо – машина явно хорошая. Я сижу, чувствуя себя заложницей, пока она пытается взять себя в руки.

Заглядываю в пакет с остатками – это магазинная сумка из плотной бумаги, – а там упакованный в пластиковые контейнеры целый пир: ризотто, салат с орехами и изюмом, свежий хлеб и даже вазочка мороженого «Гиффорд», мятное с шоколадной крошкой, мое любимое – наверное, Харриет запомнила это со времен Книжного клуба. Перемешанное вручную или упакованное вручную. Что-то там вручную. Я достаю из пакета бумажную салфетку – разумеется, Харриет подумала и об этом, причем салфетка плотная, из дорогих.

Софи прикладывает всю ее к лицу, влажные пятна рвут бумагу.

– Видишь, что происходит, да? – спрашивает она. Голос приглушенный и плаксивый.

– Ага. Испортила ужин, поставила тетю в неловкое положение и теперь плачешь, но, видимо, по другому поводу.

Она сминает салфетку, плачет она как-то некрасиво и успокаиваться решительно не собирается.

– Тетя все отдала своим дочерям, а они умотали в сраный Лондон, потом умерла моя мама, я оказалась у нее на попечении, и она отдала все мне. – Она швыряет салфетку на заднее сиденье. – И теперь я уезжаю, ее гнездо опять опустеет, а тут ты, как птенец с разинутым клювом.

Я заглядываю в свой пакет и, конечно же, нахожу запасную салфетку – Харриет и вторую не забыла положить.

– Вот.

– Спасибо. – Она утирает лицо. – А все, что я о тебе знаю, – ты только что вышла из тюрьмы.

Я бросаю взгляд на ее мобильник, который она буквально не выпускала из рук с того момента, как я вошла к Харриет в дом.

– Думаю, ты знаешь немного больше.

На это она ничего не отвечает.

– Твоей тете повезло, что ты ее любишь.

Опять нет ответа.

– Меня тебе бояться нечего.

Молчание.

Я берусь за ручку дверцы.

– Ты думаешь, я не сожалею о случившемся?

– Ничего я не думаю. Я ведь тебя не знаю.

– Женщина, которую я убила, работала воспитательницей в детском саду, – разозлившись, говорю я. – Ее дочь проплакала без перерыва весь суд. Ее муж милый, приятный человек. – Я резко открываю дверь. – Я, нахер, еще как сожалею и не достойна даже самой худшей работы в Портленде, но нуждаюсь в ней.

– Подожди, не надо, Вайолет.

Я не выхожу только потому, что в первый раз за весь вечер она назвала меня по имени.

– Я попрошу за тебя.

– Не надо делать мне одолжение.

– Это ради тети. Я люблю ее, она хорошо относится к тебе, и вот.

Она включает передачу и довозит меня до моего дома. Я не выхожу сразу – не знаю почему.

– В общем, так, – говорит она, – никаких гарантий. Петров может решить, что ему нужен лаборант с дипломом биофизика. Или ландшафтного дизайнера. Или спеца по французскому театру.

– У меня нет ни одного из них.

– Эти тупые птицы кусаются, – продолжает она. – Никогда не надевай серьги. Будь готова к самодурству, нудятине и душераздирающей бесперспективности.

– Принимая во внимание мой последний адрес, это все вряд ли проблема.

Софи, похоже, пугается, а потом смеется. Так, слегка. Я тоже смеюсь. Слегка. Может, она и вполне себе окей – впишем в графу плюсов и родство с Харриет.

– Только смотри не накосячь, – говорит она. – Я-то к тому времени уже буду на другом конце страны, и на Петрова мне наплевать, но вот тетю разочаровать не позволю.

– Я не накосячу, – открывая дверцу, обещаю я. Вылезаю из машины и наклоняюсь к окну: – Софи, я просто человек.

Когда она отъезжает, я не могу не подумать о Вики, сделавшей то же самое, что и она. Что я хотела сказать Вики тогда и сказала Софи сейчас: я просто человек, который надеется стать хорошим. Если бы они возразили мне, я бы, наверное, не выдержала, но и тогда, и сейчас я просто осталась стоять, не получив ответа, и смотрела вслед.

Когда я зажигаю свет, в квартире почти радостно. Неизвестно откуда появляется долгий и мощный прилив адреналина. В тюрьме такое случается часто, но сейчас, думаю, это просто обычная радость – кроме Вики, теперь еще два человека знают, где я живу. Я решаю не оставлять еду на потом, а съесть все немедленно.

Она оказывается даже еще вкуснее. Я так не ела не только со времен до тюрьмы, но вообще никогда. Я жадно уминаю свой второй ужин, все до последнего кусочка, но сначала накрываю стол, хочу, чтобы получилось похоже на стол Харриет, но ничего похожего не получается. Сколько времени надо, чтобы приготовить такую вкуснятину? Представляете, и все это время она думала обо мне. Пока пекла хлеб, пока делала салат, пока готовила ризотто.

Я хорошо понимаю, почему Софи такой цербер.

Почему боится, что я могу стать источником неприятностей.

Но это не так. Я не источник неприятностей. Я птенец.

Глава 13

Харриет

Хаотичные группки женщин за пару секунд как-то сами по себе упорядочились. Собрание клуба перенесли сегодня в пустую столовую, потому что в Комнате для свиданий в это время проходило совещание дежурных по блокам.

– Столовка, – недовольно буркнула Бритти. – Вот же говно.

– Следи за базаром, – предупредила Дженни Большая. – Тут тебе не дамский вечер в «Стриптиз-дворце».

– Я работала там, – сказала Киттен.

– И я. – Это уже Шейна. – Чаевые отстой.

– Для тебя.

– Умолкни.

– Ну что, начнем? – предложила Харриет.

– Да, разумеется, давайте начинать. – Дженни Большая обвела всех кокетливым жестом, ну вылитая фифа из подворотни.

Над ней часто подтрунивали, но Харриет всегда удавалось оценить ее шутки.

– Можно сначала я почитаю? – попросила Дона-Лин. – Вчера вечером написала.

Все загалдели «да», и Дона-Лин принялась читать, громко чеканя слоги: «Ать-два, ать-два». Стишок про поход. Через горы и долины. Не потому что любила походы – она их терпеть не могла, – а просто так. «Ать-два, – заканчивалось стихотворение, – куда хочешь, только не сюда».

Женщины зааплодировали. Волонтерам рекомендовалось наблюдать и держать свое мнение при себе, Харриет же предпочитала участвовать.

– Я всегда не очень любила физические упражнения, – сказала она, – а вот Лу, земля ему пухом, и слышать об этом не хотел.

Женщины подались вперед, они обожали рассказы про Лу.

– И вот идет он шагов на сорок впереди, а сезон дождливый, но он-таки затащил меня и девочек в один из своих оздоровительных походов для закалки характера.

– Походы – отстой до уржачки, – сказала Рене, и все засмеялись.

– А я до смерти боюсь всей этой природы, – доставая из шоппера листки со стихами, продолжала Харриет, – но, о господи, мой милый Лу с обветренным лицом вот именно так и шагал: ать-два, ать-два.

– Во козел, – сказала Дезире.

– Да он просто ничего не мог с собой поделать, – сказала Харриет. – Адвокат с характером и поведением типа А[14], и «шагом марш» – это норма для него. Я развернула девочек, и мы потопали назад, дали ему возможность закончить поход.

Все закивали, как будто и они вышли замуж за адвокатов с характером и поведением типа А. Тут, как это часто случалось в Книжном клубе, в душе Харриет шевельнулось ощущение причастности от осознания, что ее собственные уязвимые места укладываются в более щадящий спектр. Какое дело до природы людям в этих стенах, где «природа» проглядывает в виде певчей птички, решившейся сесть на колючую проволоку?

– Папа их развлекал. Мама их оберегала, – добавила она.

– Воистину, – сказала Дороти, вырастившая шестерых, а остальные, тоже матери, торжественно подняли руки в подтверждение.

Харриет тоже подняла руку, из материнской солидарности.

– А теперь, – сказала она, – готовы ли вы приступить к поэзии?

Она раздала листки, что было совсем не по правилам, и дело было не только в степлерных скобках. Книги приходили сюда прямо из книжного магазина, а на доставляемое лично требовалось разрешение. А она листки принесла с собой, легко миновав охранников Безопасности, настолько уже привыкших к ней, что приходилось иногда им напоминать, чтобы отбирали у нее ключи.

– Есть стихи старые, есть новые. Я подумала, не попробовать ли нам всего понемногу, а потом уже выбрать поэта и дальше изучать его творчество?

Женщины смотрели недоверчиво. После «Антологии Спун-Ривер» им не хотелось двигаться дальше, они даже на всякий случай принесли на встречу свои экземпляры.

Харриет деловито придвинулась к столу.

– С чего начнем?

– Со старого. – Дона-Лин была, как обычно, безапелляционна.

– Тогда вот вам Уильям Батлер Йейтс, – сказала Харриет. – Ирландец.

– И я ирландка, – подала голос Киттен.

– Хорошо, Киттен, тогда вам и начинать.

Киттен прочитала первое стихотворение, его встретили с неохотным одобрением, и Харриет перешла ко второму, под названием «Когда ты станешь старой и седой»[15].

– Мужчина разговаривает с любимой женщиной. В отличие от соперников, которые теряли голову от ее молодости и красоты, поэт клянется любить ее до самой старости.

– Ага, типа, так бывает, – фыркнула Рене.

Харриет рискнула рассказать им про пятистопный ямб и его романтические характеристики.

– Пять тактов на строку, – объясняла она, и все вместе нараспев повторяли такты: «да-ДА, да-ДА, да-ДА, да-ДА, да-ДА». Все опять развеселились. – Именно так, – сказала Харриет. – Дженни, почитаете?

Дженни Большая прокашлялась, расправила свои мощные плечи и обеими руками взяла листок. Со временем все начали перенимать у Доны-Лин ее театральные «штучки».

– «Когда ты станешь старой и седой», – начала Дженни Большая, – «припомни, задремав у камелька…» – И вот они перенеслись в иное время и место – стихи, в которых каждая строка, как встарь, «горька твоею красотой…»

Чтение завораживало, темп был хорошо выверен. В голосе Дженни Большой была сиплая сочность, и даже счет за газ наверняка звучал бы у нее как стихи.

Когда она закончила, наступила тишина – возможно, женщины, как и Харриет, размышляли, любили ли их когда-нибудь просто за то, что они такие, какие есть.

– Нифига себе, – сказала Джасинта.

У Мариэль приоткрылся рот.

– Вот ведь, а? – сказала она.

Харриет облегченно рассмеялась.

– Ирландцы, по сути, захватили рынок прекрасной манеры письма.

– А этот пятистопный ямб – клёвая хрень, – заметила Дженни Большая.

– Когда он говорит, что любит… ну, как ее… – запнулась Дона-Лин.

– Тоску, – вздохнула Бритти. – О боже.

– У него старуха такая красотка, – сказала Джасинта. – Типа, если любишь кого-нибудь, то любишь всю целиком, сущность, а не лицо. – Ее собственная сущность буквально светилась.

– Отлично, Джасинта! – сказала Дороти.

Они часто радовались, когда соглашались даже в самой малости, и Харриет недоумевала, почему им так трудно оставаться культурными каждый день.

– Только слова, – протянула Джасинта, – только долбаные слова. – Она процитировала покойного ирландского поэта, будто своего бойфренда: – «Но лишь один любил и понимал твою бродяжью душу и тоску…»

– Как это романтично, – согласилась Мариэль, и по комнате прокатился одобрительный вздох.

– Я бы этому парню сразу дала, – выдохнув, объявила Бритти.

– Это поэзия, – прорычала Дженни Большая. – А ты говоришь как девка какая-нибудь.

– Денег я бы с него не взяла, не думай, – махнула рукой Бритти.

Так всегда и было в Книжном клубе: обижались редко, юмор понимали легко, хотя вне клуба в воздухе часто попахивало обидами.

– Жаль, что Вайолет нет, – сказала Мариэль. – Ей бы очень понравилось.

Как странно слышать имя Вайолет. Харриет это обезоружило.

– Я дала ей копию, – вырвалось у нее.

Все уставились на нее.

– Вы чего, видели ее? – спросила Рене.

– Я… наткнулась на нее, когда бегала по магазинам.

– Вайолет в Портленде?

Харриет колебалась.

– Ее отправили в город – это все, что я могу сказать.

Дженни Большая рассмеялась.

– Ну вы даете, Буки, – уголовница из вас хреновая.

– Хуже некуда, – согласилась Рене.

Джасинта отложила ручку.

– Передайте ей, что я стала настоящим поэтом, – попросила она.

– Если снова ее увижу, – ответила Харриет.

– Спорим, увидите, – пискнула Эйми своим мышиным голоском и вытащила из лежащей на столе стопки лист бумаги. – Вы собираетесь попросить нас написать что-нибудь пентаграммным ямбом?

– Пятистопным, – поправила Дороти.

Харриет радостно развела руками:

– А почему бы и нет?

– Давайте попробуем, – сказала Дороти, которая когда-то в Барнардском колледже изучала литературу, ей был пятьдесят один год, но выглядела она на семьдесят пять. Тоже седая и старая и тоже могла задремать у камелька. После операции на колене, которая пошла вкривь и вкось, она подсела на опиоиды и… вот и все.

– Спасибо, Дороти, – сказала Харриет.

Готовая к такому повороту, она раздала одиннадцать не слишком популярных теперь школьных тетрадей для прописей, которые обнаружила в «Уодсворт». Переплеты на спирали были запрещены, но и без переплетов тоже не разрешали, если принести их самой. Румяный надзиратель с лицом младенца тетради видел, но спокойно ее пропустил.

Женщины любовались тетрадками – это был шаг вперед по сравнению с серыми листами, которые они брали в офисе блока.

– Жаль, что без замочков, – сказала Эйми.

– Увы, замочков нет, – сказала Харриет. Она купила двенадцать – одну для себя – и теперь раскрыла ее и положила на стол. – Итак, кто-нибудь припомнит…

– Пять тактов на строку, – сказала Дженни Большая. – «КогДА ты СТАнешь СТАрой И сеДОЙ».

– А я не люблю рифмовать, – заявила Джасинта. – Это подавляет мой голос.

– Голос у вас вполне сильный, и не такое выдержит, – сказала Харриет. – Давайте попробуем.

– Но я не стану стих писать такой. – Джасинта надула губы. – Мне по душе мой собственный стиль.

– Не могли бы вы повторить, Джасинта? – радостно попросила Харриет.

– Мне по душе мой собственный стиль.

– Нет, ваше первое предложение, начинающееся с «но».

Джасинта скрестила руки на груди:

– Но я не стану стих писать такой.

– Еще раз, пожалуйста, – попросила Харриет. – Те же слова.

Джасинта прищурила блестящие черные глаза, но послушалась.

– Ну, кто что скажет? – Харриет выжидающе обвела сидящих взглядом.

Дороти поняла первой, за ней Мариэль. Потом громко расхохоталась Дона-Лин.

– Чего это вы? – не поняла Джасинта.

– Ты сказала пятистопным ямбом, Джей.

– Еще чего не хватало, Шоу-Тайм!

Дона-Лин опять засмеялась.

– Но Я не СТАну СТИХ пиСАТЬ таКОЙ.

Теперь уже поняли все.

– А БУки ПЕРвый ПРИЗ сейЧАС возьМЕТ.

Харриет и вправду чувствовала себя победителем: все одновременно говорили, посмеивались, пытались переплюнуть друг дружку, делая в разной степени удачные попытки сочинить что-нибудь в самом элегантном из стихотворных размеров английского языка. У нее получилось.

Женщины, склонившись над тетрадями, писали. В последнее время их книжный клуб постоянно гоняли с места на место, и помещение столовой оказалось самым малоподходящим – мешали запах рыбы и шумные приготовления к обеду. Но женщины писали где придется.

Одиннадцать тетрадей, одиннадцать склоненных голов, одиннадцать ручек двигались по одиннадцати страницам, постигая пятистопный ямб. Двенадцать, если считать саму Харриет, да и Вайолет тоже стоит посчитать – Харриет не сомневалась, что в эту минута она читает эту же страницу у себя в квартире, – и всех их связал воедино давно умерший ирландец.

Поэзия, подумать только. Спасибо Фрэнку Дейглу, подумать только.

Ей вдруг захотелось, чтобы все они сейчас сидели у нее в гостиной, и чувство это оказалось внезапным и сильным – как внезапная любовь. Она хотела, чтобы они устроились на ее удобных стульях и чтобы вокруг висели картины, под ногами лежали ковры, в комнате витал бы аромат хорошего чая. В безопасности и на свободе они бы наслаждались своими лучшими качествами. После того как у нее дома побывала Вайолет, эта мечта казалась вполне осуществимой, и Харриет даже немного сожалела об этом. Ведь о книжном клубе она всегда думала как о коконе, не пропускающем то, что происходит на Воле. А теперь это представление исчезло. Джасинта. Мариэль. Дороти. Эйми. Дона-Лин. Рене. Бритти. Киттен. Шейна. Дженни Большая. Дезире. Она представила их, одну за другой, во внешнем мире, в ее внешнем мире, и концепция кокона развалилась. Никакой это не кокон, это тюрьма, где они не в безопасности, не свободны, где не могут проявить свои лучшие качества.

Минут пятнадцать женщины писали, было слышно, как ручки шуршат по бумаге, кто-то прерывисто вздыхал, двигались стулья. Они закончили более-менее одновременно, это теперь случалось регулярно.

– У моего младшего на следующей неделе выпуск, – отрываясь от стихотворения, сказала Дороти. Видимо, писала о нем.

– Школа сварщиков, – пояснила Мариэль. – Гордая мама.

– Я подам заявку на увольнительную, – сказала Дороти. – Расстояние в пределах восьмидесяти километров.

– Не разрешат. – Шейна поцокала языком.

– А вдруг. Срок у меня маленький.

– Увольнительную дают, только чтобы ребенка похоронить, – пробормотала Дезире.

Облачко опустилось на группу, тесно облепившую стол. Харриет не знала, как развеять внезапную мрачность, слишком многого она не знала, да и не могла знать. И тут вмешалась Эйми, кроткая маленькая Эйми:

– Если тебя отпустят в увольнительную, ты сможешь приодеться.

– По высшему разряду! – подхватила Дороти.

– Когда выйду, первым делом накуплю себе шесть маленьких черных платьев, – сказала Дезире.

– Когда выйду, первым делом куплю своей новой собаке, которую назову Элмо Два, спортивную курточку фирмы «Бэби Диор».

– Будет очень мило, – сказала Киттен, и все согласились, делая вид, что Дороти увидит выпуск сына из школы сварщиков, что у Дженни Большой будут новые возможности иметь собаку.

И поскольку в комнате не было ни одного надзирателя (Харриет была безобидной волонтеркой-книгочейкой), и поскольку хорошие новости возникали острыми блестками в замерзшем месиве плохих новостей, Харриет повернулась и со словами «Непременно поздравь от нас своего сына» обняла Дороти, и та ответила объятием десятикратной силы.

Облачко, однако, не исчезло, и хотя оставалось чуть меньше часа до конца заседания клуба, никто так и не предложил прочитать то, что написал. Харриет вернулась к листкам, попробовала почитать стихи других, еще живых авторов, и ей вдруг показалось, что поэты уж слишком стараются наделить поэзию смыслами. Она представила этих поэтов – женщин с грядками зелени и серьезными учеными степенями, пишущих о боли в залитой солнцем комнате.

К концу встречи Харриет почувствовала, что настрой опять изменился, будто над столом кружило невидимое послание. Дона-Лин поднялась:

– Чуть не забыла. У нас для вас сюрприз.

Харриет улыбнулась – ведь именно эти слова она всегда произносила перед тем, как предложить новую книгу.

– Ничего особенного, – сказала Дона-Лин.

– Не говори так. – Шейна покачала головой. – Это все, что у нас есть.

Откуда ни возьмись – из трусов, что ли? – Дона-Лин извлекла маленькую вязаную птицу. Почти все заключенные рано или поздно учились вязать спицами и крючком, и сейчас на Харриет смотрела связанная из яркой пряжи птичка, фиолетовая с серым.

– Ой, какая хорошенькая! – воскликнула Харриет, и так оно и было: яркая, сделанная с фантазией и очень красивая.

– Это в основном Дона-Лин, – сказала Дженни Большая, – но все мы связали хотя бы по одной петле.

– А я – целый хвост, – сообщила Мариэль.

– Мы хотели, чтобы это было от всех нас, – сказала Джасинта.

– Спасибо, – сказала Харриет. – Я тронута. Правда. – Она погладила птичку. – Вы же знаете, что мне придется просить разрешения.

Общий вздох.

– Он скажет «нет», – сказала Шейна. – Терпеть не может Книжный клуб.

– Ну с какой стати мистеру Флиндерсу не любить Книжный клуб?

– Потому что его любим мы, – сказала Бритти.

То немногое, что Харриет приносила с собой, сотрудники Безопасности проверяли редко, однако время от времени все бегло осматривал мистер Флиндерс, назойливый дежурный по блоку, ревностный поборник безопасности. С длинными и очень худыми пальцами. Мысленно Харриет называла его «мистер Фигиндерс».

– У вас чисто, – любил говорить он, возвращая ей сумку. Совершенно безобидное замечание, звучавшее так, будто он только что ее раздел.

Никогда раньше ей ничего не приходилось выносить.

В любом случае, правила она знала: «Ничего не принимать от заключенных» значило «вообще ничего» – ни конфет, ни открыток благодарности, ни безобидной вязаной птички.

Она посадила птицу на стол, любуясь.

– Будет хорошо смотреться у вас на подоконнике, – предложила Эйми.

– Нет, – сказала Бритти. – Там Тэбси.

– Она про маленькое окошко, – сказала Рене. – То, что в коридоре. Слушай, что говорят.

– Не беспокойтесь, – поглаживая птицу, сказала Харриет, – я уж найду для нее идеальное место.

Харриет наблюдала, как женщин выводят для построения на Дневной хавчик. Вязаная птичка осталась сиротливо сидеть на столе. С проворством кошки она сгребла ее и запихнула во внутренний карман сумки.

По дороге домой она уже планировала встречу, посвященную Йейтсу. Женщины сентиментальны, поэзия им понравилась явно больше прозы, и они, как оказалось, любят писать. Ей понадобилось много времени, чтобы это понять, но теперь она знает, куда им двигаться. Харриет свернула на свою подъездную дорожку, и тут ее настигло воспоминание: на капоте «кадиллака-эскалейда», принадлежавшего ее Лу, стоит Корин и поет «Ла Бамбу»[16], а на боковой дорожке Лу с девочками и малюткой Софи танцуют. Прямо на снегу. Милый Лу.

Когда она выходила из машины, все еще в плену воспоминаний, вязаная птичка вывалилась из сумки и, отскочив в сторону, упала на землю. Она подняла ее и подержала на ладони. «Погляди-ка, Лу, твоя трусиха превратилась в бунтовщицу». Она взяла этот маленький приз только по одной простой причине: ей этого хотелось.

Глава 14

Вайолет

Софи не звонит мне по поводу птичьей работы – сюрприз, что и говорить, – поэтому после повторных заявлений в три точки «Данкин Донатс», куда я могла бы за разумное время дойти пешком, плюс еще в одну по маршруту автобуса мне приходится разнообразить поиски. Конгресс-стрит – кладезь возможностей, но у меня не то чтобы с собой портфель компетенций, а лишь уцененная сумочка, в которой нет ничего, кроме кошелька и ключей. Я прохожу по всей Конгресс-стрит и там, где мне сразу не дают от ворот поворот, заполняю анкеты: шесть кофеен, две бубличные, копировальное бюро, тайский ресторан и странный магазин, где продают одни шляпы. Художественные галереи я пропускаю. Как и дорогие рестораны. Книжный магазин, разумеется, тоже. И «Ренис» – в него я тоже не захожу. «Ренис» напоминает о доме, и я не перенесу, если мне откажут и там.

Во всех анкетах один и тот же вопрос: «Были ли вы осуждены за уголовное преступление?»

Около полудня я попадаю в публичную библиотеку – не устроиться на работу, а завести читательский билет. Ведь это Харриет посоветовала. К тому же это бесплатно. А еще я хочу закончить «Антологию Спун-Ривер» – если Харриет снова пригласит на ужин, смогу поддержать разговор.

Библиотекарь в точности каким положено быть библиотекарю – очки и все такое.

– Мало того, что вы можете получить библиотечную карточку, – говорит он, – мы рады вам ее предложить.

Он рад. Клянусь богом, в помещении становится чуточку светлее.

Из небольшого ящика он достает анкету – одна страница, бумага белая.

– Нам понадобится документ, удостоверяющий личность, с фотографией и вашим адресом. Например, подойдут водительские права.

– Я не вожу.

– Ну или удостоверение личности штата, что-нибудь с фотографией и адресом.

Точно то же происходило и в книжном. Мое последнее удостоверение личности не из тех, какие можно продемонстрировать законопослушным книготорговцам. Или библиотекарям. И я просто стою у абонементного стола, не имея за душой ничего, кроме честного слова, которому грош цена.

Библиотекарь улыбается мне лучезарной улыбкой:

– Не переживайте.

Щель между передними зубами делает его милым и беззащитным.

– Можно воспользоваться чем-нибудь из почты, – предлагает он. – Счетом за коммунальные услуги, письмом. Чем-то в этом роде, чтобы доказать, что вы здесь живете.

– Ничего такого у меня нет. Я только что переехала.

– Ну, тогда добро пожаловать в Портленд. – Он снова лучезарно улыбается – видимо, по-другому просто не умеет. – Уверен, мы что-нибудь придумаем.

Из-за того, что он выглядит так, как положено библиотекарю, из-за того, что он хочет, чтобы я ходила в библиотеку, из-за того, что у него редкие зубы, и из-за того, что он подумал, будто у меня есть письмо, отправленное кем-то мне лично на мой текущий адрес, я начинаю бестолково давиться горючими слезами. Опять!

Но библиотекарь! Он такой вежливый, такой обходительный и добрый. И, вместо того чтобы рухнуть замертво от стыда, я рассказываю ему о себе. Не все. Частично. Меньше, чем рассказала Лиллиан в банке, но достаточно. И он не только выдает мне читательский билет, веря мне на слово, что я живу здесь, но и находит где-то в глубине стеллажей «Антологию Спун-Ривер», а потом ведет меня в отдел «Новая художественная литература» и делится несколькими рекомендациями.

Я хрипло выговариваю «спасибо».

– Рад был помочь, – отвечает он. – Счастливого чтения.

Трой грозился, что Портленд – город бессердечный, что нам придется всего добиваться поґтом и кровью, уличное движение будет ужасным, а аренда такой высокой, что мы наверняка будем поначалу ночевать в парке. Тогда это очаровывало своей романтикой. «В большом городе до тебя никому нет дела, – говорил Трой. – В большом городе ты безликая единичка. Никому не будет до тебя дела, только мне».

«Опять вранье, козел», – думаю я, выходя на улицу с четырьмя прижатыми к груди книгами, одна из которых такая новая, что переплет обязательно скрипнет, когда я ее открою. Солнечный свет кажется терпким и чистым, городские здания яркие и отчетливые, и я внезапно – человек, которому библиотекари рекомендуют книги.

Я перехожу площадь, чтобы одним глазком взглянуть на книжный. В окне уже другой кот. Большой, рыжий и полосатый, немного вислоухий. А вдруг предыдущая кошка, где бы она сейчас ни находилась, меня не забыла? Я ведь была первой, кто захотел ее взять. На секунду – буквально на одну – я задумываюсь, не зайти ли и не подать ли заявление на работу. Оглядываю улицу в обоих направлениях, вроде как надеясь увидеть Харриет, идущую со своей холщовой сумкой-шоппером. Но напрасно.

Что-то такое в этом солнце, что вдруг напоминает мне о тюремном дворе, и я молюсь, чтобы Бритти, Дона-Лин, Киттен, Шейна и все остальные прямо сейчас почувствовали там эти лучи на своих лицах. Мне радостно это представлять.

Потом я вспоминаю, что сегодня среда, день Общего собрания, и в сосуд моего счастья Бог подливает грусти, ту же долю, как будто отмеряет ее мерной чашей. Приходится представить, что все торчат в рабочем помещении и просят о том же самом, о чем просили на прошлой неделе, две недели назад и так далее, и солнца им не видать. Как – внезапно – и мне. Мои родные вычеркнули меня. Мама умерла, Лоррейн Дейгл тоже. А ее детсадовцы теперь в третьем классе, и у них у всех травма от этой ужасной потери.

Но в другой половине Божьей чаши происходит вот что: Харриет снова приглашает меня на ужин, к десерту приходит и Софи – она чрезвычайно мила и не переставая улыбается, – приходит вместе с Луисом, ее симпатичным бойфрендом, и когда у меня с Луисом оказывается одна и та же любимая песня – «Скатываясь на самое дно» Адели, – он нам поет, причем отлично, и это такой вечер, о котором я не мечтала, даже когда еще была большой фантазеркой. Единственное, что огорчает, – то, что Софи совсем скоро уедет в Калифорнию и о работе с попугаями не говорит ни слова.

Три недели на Воле, а работы нет.

Не звонят из кофеен.

Не звонят из бубличных.

Не звонят из копировального бюро.

Не звонят из «Данкин Донатс».

Не звонят из тайского ресторана.

Не звонят из странного магазина, где продают одни шляпы.

Но вдруг звонит – угадайте кто?

Михаил Петров, человек с дважды докторской степенью, по словам Софи, русский сумасшедший. Третий контакт в моем телефоне. Он хочет «пригласить меня» на интервью, и это как-то чересчур похоже на «Закон и порядок».

– Когда? – спрашиваю я.

– Сейчас, будьте любезны.

Я быстро перебираю содержимое шкафа в поисках, что надеть, мне нечем дышать, будто в горле засела лягушка. Единственное, что может хоть как-то соотноситься с наукой и собеседованием, – это розовая рубашка Вики. Велика, конечно, зато изящный остроугольный воротничок и жесткие манжеты. Я надеваю ее вместе с юбкой и купленными в «Ренис» балетками. Похожа на гостью костюмированной вечеринки, наряд которой никто не может угадать.

Довольно долго я лихорадочно ищу Хантингтон-холл, а потом еще столько же брожу по нему в поисках никак не обозначенной птичьей лаборатории, а когда все же попадаю туда, подмышки мокрые от пота, и я понимаю, что меня уволят, не наняв. Я вхожу в комнату, которая, похоже, является приемной лаборатории, и там с важным видом меня поджидает высоченный доктор Петров.

– Вайолет Пауэлл.

Говорит он так, будто у него полный рот воды, но даже и без акцента его не примешь за американца. Все в нем кажется иностранным.

– Простите, пожалуйста, доктор Петров, никак не могла вас найти.

Его взгляд точно рассекает мое лицо.

– Разве я не стою сейчас перед вами, Вайолет Пауэлл?

– Нет, я просто имела в виду… – Мне не хочется говорить «я опоздала», поэтому я просто неловко замираю перед ним.

С длинным и угловатым лицом доктора Петрова происходит нечто странное – впоследствии я узнаю, что это улыбка.

– Вы похожи на фиалку[17], – замечает он.

– А… ладно.

– Просто наблюдение.

Как раз в этот момент входит миссис Роча, секретарь лаборатории, и с шумом закрывает за собой дверь.

– Это и есть новая ассистентка?

– Вы спрашиваете меня, словно это мое решение, миссис Роча, – говорит доктор Петров. – Здесь всем командует миссис Роча, – теперь он обращается ко мне.

Я понятия не имею, что ответить на это. Вдруг он шутит? Кто знает, как на русское чувство юмора влияют десять месяцев снега в году. Что касается миссис Роча, она на доктора Петрова не обращает внимания.

– Идемте со мной, – распоряжается она, и я следую за ней в одну из трех сильно различающихся по размерам комнат – ту, что расположена рядом с приемной. Все здесь спланировано по принципу «сикось-накось». – Садитесь, – командует она.

Видимо, эта крошечная и тесная комнатушка – ее секретарский кабинет. Здесь жарко и повсюду развешаны вязаные афганские платки с узорами невероятных расцветок. Как минимум по одному наброшено на каждый стул, один лежит на письменном столе, еще на стеллаже. Стен не видно, они все в фотографиях и постерах – милые детишки и шкодливые щеночки. Постеры с подписями – жизнерадостные, но затасканные сентенции. Одна из них мне знакома по тюремной библиотеке: ЖИЗНЬ КРУТА, НО И ТЫ ТОЖЕ.

Миссис Роча энергичная, подвижная и вся светло-коричневая: волосы, кожа, глаза, одежда – ну просто огромный хомяк. Я довольно долго сижу у нее в кабинете, заполняю документы. В одной из анкет есть тот самый вопрос, и я решаю на него не отвечать.

– Итак. – Миссис Роча принимается читать заполненные бумаги. Потом опускает очки и долго изучает меня – мне становится жарко и страшно. – Вам нужна эта работа, мисс Пауэлл?

– Да.

– Вы пытались устроиться в другом месте?

– Во многих местах.

– Безуспешно? – Она знает. Может, Софи рассказала.

– Пока да.

Очки водружаются на прежнее место.

– Софи замолвила за вас слово. Однако, пока вы себя не зарекомендуете, я буду наблюдать за вами.

– Ладно.

– Но не более, чем наблюдала бы за любым другим.

Определенно, знает.

– Чтобы себя зарекомендовать, вы должны приходить каждый день. Вовремя. Готовой к работе. Я ведь не слишком многого требую?

– Я долго не могла найти лабораторию, миссис Роча. – У меня внутри будто колышется холодная овсянка. – Пришла в кампус заранее, но потом долго искала лабораторию, и, у кого бы ни спрашивала, никто не мог ответить.

– Разумеется, вы не могли найти лабораторию. Ее никто не может найти. Она буквально на обратной стороне Луны. – Она скрещивает руки на груди, как бы оценивая меня. – И все же вам удалось прийти вовремя. Потому что вы распланировали время.

– Я опоздала на минуту. – Лучше уж признаться. Уже ясно, что она из тех, кто следит.

– Вчера я проводила собеседования с двумя претендентами, – говорит она. – Оба тоже опоздали. Намного сильнее, чем вы, и знаете почему?

– Они не распланировали время.

– Именно, – говорит она и одергивает свой светло-коричневый джемпер – наверное, чтобы прикрыть бедра, только он все равно задирается. – Кстати, имейте в виду, что ассистентами у нас студенты. В основном психологи и биологи, но не только. – Нос у нее по-хомячьи подергивается. – Бывают и с отделения английской литературы, эти всегда похожи на умирающих от чахотки поэтов Викторианской эпохи. Всем им нужны дополнительные часы для зачетов, престиж научной лаборатории и хорошие рекомендации для магистратуры. – Не переставая говорить, миссис Роча надевает накрахмаленный лабораторный халат, большой и квадратный, с рисунком в виде бежевых леденцов на палочке с розовыми галстуками-бабочками. – Другими словами, от всех этих студентов одни мытарства. Их трудовой опыт состоит из увеселительных поездок в Гватемалу, где они строили дома для ничего не подозревающей бедноты.

Миссис Роча прямолинейна, явно не переносит, когда косячат, она напоминает мне Дженни Большую. Именно поэтому я сразу к ней проникаюсь. А еще мне нравится, как резко, не медля ни секунды, она захлопывает все, с чем покончила: дверь, тетрадь, папку для бумаг, ящик стола – как будто у нее за спиной притаился шпион.

– Вам здесь пригодятся ваши три года в «Данкин Донатс», – говорит она.

– Я пришла туда в шестнадцать.

– И перевидала свою долю нытиков и жалобщиков? Кофе слишком горячий? Пончики не такие круглые?

– Но мне там нравилось.

Ее старательно выщипанные брови взлетают.

– Значит, здесь вас ждет настоящая эйфория.

Кажется, мне положено засмеяться, но я воздерживаюсь – на всякий случай. Мне нравится, как ее волосы дыбятся облаком, и ее остроконечные, как у мультяшной героини, очки. И пышная грудь. Конечно, от ее внимания не укрылась незаполненная строка в моем заявлении, но она это прощает. Пока. У нас с ней пакт. Она берет меня, потому что я пунктуальная и отчаянно нуждаюсь в работе. И еще, наверное, потому что я не строила домов в Гватемале.

Она бегло перечисляет мои обязанности: вести учет инвентаря и журнал звонков, содержать лабораторию в чистоте, внимательно следить за студентами и выполнять их обязанности, если они не являются на работу, а это происходит сплошь и рядом. Но основная моя обязанность – заботиться о том, чтобы птицы содержались в чистоте и безопасности, были накормлены и довольны.

– Вам понадобится вот это.

Она выдает мне лабораторный халат – мой собственный, что в тысячу раз прикольнее, чем униформа «Данкин Донатс», а ведь когда-то и она казалась мне прикольной. Миссис Роча ведет меня в комнату еще меньше и определяет мне один из шести огромных шкафчиков. Потом опять приемная, где она отпирает металлическую дверь, ведущую в короткий коридор, в противоположном конце которого еще одна металлическая дверь с кодовым замком. Между ними, справа по коридору, старомодная деревянная дверь, по обе стороны которой висят яркие фотографии попугаев. На этой двери табличка: ПЕТРОВ.

Запертые двери и коридоры. На одну ужасную секунду мне вспоминается тюрьма.

– Пойдемте, мисс Пауэлл, – говорит миссис Роча, открывая дверь с табличкой ПЕТРОВ, и вот я уже стою среди великолепия красного дерева в кабинете доктора Петрова.

Я никогда не видела таких толстых ковров с такими роскошными узорами. И диван – огромная кожаная штуковина с шикарными вычурными подлокотниками, как будто из Букингемского дворца. Если не считать попсового цветного афганского платка миссис Роча, висящего на подходящем по цвету стуле, кабинет стильный, современный и, наверное, оформлен с целью запугивать посетителей.

– Ну? – спрашивает Петров, подняв голову от заваленного бумагами письменного стола.

– Она нам подходит. – Миссис Роча еще раз окидывает меня взглядом с ног до головы, но не имеет в виду ничего плохого. – Если хотите халат по размеру, придется самой купить, – говорит она, потому что сейчас рукава доходят мне до кончиков пальцев. – Что, конечно, жаль, но у нас не бюджет, а безобразие, и кое-кто, похоже, не понимает: не почешешься – останешься без денежек и окажешься на улице. Надо что-то делать. Нельзя полагать, что ты властелин мироздания и что в кои-то веки мироздание наконец радостно запляшет под твою дудку.

Доктор Петров шумно выдыхает, что-то среднее между вздохом утомленного любовника и рыком надзирателя.

– И попробуйте убедить Великого Оза разместить ролики с птицами на «ютюбе», – говорит мне миссис Роча.

– Миссис Роча, – снова утыкаясь в бумаги, бормочет доктор Петров, – вы тратите время впустую.

– Да уж знаю, – отрезает она. – Причем днями напролет.

– Тут вам не цирк.

– Вообще-то очень похоже.

Мне нравится их перепалка, каждый знает свою роль, знает, кто есть кто и что и как, и все у них в полной гармонии. Доктор Петров встает, и я опять отмечаю его высоченный, баскетбольный рост и большие красивые руки, в которых целиком спрячется баскетбольный мяч. Пару мгновений он молчит, рассматривая меня. Явно в научных целях. Миссис Роча удалилась в приемную.

– Итак, – говорит он, – познакомимся с птицами.

Он ждет, чтобы я прошла первой. Но куда? Дверь в приемную закрыта, дверь в лабораторию закрыта, и я стою, как беспомощная пленница.

– Пожалуйста, извините, что я опоздала, – бормочу я, боясь, что он сейчас передумает.

Он молча вводит код. Дверь открывается, и вот перед нами Птичья гостиная, то есть комната отдыха пернатых. Здесь нормального размера холодильник, длинная кухонная стойка с двойной мойкой и микроволновка. Два обитых кресла, изрядно изорванных. И то ли шкафчик, то ли кладовка для всякой всячины от защитных подкладок, птичьего корма, кусачек для ногтей и до кости каракатицы – кладовка напоминает мне тюрьму.

Среди всего этого изобилия нас приветствуют громким визгом, клекотом и воплями три серых попугая жако. Доктор Петров закрывает за собой дверь, и они, склонив головы набок, затихают. В углу студент в свободном худи перекладывает птичьи лакомства из громадного мешка в небольшие пластиковые контейнеры. Доктор Петров едва удостаивает его взглядом.

Один попугай спархивает с тарзанки и приземляется доктору Петрову на плечо. Два других сидят рядышком на огромной клетке и в упор смотрят на меня. Остальные клетки не менее просторные, и чего в них только нет – игрушки, лесенки, зеркальца, веревки. Птицы все невероятно красивые. Их белесые лица, будто фестонами, украшены опушкой из светло-серых перьев с кремовой каемкой, в направлении спины перья постепенно темнеют, а на грудке и животе тоже светлые. Они словно облачены в тени. Мощные черные клювы, светлые блестящие глаза, пижонские хвосты точь-в-точь цвета кайенского перца.

Сначала доктор Петров знакомит меня с тем попугаем, что сидит у него на плече, – Оливер, пятьдесят четыре года. Оливер умеет говорить предложениями: «До скорого!», «Сколько времени?», «Фух, пронесло!» Порядок слов верный, контекст – не всегда. Если скажешь: «Привет, Оливер», вместо приветствия он может ответить: «Мы считаем это очевидной истиной».

– Я взял его в виде одолжения, – говорит доктор Петров. – Учить его чему-нибудь уже поздно.

– Ура! – радуется Оливер.

– И тебе ура, – смеюсь я.

– Кто у меня дурачок? – Доктор Петров целует Оливера прямо в клюв.

Видно, что попугаю это нравится.

Потом я знакомлюсь с двенадцатилетними Бобом и Аланом. Они живут в одной клетке, так как друзья не разлей вода. У Боба и Алана имеется своя собственная компетенция, они умеют «именовать», называть вещи своими именами: «брусок», «орех», «ключ», «виноград» – и делают это правильно почти в ста процентах случаев.

– Поздоровайтесь, – говорит им доктор Петров.

– Привет, дорогая, – тут же отзывается Алан.

– Привет, дорогая. – Боб поднимает лапку, приветствуя.

– Ах, – шепчу я. – Ах, боже мой.

– Алана научил этому студент, – объясняет доктор Петров. – Боб перенял у Алана. – Он щекочет Алана там, где мог бы быть подбородок. – Эти птицы, – продолжает он, – прибыли с совершенно нелепыми именами.

Боб все еще помахивает лапой.

– Можно его погладить? – спрашиваю я.

– Пожалуйста.

Я тянусь к шелковистой голове Боба, но Алан, молниеносно пресекая мою попытку, клюет меня в основание большого пальца.

– Вы освоитесь, – говорит доктор Петров, доставая из огромной коробки, находящейся в подозрительно близкой доступности, марлевый квадратик. Он прижимает марлю к кровоточащей ранке. – Все виды животных испытывают ревность. Не только homo sapiens. – Английский его получше, чем мой, но слишком уж официальный. Вспоминая, что говорила Софи, я ждала, что он будет разговаривать совсем как Борис и Наташа из древнего мультика[18]. – Со временем, – добавляет он, – вы будете узнавать их точно так же, как узнаете людей.

Он долго изучает мою ладонь, все еще прижимая марлю, потом поднимает глаза.

– Серые жако – животные чувствительные. – Он отпускает мою руку. – Вы это усвоите.

Бросив испачканную кровью салфетку в жестяной контейнер, доктор Петров ведет меня в Комнату для наблюдений, со старомодной вежливостью придерживая дверь, чтобы я прошла первой.

Комната для наблюдений представляет собой просторное остекленное помещение – это игровая площадка для попугаев, оборудованная кольцами, насестами, деревьями в кадках и пластиковыми качелями цвета вечерней зари. Будь я попугаем, мне бы здесь очень нравилось. В центре комнаты стол из огнеупорной пластмассы – «стол для сеансов», где проходят почти все занятия. Под столом набор пластиковых корзин, заполненных различными предметами: игрушечные ключи, пластиковые кольца, лоскутки ткани, разноцветные бруски разного размера.

У меня возникает ощущение, какое бывает, когда думаешь, что за тобой наблюдают, и конечно же, подняв глаза, я замечаю попугая, разглядывающего меня с высокого насеста.

– Как зовут? – осведомляется птица, и это так мило, что мне вдруг жутко хочется сказать «Я люблю тебя».

Доктор Петров чуть улыбается.

– Это Шарлотта.

– Как зовут?

– Скажите ей, – просит доктор Петров. – Она выучит.

Я переминаюсь с ноги на ногу.

– Зовут… Вайолет.

– Как зовут?

– Вайолет.

– Еще раз.

Я точно не знаю, меня он просит или птицу. Наверное, меня.

– Вайолет, – повторяю я.

– Еще.

Теперь я уже начинаю чувствовать себя одной из подопытных птиц, но мне это даже нравится. Я повторяю свое имя один, два, десять раз. Снова и снова. Так проходит минут пять, пока имя не начинает звучать как чужое. Мир чуть накреняется, когда Шарлотта спускается ко мне, переходя с насеста на насест, пока не оказывается на ветке дерева в кадке, а ее глаза – прямо напротив моих.

– Как зовут?

– Я же сказала. Вайолет.

– Гмм, – говорит Шарлотта.

Я уже не могу сдерживать смех, ощущая внезапный прилив счастья и легкое недоумение: неужели вся боль последних трех лет вела меня вот к этому моменту? И привела же! «Пути Господни неисповедимы», – говорила мама.

Действительно неисповедимы. Непостижимы и таинственны.

– Кажется, она немного меньше остальных, – замечаю я.

– Вы наблюдательны, – кивает доктор Петров. И снова смотрит, будто изучает. – Та девушка не наблюдала. Склонности не было.

Мне не терпится рассказать Харриет, что доктор Петров совсем не чудовище, каким его описывала Софи, просто он устрашающего роста, а его манера говорить напоминает стрельбу из пулемета.

А еще мне приятно знать, что у Софи склонности не было, а у меня есть.

– Наверное, – предполагает доктор Петров, – это в тюрьме вы научились все подмечать.

Это первый и единственный раз, когда он признает, что нанял ассистенткой в лабораторию, данную ему в аренду университетом и финансируемую за счет субсидий уважаемых организаций, бывшую заключенную.

– Иди ко мне, милая.

Меня на секунду охватывает страх, что он обращается ко мне, но тут Шарлотта изящно сходит к нему на предплечье, переступает к изгибу запястья и принимается нежно поклевывать золотое кольцо у него на пальце, такое блестящее и соблазнительное.

– Фу, – говорит он. Шарлотта перестает клевать и отступает вверх по руке.

В тот первый день в лаборатории Михаила Петрова я еще не понимаю, какие это особенные птицы. Что я тогда понимала? Но точно знаю одно: я нигде больше не хочу сейчас находиться, никем другим быть – только здесь и самой собой. Уже давно я так себя не чувствовала, меня будто окатывает свежестью и прохладой – под умным взглядом серого попугая жако.

Даже оглядываясь назад, я вижу, как этот момент светится счастьем.

– Хочу орех, – говорит Шарлотта.

Голоса птиц похожи, но не одинаковы, и я отмечаю это с самого начала. Голос у Шарлотты – как у простуженного русского ученого по проблемам поведения.

– Хочешь сливу? – спрашивает доктор Петров.

– Не сливу, – говорит Шарлотта. – Хочу орех.

– Хочешь банан?

– Я. Хочу. Орех.

Доктор Петров достает из кармана халата очищенный грецкий орех – явно любимое лакомство – и дает мне:

– Подружитесь с ней.

Все у него звучит как руководство к действию – впрочем, это оно и есть.

Я боюсь, что попугаиха укусит, но Шарлотта предельно вежлива. Я прихожу в восторг от ее черного языка и толстых пегих лап. В ее наружности есть что-то робкое, стеснительное – если, конечно, не смотреть на вызывающе яркий хвост. Уже через несколько дней я буду удивляться, как вообще могла считать птиц одинаковыми.

– Сколько ей лет?

– Двадцать два.

– Как мне. Наверное, мы предназначены друг для друга.

Я поднимаю руку, чтобы погладить эти мягкие на вид перья, но Шарлотта отступает по предплечью доктора Петрова.

– Она к вам присматривается, – объясняет доктор Петров. – Спойте ей.

– В смысле, песню?

– Ну если хотите, можете спеть лабораторные записи.

Я пока не знаю, до чего редко шутит этот человек.

– Шарлотта обожает пение.

Оба ждут, что я сделаю. Безобидное испытание, как мне кажется, и я пою припев из баптистского церковного гимна «В саду»[19], который мама пела нам с Вики перед сном.

И Он сопровождает меня, и Он говорит со мной, и Он говорит мне, что я принадлежу Ему…

Лицо у меня горит, но это не болезненный жар.

– Чистый ангел, – говорит доктор Петров. – Та девушка отказалась петь. Из чего следует, что она не пела, а квакала.

Шагнув ко мне, он чуть наклоняется, давая Шарлотте возможность перейти ко мне на предплечье. Попугаиха поднимает одну лапу, потом вторую, подобно императрице, переступающей через лужу. Вы не представляете, до чего это мило. Какое-то время доктор Петров стоит в склоненной позе, потом отступает и «наблюдает». Вскоре я узнаю, что это его любимое слово.

Шарлотта прохаживается по моей руке вверх-вниз, находит удобное место на изгибе локтя и ждет там, как будто я автобусная остановка, а доктор Петров – автобус. Мне приятно ощущать эти полкило веса, это едва заметное давление.

– Она правда сможет выучить, как меня зовут? – тихо спрашиваю я, опасаясь лишний раз пошевелиться, разрушить чары.

– Вы что, мне не верите?

– Нет-нет, верю, конечно.

А он обидчивый, я уже заметила. Петров смотрит на меня в упор, и я на мгновение становлюсь невесомой.

– В четыре года, – говорит он, – я видел, как люди из КГБ уволокли моего отца под крики моей матери.

Я молчу, меня будто парализовало.

– Ох, – наконец произношу я.

– Жизнь коротка. Любезности мне без надобности. – Как ни в чем не бывало он переводит взгляд на Шарлотту. – Она выучит. Вы должны представляться каждый раз. Та девушка себя не затрудняла.

Шарлотта спрыгивает с моей руки на его.

– Хочу орех, – говорит она, и он ей не отказывает.

– У нее правая лапа какая-то странная.

На одном из пальцев шрам, тонкий и заживший, но не маленький.

– Видимо, стычка с другой птицей, – говорит он, усаживая Шарлотту обратно на насест. – Или с человеком, который, надеюсь, умер в страданиях. Я купил ее у частного владельца, когда ей было восемь лет. – Он вдруг подается ко мне, глаза у него прозрачные, холодные и любопытные. – У всех у нас шрамы, не так ли?

Что тут скажешь? У всех у нас шрамы. И я киваю.

– И секреты?

Кажется, он не ожидает ответа, у меня его и нет, и я просто тянусь погладить Шарлотту. Она не отшатывается. Я почесываю птичий затылок, и это так необычно – совсем не то же самое, что почесывать кошку или собаку. Чувствуешь пальцами, где начинается каждое перо – твердо и не совсем приятно. Мне больше нравится гладить по бархатистой голове и спине, там перья гладкие и нежные, но Шарлотта вертится, настойчиво подставляя загривок. И я продолжаю почесывать, а что еще остается.

– Произнесите свое имя, – говорит доктор Петров.

– Вайолет. Меня зовут Вайолет.

И снова он молчит, наблюдает – так долго, что мне опять становится жарко, вспоминается, что я бывшая заключенная, и даже приходит мысль: ну кто возьмет бывшую арестантку на работу, где требуются ответственность и доверие, на работу в университет, на работу к блестящему ученому с двумя докторскими степенями. А может, я все не так поняла и меня сейчас просто выставят вон, отнимут все это.

Под его пристальным взглядом я все сильнее ощущаю себя в зале суда.

– Доктор Петров, я принята на работу?

Он не отвечает целую вечность. Я мысленно перебираю длинный список того, как я за свою короткую дурацкую жизнь подвела людей, которые любили меня. Мне хочется опуститься на колени. Но страшно потревожить Шарлотту, которая перебралась мне на плечо, устроилась под волосами и издает воркованье, напоминающее мурлыканье кота.

– Доктор Петров…

– Разве я неясно сказал?

– Нет, конечно, ясно.

– Я считаю, что ясно.

– Да. Совершенно ясно. – Я жду еще секунду. – Значит, другими словами, вы меня берете?

– Беру.

– Лаборантом?

Он выдыхает, как будто его унизили, и, возможно, сомневается в своем решении.

– Да, вас взяли.

Меня взяли. Меня взяли.

– Когда начинать?

– Сейчас, будьте любезны, – говорит он. – Вайолет.

Слышите? Эту паузу перед именем? Все во мне замирает: кровь, вода, кожа, кости – замирает полностью, все, и только спустя одну, две, три секунды я понимаю.

Вы похожи на Вайолет.

Не на Вайолет с заглавной В.

А на фиалку, на цветок.

Глава 15

Фрэнк

Коробку с инструментами он оставил в книжном, но без нее больше не мог. В коробке были его лучший «уровень», плотничий молоток деда, любимый штангенциркуль и вообще весь смысл его жизни. Когда он наконец собрал все свое мужество, чтобы вернуться в магазин и забрать коробку – ровно две недели спустя, – то выбрал раннее утро, чтобы смотаться туда незаметно и чтобы его уволили по-тихому и с минимальным числом свидетелей.

– О-боже-мой-он-здесь! – взвизгнула Робин, чуть ли не перескочив через прилавок. – Эй, народ! Фрэнк пришел!

Молодняк облепил его, как выводок котят. Воздержался один Джейк, который дал собрату возможность не потерять остатки достоинства.

– Мы вам столько раз звонили! – пытаясь заключить его в объятия, прокричала Робин.

– Не надо, – отступая, сказал он. – Я только вещи забрать.

– Фрэнк, – сказал Бейкер, – нам все известно. Джейк погуглил.

Джейк опустил глаза.

– Праведный гнев – орудие возмездия, – сказал он, цитируя неведомо что.

– Фрэнк, мы ничего не знали, – вступила Марни, от волнения у нее блестели глаза.

Ах, эти лица, такие молодые и живые, не отмеченные еще потерями или неопределенностью. Но что он может им сказать? Разве он знает, что они способны выдержать?

– Я устроил жуткую сцену в этом чудесном месте, – сказал Фрэнк. – И я очень и очень сожалею.

– Это пусть она сожалеет. – Марни поджала пухлые губы. – После того, что совершила.

– Подумать только, а мы чуть не отдали ей кошку, – добавила Робин.

– В прошлом году у меня была мысль работать на линии психологической помощи. – Громоздкие очки Бейкера переместились на лоб. – Думаю, у вас случилась, типа, вспышка прошлого? Типа, временный психоз?

– Ох. Я, нет, я не…

Все закивали, в магазине воцарилась тревожная тишина, из отдела «Игры и головоломки» выглянул единственный озадаченный покупатель. Молодняк сгрудился в кучу, их лица, полные сочувствия, которого он не желал, напоминали лица присяжных.

– Я не хотел никого испугать, – пробормотал Фрэнк.

Все еще ближе подступили к нему, стараясь не пропустить ни слова.

– Заберу инструменты и пойду. – Во рту у него пересохло, и слова выговаривались с трудом. – Девушка заплатила за то, что сделала. Она хороший человек. Вот и все.

В устремленных на него глазах появилось благоговение.

– Фрэнк, это так прекрасно. – Молчание нарушила восхищенная реплика Бейкера.

– Пожалуйста, не надо.

– Вот бы мой папа был такой понимающий, – вздохнул Джейк, на его футболке было написано: «ОСТОРОЖНО: ЖИВОЙ ПИСАТЕЛЬ!»

– Фрэнк – папа нашего магазина. – Марни положила руку Фрэнку на плечо.

– Ой, а то! – подтвердил ее слова кивок Бейкера. – Фрэнк – папа нашего магазина.

– Мы любим вас, Фрэнк! – Робин всплеснула руками в ярких кольцах.

Они его любят? И кем именно они его считают? Конечно, любят то, что навоображали себе – старину Фрэнка, идеальный образ отца из ушедших времен, когда отцы проверяли уровень масла и подкачивали шины. Ладно, это нормально. Он не против. Он ведь тоже любил то, что они навоображали.

– Вы от нас не уйдете, – сказал Джейк. – Мы не отпустим.

– Пообещайте остаться!

Ему хотелось остаться, хотя они и будут теперь смотреть на него по-другому, будут стараться оградить старого бедного вдовца Фрэнка от новых потрясений. Но он заслужил это унижение после случившегося срыва, в котором сам виноват, и потому согласен нести этот груз – хотя бы для того, чтобы им было легче простить его, отдавшись порыву видеть его в лучшем свете.

– Я остаюсь.

Магазин взорвался радостными воплями, будто у него день рождения, а, собственно, так оно и было – он родился четырнадцатого мая. Вечером ему позвонит Кристи с длинным перечнем изобретательных и подобающих для хорошей жены мероприятий, которые устроила бы Лоррейн, будь она жива, закатила бы вечеринку, которую она хотела, а он – нет.

Внезапный укол памяти: Лоррейн в желтой шелковой пижаме за кухонным столом читает газету, он готовит ей кофе и тост. Ставит перед ней, она поднимает глаза, лицо у нее вовсе не как после сна, прическа идеальная, хотя она еще даже душ не принимала. «Спасибо, милый, – говорит она. – Люблю твой кофе». Она говорила так каждое утро. «Люблю твой кофе». Хотя бы это он ей дал. Хотя бы это она любила.

– Чем мы можем помочь? – ласково спросила Марни.

– Сделать вид, что ничего не случилось. Я бы предпочел так.

И все тут же с нарочитой деловитостью засуетились, отдавая дань просьбе Фрэнка. Он слушал приятный глуховатый стук книг, составляемых на полки, щелканье по клавиатуре – заказы, поиск книг, – шуршание громадного пакета с кошачьим кормом; он чувствовал, что за ним наблюдают – предсказуемо, – и хотя от этого коллективного взгляда веяло теплом и искренним сочувствием, это было слишком, ох как слишком. Больше не быть ему разнорабочим, который ладит с кошками и невинно флиртует с их самой ценной покупательницей. Теперь он в центре внимания. А ведь прежде это был райский уголок, где можно ощущать себя незаметным.

В подвальной кладовке, среди шатких стопок книг, он обнаружил раму с синим стеклом – удивительно, но стекло уцелело, треснуло, но не раскололось. Но все равно придется искать другое, а это непросто. Рассыпавшиеся инструменты кто-то заботливо сложил в хозяйственную сумку и поставил рядом с его по-прежнему открытой коробкой. Он представил, как кто-то из молодняка – скорее всего, Марни – аккуратно, будто суфле, несет вниз открытую коробку, чтобы не рассыпать то, что еще не рассыпалось, и кто-то другой приносит подобранные на полу инструменты, осторожно, по одному, опасаясь, чтобы не пораниться, не поцарапаться, не проткнуть себе что-нибудь, не распилить себя ненароком. От этих мыслей он вдруг развеселился – впервые с того дня, когда перед его глазами возникло пугающее видение: Вайолет Пауэлл.

Он отнес инструменты обратно наверх – пора возвращаться к недоделанной работе. Время от времени звякал дверной колокольчик, но Харриет, к счастью, не появлялась. Установив раму – стекло заменит потом, – остаток дня он провел, укладывая в отделе «Биографии» новый плинтус: пилил, шлифовал, прибивал, красил. Он всегда любил такую работу, ее вдумчивую повторяемость, но в тот день суетливые мысли постоянно уводили его к одному и тому же: молодые его простили, но предстояло просить прощения еще у двоих, и он не знал, как это сделать.

Собирая инструменты около полудня, он снова почувствовал, что за ним наблюдают, и, похоже, уже какое-то время. Захлопнув коробку, он распрямился и уставился на них.

– Прошло три года. Сейчас со мной все в порядке.

Марни и Джейк яростно закивали. В глазах Робин стояли слезы.

У задней двери маячила тощая фигура. Бейкер.

– Фрэнк, есть минутка? – Вороватый взгляд вглубь магазина. – Могу помочь.

– Чем?

– Фрэнк, художник видит свет. Я вижу свет. Ваш свет пропал. – Свет Бейкера шпарил вовсю.

– Мой свет пропал?

– Угу.

– Какой свет?

– Обычно у вас оживленное лицо. Мы все так считали. Но, типа, после вашего срыва…

– Моего срыва?

О господи. Это что, и вправду был срыв? Ни с того ни с сего, внезапно в памяти возникла трещина, которую он так тщательно закупоривал?

– Фрэнк, вы похожи на погашенную свечу. – Сочувственно склоненная голова, проникновенный взгляд.

– Не знал.

– А то, Фрэнк.

Как же он завидовал этому разукрашенному, увешанному бижутерией юному созданию, переполненному уверенностью в себе – свойство нынешних молодых. Сам он никогда вне работы не чувствовал себя уверенно. Стоя в проеме двери и закрывая выход, Бэйкер будто бы хотел как следует изучить его. Фрэнка одновременно и отпугивало, и обнадеживало, что его так со знанием дела изучают, что этот приятный молодой «художник» одаривает его своим любопытством.

– Раз уж у тебя такие познания в области психологии, я бы хотел кое-что спросить.

– Разумеется, Фрэнк, все что угодно. – Лицо Бейкера просияло.

– Я бы хотел кое перед кем извиниться. Что можешь порекомендовать – цветы?

– Вы имеете в виду убийцу?

– Давай не называть ее убийцей.

– Ой, а то. – Тон Бейкера был серьезен, как будто, находясь на другом конце горячей линии, надо было предотвратить самоубийство, снять незнакомца с карниза.

– Я бедную девушку напугал. Да и Харриет. Даму из книжного клуба.

– Ой, а то, но все было не так плохо. Стекло же не разбилось и все такое.

– Оно закаленное, – пояснил Фрэнк. – Его не так легко разбить.

– Ух ты! Повезло.

На самом деле деталей он не помнил. Психоз, господи! Все это ему могло присниться.

– Хорошего, конечно, было мало. Я не говорю, что все хорошо. Но когда, типа, знаешь, как было дело…

– Когда-то везде показывали рекламу, – прервал Фрэнк, – «Будь галантным с помощью цветов». Наверное, тебе не довелось видеть, в твои-то годы.

– Цветы – вариант хуже некуда, Фрэнк. Только чтобы их сюда доставить, требуется преступный объем выброса углерода, к тому же они изобилуют ядохимикатами. Дети работника цветочной фермы в Эквадоре на двести процентов чаще испытывают…

– Я не знал. Прости.

– А почему бы вам, типа, что-нибудь не построить? С помощью ваших станков?

– В искусстве я ничего не понимаю.

– Но вы же сделали колесики для книжной тележки.

– Ролики, – поправил Фрэнк.

Он действительно смастерил особые ролики для шкафа, со шлифовальным диском на планшайбе вместо ножек – в общем, не зря потратил время. Работа была для него утешением, декларацией, ответом на дешевый хлам, что продается повсюду, – хлам, который оскорблял его профессию.

– По-моему, те колесики вполне сойдут за искусство.

«Будь галантным с помощью колесиков».

– Можно сделать металлические серьги или браслет на щиколотку, в терапевтических целях… – И, пока Фрэнк выслушивал одну безумную идею Бейкера, порожденную горячим желанием помочь, за другой, у него самого начала формироваться задумка.

– Бейкер, спасибо за помощь, правда, – сказал он.

– Ой, а то! Я же в ресурсе.

Вместо того чтобы отправиться домой, Фрэнк заскочил на бывшую свою работу, и когда заезжал на парковку, на него внезапно нахлынула ностальгия. Здесь он был отцом семейства, кормильцем, зарабатывавшим умением удерживать самолеты в воздухе, а корабли – на плаву.

В держателе завибрировал мобильник, который торчал там уже несколько дней. Целая цепь сообщений:

С днем рождения папа! Подарок по почте!

позвони мне

где ты???

Папа пожалуйста позвони. ВАЖНО.

ПАПА!!!! ОЧЕНЬ ВАЖНО!!!! ПОЗВОНИ МНЕ!!!!

Так как мобильник почти разрядился, а очень важное у Кристи никогда – вообще никогда – не было очень важным, он оставил телефон в машине, пересек стоянку, на которой обновили асфальт, прошел сквозь сверкающие стеклянные двери и поздоровался с Мэри Джейн, сидящей в такой же ухоженной и лаконичной приемной, как и она сама.

Мистера Пирса на месте не было, но Кертис Джексон, начальник цеха, вышел к Фрэнку, похлопал по плечу и крепко пожал руку.

– Фрэнк Дейгл! Черт побери! Как ты, старина?

– Все хорошо, Кертис.

– И выглядишь неплохо.

– Я каждый вечер молюсь за тебя, Фрэнк, – сказала Мэри Джейн. – За тебя и за твою дочь. – Стройная и седовласая Мэри Джейн появилась в «Машинах Пирса» двадцать пять лет назад в образе клёвой бабули, и годы ее нисколько не изменили. О ее возрасте давно судачили, но лишь умалишенный решился бы спросить, сколько ей лет.

– Спасибо, Мэри Джейн, – сказал Фрэнк.

После несчастного случая он получил целый шквал открыток от приятелей по работе, которых не видел много лет. Несомненно, дело рук Мэри Джейн. Все, кто здесь работал, пришли и на поминки.

– Я передам Кристи, что ты о ней спрашивала.

– Передай, передай, Фрэнк. Да благословит тебя Бог.

Следуя за Кертисом в главный цех с его необъятностью, сияющими чистотой полами, Фрэнк спиной ощущал ласковую расположенность Мэри Джейн. А затем его снова кольнула тоска по ушедшим дням, полным копоти и машинного масла. Теперешние станки – все компьютеризированные – сверкали надменностью медицинских приборов, для безопасности они были в корпусах из оргстекла, обвиты прозрачными трубками с охлаждающей жидкостью. Но работали они, как и раньше, шумно. Фрэнк убавил громкость в слуховом аппарате.

– Здесь так чисто, что можно ребенка пустить ползать, – обводя рукой цех, заметил Кертис.

Фрэнк помнил это чувство собственной значимости и гордости. Ничто с этим ощущением не сравнится.

– Где мистер Пирс? – спросил Фрэнк. Он любил бывшего босса, тот был хорошим человеком.

– В последнее время мы его почти не видим. – Кертис понизил голос: – Рак.

– Господи.

– Но он справится. Он же упрямый как осел. Слушай, Фрэнк. Мы и тебя давно не видели. Надо бы собраться как-нибудь, пивка попить.

– Обязательно, – согласился Фрэнк.

– Нет, правда, – не унимался Кертис.

Это был мягкий, как подушка, темнокожий человек с добрыми, глубоко посаженными глазами, вкусивший свою долю скорби. Когда от менингита в спортивном лагере умер его сын-подросток, Лоррейн несколько месяцев подряд раз в неделю относила Джексонам ужин – в таких ситуациях всегда проявлялась ее лучшая сторона.

Фрэнк огляделся и осознал, что все это время ему не хватало его товарищей по работе, а также Одри, которая махала ему с противоположного конца цеха. Какое-то время он просто наблюдал за своей старой командой – как они перемещаются между станками и аппаратурой, как носят материалы, сверяют спецификации, складывают режущие инструменты всех размеров в боксы всех размеров. Самые маленькие резцы походили на тонкие, завернутые в фольгу леденцы, их кончики были покрыты оксидной пленкой ярких сплавов – цвета серебра, меди и золота. Самые большие походили на боеголовки.

– Эти новые станки взорвут тебе мозг, – сказал Кертис.

Он повлек Фрэнка в глубину цеха, где на того обрушились хлопки по спине от людей, которых он не видел несколько лет. Их осталось меньше, чем он ожидал, и за станками в основном присматривали молодые ребята, недавние выпускники технических колледжей.

– Погляди-ка, Фрэнк, – остановившись у совершенно нового, сверкающего станка, сказал Кертис. – Пятикоординатный. Поворачивает и режет без перенастройки.

Фрэнк с благоговением наблюдал, как станок преобразует стальную заготовку в огромный клапан.

– «Боинг»? – спросил он.

– «Локхид», – ответил Кертис. – Новые клиенты.

– А неплохо.

– Очень неплохо, – засмеялся Кертис.

Работая в «Машинах Пирса», Фрэнк близко сошелся с некоторыми сослуживцами, но, выйдя на пенсию, понял, до какой степени эта дружба основывалась на их общем деле. Теперь ему ближе были те, кто, как и он сам, уже не работал. Но Джек и Расс переехали во Флориду, Леонард присылал открытки из путешествий по миру, а Митч умер.

– Итак. Тебе нужен лом?

– Да.

– Для чего?

– Хочу смастерить держатели для книг, – сказал Фрэнк.

Он покажет Харриет, что может загладить свою вину. И что умеет обращаться с фрезерным станком. Что он человек с хорошими манерами и вполне разумный. А не чокнутый тип, размахивающий огромным куском стекла.

– Если не возражаешь, я пороюсь в контейнерах? Мне нужна нержавейка, потом, может, медью ее покрою.

– О-о, засверкает как надо, – похвалил Кертис. – Дама сердца?

Но Фрэнк не успел ответить, на него налетела Одри.

– Фрэнки-и-и! – завизжала она. – Мой Фрэнки-Фрэнк!

Одри всегда вызывала у него улыбку – смешливая и необычайно талантливая, с сипловатым голосом. Мистер Пирс даже организовал женский туалет, хотя Одри так и осталась единственной женщиной.

– Выхожу замуж! – объявила она, выставив растопыренную пятерню. – Кольцо – чудо, а я не могу носить его на работе.

– Ну ты же не хочешь, чтобы тебе палец оторвало.

– Целый карат, Фрэнки-Фрэнк, богатенького себе приискала.

Она сыпала шутками, как и прежде, и Фрэнк с радостью остался бы среди этих шумных и веселых людей, единомышленников. Но больная спина, ноющие суставы, слабеющее зрение… Ах, как же он скучает по работе. По своему делу.

– Фрэнки тоже завел себе даму сердца, – сказал Кертис, и Одри издала свое фирменное совиное уханье.

Она попыталась вытянуть из Фрэнка подробности, но, ничего не добившись, принялась описывать предстоящую свадьбу:

– Фрэнк, вообрази, у меня будет платье со шлейфом в два с половиной метра, – захлебывалась она. – Представляешь? А церемонию устроим на участке моей бабушки.

Фрэнк хмыкнул, представив, как Одри бежит по полю, а за ней тянется длинный шлейф, заляпанный оленьими лепешками.

Прощаясь, она смачно чмокнула его в щеку и упорхнула к своему станку.

– Это колечко превратило ее в Белоснежку, – рассмеялся Кертис.

Фрэнк тоже улыбнулся. Одри ему всегда нравилась. Здесь ему нравилось все.

Домой он вернулся под вечер, нагруженный стальными и медными обрезками – хватит, чтобы соорудить искреннее извинение. Харриет рано или поздно появится в магазине, а вот та девушка – вряд ли. И все же Фрэнк решил сделать два комплекта подставок для книг – хотя бы просто для того, чтобы завершить задуманное.

В квартире трезвонил телефон. «Харриет», – решил он, влетел внутрь, схватил трубку и только тогда сообразил, что у Харриет нет его номера, а даже если бы и был, она бы не позвонила.

– Господи, – выдохнула в трубку Кристи. – Наконец-то! А я названиваю на оба телефона, сообщений тебе отправила целый миллион!

– Что случилось, милая?

– Да просто хотела поздравить тебя с днем рождения. Но тут такое. Ты там сидишь?

– Ну…

– Я серьезно. Сядь.

Садиться Фрэнк, разумеется, не стал.

– Ладно, сел.

– Хорошо. Папа. Послушай. Вайолет Пауэлл выпустили.

Надо было заранее продумать, как следует отреагировать на эту новость, но из-за всего этого шума в башке он упустил из вида тот факт, что Фелисия, эта чемпионка по защите потерпевших, обязательно позвонит и дочери потерпевшего.

– Милая, я уже знаю.

– Знаешь? И не позвонил? На шесть месяцев раньше, пап. На шесть месяцев!

– За хорошее поведение, наверное.

– Она не выплатила свой долг сполна, пап! – Ее голос, задрожав, сорвался на более высокий регистр – регистр Лоррейн, – что неминуемо предвещало неприятности. – Что еще за хорошее поведение, она же сама, по доброй воле, выхлебала полбутылки…

– Кристи! Дыши.

– Как ты мог не позвонить мне?! Представь, если бы эти шесть месяцев достались бы мамулечке, а не ей.

Теперь он действительно сел. Закрыл глаза. Придется просто через это пройти.

– Значит, Вайолет Пауэлл может себе развлекаться после каких-то жалких двадцати двух месяцев в тюрьме? – набирая обороты, продолжала Кристи. – А мамулечка больше не поможет мне выбрать краску для стен в кабинете, не устроится со мной на диване, чтобы посмотреть «Скажи „да“ и приоденься»[20], не поедет в следующем месяце болеть за мальчиков на соревнованиях по робототехнике!

Фрэнк представил, как Лоррейн в командной футболке скачет и кричит во всю мочь. Хорошая бабушка, лучшая.

– Не думаю, что девушка развлекается, милая.

– Папа, ты что, защищаешь ее?! – Он буквально увидел, как Кристи сдвинула брови, – его дочь владела искусством передавать на расстоянии выражения своего лица.

– Кристи, тут ничего не поделаешь.

К его удивлению, она молчала. Он слышал, что дыхание выравнивается. Ему всегда лучше, чем Лоррейн, удавалось успокоить дочь, даже в младенчестве, когда она часами вопила, будто раненый кролик, – Лоррейн качала и качала ее на руках, но малышка была безутешна, пока вдруг не устремляла взгляд на Фрэнка, узнавала его и мгновенно утихомиривалась.

– Она где-то в Портленде.

– Кристи, город большой.

– Папа, это Нью-Йорк большой. Портленд и городом-то назвать можно лишь с натяжкой. Ты можешь случайно наткнуться на нее у зубного.

– Я даже на знакомых не натыкаюсь.

Он жил в этом городе уже десять лет – они переехали сюда, так как Лоррейн требовалось жить как можно ближе к каким-то «активностям». За эти десять лет он даже близкого знакомства ни с кем не свел. Как многие мужчины его поколения, социальную сторону жизни он предоставил жене.

– Не такой уж он большой, вот что я имею в виду, – не унималась Кристи, – а встреча с ней наверняка вызовет воспоминания, растревожит тебя.

На другом конце вдруг возникла тишина.

– Кристи?

– Это Фелисия тебе сообщила?

– Ну да. Наша расторопная Фелисия.

– Значит, она, наверное… Она рассказала тебе, что мать Вайолет Пауэлл умерла, пока та сидела в тюрьме?

Фрэнка захлестнуло сочувствие.

– Мать девушки умерла?

– Так Фелисия не сказала?

– Нет. Надо же.

– Я надеялась, что она ничего тебе не рассказала. – Дочь откашлялась, словно собиралась запеть. – Знаю, что ты сейчас скажешь.

– Я не собирался ничего говорить.

– Ага, знаю, что ты хотел сказать. «Я уверен, что Усама бен Ладен тосковал по матери. И Гитлер. И Сталин».

– Кристи, давай просто помолимся за эту девушку и поставим на этом точку.

– Жаль, что ты себя не слышишь, папа. Эта девушка отняла у тебя жену, которая прямо сейчас пекла бы на твой день рождения торт «Черный лес».

Вайолет Пауэлл что-то отняла у него, это правда. Глупая девчонка, гнавшая в компании бестолкового бойфренда, отняла у него важное и необходимое для него – естественное завершение его брака. Лоррейн умерла, не дождавшись «итога» – ее любимое слово. После сумбура развода они непременно простили бы друг друга, хотя бы отчасти, хотя бы ради чувства собственного достоинства. Со временем. Но вместо этого он оказался в зале суда – фальшивый вдовец, скрывающий свое облегчение.

– Как решилась твоя проблема с хором?

Кристи шумно вздохнула, как бы сдаваясь. Вот и хорошо, точка поставлена.

– Лютер отдал соло Стефани Бауман. У нее альт, папа, и слух как у вороны. – Она помолчала. – А у меня красивое сопрано. Больше некому это сказать, так что я скажу сама.

– И я скажу, – заверил он. – Почему бы тебе не спеть соло для старика-отца?

– Что? Прямо сейчас?

– Почему нет?

– Сейчас, по телефону?

– А что такого?

У дочери был чистый, не очень глубокий, но красивый голос. Не было в нем мощи альта. Но это Кристи, его малышка, и когда она запела, Фрэнк наслаждался всем существом.

Милосердие, сколь глубоко ты? Милосердие, ты даровано мне[21].

Он представил себе, как дочь стоит в своей чистой, хорошо оборудованной кухне, расслабленная, глаза закрыты – будто поет в церкви.

Направь меня на путь раскаяния, позволь оплакать мне свои грехи…

Гимн о прощении. Мольба о прощении, надежда на прощение. Он положил трубку, поставил локти на стол и, словно в молитве, прижался лбом к сжатым кулакам.

Глава 16

Вайолет

К счастью, в «Ренис» продаются лабораторные халаты моего размера. Я покупаю два: один будет на мне, другой – висеть в шкафчике. Глубокие карманы, длинный, арктическая белизна – и никаких леденцов на палочке.

Каждое утро, ровно в восемь, миссис Роча оглядывает меня с ног до головы.

– Очень хорошо, – заключает она.

Ее очки в остроконечной оправе бликуют на свету. Она придвигает ко мне журнал. Я расписываюсь, двигаю журнал к ней. Подпись: есть. Число: есть. Время: есть.

Но на восьмой день она останавливает меня у дверей:

– Сегодня он хочет, чтобы ты поработала в Комнате для наблюдений.

У меня захватывает дух.

– Почему?

– Месяц назад Масуда ушел на повышение. Это уже третья потеря за год. Петров, конечно, думал, что справится один, но даже Великий Оз иногда признает, что возможности его имеют пределы.

– Погодите, миссис Роча. Я что, буду ассистировать в его экспериментах?

– Это просто звучит громко.

Я лишь удивленно хлопаю глазами.

– В настоящих экспериментах, да? А кто такой Масуда?

– Аспирант из Египта, стажируется в отделении психиатрии. Умница, да и глаз радует. – Она поправляет волосы. – Ах, боже ты мой, когда эти двое тут были одновременно, от тестостерона можно было задохнуться.

– Значит, я заменю умницу-психиатра из Египта? Миссис Роча, я только вторую неделю работаю.

– Соавтором тебе не быть, – говорит она. – Гарантирую.

– Но у меня нет образования, вообще никакого.

– Ой, да что с того. Он никому ничего не позволяет делать, вот они и сбегают.

Она быстро записывает мое имя в журнале и выпроваживает в раздевалку, где я оставляю свой ланч – бутерброд с арахисовой пастой и кока-колу, – а когда возвращаюсь в приемную, она держит в руках стопку распечаток.

– Вот, почитай. Он ничего рассказывать не будет.

В стопке семь статей, сплошь графики и сноски мелким шрифтом. Но вот какое дело – все, кроме одной, о «сигнальном поведении попугаев и подобных птиц», я уже прочла, так как в первую неделю только и делала, что читала все, написанное не только доктором Петровым, но и другими учеными – а их не так уж много, – работающими с африканскими попугаями жако.

Миссис Роча я этого не говорю, чтобы не обижать, она ведь с открытой душой. Продумала, что именно мне следует прочесть. Распечатала статьи. И все это время думала обо мне. Я благодарю ее, и следующие пару часов, сидя за стойкой в приемной, изучаю их. Дело идет тяжело. Даже читая по второму разу, я многого не понимаю. Все мне в новинку. Я буквально чувствую, как мозг впитывает информацию. Вот бы и в колледже так было.

Доктор Петров появляется из святилища лишь однажды, около девяти – взять кофе. Бросает на меня взгляд.

– В десять, – говорит он.

– Миссис Роча так и сказала. – Я выпрямляюсь, демонстрируя готовность.

– Сегодня у вас важный день, – говорит он, но получается подделка под американский стиль, и мне смешно. Однако он, как обычно, не шутит. Берет кофе и уходит в кабинет, закрыв за собой обе двери.

Без четверти десять я выхожу в коридор, миную дверь «ПЕТРОВ» и ввожу цифры у входа в Птичью гостиную.

Оливер один и при моем появлении буквально сходит с ума от радости.

– Кто хорошая птичка? – кричит он. – Черт побери! – И пританцовывает.

– Привет, Олли, – говорю я и легонько целую его – как делает доктор Петров.

Олли издает писк, точно котенок, и дергает меня за волосы – не больно, слегка, здоровается. Я знаю Олли всего-то несколько дней, но уже люблю его больше, чем любила Троя.

– Тебе одиноко, маленький? – спрашиваю я ласково, но тут замечаю в углу студента, уткнувшегося в книгу.

– Ты новая лаборантка? – не отрываясь от чтения, интересуется он.

– Ага.

– Я Джамал. Четверг-пятница, с восьми до двенадцати.

Худощавый и симпатичный, короткие дреды и старомодные роговые очки. Студентов контролирует миссис Роча, она запускает их в восемь, в двенадцать и в четыре, но в остальное время с ними не пересекается, поскольку в Птичьей гостиной появляется редко. Говорит, что одну птицу она воспринимает нормально, но когда их много, это ее немного пугает.

– Клетки вычищены, – сообщает Джамал. – Если тебя интересует.

И тут я понимаю: одна из моих обязанностей – проверять, как студенты выполняют свою работу.

– Ты провел с Олли лечебную физкультуру?

Джамал наконец отрывается от книги:

– Нет еще.

– Ее следует проводить сразу после завтрака, – напоминаю я. – С другими можно потом, но Олли сразу начинает скучать.

Закрыв книгу, Джамал направляется к Олли, а там все уже подготовлено к физкультуре – разложены упругие мячики, по которым Олли ходит, тренируя свои хромые лапы. Джамал почесывает Олли затылок.

– Командирша сказала, что ты тот еще зануда, старичок.

– Да нет же… А, ты шутишь…

– Фух, пронесло! – кричит Олли, мы с Джамалом смеемся.

Везде добрые люди. Олли насвистывает вступительный гитарный рифф к «Дыму над водой», и я открываю дверь в Комнату для наблюдений.

– Вы вовремя, – замечает доктор Петров. – Это вселяет надежду.

Не успеваю я и слова сказать, как он усаживает меня за папки с лабораторными записями, отсортированными по годам, птицам, экспериментам. «Вероятностное рассуждение», «Незаметное перемещение», «Несовместимые события», «Феномен Пиаже». Об одном из экспериментов – «Отложенном вознаграждении» – я уже слышала.

Петров объясняет, что одновременно обычно ведутся как минимум два исследования, иногда при участии приглашенных ученых из других лабораторий. Герои экспериментов – наши птицы, и их проверяют на различные аспекты интеллекта и передачи информации. Это требует времени и терпения, поскольку птицы предпочитают играть, а не делать уроки. Если занятие затягивается, Шарлотта начинает выдавать неверные ответы – нарочно. Все данные заносятся в таблицы: ответы верные/неверные, время, настроение птицы – кто знал, что у птиц бывает настроение? Моя роль во время этих занятий – записывать все в журнал, а потом перенести записи в компьютер.

– Почему нельзя записывать сразу в ноутбук? – интересуюсь я.

– Потому что, – тон у Петрова ледяной, – как и большинство людей в двадцать первом веке, птицы не в состоянии отвести глаз от экрана.

Я жалею, что спросила, но он быстро успокаивается. После собеседования я его почти не видела, он пропадал в кабинете, где работал над заявкой на грант, о которой миссис Роча говорит, что «как ни прискорбно, но все сроки прошли». Вид у него уставший, он сидит за столом для птичьих занятий и перебирает предметы в пластиковом контейнере. Все предметы яркие, отсортированы по цвету и категориям. Боб и Алан мгновенно фокусируются на контейнерах – может, их интересует любимая игрушка, а вот Шарлотту больше интересую я.

– Как зовут? – спрашивает она сиплым, как у заядлого курильщика, голосом.

Я не в состоянии сдержать смех.

– Вайолет. Я тебе уже сто раз говорила.

– Вайолет.

– Верно. Хорошая птичка, – наставительно говорит доктор Петров. – Иди-ка сюда.

Я думаю, что он зовет птицу. Но нет. И тогда я перемещаюсь за стол для занятий напротив него. И через несколько секунд на стол спрыгивает и Шарлотта, ровно посередке между нами.

– Она любит работать, – говорит Петров, – правда, хорошая птичка? – Он берет ее, гладит, опускает обратно на стол. – Не то что те бездельники. – Это про Боба и Алана, которые взлетели на картотечный шкаф и таращатся оттуда, явно не собираясь обижаться.

– Привет, ребята, – говорю я им.

Они не отвечают, хотя Боб взмахивает лапой.

– Ленивые жиголо, – говорит доктор Петров, и я не знаю, шутит он или нет.

По его лицу трудно что-либо понять, оно красивое, с намеком на что-то еще, на какую-то… противоположность красоте, не знаю, как сказать. За последние два года я повидала много таких лиц, их настороженное и одновременно безмятежное выражение подразумевает «Не приближайся».

– Итак, Вайолет. Мы начинаем вместе работать.

Он склонен говорить в настоящем времени – возможно, дает о себе знать его инакоязыкость, несмотря на все его американизмы, но мне эта его манера нравится, словно он дает понять, что мы существуем здесь и сейчас, вдвоем, и это чувство усиливается от его пристального взгляда, глаза у него то серо-голубые, то зеленоватые, в зависимости от освещения. Все в нем какое-то изменчивое, и это немного нервирует.

Он расставляет на столе пятнадцать разномастных предметов: бруски, ключи, помпоны, подборки из бумаги и шерсти разной формы. Предметы можно разделить на три формы, четыре материала, пять цветов, но все перемешаны.

– Будете отвечать за организацию занятия.

– Хорошо.

Я внимательно изучаю предметы – сколько их, какого они цвета, как далеко лежат друг от друга.

– Не сейчас. Это пока обзор. – Он берет брусок: – Шарлотта, смотри. Какая игрушка?

– Брусок.

– Верно. Брусок. Хорошая птичка. – Он показывает ей помпон: – Шарлотта, смотри. Какой цвет?

– Оранжевый.

– Верно. Оранжевый. Хорошая птичка. – Он выбирает бумажный квадрат: – Шарлотта, смотри. Какой материал?

– Бумага.

Я провела много часов, читая дневники экспериментов, но это все равно поразительно. Я буквально теряю дар речи. И я в совершеннейшем восторге.

– Ух ты.

– Никаких «ух ты», – одергивает доктор Петров. – Мы наблюдаем, и мы записываем то, что наблюдаем. Ничего лишнего.

Я послушно киваю, внутри все так и подрагивает:

– Наблюдаем и записываем.

– «Ух ты» искажает исследование, – объясняет он. – «Ух ты» вселяет надежду. Мы наблюдаем то, что происходит. А не то, на что надеемся. Не то, что предполагаем. Не то, что нас радует.

– Понятно.

– Мы оставляем «ух ты» тем, кто думает, что попугаям только в цирке выступать. Что они просто глупые птицы. Выдрессированные для развлечения. – Доктор Петров перекладывает предметы на столе. – Оставьте «ух ты» дуракам, не разбирающимся в науке.

– Оставлю, – обещаю я.

Но. Боже мой. Ух ты.

Он меняет порядок предметов, одни убирает, другие добавляет. Из всех предметов только один зеленого цвета – маленький плоский треугольник свалявшейся шерсти.

– Шарлотта, смотри. Какая форма зеленая?

– Три угла, – осмотрев поднос, говорит Шарлотта.

– Верно. Три угла. Хорошая птичка. – Потом доктор Петров обращается ко мне: – Имеется в виду треугольник. Некоторые звуки трудно произносить без губ, поэтому мы вводим слова, которые произносить легче. – Его взгляд буквально на миг устремлен на мои губы, я даже решу потом, что мне это показалось.

Он постукивает по подносу:

– Шарлотта, смотри. Сколько желтых?

– Хочу орех.

– Нет. Шарлотта. Смотри. Сколько желтых?

Какое-то время она разглядывает поднос, потом чуть нахохливается.

– Четыре, – говорит она.

Я напрягаю всю свою волю, чтобы не выдать «ух ты», потому что Шарлотта совершенно права: желтый помпон, желтый ключ, два желтых бруска. Птица умеет считать!

У меня внутри открытая рана – воспоминание о том, как мама учила меня считать с помощью леденцов. Верно ответишь – получаешь поцелуй, неверно – тоже; одно из моих самых ранних воспоминаний. Если бы только она была жива. Если бы только я не поехала с Троем в Портленд. Если бы только я прислушалась к ее словам, когда она взяла в ладони мое лицо и сказала: «Он не тот человек, он сделает тебе больно». Если бы только я оказалась здесь, как и хотела оказаться – как студентка. Возможно, я все равно встретила бы доктора Петрова. Возможно, сидела бы здесь сейчас, а живая мама ждала бы меня дома в Эбботт-Фоллз, и, вернувшись, я бы рассказала ей о своем первом дне в Комнате для наблюдений. И где-то в этом городе Лоррейн Дейгл учила бы буквам двадцать два детсадовца. Если попугай может назвать мое имя, тогда почему не могут провалиться во вселенскую дыру эти три года? Почему бы не быть еще одному чуду?

– Хочу орех, – говорит Шарлотта, и на этот раз доктор Петров ей не отказывает.

Пока Шарлотта обрабатывает мясистый грецкий орех, доктор Петров вводит меня в курс дела об успехах остальных птиц: Оливер очень милый, но бестолковый (какая несправедливость), а Боб и Алан делают успехи, хотя у Боба есть проблемы с концентрацией. Они выучили некоторые формы и цвета, могут назвать сорок восемь предметов, и, хотя еще не научились считать, их испытывают на концепции более высокого порядка.

– Какие? – интересуюсь я.

Доктор Петров берет два ключа – красный и желтый, большой и маленький.

– Шарлотта, – говорит он, и его голос звучит непривычно мягко, ласково, даже нежно. – Какой ключ больше?

Ожидание длится недолго.

– Красный, – уверенно отвечает Шарлотта. – Хочу орех.

– Боб и Алан добьются успеха, и довольно скоро, – говорит доктор Петров. – Они тянутся за Шарлоттой.

И действительно, Боб и Алан как зачарованные наблюдают, как их подруга зарабатывает лакомства. Мой мозг разрывается от «ух ты». Я в восторге от этих чудес, от этой работы, от этого человека. Я не хочу спрашивать, но не могу сдержаться:

– Здесь есть уловка?

Иногда ты прямо чувствуешь, как атмосфера накаляется от чьей-то ярости, и сейчас происходит именно это.

– Вы решили оскорбить меня подобным вопросом? – Его губы шевелятся, но сам он пугающе неподвижен.

Внезапно он встает, ничего такого в этом нет, но при его росте это уже само по себе заявление. Я остаюсь сидеть, чувствуя, что так надо.

– Ступайте. – Он указывает на дверь.

– Извините меня, доктор Петров.

– Я сказал – ступайте. Мне надо подумать.

И вот я снова в Птичьей гостиной, дрожу, задыхаюсь. Джамал поднимает взгляд от стойки, где он устроил Олли душ и брызгает на него водой из розового распылителя.

– Как раз то, что надо! – верещит Олли. – Чики-пики!

Видимо, его предыдущему хозяину было лет восемьдесят. Или это была Харриет.

– Он тебя уволил, да? – спрашивает Джамал.

– Нет… Возможно.

Но Джамал, похоже, не сомневается. Ужас пронзает меня с головы до пят, ведь это единственная работа, к которой прилагается ледяной ученый, считающий меня наблюдательной. Увидевший во мне способности.

Я безотчетно вцепляюсь в полы своего халата. «Мое, мое, мое».

– Я не понимаю, что происходит.

– Просто Петров самовлюбленный зануда, вот что происходит, – говорит Джамал, продолжая опрыскивать Олли, который от радости вздрагивает всеми перьями. – Но рекомендации дает хорошие.

– Бада бинг, бада бум![22] – кричит Олли, и я невольно смеюсь, хотя чувство такое, будто в живот напихали мокрой бумаги.

– Мистер Остряк, – говорит Джамал.

И тут дверь распахивается и на пороге вырастает доктор Петров. Он устремляет на Джамала ледяной взгляд.

– Не так сильно! – рявкает он. – Это душ, а не утопление. – И мне: – Заходите.

Я захожу. Сажусь на прежнее место. И жду, что он сейчас меня уволит. Меня еще никогда не увольняли. Была одна работа, там я всем нравилась. Без напоминаний пополняла запасы салфеток и содержала в чистоте стойку, хоть это и не входило в мои обязанности. Знала по именам всех, не только завсегдатаев.

Похоже, Шарлотта чувствует мое волнение. Она взлетает на насест к Бобу и Алану. Я едва могу дышать.

– Вайолет, – начинает доктор Петров, – целые десятилетия своей жизни я тратил и трачу на защиту своего труда от неучей, которые уверены, что я подсказываю птицам ответы. Или морю их голодом. Или мучаю их. Или занимаюсь какого-то рода фокусами.

Я с трудом его слышу, так оглушительно колотится сердце.

– Шестьдесят процентов моего драгоценного времени я провел за составлением заявок на финансирование, но его едва хватает на то, чтобы лаборатория в штате Мэн продолжала работать. – «Мэн» он произносит так, будто говорит о блохастой псине. – Понимаете?

Вообще-то нет. Что я знаю о борьбе за финансирование, в которой все готовы глотку друг другу перегрызть? И о мире научных исследований, который завоевывают потом и кровью? «Нет» ответить нельзя, и я говорю «да». Да, я понимаю.

– Эта работа не ради праздного любопытства. – Голос у него низкий и как будто с какими-то помехами, словно это птицы научили его говорить, а не наоборот.

– Нет, конечно. – Как и птицы, я отчаянно хочу ему угодить.

– То, чем мы тут занимаемся, имеет огромную важность для науки.

Я лишь киваю, готовясь к худшему.

– Посредством продуманных исследований и безукоризненно проведенных экспериментов мы пролили свет на ранее неизвестные способности птиц к познанию. – Он говорит «мы», но я почти уверена, что имеет в виду «я». – Птицы обмениваются информацией. Они мыслят. Они считают. Они решают задачи. Они принимают решения. И, самое важное, они говорят, что думают, и думают, что говорят, а с этим умением и у рода человеческого большие трудности.

Его лицо, страстное и грозное, напрягается.

– Это и есть дело моей жизни – показать наличие способности к познанию у высших животных, когда-то считавшихся непригодными из-за «куриных мозгов».

Он на время замолкает.

– Посмотрите на них.

Я к этому моменту пребываю уже в такой панике, что боюсь пошевелить даже ресницей, поэтому не смотрю.

– Вайолет. Посмотрите на них.

Боб и Алан, не обращая на нас внимания, чистят друг другу перышки. Что касается Шарлотты, она спустилась на несколько насестов ниже, как будто прислушиваясь, не произнесут ли ее имя.

– Африканские попугаи жако более разумны, чем мы представляли. – Он поджимает губы, тонкие, но, судя по виду, мягкие. – Ну и что, спросите вы, ну и что?

– Я… не спрошу.

– А я скажу что. А то, что дело не просто в том, что они способны к обучению, а в том, как они учатся. Методы, которые мы здесь используем, воспроизводили с детьми. С детьми, испытывающими трудности в обучении.

– Я этого не знала. Это очень… э-э… почетно.

Его лицо немного расслабляется, как и голос.

– Это «ну и что» имеет большое значение. Это «ну и что» способно облегчить страдания в мире. Это «ну и что» – моя единственная цель в этой жалкой и быстротечной жизни.

Поняв, что все кончено, я встаю.

– Я не спрашивала, «ну и что», доктор Петров. Просто для уточнения.

– Не спрашивали?

– Нет. Не спрашивала. – Я засовываю руки в карманы своего белоснежного, идеально выглаженного лабораторного халата, сжимаю кулаки. Я поклялась не плакать, в качестве первого шага – уж не знаю куда. Это работа, которая мне по плечу. Я хочу ее выполнять. У меня есть склонность.

В эту самую секунду Шарлотта – моя союзница, защитница и спасительница – вспархивает с насеста и садится мне на плечо. Разве можно тут не рассмеяться? Даже если ты лишенный чувства юмора русский ученый по проблемам поведения животных, работающий в лаборатории со скудным финансированием в блохастом штате Мэн.

Но нет, можно. Он просто садится. Так как мы в лаборатории, изучающей животных, и так как доктор Петров, похоже, не делает особых различий между родом человеческим и животным миром, я принимаю это как знак доверия. Он сидит, я стою. Мы теперь одного роста. Это мое «наблюдение». Шарлотта поудобнее устраивается у меня на плече, разжимает лапы.

– Я покинул родину, – говорит он. – Своих братьев и сестер, любимых дядей. И сделал это не для того, чтобы растрачивать свою профессиональную жизнь на уловки.

Я лишь киваю и часто моргаю, Шарлотта прижимается к моей шее. Она удивительно теплая, температура тела африканских попугаев жако составляет сорок один градус. Она прижимается покрепче, будто шепчет: «Тише, тише».

– Я прошу вас об одном, Вайолет, – почти мягко говорит он.

Я киваю: все что угодно. Шарлотта тоже кивает, я замечаю движение боковым зрением.

– Не отрицайте того, что видите, того, что прямо перед вами. У вас красивые глаза. Доверяйте им.

Сейчас прямо передо мной ученый с двумя докторскими степенями, который успел во мне разочароваться. И который считает, что у меня красивые глаза.

– Значит?.. – Голос у меня робкий и покорный, как у Эйми, бросающей ребенка. – Я не уволена?

– Уволены? – Он искренне удивлен. – Что заставило вас так подумать?

– Я просто… решила.

– Опять безосновательное заключение. Не заключайте. Наблюдайте.

Я и «наблюдала»: он выгнал меня из Комнаты для наблюдений, и это привело к довольно очевидному заключению, но его я держу при себе, а Петров тем временем снимает с картотечного шкафа Боба и Алана.

Бросив на меня взгляд, он берет с подноса два ключа – большой красный и маленький желтый. Показывает Бобу большой красный ключ:

– Боб, смотри. Какой цвет?

– Красный.

Видно, что Алан в восторге.

Тогда доктор Петров держит перед Бобом оба ключа, показывая их вместе:

– Боб, смотри. Какой ключ больше?

Боб все смотрит и смотрит. Бедняга.

– Детям бывает трудно определить, что больше, что меньше, – говорю я в защиту Боба. – То есть я это наблюдала. Этому учат в «Улице Сезам».

– Верно, – кивает Петров. – Очень хорошо. – Он разводит руки в стороны: – Мы учим детей.

Он выдает всем трем птицам по грецкому ореху, и они долго мусолят лакомство своими кожистыми языками. Существа, умеющие ценить удовольствия.

– Масуда предал меня, а на студентов рассчитывать нельзя. Вы, Вайолет, будете в полной мере принимать участие в наших образовательных начинаниях.

– Для меня это большая честь, – бормочу я, хотя понятия не имею, что он имеет в виду.

И «наблюдаю», что он ничего не говорит о других уволившихся аспирантах. Я «заключаю», что текучка здесь феноменальная и что причина, видимо, в самом докторе Петрове.

Хотя остаток дня он проводит у себя в кабинете, к вечеру меня буквально распирают новые знания, а тело будто заряжено колким, искрящимся электричеством. Я надеялась, что смогу попрощаться и, возможно, услышать добрые слова о моем отношении к работе или о моих задатках, но когда прохожу мимо раскрытой двери кабинета, доктор Петров не поднимает головы.

В приемной миссис Роча, она тоже собирается уходить.

– Важный день. – Ее улыбка, как и она сама, большая и стремительная.

– Я не уволена. А это уже кое-что.

– Не обращай на него внимания, – советует она. – Слушай, завтра третья смена не придет. Не сможешь организовать ужин и отбой?

– Конечно. – Завтра суббота, и никаких дел у меня нет.

Она делает пометку на одном из многочисленных стикеров. Потом, на всякий случай, мы обмениваемся телефонами, и я официально приобретаю официальный статус. Мне понятно, что эта неделя была экзаменом, я его сдала.

Я выхожу на улицу, нежный ветерок касается моего лица, и я чуть ли не вскрикиваю от внезапно нахлынувшей радости. Бескрайнее рыхлое небо, деревья с распускающейся листвой, еще светло, хотя совсем вечер. Я вышла на свободу в апреле, когда все было голо, и благодаря Харриет добралась аж до поры цветения.

Глава 17

Фрэнк

Утро Фрэнк провел, устанавливая деревянную табличку над стеллажом «Выбор сотрудников», он работал аккуратно, стараясь не давать воли тревожно жужжащим мыслям – нынче должна была приехать Кристи. Узнав об освобождении Вайолет и полная заново вспыхнувшей заботы об отце, Кристи вознамерилась его «проведать». Самолично. И все «обсудить». Ты можешь случайно наткнуться на нее. Случайно. Ах, Кристи. Он не только уже случайно встретил Вайолет Пауэлл, но и соорудил для нее извинение, причем трехмерное.

Звякнул колокольчик – не Харриет. По словам Бейкера, даму из книжного клуба видели в четверг, пока Фрэнк ездил на другой конец города к стоматологу. На этой неделе, как видно, он свой шанс, скорее всего, уже упустил.

В полдень, завернув к дому, он увидел на своей подъездной дорожке криво припаркованный автомобиль дочери. Он сердито крякнул, так как пришлось заехать на газон – Кристи почти не оставила ему места.

– Папа! – заголосила она, вылетев из дома.

И, резко остановившись, подбоченилась – худосочное воплощение праведности в черном трико (или лосинах, или как там это называется), коротких черных сапожках, не по погоде массивных, и в чем-то навроде туники с помпонами.

– Милая, я думал, ты только через час приедешь.

– Где ты был? – Помпоны подрагивали в такт ее движениям.

– Ездил по делам.

Она опустила руки.

– Радуйся, папа, что кому-то это небезразлично и о тебе волнуются. Стефани Бауман звонит своему отцу дважды в год и за это причисляет себя к лику святых.

– Я был на работе.

– Ой. – Он заметил на ее лице мешанину из растерянности, нетерпения и досады из-за того, что разговор пошел не по плану. – Разве ты работаешь?

– Милая, когда ты приехала?

– Уже пару часов назад, – сердито ответила она. – У мальчиков в три часа сборы по робототехнике в Конуэе, и они, конечно, сообщили нам только утром.

Волосы она стянула в до того тугой узел на макушке, как фигуристка или синхронистка, что ему было больно даже смотреть на нее.

– Молодец, что приехала. – Фрэнк раскинул руки. – Я рад тебя видеть.

И она сдалась, опустила плечи и кинулась в раскрытые объятия.

– Ах, папа!

Какая же она маленькая – хрупкие косточки, упакованные в стальную оболочку из тренированных мышц.

– Пойдем в дом, – сказал он. – Угощу тебя чем-нибудь.

– Я уже сделала себе смузи.

– Тогда я поем, а ты посмотришь.

Фрэнк провел дочь внутрь, где она и так уже успела расположиться как у себя, откопав из недр кухонного шкафа один из оставшихся после Лоррейн агрегатов, который теперь был облеплен ошметками капусты и бог знает чего еще, привезенного дочерью из Нью-Гэмпшира. Фрэнк соорудил себе сэндвич с ростбифом, наслаждаясь молчаливым укором дочери, неустанно заботящейся о благополучии коров.

– Близнецы вообще нам ничего не говорят, – опустившись на стул Лоррейн, сказала Кристи.

Он сел за стол.

– Дети, Кристи, они такие. Все у них в последнюю минуту.

– Ну, папа, прости меня за все давнишние мои «в последнюю минуту». – К его удивлению, она расплылась в улыбке. – Как говорится, как аукнется, так и откликнется.

Он хмыкнул.

– Прощаю.

Больше всего он любил Кристи вот такой.

– Но непохоже, что мальчиков там особо ценят. – Она встала сполоснуть агрегат. – Они в экипаже механиков, зато сынок Стефани Бауман у них за лидера, этот маленький психопат считает себя следующим Илоном Маском.

Дочь выглядела усталой и разочарованной. Фрэнк вдруг осознал, что она стареет. Синеватые круги под глазами, вялая кожа возле рта. Не помогали и туго стянутые волосы.

– У твоего сэндвича нездоровый вид.

Она шуровала в мойке, перемывая посуду. Перечить ей смысла не было, к тому же Фрэнк любил этот кухонный шум.

– Помнишь, как мы с тобой готовили? – спросил он. – Когда ты была маленькая?

Кристи нахмурилась:

– По-моему, это мама меня учила готовить.

– Нет.

Они с Лоррейн всегда распределяли между собой обязанности на кухне – готовить Лоррейн любила, но ей нравилось меняться ролями.

– Я помню тот красный фартук, – с улыбкой сказала Кристи, и он представил, как она, пятилетняя, утонув в фартуке, доходящем ей до щиколоток, готовит с ним, а Лоррейн сидит за столом, потягивая вино, и составляет план занятий. В их семейной жизни были чудесные моменты.

– Лютер прислал мне цветы, – сказала она. – Я тебе не говорила? Как будто этим можно что-то компенсировать.

– Кто такой Лютер?

– Руководитель хора, папа. Я же тебе рассказывала. Тот, который отдал мое соло этой Стефани Бауман. – Присев на корточки, она со стуком и звяканьем переставляла что-то в нижнем шкафу, возвращая прибор для смузи на место.

– А мне сказали, что цветы больше не посылают.

Кристи встала:

– Кто сказал?

Он почуял засаду, но с пути не свернул.

– Кое-кто из книжного.

Помпоны замерли.

– Ты посылаешь цветы кому-то из книжного?

– Нет, – терпеливо уточнил Фрэнк, – кое-кто из книжного сказал мне, что цветы больше не посылают, а так как я в этих вещах теперь понимаю мало, то спрашиваю у тебя.

Кристи взяла половину сэндвича с ростбифом и откусила. Пока она, внимательно изучая отца, жевала, в том, как двигаются ее челюсти, в ее маленьких ровных зубах он видел Лоррейн. «Ты, Фрэнк, слишком мягкий, – сказала ему Лоррейн, когда призналась в своем предательстве, стоя точно на том месте, где сейчас стояла Кристи. – Ты слишком быстро уступаешь. Разве такого мужчину можно уважать?»

Кристи положила сэндвич на тарелку, на хлебе остался аккуратный закругленный след.

– Все-таки я скажу, хорошо, папа? Мой психолог считает, что у меня ПТСР после маминой смерти, после этого ужаса, совершенно непредвиденного… – Она оборвала фразу, пытаясь совладать с собой. – Этот «кое-кто» в магазине, который ошибочно сказал тебе, что цветы больше не посылают, этот «кое-кто» – женщина?

– Что?

– Женщина, папа? Человек женского пола?

– Кристи, речь идет… э-э… о молодом человеке. Он там работает.

Она попятилась, уперлась в кухонную дверь, остановилась, скрестила руки на груди и испуганно уставилась на него.

– Том говорил, чтобы я приготовилась, но я не готова. Если тебе есть что мне сообщить, папа, я не готова, и мне нужно, чтобы ты это знал.

«Мне нужно, чтобы ты это знал». Фраза была полностью от Лоррейн.

– Мне нечего тебе сообщить.

– Ладно, – сказала Кристи и вышла из кухни.

Как нередко случалось во время ее визитов, она принялась разгуливать по дому и хватать вещи Лоррейн.

Ты не оставил мне выбора, Фрэнк. Мне нужно, чтобы ты это знал.

Когда собаковод разобрался со своими делами, Лоррейн выселила Фрэнка в гостевую комнату, и он плакал неделями, пока однажды ночью не обнаружил, что его одолевает не горе, не ярость и не нелепая надежда. Он входил в новую стадию, буквально чувствовал, как это происходит – жутко, неизбежно и верно. Новое чувство не было ненавистью, как можно было ожидать. Нет. Это была неприязнь. Элементарная, простая неприязнь, без особой страсти. Он чувствовал неприязнь к собственной жене.

Тогда он встал с постели, прошел по коридору и оказался в своей законной спальне, где сейчас спала Лоррейн. На ее тумбочке – его тумбочке, так как она, как ни странно, перебралась на его половину – он обнаружил талон на посещение адвоката по делам о разводах во Фрипорте, рядом с универмагом «Л. Л. Бин». Спала она крепко и беззаботно, как ребенок. Он сдернул с нее одеяло – равнодушно и деловито, как будто так и надо.

– Какого черта, Фрэнк! – Даже в лучшие времена она терпеть не могла, когда ее будили.

– Вон, – сказал он. Простое слово. И ткнул пальцем в сторону коридора, в направлении второсортной комнаты и второсортной кровати. – Пошла вон. Здесь сплю я.

Он был спокоен, уверен, непоколебим. Она это видела – и он видел, что она видела, – и была ошеломлена и даже испугана, и это ему понравилось. Она села на постели, схватила талон, свою подушку – какую-то дурацкую, купленную по интернету «подушку красоты» – и сделала, как он сказал. Прежде чем уйти, она обернулась, очень красивая в свете луны, со спутанными разметавшимися волосами.

– Ну и ну, – сказала она. – Где же ты был все это время? – И, прошлепав по коридору, закрыла за собой дверь в гостевую комнату.

Не пройдет и нескольких часов, как ее не станет.

Кристи вернулась с одной из статуэток Лоррейн, шумно дыша – плохой знак.

– А эта «кое-кто», кому ты посылаешь цветы, та же «кое-кто», с которой ты встречался за мамулечкиной спиной?

Ее слова обрушились на него так внезапно, что он не сразу постиг их смысл. Они просто оказались перед ним, точно посылка без адресата на пороге дома. И неизвестно, что внутри.

Он сощурился, силясь понять.

– Что-что?

– Сам знаешь. – Она плотнее прижалась спиной к двери. – Папа, ты знаешь.

– Кристи, я не знаю.

Но до него начало доходить. Ох, еще как начало – ледяным скользким угрем это знание проникло в него. И у Фрэнка перехватило дыхание.

– Женщина, папа. Я все знаю. Знаю. Понятно?

К груди она притискивала статуэтку – пухлого розовощекого ангела с распростертыми крыльями.

– Я знаю, почему ты так странно вел себя во время суда, знаю, почему ты никогда не ходишь к ней на могилу. Понятно? Папа? Она мне рассказала. Знаю сейчас и знала тогда, только она погибла, прежде чем я смогла все тебе высказать открыто, и что мне было делать, кроме как простить? Ты – все, что у меня оставалось.

Она плакала, стоя в дверях кухни, такая беззащитная. У Фрэнка сердце словно изорвали в клочья, оно беспорядочно металось в груди. Все силы ушли на то, чтобы просто услышать ее слова, не говоря уже о том, чтобы уловить их смысл.

– Так что мы можем перестать притворяться. – Кристи вытерла глаза ладонью, размазав косметику. – Правда дарует нам свободу, так?

Правда рвалась наружу, она физически давила где-то под грудиной. Но что ему теперь было делать с этой правдой? Сказать своей убитой горем девочке, что ее мать не только изменяла ему, но еще и была самой распоследней лгуньей? Он хотел встать, но не мог даже двинуться.

– Кристи, это неправда.

– Она говорила, что ты будешь это отрицать. – Дочь уставилась в пол. – Я думала, что после несчастного случая ты с этим покончил. И каким же надо быть человеком, чтобы продолжать после случившегося?

– Это неправда, – повторил он.

– Значит, мы не сделаем этого?

– Что не сделаем?

– Не исправим.

– Как?

– Признать, для начала. Попросить прощения за то, что причинил ей боль.

– Я не причинял ей боли.

– Видишь, папа, – вот мое плечо? – Кристи похлопала себя где-то над сердцем, ангел, зажатый в кулаке, со стуком ударился о ключицу. – Это плечо было мокрым от ее слез. От ее слез, папа.

Она не повышала голоса, несмотря на драматизм ситуации, и он понял, насколько она уязвлена, насколько расстроена и оскорблена за мать. А как же еще – мать она боготворила. Разве могла она не поверить Лоррейн? Это он понимал. По крайней мере, Лоррейн поплакала – как он надеялся, по нему.

– Пожалуйста, скажи, что женщина с цветами – не та же самая женщина, – попросила Кристи. – То есть я понимаю, что люди живут дальше, я это понимаю, но, папа, это не может быть та женщина.

– Нет никакой женщины, – сказал Фрэнк. – И никогда не было.

Что там себе думала Лоррейн? Она собиралась выйти замуж за собаковода, как только состоятся оба развода. Сколько времени, по ее мнению, можно было не говорить Кристи правды? Теперь уж и вовсе не придется.

– Ну, – сказала Кристи, – и что теперь? Мы просто все забудем? Сделаем вид, что ничего не случилось? Сделаем вид, что мама умерла в неведении?

– Твоя мама… – начал он, но тут же решил избавить дочь от страданий. Больше он ничего не скажет. Фрэнк с силой растер лицо, словно заталкивая ярость обратно. – Я люблю тебя, Кристи. Я любил твою маму. Просто знай это. Веришь ты мне или нет, но тема закрыта.

Кристи покачала головой:

– Я даже Тому не рассказала. Он считает тебя святым, и я не хотела, чтобы он разочаровался.

Какая все же она милая.

Ты считаешь святой свою мать, и я не хочу, чтобы ты разочаровалась.

– Ладно, – пробормотала Кристи. – Ваш брак, ваше дело. Мне просто нужно, чтобы ты понимал, что я знаю. И теперь, когда я тебе рассказала… – она изобразила, будто ее тошнит, – мне придется снова тебя простить.

Кристи принялась собирать вещи – красная сумочка, ключи на пенопластовом диске с надписью «Команда робототехники Катерины Александрийской», вторая сумка, набитая ее специальной едой, – специальную еду она возила с собой, куда бы ни отправлялась. Оторвала кусок бумажного полотенца, завернула статуэтку и положила ее в сумку. Сборы Кристи всегда требовали времени, и ее злость ничего не поменяла. Фрэнку хотелось подойти к дочери, распустить этот тугой до болезненности узел, выпустить на свет мягкость, которая – он знал – была в Кристи, ведь она и его дочь.

– Ах, Кристи. Мне так бесконечно жаль.

– Ах, папа. Я знаю.

Она ушла.

На следующее утро доставили букет тюльпанов – видимо, цветы по-прежнему посылали. При цветах была записка: «Дай мне время». Как и ее мать, Кристи обладала даром брать верх, когда он меньше всего этого ожидал. Краткий и удивительный миг ему не хватало их обеих.

Глава 18

Вайолет

Птичья лаборатория занимает половину второго этажа Хантингтон-холла, и можно было бы подумать, что доктор Петров будет признателен за это, но нет. Его сюда пригласили, у него пятилетний контракт, который он обеспечивает посредством собственных грантов, а его работа с попугаями жако создает университету бесплатную рекламу. Насколько мне известно, у него нет в университете ни преподавательских, ни каких-то иных обязанностей. И тем не менее Петров вечно жалуется на изношенность здания, на технический персонал и на посетителей лаборатории, которые приходят каждый второй четверг: «Одни и те же дурацкие вопросы, вот идиоты!»

Однако прием посетителей входит в контракт, и мне уже поручили провести одну большую экскурсию. Мне это нравится. Нравится водить трио университетских деканов или толпу четвероклашек в Комнату для наблюдений и слушать их изумленное «ух ты».

– Не позволяй ему эксплуатировать тебя, – наставляет меня Харриет, приняв мой энтузиазм за отчаяние. – И трех недель не прошло, а ты уже погрязла в неоплачиваемых сверхурочных.

Мы сидим у нее на веранде, стоит мягкий во всех отношениях воскресный вечер: приятная беседа, готовящийся ужин, широко открытые окна, впереди лето, Тэбси прислушивается к нам с подоконника.

– Харриет, он вовсе не диктатор, каким его считает Софи, – говорю я. – Ей просто работа не нравилась. А мне нравится. Даже очень.

– Все это хорошо и даже прекрасно, Вайолет, но постарайся не сдавать позиций. Ты теперь свободная и независимая женщина.

Именно так я себя теперь и чувствую – как женщина с новой жизнью, в которой есть Харриет и ее цветущий палисадник. Софи уже в Калифорнии, так что делить Харриет мне не с кем.

– Я рада, что у меня есть позиции, которые нельзя сдавать. Эту работу, я думаю, стоит защищать.

– От кого?

– От недоброжелателей. От маловеров.

Лимонад, которым меня угостила Харриет, из натуральных лимонов, домашнего приготовления. Похоже, я уже говорю в точности как он.

– Только запомни: платят тебе за сорок часов, а не за пятьдесят.

– Да нет, часов не так много, – возражаю я, хотя это неправда.

На этой неделе я провела пятьдесят пять счастливых часов в компании теплых птиц и ледяного ученого, который их обожает.

Мимо проносится колибри, дает задний ход, зависает возле моей розовой блузки от Вики и упархивает. Мы смеемся. Во дворе у Харриет полно колибри, и это напоминает мне наш дом на Стикни-стрит в Эбботт-Фоллз. За прошлое лето я увидела всего одну колибри, крошечной драгоценностью мелькнувшую за колючей проволокой.

– Так на чем мы остановились? – спрашивает Харриет.

До этого мы обсуждали «Антологию Спун-Ривер», это был женский разговор о жизни, о наследии и о непостижимых потоках, бурлящих под поверхностью даже самой обычной жизни. Это слово Харриет – «бурлящих». Мы читали вслух, по очереди, отмечая, как именно в этом неостановимом потоке персонажи решили запечатлеть свое краткое мгновение. Кто-то попытался отразить всю его извилистость и длину, но большинство остановили свой выбор на камнях и водной ряби: миг, день, особенно напряженный или сложный период. Кто-то вспоминал свою смерть, кто-то жизнь. Кто-то заново проживал худшее, кто-то лучшее. Но все они (мы с Харриет обе это заметили), казалось, были вынуждены отчитываться, убеждая ныне живущих, что и они тоже жили, и не зря.

Харриет читает хорошо, чего я до вчерашнего вечера не знала, в Книжном клубе она предпочитала слушать. Когда она читала эпитафию Тома Мерритта, который скончался на руках молодого любовника своей жены, голос у нее сделался хриплый от волнения:

Я только успел сказать: – Нет, нет, нет.

Как он прострелил мне сердце[23].

– Ах, Харриет. Сколько трагедии в некоторых историях.

– Чего только мы не творим ради любви, – сказала она. – Теперь твой черед.

Следующим оратором была миссис Мерритт, которая пострадала за молодого любовника. Я старалась подражать Дороти, когда она играла эту роль во время занятий Книжного клуба, ставших для меня последними, – подражать тому, как она передала кротость миссис Мерритт:

Тридцать лет молчанья в тюрьме!

Железные двери Джолиета

Открылись в тот миг, когда серые и молчащие

Попечители выносили меня в гробу.

– Бедная миссис Мерритт. – У меня напряглась спина, когда я представила себе тридцать лет в тюрьме.

Харриет указала на страницу:

– Прочитай следующее.

Элмер Карр – убивший любовник. Девятнадцать лет. Он тоже отсидел в тюрьме, и, когда вышел, все спун-риверцы его простили. Я прочитала «О любящие сердца, вы меня не отвергли…» и подняла глаза на Харриет:

– Его просто взяли и простили?

– Это основано на реальных событиях, – сказала Харриет. – Суд не поверил, что мальчик действовал в одиночку, и осудил женщину как пособницу, присудив ей срок более чем в два раза больше, чем любовнику.

– Уверена, что у Доны-Лин было что сказать по этому поводу.

– И ты права. – Она рассмеялась.

– Почему они простили его, но не ее? Ведь именно он нажал на курок. Ее там даже не было.

Харриет задумалась. Она всегда относилась к нашим вопросам так, будто от них зависело будущее литературы.

– Видимо, так уж причудлива человеческая натура, женщин судят строже. Или мы столь мало ожидаем от мужчин, что их проступки кажутся менее возмутительными.

На секунду я попыталась представить себе, что меня не отвергли все, кто любил меня в Эбботт-Фоллз. Этому Элмеру Карру повезло. О добрые люди, вы привели меня в церковь, со слезами выслушали мою исповедь… А ведь в девятнадцать он лишил человека жизни – как и я.

Харриет закрыла книгу.

– Красиво прочитала, Вайолет. – Но взгляд у нее был странный. – Знаешь, я тут кое над чем раздумываю. – Она перевела взгляд на тюльпаны, белые с красными середками, как будто чашечки, наполовину наполненные вином. – Над тем, что время от времени тревожит меня. – Снова пауза. – Возможно ли, что…

Куда она клонит? У нее и вправду во взгляде тревога. Харриет повернулась ко мне, вот она сидит на своей чудесной террасе в своем пестром летнем кресле, прижимает к груди книгу…

– Могло ли быть, Вайолет, так, что машину вела не ты, а кто-то другой?

И тут же Лоррейн Дейгл без приглашения с шумом ворвалась в наш тихий вечер. Лоррейн Дейгл и слепящий солнечный свет самого обычного дня. Дорога поднимается в горку, судорожный вскрик «нет-нет-нет», распоровший тот день визг тормозов. Аварии не случилось, вроде пронесло, шок живого дыхания, и тут же – летящая прямо в дерево «шевроле-импала» голубого цвета, замедленное, как на экране, безумие: скрежет металла, и заполняющие салон воздушные подушки, и вонь паленой резины, и осыпающееся стекло.

И потом тишина. Не слышно ни птиц, ни травы, ни деревьев.

– Разве это сейчас важно? – спросила я. – Важно, кто вел машину?

– Важно, если ты взяла на себя вину своего парня.

Со скрипом открываются двери нашей машины, ноги бегут по асфальту, в машине Лоррейн Дейгл что-то шипит – она в нескольких метрах, под деревьями. Все убыстряющиеся наши шаги к бессильному бульканью раненого человека, и снова тишина, так тихо никогда не было, потом пронзительный вой моего парня-тире-жениха-тире-будущего-тире-всего: «Пиздец, Вайолет, что ты наделала, что ты, нахер, наделала?»

Мы не смогли бы ее вытащить. Ее машина врезалась в дерево с такой силой, что походила на смятую конфетную обертку, перед автомобиля практически слился с задом, где-то между ними месиво – им, как я теперь знаю, и была Лоррейн Дейгл, ни в чем не повинная женщина, у которой были муж, дочь и двадцать два детсадовца. Двери перекосились, крыша смялась, хромированные детали разметало по дороге, дерево уродливо накренилось – мы не смогли бы ее вытащить, даже если бы попытались.

Но мы не попытались.

«Блядь, Вайолет! Блядь!»

Мы не отрываясь смотрели на Лоррейн Дейгл, на то, что осталось от Лоррейн Дейгл. У всех троих рты распахнуты. Машина Троя с работающим двигателем стояла целая и невредимая, будто ожидала пассажира, заскочившего в магазин за мороженым. «Блядь!» Он схватил меня за руку, на которой потом останутся синяки. «Что, нахер, ты наделала?» И тут мы побежали.

Я бежала. Говорю за себя. Лоррейн Дейгл умирала, а я бежала к машине Троя, чтобы умчаться прочь, но рядом уже тормозили другие машины, и добрые самаритяне с криком рвались к месту аварии, и мир пробудился, и для нас было слишком поздно, чтобы еще раз поступить неправедно.

Для меня. Для меня было слишком поздно, чтобы еще раз поступить неправедно. Кругом были добрые самаритяне, все как один праведники.

– Харриет, я не взяла на себя вину своего парня. Я ехала по встречной полосе, а она вывернула руль, чтобы не столкнуться со мной.

– Тогда я больше не стану тревожиться, – сказала Харриет, и в ее лице я уловила прошедший внутреннюю цензуру проблеск разочарования, который она не успела скрыть.

В доме загудел кухонный таймер – готова лазанья с колбасным фаршем, которую я так ждала.

– Мне не следовало спрашивать, – когда мы поднялись, чтобы пойти в дом, сказала Харриет. – Не мое дело. – Она толкнула сетчатую дверь, пахло в кухне божественно. – Наверное, я просто пытаюсь так позаботиться о тебе, Вайолет.

Мне, наверное, следовало бы обрадоваться, ведь обо мне так давно никто не заботился. Но Харриет хотела, чтобы за рулем оказался Трой, и для нее имело значение, что это было не так. Небольшое, но все же имело.

В Книжном клубе я была такой же, как остальные, – человеком, наказанным за преступление, и в той обстановке ей было легче видеть во мне «человеческую непрерывность», преемственность. Так она однажды выразилась, когда мы читали «Дом на Манго-стрит». Все мы – лишь результат преемственности непрерывного человеческого опыта, мы не хуже и не лучше других. А точнее, мы сразу и лучше, и хуже других. Мы – едины, мы вне времени.

В Книжном клубе я была такой же, как остальные, – человеком, отбывающим наказание.

Но здесь, на Воле, я снова примкнула к хорошим людям – к тем, кто не совершал преступлений. Как можно ставить Харриет в вину желание, чтобы я была одной из них?

Я хочу быть одной из них и на работе могу делать вид, что так и есть. В этом смысл хорошей работы: ты двигаешься каждый день, глядя вперед, а не назад. Наступает новое утро, я глажу выстиранный лабораторный халат и иду на работу, ощущая некоторую неловкость перед Харриет и радуясь Олли, который разучивает слова «В саду», любимой песни моей мамы. На прошлой неделе занятия с птицами вели два докторанта из Нью-Йоркского университета, и я в основном проводила время в обществе Оливера в Птичьей гостиной, так что о новой разученной песенке знаем только мы с ним.

Доктор Петров человек слова, он сделал меня полноправной участницей исследований, и каждая минута в лаборатории необычайно увлекательна. Даже работа «горничной» кажется мне ответственной: смешать птичий корм, заменить подстилки, протереть после занятий все поверхности в Комнате для наблюдений. Когда-то у доктора Петрова от вирусного заболевания погибла птица, и теперь он требует стерильной чистоты. И я тоже хочу стерильной чистоты. Для него.

И я стараюсь. Стараюсь быть полезной.

Сегодня мы обучаем Боба новым словам, но все идет не очень хорошо. У нас новая игрушка – связка винных пробок, раскрашенных в уже известные птицам цвета. Новые предметы всегда стимулируют, и Бобу жутко нравится рвать пробки на кусочки, но он не может – или не хочет – говорить «пробка» ни за грецкий орех, ни за сочную сливу, ни даже за саму пробку.

– Ладно, Боб, – говорит доктор Петров. – Хорошая птичка. – И тяжко вздыхает, словно это он виноват в нерадивости Боба.

Записав последний неверный ответ Боба, я закрываю журнал наблюдений. Доктор Петров подсаживает Боба на насест у окна, его обручальное кольцо пускает солнечный зайчик, и я прищуриваюсь, представляя, как где-то там у него имеется жена – высокая, решительная, ученая, как он.

Доктор Петров все равно угощает Боба сливой и оставляет его в покое.

– Теперь посмотрим, как получится у Алана.

Он снимает Алана с насеста. Шарлотта осталась с Олли в Птичьей гостиной, сегодняшнее утро у нее свободно. Она за два дня выучила слово «пробка», в награду получила увольнительную и сейчас радостно терзает ярко-розовую пробку. Олли, кстати, тоже – ему тоже выдают игрушки, хотя он бездельник, этакий прадедушка, которого семья балует из любви или из чувства долга.

– Ну как, готовы? – спрашивает меня доктор Петров.

Готова как никогда. Доктор Петров, я это заметила, любую оплошность принимает близко к сердцу, вот почему угодить ему для меня большое достижение. Я беру другой журнал для наблюдений, заношу число, время, обстоятельства и жду, когда доктор Петров начнет. Это официальные занятия, не разминка и не показательный прогон, и я чувствую себя настоящим ученым.

Доктор Петров берет пробку и показывает ее Алану, тот оживляется – помнит ее со вчерашнего и позавчерашнего занятий. Доктор Петров дает ему пощупать пробку клювом, потом забирает.

– Алан, смотри. Какая игрушка?

Алан задумывается на минуту, в его глазах плещется тоска.

– Синий, – робко говорит он. Вчера он говорил то же самое.

Пробка и вправду синяя, но ответ мы ждем другой. Я записываю неверный ответ.

Это не похоже ни на что другое, что было у меня в жизни, – наблюдать, как птица думает. Сколько интеллекта и желания понять в этих глазах. Алан знает, чего хочет доктор Петров, Алан знает, чего хочет он сам. Как, должно быть, мучительно испытывать недостаток в словах.

– Нет, Алан, – говорит доктор Петров. – Неверно. Пробка. Это пробка.

Доктор Петров поворачивается ко мне, и начинается представление. Он поднимает соблазнительную пробку к свету, к моему лицу.

– Вайолет, смотри. Какая игрушка?

Этот метод называется «модель-соперник» и основывается на работе немецкого ученого, доведенной до совершенства американкой, которую доктор Петров называет «та женщина из Кембриджа». Я изображаю «модель», демонстрируя поведение, которое, по замыслу доктора Петрова, должно имитировать птичье, и когда я делаю все правильно, то становлюсь «соперником» в борьбе за внимание доктора Петрова, и это выводит птиц на новый уровень – ведь они терпеть не могут, когда их лишают внимания. Особенно внимания доктора Петрова.

Работая «моделью», я должна медленно, с энтузиазмом и четко произнести «Пробка».

– Верно, Вайолет! – говорит доктор Петров. – Пробка! Молодец!

Знаю, что это глупо, но меня пронзает радость. Доктор Петров отдает мне пробку – награда за верный ответ, – и теперь мне полагается изобразить, будто пробка – именно то, чего я вожделею, представить ее как самую соблазнительную и лакомую награду. А это не так уж просто. Ведь это просто пробка.

Алан нахохливается – он яростно желает заполучить пробку. А я воркую над пробкой с минуту, пока не наступает время поменяться ролями. Я подношу пробку к лицу доктора Петрова:

– Доктор Петров, смотри. Какая игрушка?

– Пробка, – отвечает он.

– Верно, доктор Петров! Пробка! Молодец! – Я радуюсь, когда он хвалит меня, но еще больше мне нравится хвалить его.

– Какая замечательная пробка, – говорит он, когда я передаю ему игрушку. – Какая великолепная, удивительная пробка!

Я не могу сдержать смех, у него такой вид, будто пробка – это шоколадка «Годива» и героин разом. Но доктор Петров остается предельно серьезен, и столь же серьезно наблюдает за ним Алан.

Мы снова меняемся ролями.

– Вайолет, какая игрушка?

– Грррч, – говорю я.

Мы так условились.

– Нет, Вайолет. Неверно. – Он поворачивается ко мне спиной на две томительные секунды, как будто я его невероятно разочаровала.

По-моему, я чувствую себя как Алан, тоскующий по вниманию доктора Петрова, и вот это внимание снова обращено на меня.

– Давай еще раз, Вайолет. Какая игрушка?

Я опять издаю бессмысленный псевдоптичий звук, и доктор Петров опять выговаривает мне, поворачивается спиной. Через несколько секунд он снова разворачивается ко мне.

– Давай еще раз, Вайолет. Какая игрушка?

– Пробка.

– Верно, Вайолет! Пробка! Молодец!

Так мы и продолжаем, туда-сюда, снова и снова, пока он наконец не обращается к напряженно замершему Алану:

– Алан, смотри. Какая игрушка?

Алан медлит, он явно весь на нервах, бедняга.

– Про, – говорит он.

Понадобится какое-то время, прежде чем Алан выдаст все слово, но «про» вполне заслуживает лакомства.

– Верно, Алан! – радуется доктор Петров. – Пробка! Молодец!

Так оно и есть, Алан и вправду молодец, он уже знает нужное слово, но пока не может его произнести. Это требует тренировки – как, скажем, если учишь русские слова. Язык должен освоить новые движения.

Доктор Петров отдает приз Алану, который отрывается по полной, с упоением терзая пробку. Я записываю частично правильный ответ Алана в журнал наблюдений, а доктор Петров откидывается на стуле, как только что хорошо отобедавший человек.

– К концу недели он освоит слово.

– Согласна. – Я жутко рада за Алана, за доктора Петрова. За себя. Маленькие удачи – птицы нас этому учат.

– Вайолет, должен вам сообщить. Миссис Роча уходит от нас.

Вот это новость. Миссис Роча проработала здесь так долго, что пух от ее пряжи буквально повсюду: на раковине в туалете, в птичьей коробке с игрушками, между страниц журнала в приемной.

– Оказывается, она желает переквалифицироваться в бабушку, – объясняет он. – И погреть косточки под солнцем Аризоны.

Солнечные ванны в его интерпретации – что-то из курса молодого бойца.

– Она мне ничего не говорила.

– Миссис Роча – запертый сейф. Знаете, что внутри?

– Нет.

– Пряжа. – Он качает головой. – Вы неплохо освоились. Следуете инструкциям. К тому же понимаете птиц. – Он не улыбается. – Я хочу предложить вам ее работу.

Я провела здесь достаточно времени, чтобы узнать, чего я не знаю, – а не знаю я почти ничего.

– Мне моя работа нравится, – говорю я.

– Вы продолжите заниматься ею.

– И работой миссис Роча тоже?

– Как вы думаете, чем целый день занята миссис Роча? – вопрошает он. – Составляет расписание. Разбирается с финансами, которых обычно нет. От случая к случаю заставляет меня давать интервью. Все остальное время она вяжет свои платки.

– Доктор Петров, она делает гораздо больше, – возражаю я.

Вообще-то, если подумать, миссис Роча каждый день дает мне задания, якобы сама она не успевает.

– Благодаря миссис Роча я стою на твердой почве, – продолжает доктор Петров. – Надежная женщина, которая никогда не перечит.

Все это звучит чуточку странно, словно предназначено для ушей человека, которого здесь нет. О личной жизни доктора Петрова мне известно лишь одно: несмотря на наличие обручального кольца, личной жизни у него не так уж много, поскольку он всегда в лаборатории. Вид у него сейчас какой-то беспомощный, даже взгляд слегка затуманился.

– Доктор Петров, но я даже в университете не училась.

– Как и он, – отвечает он, имея в виду Алана. – Но хорошо обучаем.

– А-а, – понимаю я. – Ха-ха.

Но это не шутка.

– Вайолет, вам нравятся птицы?

Кажется, с тех пор как я вышла на свободу, я только и делаю, что лью слезы, и сейчас опять вот-вот расплачусь.

– Доктор Петров, думаю, я их люблю.

– Любите. – Он качает головой: ответ неверный. – Ну что ж, люди всегда люди. Миссис Роча уходит через две недели.

В «Данкин Донатс» меня повысили до старшей смены, когда мне было семнадцать, и это казалось большим достижением. Но сейчас…

– Меня зовут Михаил, – продолжает он. – Друзья называют Мишей.

Знаете, как мужчины иногда раздевают тебя взглядом? Миша раздевает мое лицо, это длится довольно долго и, поверьте, пронимает меня до самого нутра.

– Миша, – наконец говорю я.

– Верно.

Его имя как вкус шоколада, и оно остается со мной на весь день.

Вскоре после трех часов он заходит в Птичью гостиную, где я мою из душа Олли в ожидании студента-психолога, у которого сегодня смена с четырех до восьми, но он вечно опаздывает. Предыдущий студент должен был работать до четырех, но ушел пораньше из-за мигрени, известной также как похмелье.

– Я ухожу, – сообщает Миша, позвякивая ключами от машины.

Ему приходится участвовать в деловых встречах, чего он ужасно не любит. И сегодня у него первая, что устроила я – с преподавателем маркетинга. Идея моя такая: пусть студенты придумают для лаборатории рекламную кампанию.

– Глупая идея.

– Ням-ням, – сипит Олли.

– Олли считает, что идея ням-ням. – Повернувшись спиной к Мише, я хорошенько опрыскиваю Олли.

– Не называйте его Олли. Он ваш коллега, а не домашний питомец.

Олли громко ликует, радостно щебечет – значит, Миша подошел ближе. Я спиной ощущаю его тепло. Он ничего не говорит, просто топчется сзади, но его присутствие я слышу как сильный гул, и Олли, почувствовав, что я отвлеклась, клювом выбивает у меня из рук опрыскиватель. Тот с грохотом падает на пол, я наклоняюсь за ним, Миша отступает.

– Тогда до завтра, – говорит он.

Я опять отворачиваюсь, чтобы заняться Олли, прячу свое пылающее лицо.

– Пока-пока, – кричит Олли вслед выходящему из Птичьей гостиной Мише.

Дверь с мягким щелчком закрывается. Затаив дыхание, я прислушиваюсь к его шагам: вот они удаляются по коридору, доносятся из приемной и затихают. Минуту спустя внизу громко стукает дверь, и я несусь в Комнату для наблюдений, откуда можно увидеть, как в сиянии яркого солнца он быстро идет к машине. Прежде чем сесть в нее, он поднимает голову. Между нами метров сорок-пятьдесят, да еще оконное стекло, но наши взгляды встречаются, и будто молния вспыхивает. Он покачивает ключи, медлит, словно спрашивая: «Мне вернуться?»

«Да, – мысленно прошу я, – вернись», но он садится в машину и уезжает, а я остаюсь в сильнейшем возбуждении и с колотящимся где-то в горле сердцем. Разумеется, все это мне только привиделось. Он уехал, оставив меня растревоженную, не знающую, что и думать, – а может, на это и было рассчитано?

В конце дня в раздевалку, когда я снимаю халат, входит миссис Роча. Под мышкой у нее что-то скатанное в сверток.

– Значит, через две недели, миссис Роча?

Она поджимает ярко накрашенные губы.

– Я тебе не говорила, так как не хочу никаких причитаний.

Только после этих слов я понимаю, как же мне будет ее не хватать.

– Мне вы могли бы сказать. Я не из плаксивых. – И это мое самое отъявленное вранье в жизни.

– Не люблю суеты. Мы приходим, мы уходим. Это жизнь.

Миссис Роча маленькая, коренастая, она сидит на низеньком стульчике у двери, и у меня мелькает нелепая картинка: сказочный зверек – ежик, например, – делится жизненной премудростью с молодым ежиком, который пока только учится жить в лесу.

– Доктор Петров нуждается в помощи, как ты, конечно, уже поняла. Здесь нужна женщина, чтобы держать все на плаву, и так было всегда.

– Мне будет вас не хватать, – говорю я.

Миссис Роча многому меня научила, в том числе вязать и плести бахрому, в тюрьме я этого так и не освоила.

– Это, конечно, очень мило. – Она встает. – Хотела дождаться последнего дня, но опять же – слезы.

– Опять же – не из плаксивых.

– Ну и хорошо. Тогда вот что. – Она протягивает мне шаль: – Вспомнишь меня следующей зимой, когда я уже буду греть кости под солнцем Аризоны.

Ах, какая красота: красное с золотом, черная кайма и до того мягкая, словно связана из облака, такую шаль не стыдно и на королевскую свадьбу преподнести.

– Так, Вайолет. – Миссис Роча выхватывает салфетку из вязаной коробочки. – О чем я говорила?

Даже выйдя на улицу, я еще всхлипываю. Шаль довольно объемная, мне некуда ее убрать, я решаю поехать домой на автобусе и перехожу на другую сторону улицы, к остановке. Женщина, с виду профессор, улыбается мне.

– Подарок по случаю повышения в должности, – объясняю я.

В кампусе оживленно – последняя неделя мая, вот-вот начнется летняя сессия. Везде, куда ни посмотри, студенты всех возрастов снуют по дорожкам и газонам. После повышения в должности у меня даже достает смелости представить себя одной из них – хожу на вечерние лекции, корплю над учебниками по выходным, а может, мне даже зачтется работа в лаборатории у доктора Петрова. Пока я наслаждаюсь этой фантазией, взгляд утыкается в студента, который прогулочным шагом идет мимо, и в следующий миг в горле застревает испуганный вопль. Женщина, поджидающая автобус, слегка отодвигается.

Студент идет по газону в направлении корпуса, из которого я только что вышла, и у него до боли знакомая походка. «Это не он, не он», – шепчу я и, когда подъезжает автобус, буквально впрыгиваю в него, пробираюсь на заднее сиденье, продолжая бормотать «это не он, не он», но как только автобус трогается на зеленый, не выдерживаю и решаюсь посмотреть в окно.

Это он. Трой. Мой бывшийпарень-тире-бывшийжених-тире-бывшеебудущее-тире-бывшеевсе. Чувство, названия которому я не знаю, скручивает меня в узел. В буквальном смысле. Три остановки я еду, зарывшись лицом в шаль миссис Роча, а оказавшись у себя в квартире, расстилаю шаль на кровати и смотрю на эту красоту, которая теперь моя, и совсем как птица, запоминающая название, повторяю снова и снова, касаясь ярких лоскутов, словно из них состоит карта моей жизни: «Ты здесь. Ты здесь. Ты здесь».

Глава 19

Харриет

Когда Харриет свернула на Ривер-роуд, у нее зазвонил телефон. Она остановилась рядом с полем, фиолетовым от мелких цветов, отсюда была видна венчавшая подъем колючая проволока.

– Софи, у меня только две минуты, – сказала она. – Начинается Книжный клуб.

– Расскажи мне, что сейчас перед тобой.

– Поле, покрытое цветами, первое дыхание лета. Все очень поэтично, только здесь еще тюрьма.

– Ха. – На том конце замолчали. – Расскажи мне про Корин.

– Ах, она была истинной женщиной, – сказала Харриет. – Софи, ты что, плачешь?

– Луис ушел.

– Дорогая моя…

– К парикмахеру по имени Тодд, тетя. Хуже клише не придумаешь.

– Ты справишься, Софи. В этом смысле ты точно как мама.

– Повтори.

– Ты точно такая, как твоя мама. Которая не стала бы рекомендовать союз без секса.

Софи издала нечто похожее на смешок – хороший знак.

– У нас не был союз без секса, чтоб ты знала. – Она шмыгнула носом. – Да и никакой не союз это был.

– Ты достойна лучшего, София Джейн. Это тебе мама передает. – Харриет посмотрела на часы. – Позвоню после клуба и буду рассказывать про Корин сколько захочешь. – Хорошая история про Корин обычно срабатывала. В том числе для самой Харриет. – И между прочим, мне он никогда не нравился. Отвратительный музыкальный вкус.

– Какая же ты врунья, – сказала Софи. – Люблю тебя.

На входе Харриет устроили тщательный досмотр – не обыск, но близко к тому, раньше такого не бывало. Попав в блок, все еще занятая мыслями о Софи, она обнаружила, что Комната для свиданий занята. Там сидел бледный мужчина в синем костюме и разговаривал с Доной-Лин, его раскрытый портфель лежал на столе.

– Дальше по коридору, – рявкнул похожий на робота надзиратель, которого она про себя называла Истуканом.

Он отправил ее в «компьютерную комнату» – большую подсобку без окон, которая казалась крошечной из-за штабелей коробок и неработающих мониторов.

Женщины уже собрались, каждая с нагрудным значком одного из трех цветов: зеленого, желтого, красного.

– Это наш статус, – пояснила Джасинта, щелкнув по зеленому значку. – Минимальный, средний, максимальный.

Харриет не спросила, где какой, и так догадалась.

– В Книжном клубе можете их снять, если хотите.

– Только не сегодня, – сказала Рене. – Большие шишки заявились.

Прямо за дверью из толстого стекла стоял Истукан – неподвижный, как и полагается истукану. По коридору шествовала процессия из людей казенного вида – мрачные мужчины в унылых костюмах, явно какая-то проверка, вот почему все на взводе.

– Будет нам здесь туго, ну чисто в заднице, – сказала Шейна. Левый глаз у нее был подбит и опух.

У нее и у Дженни Большой значки были красные. У всех остальных либо желтые, либо зеленые.

Женщины расположились в слишком тесном пространстве, Харриет огляделась.

– Ну что ж, день вполне подходящий для Йейтса, – сказала она. – У моей племянницы сердечная рана.

– О-о, – сказала Эйми. – Тот парень-гей?

– Откуда…

– Буки, – рассмеялась Рене, – он слушает Адель.

Истукан наблюдал за ней. Что ему там слышно, за дверью?

– А Дона-Лин придет? – спросила она.

– Встреча с адвокатом, – ответила Дезире. – Ходатайство на новое рассмотрение дела.

Мариэль невесело хмыкнула:

– Все знают, скольким девчонкам удается добиться нового рассмотрения.

– Это от безнадеги, – заметила Дженни Большая. – Когда длинный пробег, в последние пару лет становишься дерганой.

– В ходатайстве отказано, – пробормотала Шейна, утирая подбитый глаз. – Давайте читать.

И они стали читать. Испробовав до этого нескольких современных поэтов, они прочно вернулись к романтическому лиризму Уильяма Батлера Йейтса. После многих лет в школе Харриет понимала, что любая группа, какой бы разнородной она ни была, постепенно обретает свои особенности. Ее нынешние подопечные всем Книжным клубом решили, что они непонятые души, родившиеся не в ту эпоху, и доказательством тому стал Уильям Батлер Йейтс.

Пока мужчины в костюмах то появлялись в коридоре, то исчезали, следуя за начальником тюрьмы, – почти пародия на экскурсию по университету – Харриет представила первое стихотворение дня, «Молитва о дочери», длинное, но не путаное, порождающее приглушенный шепот материнского понимания.

Я за малютку целый час молился, – читала Дороти, – над башней нашей ветер с моря злился…[24]

Читали по очереди, двигаясь по кругу, как сидели за столом – что-то вроде эстафеты чтения, лишь Шейна и Эйми читать отказались, подняв палец, – такая система вполне укоренилась. Каждая чтица интуитивно понимала, когда остановиться, следующая – когда вступить, но вот очередь доходила до Шейны и Эйми, и та, что была следующей, невольно делала паузу на секунду-другую, как бы отдавая должное присутствию Шейны и Эйми.

О, дочь моя, цветущим древом будь, – читала Джасинта, – а мысли пусть легко находят путь, как те вьюрки, что, преданы веселью…

Женщины кивали, слушая, как родитель обращается к своему дитя. Мир, казалось, затих, лишь за стеклянной дверью монотонно бубнили мужские голоса.

Пусть люди хмурятся, пусть ветры ноют,

Кузнечные мехи пусть дико воют,

Душа же счастлива и так.

Последние строфы женщины читали, понизив голоса, передавали эстафету друг другу быстрее. Харриет смотрела на них и представляла детей, у которых отобрали матерей, и они ждут их дома, под чьей-то опекой или, как в случае с Эйми, в милостивом загробном мире.

– Что такое вьюрки? – спросила Мариэль.

– Вьюрок – птичка певчая, водится в Европе. – Иллюстрации из коллекции Лу, которые Харриет принесла с собой, остались у охранников. – Лу много знал о птицах. Он вообще много знал. Я же просто таскалась с ним в походы, где сплошные клещи вокруг, то карабкалась на гору, то сползала с нее.

– Буки, да он просто вас испытывал, – сказала Дезире.

– Эй, на Лу не наезжать, – вскинулась Дженни Большая. – Он же не виноват, что любил свежий воздух.

– Это был его единственный порок, – сказала Харриет, но шутки не получилось.

Она не могла постичь мужчин, которых эти женщины любили прежде, а то и до сих пор, – мужчин, что вышвыривают в окно кошек и детей. Почему в этом мире столько дурных мужчин? И почему она сама таких почти и не встречала в своей жизни?

– А знаете что? – глядя на листок со стихотворными строками, сказала Киттен. – Йейтс вроде как хочет, чтобы у его дочери своего мнения не имелось.

– Просто он не хочет, чтобы это мнение причинило ей боль, – возразила Дороти.

В этот момент дверь открылась и в комнату вошла Дона-Лин – разрумянившаяся, почти сияющая. И на куртке красный значок. Все уставились на нее.

– Дядя Пит надыбал мне крутого адвоката, – объявила она. – И он говорит, что предумышленное убийство – обвинение неверное.

– Погоди-ка, погоди-ка, кто говорит? – спросила Бритти. – Дядя Пит или новый адвокат?

– Новый адвокат, – ликующе ответила Дона-Лин. – Этот, в отличие от предыдущего, не безмозглый сопляк и не полный козел.

По комнате пробежал ропот – почти все считали, что сидят по ошибочному обвинению, а защищали их безмозглые сопляки и полные козлы.

– Значит, так, Шоу-Тайм, – сказала Киттен, когда Дона-Лин села рядом с ней. – Вьюрок – певчая птица, а Йейтс, похоже, сексист.

– Ну что, начнем сочинять? – предложила Харриет.

– Начнем, – сказала Рене.

И все оставшееся время они сочиняли пожелания своим детям – жизни беззаботной и красивой, – а потом зачитывали написанное.

Когда Книжный клуб закончился и женщины разошлись, Харриет заметила, что Истукан пристально наблюдает за ней от двери. Мистер Флиндерс, стоявший у него за спиной, пожелал обыскать ее сумку для книг. Она ждала, рассеянно наблюдая, как женщины выстраиваются для переклички перед Дневным хавчиком; мужчины в костюмах завершали экспедицию по третьему Проходу; все были на взводе.

– Тюрьма, – заметил Флиндерс, – это вам не университетский женский клуб.

С этим он ее отпустил.

Домой Харриет ехала в подавленном настроении. Тюрьма – это вам не университетский женский клуб. Она об этом постоянно забывает. Мелкие нарушения, число которых все росло, сделали ее не более, а скорее менее осмотрительной, она отвергала саму суть порядка, подразумевавшего, что волонтеры должны быть всегда начеку. Разве не из-за таких нарушений очутились здесь все эти женщины, да даже она сама? Совершая один выбор за другим? И в самом деле, какой вред в том, что женщины узнали, что у нее есть кот? Что его зовут Тэбси? Что он любит сидеть на окне, выходящем на восток?

В центре города ей удалось найти свободное парковочное место, и это немножко подняло настроение, а когда направлялась к автомату, чтобы опустить в него монеты, то увидела, как из банка выходит Вайолет.

– Харриет!

Искренняя радость Вайолет тут же перекрыла унылое утро с его темными костюмами, значками, обыском.

– Давно не виделись, – улыбнулась Харриет.

Они и вправду давненько не виделись, Вайолет пропадала на работе с утра до вечера каждый день. Но выглядела она прекрасно, лицо буквально светилось.

– У меня вторая половина дня свободная, – сказала девушка. – Доктор Петров сегодня на конференции.

– Тогда пойдем со мной в книжный, – предложила Харриет. – Я собираюсь отучить женщин от Йейтса.

– Я не… – Вайолет запустила руку в волосы – похоже, предложение ее смутило.

– Да ладно тебе, – сказала Харриет. – Ведь это не ты бросилась на незнакомца, как сбитый с толку кенгуру.

– Он не бросался, – сказала Вайолет, – к тому же у него были причины.

Она была в джинсах, которые на ней прекрасно сидели, и яркой лаймово-зеленой рубашке с неровным вырезом – ее наряд порадовал Харриет.

– У всех у нас причины. Для всего. Пошли.

Она взяла Вайолет под локоть, и девушка покорно направилась с ней к магазину, в витрине которого сидел серый косматый кот с пышными белыми «сапожками».

– Смотри, какой толстячок, – заметила Харриет. – Если захочешь забрать кота себе, я за тебя поручусь.

– Я постоянно в лаборатории, ему будет одиноко. – Вайолет легонько постучала по стеклу.

Кот с трудом поднялся и прижал нос к стеклу там, где его касался палец девушки. Вайолет улыбнулась, и тут Харриет поняла, что в ней изменилось: Вайолет больше не была похожа на заключенную. Харриет не могла определить, что именно изменилось – наверное, все разом, и собственная квартира, и одежда, и хорошая стрижка. Разумеется, и остальные женщины – Дона-Лин с ее татуировками на шее, сутулая Шейна, Дороти с ее ломкими волосами – на Воле будут двигаться совершенно иначе. Вайолет поправилась, но движения ее сделались легче.

Девушка повернулась к Харриет:

– Буки, может ли человек заболеть раком от горя?

– Нет, конечно. Откуда ты это взяла?

У Вайолет были глаза из тех, что называют бездонными, и когда Харриет заглядывала в них, это иногда ввергало ее в странное состояние – будто стоишь на крыше здания и борешься с сильным желанием прыгнуть.

– Есть такое понятие, «синдром разбитого сердца», когда человек от горя в таком стрессе, что его сердце разрывается. И может развиться рак.

Господи.

– Думаю, Вайолет, такое случается редко. Чрезвычайно редко.

– Редко не значит никогда. Вот вы говорили, что ваш отец умер вскоре после смерти матери.

– Вайолет, мой отец курил одну сигарету за другой.

Кот спрыгнул с подоконника и исчез в глубине магазина. Вайолет не сводила глаз с витрины, где он только что сидел.

– Твое место среди книг, Вайолет, – сказала Харриет, – и у нас свободная страна.

Она решительно толкнула дверь, и Вайолет, к ее облегчению, последовала за ней. Быстро оглядевшись в поисках Фрэнка Дейгла, Харриет направилась к стойке, за которой, как обычно, виднелась голова Бейкера. Появление Вайолет вызвало тревогу на Верхотуре – впрочем, такую мимолетную, что никто, кроме Харриет и, увы, Вайолет, ее не заметил.

– Это моя подруга Вайолет, – сообщила Харриет. – Сегодня она поможет мне подобрать книгу.

– Ой, а то. – Колечко в губе от широкой улыбки Бейкера блеснуло. – Если понадобится, зовите.

Харриет прямиком направилась в отдел поэзии, Вайолет шла следом, по пути испустив такой тяжкий вздох, что Харриет обернулась, дабы удостовериться, что девушка в порядке.

– Жаль, что тебе пришлось покинуть Книжный клуб до того, как мы открыли для себя поэзию. Это многое изменило.

Харриет быстро пробежалась взглядом по полкам, сняла несколько книг.

– Думаю, женщинам теперь даже больше нравится в Книжном клубе.

– Нам в нем всегда нравилось, – возразила Вайолет. – Но еще нам нравилось изображать дурочек. Вся эта злость к книгам была игрой.

– Ну иногда она смахивала на настоящую злость.

– В этом все и дело, Буки. Ведь Итан Фром не мог ответить нам тем же.

Поэтические книжки были в основном худосочные, за исключением собраний тех, кто был плодовит и жил долго, – Эллиот, Фрост, Паунд.

– Женщин что-то маловато, – заметила Вайолет.

– Женщины сидели по домам и гладили рубашки. – Харриет помолчала. – Это шутка, Вайолет. Или что-то вроде того.

– Ой. Ха.

Несмотря на двадцать два месяца тюремного срока, на умение улавливать подтекст, на ее порой богохульство, Вайолет казалась человеком, плохо приспособленным к жизни. Время, проведенное за решеткой, не до конца избавило ее от душной религиозности, в которой ее воспитывали. Харриет и сама прожила не особо насыщенную событиями жизнь, но к своим шестидесяти четырем годам все же не могла не усвоить несколько неутешительных истин.

По проходу вразвалочку к ним направлялся кот.

– Смотри, какой бандит, – сказала Харриет.

– Красивый! – воскликнула Вайолет с искренним восхищением.

С некоторым усилием она подняла кота. Тот замурлыкал, и Вайолет зарылась лицом в шерсть.

Харриет выбрала книгу современных сонетов, написанных в старомодном стиле.

– Мой метод, – пояснила она, – пролистать побольше книг, пока не наткнусь на что-нибудь, способное завоевать Дону-Лин. Она самый крепкий орешек.

– Отличный план, – не спуская кота с рук, сказала Вайолет. – Как они там?

– Пришли со значками.

Вайолет кивнула:

– Проверка. Через пару недель они вроде как забывают об этом.

– Почему бы просто не поставить на всех клеймо, и делу конец? – сказала Харриет. – Кстати, Джасинта просила передать тебе, что она пишет пятистопным ямбом.

Вайолет опустила кота на пол.

– Они знают, что вы меня видели?

– Надеюсь, ты не возражаешь.

– Просто… Довольно противно узнавать о жизни на Воле, когда сам сидишь за решеткой.

Выводы сделаны.

– Ты добрая, Вайолет, – сказала Харриет.

Вайолет удивленно глянула на нее:

– Просто я знаю, как это бывает.

Харриет принялась листать сборник современной поэтессы, но стихотворения были длиннющими, на несколько страниц, пестрели жуткими пунктуационными нелепостями и словами вроде «трещинный» и «насущный». Ее подопечные явно предпочитают что-то полаконичнее. И на нормальном английском.

Вайолет листала сборник поэтических цитат – по цитате на странице.

– У меня был зеленый значок, – сказала она.

– Ну, у тебя сердце общего режима.

– Значит, доброе?

– Это значит, что я не хочу, чтобы доктор Попугаев причинил тебе боль.

– Миша меня никогда не обидит. – Щеки Вайолет покраснели, и Харриет сразу все поняла.

«Миша». Господи. Она решила не напирать. Глянула через плечо Вайолет на новую книжку. Майя Энджелоу, «Одного тебя достаточно». Вайолет захлопнула книгу, как будто ее застали за чем-то предосудительным.

– Прошу прощения, – послышалось из прохода между стеллажами.

Там стоял Фрэнк Дейгл.

– Мистер Дейгл, – сказала Харриет.

Прошел месяц с тех пор, как она видела его в последний раз, она хорошо помнила его грустное лицо среди хаоса падающих инструментов. Грусть и сейчас была при нем, но и что-то еще – что-то теплое, утешительное и уж точно нисколько не пугающее.

– Пожалуйста, зовите меня Фрэнк. Не уходите. – Он развел руки в стороны. – Подождите здесь. Пожалуйста.

И мгновенно исчез. Глядя на внезапно опустевший проход, Харриет не знала, как поступить.

– Может, пойдем? – предложила она.

– Нет. – Вайолет поставила книгу на полку.

Не успела Харриет принять решение, как Фрэнк снова возник перед ними, в руках две картонные коробки, одна на другой. С виду тяжелые. Харриет отступила, наткнулась на Вайолет, которая не сдвинулась с места.

– Пожалуйста, – снова сказал Фрэнк и поставил коробки на стол с выкладкой «Летнее чтение».

Харриет вспомнила, что ему шестьдесят восемь лет, – не такой уж и старый, по нынешним-то меркам. Посеребренные волосы, торчащие густым ежиком, худощавое, почти юношеское сложение. Но лицо, в морщинах жизненного опыта, явно принадлежало пожилому человеку. С их последней встречи Харриет не раз думала, что означает его странноватое поведение, прикидывала и так и эдак, вспоминала его мычание и как он держал стекло – если вдуматься, как щит. И решила, что, учитывая столь страшную гибель его жены, встреча с Вайолет всколыхнула в нем желание напасть, отомстить. Или же, напротив, сбежать?

– Мне рассказали о ваших обстоятельствах, мистер Дейгл, и мне очень жаль, – сказала она, вся подобравшись и постаравшись загородить Вайолет.

Девушка молчала, стояла за спиной Харриет точно предмет обстановки. Укоряющий платяной шкаф.

– Боюсь представить, что вы подумали обо мне. Но это было совсем не то, чем могло показаться.

– И тем не менее, – сказала Харриет.

– Нет-нет, все нормально, – подала голос Вайолет. – Я все понимаю.

– Я хочу извиниться. – Фрэнк Дейгл похлопал по верхней коробке. – Мне сказали, что от цветов эквадорским детям одни беды.

Похоже, и новая встреча полна загадок. Глубоко посаженные глаза человека, который в прошлый раз размахивал здоровенным куском стекла, сейчас так и светились добротой, а голос звучал мягко, да и тембр очень приятный.

Вайолет протиснулась мимо Харриет, решительно взяла верхнюю коробку и открыла ее.

– Боже! – выдохнула она.

Это и в самом деле было потрясающе. Держатели для книг были сделаны в виде силуэта кошки – вытянутая конструкция с плавными формами, отполированная до невероятного сияния. Металл казался одновременно твердым и мягким, тяжелым и невесомым, и этот фокус совершенно сбивал с толку. Да вся эта сцена сбивала с толку.

Вайолет открыла вторую коробку и наклонила, чтобы Харриет увидела и свой подарок – точно такой же набор сияющих книжных кошек.

– Сам сделал, – сказал Фрэнк.

– Как это? – поразилась Вайолет.

– У себя в гараже.

– Нет, как вы такое сделали?

Фрэнк скупо описал процесс. У Харриет дядя был слесарем, так что она поняла все эти слова Фрэнка – фрезерование, зачистка, шлифовка, пайка, – но Вайолет не поняла ничего. Девушка просто слушала, приоткрыв рот.

Харриет ощутила, что ее предубеждение против этого человека дало трещину. Он нашел где-то металлические заготовки, сам придумал, начертил, разметил и своими руками сотворил эту красоту. Не самый плохой способ извиниться.

– Они, безусловно, прекрасны, – услышала она свой голос, – но, думаю, будет лучше, если мы их не примем.

– Я приму, – быстро сказала Вайолет. Она оглянулась, бросила на Харриет непонятный взгляд и так сжала книжных кошек, что побелели костяшки. – Они мне нужны.

Фрэнк Дейгл легко краснел и сейчас, явно зная это свое свойство, весь извелся. Харриет видела, что перед ними безвредный, спокойный человек, на какой-то миг вдруг впавший в неистовство, когда… встретил убийцу своей жены.

– Спасибо, мистер Дейгл, – сказала Вайолет.

Они еще какое-то время постояли между стеллажами, чувствуя неловкость. Что-то произошло, какая-то вполне ощутимая перемена, и Харриет решила, что человеческие чувства все же имеют химическую природу. Воздух то ли разредился, то ли уплотнился, но он определенно изменился.

Вайолет первая решилась нарушить паузу:

– Они не позволили мне поговорить с вами перед судом, мистер Дейгл. И после суда тоже. Я бы обязательно поговорила. Я хотела. Но ваша дочь запретила.

– Я так и понял, – кивнул Фрэнк. – Спасибо, что не отказались от подарка. – Он приподнял вторую коробку и посмотрел на Харриет: – Я тогда забыл, что держу стекло. Я бы никому не причинил вреда. Ни ей. Ни вам.

Харриет ужасно хотелось последовать примеру Вайолет, раствориться в этом моменте прощения, сострадания. Но, отказавшись, она понимала, что назад дороги уже нет. Она вовсе не боялась его, она просто не хотела ничего усложнять. В голове зазвучал насмешливый голос Корин: «Прекрати философствовать и возьми эти штуковины!» Но если она примет подарок, то не свяжет ли тем самым себя со странным, непредсказуемым человеком? И к чему тогда это вообще приведет?

– Можно положить их обратно в коробку, – сказал Фрэнк девушке. – Я на дно постелил бумагу, для сохранности.

– Лучше я так подержу, – сказала Вайолет, прижимая к себе металлических кошек.

И Харриет уже в который раз подумала, как, должно быть, ценится в тюрьме что-то, принадлежащее только тебе.

– Да, конечно, – сказал Фрэнк. – Тогда уберу коробку, чтобы не мешала.

Фрэнк подхватил пустую коробку, водрузил поверх отвергнутой Харриет, и на этом рандеву, к счастью, завершилось. Он ушел, а они так и стояли в отделе «Поэзия» и молчали.

– Харриет, за рулем была я, – сказала Вайолет. Голос у нее дрожал. – Знаю, вы бы предпочли, чтобы было по-другому.

– Конечно, предпочла бы, – сказала Харриет. – Но это не значит…

– Вы хотите, чтобы я была лучше, чем есть. Чтобы была кем-то вроде вас, кем-то хорошим, как вы сами.

– Ах, Вайолет.

– Я оставила ее там, Харриет. Оставила жену этого человека прямо там, думая только о том, как спастись самой, а теперь он извиняется передо мной. – Она еще крепче сжала металлических кошек. – Он извиняется передо мной.

И устремилась по проходу.

Пару секунд спустя Харриет услышала, как резко звякнул колокольчик над входной дверью, и подумала, как было бы хорошо, если бы она могла поговорить с Корин, ей так нужны сейчас участие сестры, ее строгая мудрость. Она вдруг увидела себя – совсем юную, слишком юную для того, что ей предстояло сделать, – вот она стоит у постели отца в их фермерском доме и смотрит в его безжизненное лицо. В руке у нее шприц. У отца впереди еще дни, недели, а возможно, и месяцы кормления с ложечки, обмываний, смены постели, ей всего лишь двадцать два, и она уже ухаживала за умирающей матерью, а теперь и за отцом, и у него такие же глаза в сеточке лопнувших кровеносных сосудов и пожелтевшие пальцы. Какое-то время она стоит над ним, сжимая шприц со слишком большой дозой морфия, сердце бухает, и это длится минут пять или десять. Он открывает слезящиеся глаза и угадывает ее мысли. Угадывает, что у нее на душе. Уничтоженная этим взглядом, она роняет шприц, взбивает подушку под его лысеющей головой, такой родной. Он все знает и умрет с этим знанием. Его дочь, его любимица.

Через несколько часов отец умер, а Харриет вскоре вышла за Лу – искала у него спасения. Но нужно ли ей было это? Разве не могла она спасти себя сама?

Харриет стряхнула наваждение и поспешила через «Поэзию», мимо «Игр и головоломок» в переднюю часть магазина, к витрине, откуда через стекло увидела Вайолет – та сидела на той же скамейке, где в самом начале мая Харриет встретилась с ней, испуганной бывшей заключенной с невеселыми перспективами. Теперь июнь. Вайолет многого добилась, и Харриет было невмоготу снова видеть ее раздавленной. Она стиснула руки почти в физическом страдании.

И вдруг откуда ни возьмись, словно облако налетело, укрывая от слепящего солнца, возник Фрэнк Дейгл, наклонился к Вайолет и заговорил – и Харриет подумала, что Лу именно так разговаривал с их дочерьми, само участие. Она отметила руки Фрэнка, большие, трудовые, руки настоящего работяги.

– Обожаю Фрэнка, – материализовавшись за ее плечом, сказала Марни.

К ним присоединился еще кто-то из сотрудников книжного.

– А мне ужасно жалко эту девушку, – вздохнула высокая, Робин.

– Мне тоже, – сказал Джейк, парень из каморки, который редко выползал в торговый зал. – Но еще больше мне жаль Фрэнка.

– Представь, что ты лишил кого-то жизни.

– Вот именно.

– Даже если не специально.

– Я сочувствую им обоим, честное слово.

– До чего она худая. Неужели так бывает, когда кого-нибудь убьешь? А потом что, ничего есть не можешь?

– Она сильнее, чем с виду кажется, – обернулась к ним Харриет. – Мы все сильнее.

– Следующий, – донесся с Верхотуры голос Бейкера.

Харриет прошла к кассе и протянула книгу стихов Майи Энджелоу.

– Мне потребуется еще одиннадцать экземпляров, – сказала она, ожидая оценки своего выбора. – Надеюсь, Энджелоу заслуживает вашего одобрения?

– На мой вкус. Клаудия Рэнкин лучше. Но Майя тоже норм. – Касса зажужжала, выдавая чек за покупку. – А эту тоже берете?

– Да, – спохватилась Харриет, кладя на прилавок сборник цитат.

Книга сама собой раскрылась на цитате, которая никак не могла оказаться случайной.

Прости всех.

Глава 20

Вайолет

На суде, длившемся шесть с половиной дней, дочь мистера Дейгла – ее зовут Кристин Страйт – поедала меня взглядом, словно оголодавшая змея. Да и моя сестра, всегда сидевшая рядом с мамой, делала примерно то же, а мама была почти не в состоянии поднять глаза на меня, и ее взгляд я ловила лишь в конце дня, когда меня выводили из зала.

Впрочем, Кристин Страйт я не виню, нет. Но Вики? Когда мне было два года, а Вики пять, мама каждый вечер заставляла меня лечь спать в свою «взрослую» кровать, но я всякий раз уползала к Вики. Сестра приподнимала одеяло, и я ныряла к ней.

Казалось бы, такое остается на всю жизнь, но нет. Общительную болтушку Вики аист доставил не по тому адресу. Мама отдавала предпочтение мне, заядлой читательнице, Вики разобралась, что к чему, примерно годам к двенадцати и на этом покончила постигать книжную мудрость. Был бы жив наш папа-байкер, он бы души не чаял в Вики, и тогда все могло сложиться совсем иначе.

Мама считала, что я прирожденная читательница. «Эта рождена, чтобы читать». Я проглотила почти все книги в публичной библиотеке Эбботт-Фоллз, а заведующую библиотекой, миссис Макхейл, носившую высокий рыжий парик, похожий на пылающую изгородь, обожала с детства. «Ты молодец, Вайолет», – говорила она, когда я набирала книг по максимуму. Мама занималась наполнением библиотеки, ее стол находился за спиной у миссис Макхейл, и каждый раз, когда миссис Макхейл говорила мне «ты молодец», мама краснела и улыбалась.

Она думала: «Мы молодцы».

Однажды пастор Рик поймал меня с экземпляром «Над пропастью во ржи» и перед всеми прихожанами устроил маме разнос. По части осуждения пастор Рик был очень талантлив. И случилось это как раз в ту неделю, когда была мамина очередь приносить угощение, она испекла тогда рассыпчатое песочное печенье, на приготовление которого угрохала полдня, и пастор это знал. Приход наш был не такой уж большой, всего семей сорок, но все они для мамы были родными людьми. Размахивая своими мерзкими бледными ладошками, пастор называл маму легкомысленной и безответственной, раз она подсунула мне этого «поганого писаку». Мама, наклонив голову, молчала. Никто, даже ее сестры, не вступился за нее, а я, вцепившись в мамину руку, молилась, чтобы похожие на солому волосы пастора Рика загорелись. В тот вечер мама положила «поганую» книгу мне под подушку. «Я тоже в тринадцать ее читала», – прошептала она мне в самое ухо. Она верила, что если читаешь с чистыми намерениями, то Иисус тебя не осудит.

Вот это были новости так новости. Во-первых, мама осмелилась, пусть даже втайне, бросить вызов пастору Рику. А во-вторых, мама знала об Иисусе то, чего не знал пастор Рик.

Когда я начала встречаться с Троем, то нашла в библиотеке книгу «Наши тела и мы»[25]. Если честно, я ее украла. Не хотела, чтобы мама или миссис Макхейл сделали верные выводы. И как же она мне пригодилась, ведь Трой оказался полным болваном по части предохранения. Он считал, и это не шутка, что «вынуть» – лучшая противозачаточная мера. Как насчет добавить презерватив? – спросила я, и по его реакции можно было подумать, что я предложила ему выщипать брови. Как насчет болезней? – спросила я, а он ответил: «Да ты ведь девственница». Я не настаивала, потому что никак не могла поверить, что парень вроде Троя, по которому сохли все девчонки, выбрал меня.

Конечно, после моего ареста мама нашла у меня под кроватью «Наши тела и мы». Представьте, что она почувствовала, узнав, что дочь не только убийца, но и расхитительница библиотек.

Я вообще не хотела суда. Хотела сразу признать свою вину, но мама сказала «нет», умоляла и плакала, а Вики, тетя Линда, тетя Пэмми и дяди говорили, что присяжные могут меня оправдать, признав ненароком сбившейся с пути истинного девочкой, а семью не осудят за то, что девочка сбилась с пути. Но позор суда – это куда хуже, чем если тебя просто отправят за решетку. Твои друзья, товарищи по работе, соседи, учителя, члены прихода, да просто чужие люди – все следят, как разворачивается страшный сюжет. Суд – уже сам по себе наказание, и его я тоже заслужила.

В день вынесения приговора я почувствовала, что спину прожигает взгляд, точно не Викин, не мамин, не пастора Рика и даже не журналистский. Я резко обернулась и успела поймать вечно пылающий образ миссис Макхейл, ее парик-изгородь, доброе щекастое лицо и, как удар в сердце, написанное на нем разочарование. В памяти мелькнули наши с ней прохаживания меж книжных стеллажей, ее цокающие каблуки и высокий скрипучий голос, накладные ногти, постукивающие по корешкам, когда она брала в руки книгу. Когда меня выводили из зала, я снова увидела ее, она что-то шептала маме, гладила ее по спине. «Вайолет совершила ошибку, – надеюсь, говорила она. – Вы, Элеанор, воспитали хорошую девочку».

Это было почти сразу после того, как дочь мистера Дейгла, Кристин, в настороженной тишине выступила с заявлением потерпевшей. Хотя и тяжело мне было видеть ее мокрое от слез лицо и вздымавшуюся грудь, пока она объявляла перед Богом и людьми, что я сотворила с ее семьей, я ловила каждое ее слово. Ее горе и было истинным моим наказанием, его я заслуживала даже больше, чем тюрьмы. Зал суда трепетал от сочувствия, и я была тому рада.

Зеленый был ее любимым цветом. Любила она безоговорочно.

Все, что Кристин Страйт говорила о своей матери, я могла бы сказать о своей.

Вот где я пребывала в мыслях, когда мистер Дейгл нашел меня на лавке возле книжного. «Одного тебя достаточно», – написала Майя Энджелоу, и как же далека она от правды. Спросите любого из моих родных, что вычеркнули меня из своей жизни.

Его большая ладонь ложится мне на плечо:

– Вы в порядке, мисс Пауэлл?

Разумеется, я плачу, вытираю сопли рукавом. Мистер Дейгл извлекает из кармана брюк огромный носовой платок.

– Чистый, – сообщает он.

Я беру платок, вытираю глаза.

– Это я должна вас спрашивать, все ли с вами в порядке.

Его лежащая на моем плече рука похожа на птицу – тяжелая и теплая. Она так и лежит там, пока я сморкаюсь в мужской платкок.

– Позвольте, я вам кое-что скажу? – просит он.

Ему что-то от меня надо. Что бы это ни было, он будет разочарован.

– Может, не сейчас? – лепечу я, продолжая прятать лицо в его платке.

Хотя на улице жарко и солнечно, на мистере Дейгле хлопковая стариковская куртка на молнии, которую он снимает и набрасывает мне на плечи. После чего легонько похлопывает меня по спине, а когда убирает руку, меня охватывает чувство огромной, эпической потери.

– Мисс Пауэлл, не возражаете, если я присяду рядом?

– Не возражаю. – Я не знаю, куда деть носовой платок. – Зовите меня Вайолет.

– Фрэнк.

Он мягко забирает у меня платок и сует в карман, что мне кажется верхом благородства.

– Наверное, вы можете сказать… – собравшись с силами, говорю я.

Сейчас он поделится своим горем, передаст мне эту неизбывную тяжесть.

– Вы молоды, – вместо этого говорит он. – У вас есть время найти свое место в жизни.

– Я на это надеюсь. И стараюсь.

– Не хотел вас напугать, Вайолет. – Он долго, напряженно смотрит на меня. – И прошу меня простить.

– Но я не испугалась. Это ведь я убийца, не вы. Думаю, вы хотели защититься.

– Да, но не от вас, от воспоминаний.

Я вдруг понимаю, что и его наверняка мучают кошмары. Как можно быть такой эгоисткой и ни разу не подумать об этом?

– Мне не очень по душе алкоголь, – говорит он и поправляет ворот рубашки – неяркой, клетчатой, уютной. – Если только пива в жаркий день – вот, пожалуй, и все.

– Я тоже много не пью, – признаюсь я. – Кроме того самого раза.

Прикрываю глаза: машина Лоррейн Дейгл взмывает вверх и оказывается прямо передо мной. Я вовремя совершаю маневр, а она – нет, и мир возрождается вновь.

– Я думаю о ней каждый вечер, перед тем как заснуть. Каждый вечер, мистер Дейгл. Я хочу, чтобы вы знали: я ее никогда не забуду.

– Вайолет, хочу, чтобы вы вот что знали. У меня и у самого был такой период, давным-давно. Сначала по пивку, потом еще парочку, затем «виски чейзер»[26], потом еще один перед сном. Оно подкрадывается незаметно.

Он из тех, кто умеет смотреть в глаза, и это не кажется странным. Он просто с тобой, не пригвождает тебя к месту, дает существовать, не чувствуя его осуждения.

– Однажды вечером, – продолжает он, – я смотрел игру «Пэтс»[27]. Вы футболом интересуетесь?

– Мой бывший жених был принимающим игроком.

– Так вот, матч начинался поздно, и вокруг него был большой ажиотаж, играли с Майами, я смотрел его в баре, где меня никто не знал. Почему бармен не прекратил мне наливать, не знаю. Другие времена были. Когда ехал из Брансуика домой, у меня двоилось в глазах.

Внезапно рядом со мной оказывается Харриет, она чуть откашливается, я улавливаю аромат ее мыла, шуршит магазинный пакет. Я чувствую, что она наблюдает за нами.

– Я тут кое-что рассказываю Вайолет, – говорит мистер Дейгл.

– Не буду вас перебивать, – отвечает Харриет, которая явно не собирается уходить, покуда не выяснит, что к чему.

– Сворачивая тогда на подъездную дорожку, я помял почтовый ящик, но, помимо этого, ничего. Пятьдесят с лишним километров, пьяный, и ни во что не врезался. И ни в кого. Я доехал до дома, и ничего не случилось. Не потому что Бог любит меня больше, чем кого-то еще, и не потому что я неплохо зарабатывал, был хорошим мужем и отцом, добропорядочным гражданином и, значит, не пропащий пьяница. Ничего не случилось только потому, что мне повезло.

Он опять кладет ладонь мне на плечо, поверх своей куртки, и снова я ощущаю тяжесть его руки. Чувствую его прощение.

– Я не имел права садиться за руль, но все равно сел. Грань между нами, между одним и другим человеком, тоньше, чем мы обычно готовы признать.

Харриет садится по другую сторону от меня, но помалкивает.

– Когда прибыли копы, – говорю я, и в голову изнутри втыкаются тысячи иголок, – мы собирались убежать.

– Я знаю, – кивает Фрэнк. – Я был на суде.

– Она жила еще целую минуту, мистер Дейгл. Они сказали – моментально, но это не совсем так. Не понимаю, как вообще вы можете смотреть на меня. – Я чуть разжимаю руки, готовая расстаться с книжными кошками. – Я принимаю ваше извинение, в котором нет никакой необходимости. Но как принять ваше прощение – честное слово, не знаю.

– Извинения требуют принятия, спасибо. – Он мягко поправляет книжных кошек. – Однако прощения, как я понимаю, достигают в одностороннем порядке.

Если вам не доводилось встречать мужчину, чья жена умерла из-за вас, а он при этом все равно излучает милосердие, мне вас жаль. По лицу Фрэнка разбросаны крохотные шрамы от раскаленной металлической стружки, но даже они кажутся мне прекрасными, и я знаю, что это звучит нелепо, – то есть я знаю, что это нелепо, но в тот момент у меня такое чувство, будто я знакомлюсь со своим отцом. Нет, я вовсе не думаю, что Фрэнк Дейгл – мой отец, которого я не помню. Просто мне кажется, что если бы я знала своего отца, у нас с ним случались бы вот такие моменты.

Я опускаю взгляд на держатели книг у меня на коленях.

– Наверное, вы много времени потратили на них.

– Сорок четыре года. Столько времени я занимался этим делом и постоянно учился. – Он гладит свое творение, и на металле остается легкий след. – Но прежде никогда не пытался добиться сходства. На детали машин в форме кошек спрос невелик. – Он проводит пальцем по одной из медных полосок, что пересекают лапы и хвост кошки, совсем как у живой.

– Мистер Дейгл.

– Зови меня Фрэнк.

Я склоняю голову почти к коленям, прижимаю к себе кошек.

– Фрэнк. Вы бы на моем месте не попытались сбежать.

– Этого нам знать не дано, – говорит он. – Не знаю, что бы я сделал на твоем месте, и слава богу.

Я так и сижу, сгорбившись, и они беседуют поверх моей головы: Харриет что-то неразборчиво мычит, Фрэнк отвечает невнятно. Под жарким пологом куртки Фрэнка я превращаюсь совсем уж в жалкую размазню, но они сидят рядом – он с одной стороны, Харриет с другой, – и хотя я не слышу, что именно они говорят, однако твердо знаю: ничего плохого. Речь обо мне, и ничего плохого, и тогда я собираю все свое мужество, чтобы попросить их: помогите мне, пожалуйста, пожалуйста, помогите.

– Помочь тебе в чем, милая? – спрашивает Харриет.

– Я хочу… – В голове стучит, и я бубню куда-то в колени: – Я хочу…

Сейчас Фрэнк и Харриет чувствуют себя ангелами-хранителями, что, по словам пастора Рика, четко не описано в Священном Писании, но хрен с ним, с пастором.

– Что, что ты хочешь, Вайолет? – спрашивает Харриет.

– Я хочу к маме! – выпаливаю я, и после нескольких дополнительных вопросов и переброшенных туда-сюда слов Фрэнк и Харриет соглашаются, что хотеть к маме – это хорошо и вполне естественно.

Машину поведет Фрэнк.

Глава 21

Фрэнк

Путь до Эбботт-Фоллз занял полтора часа, и это время, вырванное из обычного хода событий, показалось Фрэнку почти волшебным, как будто они не ехали на машине, а зависли в «снежном шаре». Вайолет на заднем сиденье с книгодержателями на коленях, Харриет рядом с Фрэнком, и когда ему случалось взглянуть украдкой на нее, он видел милый, такой уютный профиль. Она тоже говорила мало, и Фрэнк не возражал. Боґльшую часть жизни он прожил с людьми разговорчивыми.

– Смотрите, какое красивое дерево, – сказала Харриет.

Все посмотрели, в поле стоял старый дуб, затейливая архитектура его кроны устремлялась в пустое небо.

– А вот еще одно, – сказала Вайолет.

– Где?

– С другой стороны.

– Ой. Боже, действительно.

Он вспоминал поездки на машине в далеком прошлом, когда они с Кристи играли в «Двадцать вопросов», пока Лоррейн строчила на карте веселые «путевые заметки». Эти добрые времена казались удивительно близкими, до того близкими, словно их можно было пережить снова. Он ощущал умиротворение, будто причалил к знакомому берегу.

Спустя примерно час Вайолет разговорилась. Рассказала об ученом, у которого работает, о попугаях и их смешных проделках. Она сейчас напоминала ему молоденькую Кристи – увлеченная, полная любопытства, немного наивная. Теперь он мало думал о Боге, и все же его охватило настойчивое и ясное чувство, он почти услышал: «Ты на своем месте – именно здесь, именно сейчас». Он надеялся, что Харриет, несмотря на ее вполне понятное недоверие к нему, чувствовала то же самое.

Западная часть штата с рядами фабрик вдоль реки Андроскоггин оказалась неожиданностью. Сначала они спустились в низину аграрной долины, окруженной роскошными холмами. Через какое-то время дорога снова пошла в гору, и вскоре они достигли вершины холма и перед ними предстала гигантская бумажная фабрика, ее дымовые трубы испускали огромные белые клубы в уже и без того клубящееся облаками небо. Густые деревья прорезала железная дорога. Занимая площадь нескольких футбольных полей, территория фабрики сияла внушительными пирамидами заготовленной древесины, меж которыми темнели ворохи тонких стволов без веток.

– Здесь поверните, – сказала Вайолет. – Потом через мост.

Фрэнк переехал по мосту через Андроскоггин, от реки пахло серой. Он представил маленькую девочку Вайолет, которая здесь выросла, – вот вместе с мамой и сестрой малышка шагает в церковь в покровительственной тени этого фабричного монстра. Огромная фабрика, казалось, жила и дышала, и, конечно, тот, кто обитал рядом с этой грандиозностью, не мог не ощущать себя ничтожным.

– Вот он, – сказала Вайолет, – мой родной город.

Фрэнк покосился на Харриет, потом глянул в зеркало заднего вида. Вайолет, приоткрыв рот, смотрела на реку, на дымовые трубы, на небольшое здание муниципалитета, на обшитую досками библиотеку, на скромные домики, вырастающие один за другим, и вбирала в себя все это с такой любовью и тоской, что он отвел взгляд. Еще километра полтора они ехали вдоль восточного берега реки.

– Не могли бы вы свернуть здесь? – попросила Вайолет. – И ехать помедленнее?

Фрэнк сбавил скорость, поглядывая то в зеркало на Вайолет, то на Харриет. Он остро чувствовал ее соседство, хотя ни о каком закипании крови и речи не было, конечно. Поездка на север что-то починила в нем, усмирила смутную тревогу, которая поселилась в душе после смерти жены.

Харриет тоже держала в поле зрения заднее сиденье, и Фрэнк, вздрогнув, когда она неожиданно сжала его локоть, притормозил – они почти ползли мимо дома, к которому был прикован взгляд Вайолет. Ветхий двухэтажный домик с покосившимся крыльцом. Похоже, тут когда-то жили, но без любви.

– Остановитесь, пожалуйста.

Он подчинился. Вайолет вышла, с минуту смотрела на дом и вернулась в машину.

– Ладно. Теперь налево на следующем перекрестке и потом прямо.

Минут через десять они подъехали к небольшому кладбищу, сбегавшему по склону холма. Густая трава была недавно пострижена, от входа разбегались аккуратные широкие дорожки, посыпанные гравием. Фрэнк пожалел, что не видать кладбищенских работников, уж он-то похвалил бы их работу.

– Здесь, – сказала Вайолет.

Фрэнк проехал между двумя каменными колоннами, колеса шуршали по гравию, пока Вайолет едва слышно не попросила остановиться.

Он прижался к самому краю дорожки. Все молчали. Вокруг раскинулось кладбище, было тихо, повсюду зелень. Вайолет завозилась на заднем сиденье, взяла букет густо-красных роз. Это Фрэнк предложил сделать короткую остановку у супермаркета и теперь порадовался этому. Обернувшись, он улыбнулся девушке:

– Махни нам, если что-то понадобится.

Она выбралась из машины и побрела по траве, взглянула на них через плечо и двинулась дальше. Интересно, думала ли она о зале суда, как они встретились там взглядами. Она остановилась у скромного надгробия – простая гранитная плита в ряду неотличимых таких же. Фрэнк смотрел, как Вайолет опускается на колени.

– Ваших родителей, наверное, нет в живых? – спросила Харриет.

– Мать умерла, когда Кристи была еще младенцем, – сказал Фрэнк, наблюдая, как Вайолет кладет на могилу цветы. – У отца вскоре после этого начался ранний Альцгеймер. Болезнь тянулась довольно долго, но он все же умер еще молодым.

«Ты, сынок, женился на тиране», – вырвалось у отца на десятилетии свадьбы Фрэнка и Лоррейн, еще до диагноза. Этот выпад его немногословного отца он счел потом ранним признаком болезни.

– А ваши? – спросил он.

– Тоже, – сказала Харриет. – Сначала мать, вскоре отец. Я уже старше, чем тогда были оба.

– И я.

– Раньше я испытывала по этому поводу некоторое чувство вины.

– И я.

– У наших родителей было так мало времени, а у нас так много, – сказала Харриет.

– Ну еще не вечер, – сказал он.

Харриет рассмеялась.

– Мне шестьдесят четыре, но я этого не ощущаю.

– Я думал, вы моложе.

– Боюсь, кроме вас, никто так не думает.

От уголков глаз у нее разбежались морщинки, и это ему понравилось. Она понимает, что он слукавил, а он знает, что она это понимает. И это словно сближало их.

– Я рад, что вы согласились поехать, – сказал Фрэнк. – Я не рассчитывал, что согласитесь.

– А вдруг вы решили убить Вайолет с помощью своих инструментов и все такое?

– Не может быть, чтобы вы так подумали, – встревожился он.

– Нет, конечно. – Выражение ее лица вдруг изменилось. – Ох, посмотрите на бедняжку.

Вайолет гладила выбитые на камне буквы.

– Я рада, что поехала, – сказала Харриет.

Снова это ощущение, будто находишься в предсказанном моменте. Фрэнк осознал, что это чувство у него с той минуты, как он впервые увидел Харриет, – когда она вошла в магазин, совсем как девчонка размахивая висящей на одном пальце сумкой.

Вайолет разложила розы на траве, выжженной почти добела. Контраст был потрясающий, выглядело очень красиво.

– Розы на снегу, – заметил Фрэнк.

– А, – поняла Харриет. – Святой Хуан Диего.

– Вы знаете эту историю?

– Ее обожала сестра Эстер.

– А у меня была сестра Мэри Филиппа.

Фрэнк учился во втором классе, и в тот год он буквально с ума сходил, мечтая о каком-нибудь волшебстве, и эта история заворожила его. Одному святому крестьянину привиделись розы на снегу, и девушка Мария спрятала в его плащ алые розы – а стоял декабрь, – чтобы его видение обратилось в реальность. Маленький Фрэнк никак не мог успокоиться: розы зимой! И ведь тогда никаких цветочных лавок на каждом углу не было. То, как Вайолет разложила розы на белесой траве, напомнило ему о его детской вере в чудеса.

– Вайолет считает, что ее мать умерла от горя. Представляете, какая это тяжесть.

– У матери, похоже, был рак, – сказал Фрэнк. – На суде она выглядела совсем больной.

При упоминании суда меж ними тут же втиснулась Лоррейн.

– Вы молитесь, Фрэнк? – спросила Харриет.

Ее волосы, подсвеченные сзади предзакатным солнцем, были почти золотыми.

– Я давно потерял веру, – признался он.

– Я тоже. – Харриет вздохнула. – Думаю, сейчас это обычное дело.

– Ну, многое в этом мире трудно соединить с существованием Бога.

– Согласна, но когда заболел мой муж, я вновь открыла для себя четки. Невероятное утешение, даже если не веришь.

– Старого католика не переучишь, – сказал Фрэнк.

У нее был приятный смех.

– Лу был атеистом, но ему нравился католический «комплекс вины».

В этот момент на кладбище через вторые ворота въехал сверкающий «бьюик». Могила матери Вайолет находилась на равном расстоянии от обоих ворот, лаймово-зеленая рубашка девушки выделялась на фоне белесой травы ярким пятном. Из машины вышли две женщины, молодая и в возрасте.

– Боже мой, – сказала Харриет. – Неужто они идут к той же могиле?

– Молодая женщина – сестра Вайолет, – сказал Фрэнк. – Я помню ее по суду.

Он наблюдал за разворачивающейся сценой с пронзительной жалостью: Вайолет встает, замирает, женщина постарше – тетя Вайолет, предположил Фрэнк, – хрупкая блондинка в черной блузке на бретельках, открывающей обожженные солнцем плечи, принимается жестикулировать. Взмахи белой сумочки точно знаки пунктуации. Рыжеволосая сестра Вайолет, одетая в элегантную голубую блузку и струящуюся белую, как саван, юбку, стоит, уронив руки, лицо бледное и безучастное. Тетя, судя по всему, распиналась о грехе и покаянии, хотя Фрэнк улавливал лишь отдельные слова.

– Может, нам… – начала Харриет, но Фрэнк уже вылезал из машины.

Он быстро шагал к могиле, радуясь торопливому шуршанию слаксов Харриет позади.

– Разрешите мне попрощаться, тетя Пэмми, – умоляла Вайолет. – Мне больше ничего не надо.

– Если ты насчет денег, то забудь.

– Я к вам даже заезжать не собиралась, как бы я у вас попросила денег?

– А ведь ты уже получала от меня деньги, – щуря красные кроличьи глаза, сказала тетя. – Или забыла? И тут же отдала их Трою, чтобы твой Ромео починил свой шарабан и тайком сбежал со своей Джульеттой.

– Тетя Пэмми…

– А сказочка что надо вышла, – продолжала разоряться тетка. У нее было неприятное иссушенное лицо заядлой курильщицы. – Прямо в книгу просится.

Сестра Вайолет так и не шевелилась, а может, и не дышала, имени ее Фрэнк не помнил.

Тетку было не остановить.

– Я попросила у Иисуса прощения за свою собственную долю вины в смерти твой дорогой матери. Если бы только я отказалась тогда дать тебе денег… – Лицо у нее сморщилось. – Если бы только я отказалась, та колымага отправилась бы на свалку, где ей самое место, а моя дорогая сестра была бы сейчас жива. – Она утерла глаза кулаком.

– Тетя Пэмми, вашей вины здесь нет, вы ни при чем, совсем ни при чем.

– Ты еще будешь меня учить! Я и так знаю, кто тут при чем!

Она наклонилась, намереваясь сгрести цветы, которые Вайолет разложила на могиле.

– Это маме… – запротестовала Вайолет.

– Они умрут, Вайолет, – проворчала тетка. – И почернеют. Угадай, кому придется убирать букет мертвых черных роз?

– Наверное, вам, – пробормотала Вайолет после паузы.

– В точку, черт побери. – Тетка сунула розы сестре Вайолет, продолжавшей стоять с безучастным видом.

– Но как вы узнали, что я здесь? – спросила Вайолет.

– Эдди возит меня навещать Элеанор каждый день, – сказала тетка. – Когда у него дневная смена, меня привозит твоя сестра. Так что совпало. – И она, словно фехтовальщица, сделала выпад сумочкой. – Твоя мама из тех людей, которых если уж полюбил, то навеки, и если я с ней не поговорю, день словно прошел зря.

– Бекка Фрай видела, как ты стояла у дома, – прошелестела сестра.

Вайолет съежилась, втянула голову в плечи, сделалась похожей на скукоженный сухой листок. Фрэнку захотелось сгрести ее в охапку и отнести в безопасное место, но он подумал, что лучше пусть она сама постоит за себя.

– Вайолет, я каждый вечер молюсь за тебя, – снова заговорила тетка. – Правда. Я молю Бога, чтобы нашел силы простить тебя, – да-да, я молю. Но нет ответа. – Она снова потерла глаза. – Нет ответа.

Вики, вот как звали сестру. Все дни, пока шел суд, она, похожая на закупоренный сосуд злости, сидела рядом с матерью и обнимала ее за плечи. Тетка, видимо, была той второй женщиной, что всегда сидела в шляпе. Господи, сколько же тут женщин… Фрэнк решил, что надо быть осторожнее.

– Я имею право здесь находиться, тетя Пэмми, – сказала Вайолет.

– Это Господу решать.

– Дайте мне пять минут. Прошу.

Вайолет судорожно вздохнула, будто проглотила рыдание. Фрэнк вопросительно оглянулся на Харриет, та ответила взглядом: она сильная, справится.

– Пастор Рик говорит, что Иисус должен простить нас прежде, чем мы простим себя, – объявила тетка. – Может, тебе, Вайолет, подождать Иисусова прощения, прежде чем самой себя прощать.

– Я ждала Иисуса, – тихо ответила Вайолет. – Он не явился.

Фрэнк с волнением увидел, как Вайолет вдруг выпрямилась, расправила плечи и посмотрела в лицо тетки, и это был взгляд человека, которого простили. Ей и в самом деле не нужно прощение ни Иисуса, ни тетки, ни того гнусного пастора – она справится.

– Пастор Рик сказал, что ты недостаточно ждала. – Голос у тетки был как прокисшее молоко.

– Хороший ответ, – спокойно сказала Вайолет, – от того, кто сует пальцы женщинам в трусы.

Теткины кроличьи глаза резко расширились.

– Как ты смеешь! Как ты смеешь наговаривать на слугу Божьего, тебе лишь бы отвести внимание от себя!

– Никакой это не наговор.

– Разумеется, наговор, и ты это знаешь.

Фрэнка почти мутило от того, какой поворот принимало дело, но при этом он чувствовал гордость за Вайолет.

– Вот что я знаю, – сказала Вайолет, – причем знаю точно: пастор Рик сказал мне, что если я с ним сойдусь, то стану ближе к Господу нашему.

Тетка ахнула да так и осталась стоять с разинутым ртом. У Вики дрогнули плотно сжатые губы.

– Не переживайте, тетя Пэмми, я с ним не сошлась, – сказала Вайолет. – Не потому ли Господь меня ненавидит?

– Немедленно возьми свои слова назад, Вайолет Пауэлл.

Вайолет помотала головой:

– Нельзя взять назад правду.

Фрэнк почувствовал, что Харриет за его спиной кивает. Они теперь были одной командой, трое против Бога, пастора Рика и зашоренных родственников Вайолет.

Тут тетка решила переключиться на Фрэнка:

– А вы, черт возьми, кто такой? Инспектор по условно-досрочному?

– В Мэне нет условно-досрочного, – стараясь оставаться спокойным, ответил Фрэнк. – Впрочем, Вайолет оно бы и не понадобилось. А я не могу не озадачиться вот чем: что бы подумал ваш приятель Иисус сейчас о вас?

– Что-что? – Тощая шея вытянулась из тощих плеч, как у цапли, углядевшей, что есть чем поживиться.

Сестра Вики, напротив, втянула голову в плечи, точно черепаха, на которую цапля и нацелилась.

– Что бы ни совершила эта молодая женщина, она, безусловно, имеет право побыть минутку с матерью.

– Да кто вы такой?!

Тут вмешалась Харриет:

– Его зовут Фрэнк.

– Он муж, тетя Пэмми. – Шепот сестры разнесся по кладбищу громко и четко. – Давайте уйдем.

– Какой еще муж… – начала было тетя, но тут вся праведность разом слетела с нее.

Фрэнк наблюдал земное притяжение в действии и как оно мгновенно обнажает разрушительную истинность горя.

Тетка вдохнула и выдохнула, потом еще и еще.

– Муж?

– Да.

Совершенно обезоруженная, она растерянно таращилась на него, не в состоянии постичь услышанное.

– Не узнала вас, мистер Дейгл.

– Я понял.

– Хорошо выглядите. – Она несколько раз нервно сглотнула, стискивая сумочку, будто спасая ее от грабителей. – Очень сожалею о вашей потере.

– Спасибо, – сказал Фрэнк. – Я сожалею о вашей.

Тетка издала едва слышный жалобный звук, где-то между словом и не-словом, затем резко повернулась и прошествовала к машине. Сестра сунула цветы Вайолет и заторопилась следом.

– Вики, – окликнула Вайолет.

Та остановилась, развернулась, кинулась к Вайолет и сжала ее в яростном, почти насильственном объятии. Это было прощание – Фрэнк решил это, глядя на искаженное лицо Вики. Она сделала свой выбор, и этот выбор засядет у нее в кишках, как гвоздь, и будет там до конца дней. Фрэнка накрыло жалостью, когда Вики с усилием сглотнула и в своих хлипких туфлях, роняя смятые цветы, поковыляла прочь. Машина, сдав назад, выехала через те же ворота и, развернувшись со второго раза, уехала в сторону города.

– Вот, – сказала Вайолет, – это моя семья. – Она погладила надгробие матери. – Такими мы были не всегда.

– Мы оставим тебя с ней? – предложила Харриет.

Вайолет кивнула, и Фрэнк повел Харриет обратно к машине, они шли медленно, разглядывая памятники. Это был типичный для штата Мэн иммигрантский фабричный городок, много людей с фамилиями вроде Диконзо, Мёрфи, Виткус, Тибодо, лежали они под разными памятниками – как грубоватыми и простыми, так и украшенными витиевато, чуть ли не до театральности. Надгробие Лоррейн, по желанию Кристи, было с рыдающими ангелами филигранной работы. Чем положено заниматься на могилах мертвых жен? Делать признания? Рассказывать новости? Задавать вопросы? У Фрэнка имелся только один: «Что я сделал не так?»

– Боже милостивый, – сказала Харриет, оказавшись в машине. – Мне хотелось задушить эту женщину.

Фрэнк повернулся к ней:

– А я бы не прочь этого пастора встретить в темном переулке.

Вайолет собрала смятые цветы, опустилась на колени – похоже, она беседовала с матерью. А может, и с отцом, Майклом, чье имя было выбито над именем Элеанор.

– Ой, я бы ее отдубасила, – сказала Харриет, и ее щеки мило порозовели. – Правда-правда. Отдубасила бы.

Фрэнк смотрел в окно, на все эти могилы, на все эти былые жизни, исчерпавшие свои шансы.

– Наверное, лучше ее пожалеть. И молодую тоже. Ее – особенно.

– Да, – смягчаясь, согласилась Харриет. – Лучше пожалеть.

Какое-то время они молчали. Фрэнк подумывал, не включить ли радио, но все-таки предпочел тишину. Харриет вздохнула. От нее пахло чем-то вроде крема для рук, чем-то приятным и женственным. К его удивлению, ему было комфортно с ней. Оказалось, что в ее компании так легко.

И будто они разговаривали уже несколько часов, Харриет заговорила:

– Когда Лу умер, я целый месяц ела только сэндвичи с тунцом.

Он развернулся к ней, она наблюдала за Вайолет у могилы.

– На завтрак, обед и ужин, всегда только сэндвич с тунцом, белый хлеб, салат айсберг, тунец. И вода. Больше ничего. Целый месяц. Горе необъяснимо.

Фрэнк скорбел по Лоррейн, несмотря на ее предательство. Ведь они так долго были женаты, к тому же у них была Кристи. Но назвать его чувство горем было бы не совсем верно.

– В то же время, – продолжала Харриет, – я выпала из жизни не так уж и надолго. После Лу началась другая жизнь, вот и все, новая.

У Фрэнка никакой новой жизни не началось, и искать ее ему в голову не приходило. А что, если это она? Вот сегодня, прямо сейчас?

– Прошло время, – добавила Харриет, – годы, если честно, пока я перестала чувствовать неловкость за то, что мне нравится моя жизнь.

– Никогда бы не подумал, – сказал он. – В тихом омуте.

– Как раз наоборот, Фрэнк. Я человек бесхитростный. – Она чуть подалась вперед, чтобы смотреть прямо на него. Казалось, ее большие внимательные глаза видят его насквозь. – Можно попросить вас об одолжении?

– Да. – Внутри тут же встрепенулось. – Конечно. Все что угодно.

– Если мне когда-нибудь придется столкнуться со своей злопамятной родней из-за чего-то ужасного, что я когда-то совершила, я бы очень, очень хотела, чтобы при этом со мной рядом были вы.

Она изучала его, оценивала как-то по-новому. Он чувствовал себя сродни коту в окне книжного магазина.

– С удовольствием, – сказал он, и от ее улыбки ему сделалось тепло.

Вернулась Вайолет. Молча забралась в машину, пристегнулась. Фрэнк, вырулив на шоссе, поехал в сторону города. Когда они уже выехали из долины и двинулись на юг, он услышал с заднего сиденья тихое «спасибо».

– Не стоит благодарности, – откликнулся Фрэнк.

Харриет поддержала его, вот и весь разговор. Остаток обратного пути проделали в молчании. Фрэнк не возражал: ощущение «снежного шара» вернулось, да и тишина не была ни напряженной, ни тягостной, лишь уместной.

– Куда вас отвезти? – спросил он, когда они въехали в Портленд.

Было время обеда, день уже начинал таять, медленно, как тает летом.

– Высадите меня возле университета, – попросила Вайолет.

Когда он остановил машину, она собрала в охапку своих книжных кошек.

– Спасибо вам за них. У меня никогда не было таких красивых вещей.

Фрэнк едва нашелся с ответом.

– Они и вправду неплохо получились.

Он подождал, пока она прошла по мощеной дорожке к старому зданию научных исследований и скрылась за дверью.

Они с Харриет снова были одни, и тишина изменилась.

– Следующая остановка? – спросил Фрэнк.

– Живу я в Белмонте, но машину свою оставила в центре.

– А я на Чинери. Странно, что мы никогда не сталкивались.

– Может, и сталкивались, да не замечали.

– Я бы заметил.

Харриет звонко рассмеялась.

До ее машины они добрались быстрее, чем хотелось бы Фрэнку. Он припарковался в неположенном месте неподалеку от ее автомобиля, двигатель глушить не стал. Ему подумалось, а почему бы не пригласить ее на ужин? Он голоден, наверняка и она тоже, но день выдался странный и трудный, к тому же он не понимал сумятицы своих чувств и мыслей.

– Конечно, это не мое дело, – сказал он, – но хотелось бы знать, как Вайолет со всем этим справится.

Харриет помолчала, а потом попросила:

– Дайте мне свой телефон.

– Я как-то не завел привычки носить его при себе.

Она полезла в сумку, достала небольшой блокнот, вырвала листок. Он смотрел, как она записывает номер аккуратным, ровным почерком.

– Давайте я запишу свой номер в ваш телефон, – предложил он неуверенно.

– Мой мобильник сдох.

Тогда и он записал на листке свой номер.

– Мы с вами прямо гики, – заметил он.

– И не говорите. – Она улыбнулась, защелкнула сумку и вышла из машины. Не закрывая двери, наклонилась: – Многие мужчины на вашем месте не решились бы сделать то, что сделали сегодня вы, Фрэнк. Я слишком строго о вас судила.

– Я вас напугал, – сказал он, и лицо его вспыхнуло.

– Не очень, – сказала она. – По крайней мере, сейчас мне кажется, что не очень. – Она пожала плечами: – Проблема ретроспективы в том, что она никогда не открывается заранее.

Он рассмеялся – вместе с ней, за компанию.

– Так или иначе, – сказала Харриет, – сегодня вы были очень добры.

– Девушке нужны старшие, мне так кажется.

– Именно об этом я думала на обратном пути, – сказала Харриет. – Именно об этом.

– Тогда, – сказал Фрэнк, не веря, что он это произносит, – почему бы нам снова всем вместе не встретиться? Сходить куда-нибудь.

– Сходить куда-нибудь было бы неплохо.

Уточнять эту туманную идею они не стали, но Харриет все медлила.

– Все-таки я заберу ваше извинение, – сказала она, переводя взгляд на заднее сиденье.

– Буду очень признателен. – Фрэнк вылез, обошел машину и достал книгодержатели. Передавая ей свое извинение, он чувствовал себя как взволнованный мальчик.

– Я хорошо провела время, – сказала она, – пусть это и неуместные слова.

– Только не для меня.

Он наблюдал, как она быстро идет к своей машине, и на том день закончился.

Но завтра… завтра – это пока лишь чудо в проектной стадии, распаковка подарка, выход на свободу из заключения.

Глава 22

Вайолет

Тюрьма старит. Сказывается даже одна ночь, а я провела их там шестьсот шестьдесят восемь. После встречи с Вики и тетей Пэмми я снова та, кем считала себя в тюрьме, – убийца, отнявшая жизнь у воспитательницы детского сада, а потом содеянным убившая и свою мать.

Другая я – та, которая ходила на ужин к Харриет, покупала кружевные трусики, получила работу в птичьей лаборатории, по уши влюбилась в ученого, познакомилась с общительными попугаями, которые не ведают, что я натворила, а если бы и ведали, то им все равно, – та я сгорела дотла, когда тетя Пэмми произнесла «нет ответа». Как будто Бог, где бы он ни был, не знает моего имени. Как будто Бог, когда тетя Пэмми каждый вечер молится, чтобы он указал путь к прощению, вопрошает: «Какая еще Вайолет?»

Поэтому я не прошу Фрэнка везти меня домой. Не приглашаю Фрэнка и Харриет зайти на лапшу с маслом и солью – это блюдо вроде бы не представляет собой ничего особенного, но я, похоже, довела его до совершенства. Почему я их не приглашаю? Потому что в этот момент, когда меня везут два беспричинно добрых человека, я та, тюремная, и зовут меня «Нет ответа», а таким не положено приглашать людей к себе на лапшу с маслом.

Вместо этого я прошу, чтобы остановили возле лаборатории, в надежде, что они подумают, будто у меня дела. Обязанности. Будто птицы без меня умрут. Пусть и без лабораторного халата, но я стараюсь соответствовать – держу спину прямо, хотя руки оттягивают сумка и книгодержатели. Я слышу, как позади урчит мотор машины Фрэнка, они с Харриет не торопятся уезжать, хотят «убедиться, что со мной все благополучно». Это свойственно людям их возраста, они сами так говорят про себя. И, если хотите знать, мне от этого невмоготу: после целого дня, когда они только и делали, что одаривали меня добротой, их даже не приглашают поужинать, но они все равно желают «убедиться, что со мной все благополучно».

Фрэнку бы лапша понравилась. Харриет сделала бы вид, что ей тоже нравится. Мне приятно, что я их хоть немного знаю. Пусть даже самую малость.

А фокус весь в соли: не слишком много, но и не слишком мало. Нужен верный расчет. Вероятно, вот что имеют в виду, когда говорят «приготовлено с любовью».

Здание не заперто, из аудиторий доносятся приглушенные голоса – идут вечерние занятия. У лифта длинная скамья, здесь в перерывах сидят студенты, и кого я вижу на ней, как не Троя. Не мимолетным видением из окна автобуса, а ударом под дых здесь и сейчас – встреча лицом к лицу. Так, наверное, чувствуют себя пассажиры, когда поезд слетает с рельсов.

– Привет. – Он встает. На лице ни намека на удивление.

– Ты что, следишь за мной?

Он пожимает плечами:

– Знаю, что ты работаешь наверху.

Я хочу проскользнуть мимо, но он ловит меня за рукав.

– Ну ты чего, Вайолет. Я тебя три года не видел.

Пару секунд уходит у меня на то, чтобы взять себя в руки и изобразить обычный разговор, притвориться, будто не думаю о взлетающей машине, о хватающей ртом воздух женщине, но я в полном шоке от того, что Трой крепко держит мою руку. Он хорошо выглядит, с сожалением отмечаю я. Эти его блестящие волосы. По-прежнему накачанный, футболка тесна.

– Ты ходишь на летние занятия? – спрашиваю я.

– Ну да.

Я забыла, какие у него глаза – темные, янтарно-карие и доверчивые, как у собаки, полный обман.

– Преподы здесь такой отстой, – говорит он.

– Я думала, ты у своего дяди работаешь.

– Он хочет сделать меня менеджером по закупкам, но сначала нужно получить диплом.

– Почему?

– Это все идея отца. Хитрость, чтобы заманить меня обратно в универ.

– Похоже, сработало.

– Да не особо. Курсовые я покупаю.

Похоже, он уверен, что это смешно. Трой складывает руки на груди, демонстрируя свои тупые бицепсы. Меня никогда особо не интересовали накачанные парни – слишком много времени они проводят у зеркала. Трою я этого раньше не говорила, но сейчас сообщаю.

Он опускает руки, взгляд становится сердитый.

– Твой босс знает, что ты сидела?

– Я не делаю из этого секрета.

– Наверное, его это возбуждает. – Трой обнажает зубы – судя по всему, он их отбеливает, небось воображает себя кинозвездой.

– Иди к черту, Трой.

Я наконец бросаюсь прочь, почти бегом. Коридор пуст, мой топот разносится эхом, можно решить, будто я напугана, но это вовсе не так.

Он кричит мне вдогонку, устремляясь следом:

– Эй, Вайолет, стой!

Я останавливаюсь:

– Чего тебе?

– Ничего. – Он хлопает пушистыми, как у девчонки, ресницами. – Прости меня, вот и все.

– Простить за что? За то, что не успели меня арестовать, как ты спутался с Беккой Фрай? За то, что сейчас оскорбляешь меня? Или за то, что ты просто скотина?

– Боже, Вайолет. Я просто попросил прощения.

Я трясу головой:

– Трой, твое имя было первым в моем списке посетителей. Даже выше маминого.

Разумеется, он никак не реагирует на это.

– Надеюсь, тюрьма тебя не испохабила. Честно, надеюсь.

– Что ты себе навоображал? Лесбийское изнасилование в душе?

Он хмыкает – ну да, именно это он и навоображал.

– Тюрьма – место скучное, глупое и душераздирающее. Там я чувствовала себя невидимкой, никем, в точности как с тобой. Так что, я бы сказала, тюрьма не испохабила меня больше, чем меня испохабили до нее.

На его лице появляется хорошо мне знакомое выражение «бэби, пожалуйста, бэби», и мне вдруг хочется от души впечатать ему кулак в челюсть.

– Я подумал, мы могли бы снова подружиться.

Он что, действительно, без шуток, это сказал? Когда-то его объятия были моим пристанищем, тело его – раем небесным. Какой же я была дурой, и как долго! Даже сейчас он, похоже, ждет от меня любви и жертвенности, не понимает, что у всего есть последствия – как всегда было в его жизни.

– Ты худший из людей, которых я когда-либо знала. Соискателей хватает, но ты вне конкуренции. Ты не только ни разу не навестил меня, ты даже не появился в суде.

– Мне адвокат посоветовала не ходить, – блеет Трой, – а папа на нее уйму бабок угрохал.

– И она явно все окупила.

Звезде футбола не предъявили никакого обвинения – ни в том, что оставил место происшествия, ни в том, что напоил спиртным несовершеннолетнюю, ни обвинения в соучастия, ничего, да и я сама ни слова против него не сказала, несмотря на мольбы мамы, угрозы Вики и речь моего адвоката в день приговора.

Я подаюсь вперед, к самому его лицу, чувствую его пряный запах и, на секунду лишившись мужества, вдыхаю этот запах, и мой разум затуманивает воспоминание о пахнущих дымом волосах, потных телах, слившихся воедино, о смятых, пропитанных нашим запахом простынях.

Изгоняю воспоминание, повысив голос почти до крика:

– Сделай одолжение, дружище. Как увидишь меня в кампусе, притворись, что меня не существует. После трех лет практики тебе это не составит труда.

– Эй! – Он тоже переходит на крик. – Мне тоже, нахер, пришлось несладко.

Я прожигаю его взглядом.

– Слушай, Трой, а расскажи-ка, как несладко тебе пришлось.

– Ты сломала мне жизнь, Вайолет. Без шуток.

Я потрясена, я не нахожу слов, но он говорит серьезно. Лицо его мрачнеет. Я пытаюсь уйти, он хватает меня за руку. Опять.

– Ай. Отпусти.

– Какого черта ты села за руль?

– Ты велел.

– Ты же знала, что не надо, и все равно села.

Он прав. Я знала, что не надо, и все равно села. Хотела угодить ему, и Лоррейн Дейгл поплатилась за эту мою угодливость.

– Знаешь, чего я ни разу не сделала, Трой? – Я выдергиваю руку, во мне бушует ярость. – Я тебя не обвинила. Мой адвокат считал, что это ты меня заставил сесть за руль. Мой адвокат считал, что лучшая линия защиты – жалкая соплюшка, которую полностью контролирует ее парень. Он хотел построить защиту на том, как один мерзавец против моей воли вливал мне в горло спиртное и запихивал мне в рот колеса.

– Полная херня!

– Я ему так и сказала.

– Ты была за рулем. Ты!

– Да, я. Что не делает невиновным тебя.

– Ой, Вайолет, думаю, еще как делает.

– Мы оставили Лоррейн Дейгл в искореженной машине.

Он прищуривает свои красивые глаза.

– Она уже была мертва.

– Нет, не была. Признай правду.

– А ты та еще штучка, просто святая Вайолет. Типа, сама безупречность, да?

– Я поплатилась за то, что сделала.

– Я тоже поплатился за то, что ты сделала! – орет он. – Папа и дядя сбагрили меня в эту дыру, потому что я их достал. Да я из дома почти год не выходил. Если это, нахер, не тюрьма, тогда что это, по-твоему?

– У-у, дай подумать. А, знаю. Хуже тюрьмы. – Я тыкаю пальцем в его накачанную грудь. – Твоя мать не умерла от горя. Дядя взял тебя на работу. Бекка Фрай еле дождалась, чтобы запрыгнуть к тебе в койку. Своего папашу ты, может, и достал, но он по-прежнему заботится о тебе. И наверняка люди, встречая тебя, все так же пожимают тебе руку, вспоминая те два чемпионата штата. То, что ты называешь «тюрьмой», – это просто любящие тебя люди, которые желают тебе только лучшего.

– Что? – Он снова прищуривается.

– Тебя простили. Не притворяйся, будто это не так.

– Раньше меня уважали, а теперь – нет.

– Трой, ты просто играл в футбол. А не спасал сирот.

Теперь в его взгляде я улавливаю что-то иное, словно проступает истинная его суть. Я видела этот взгляд лишь пару раз, когда мы были вместе, и определила в категорию «не смотри».

– А сама-то ты кем себя мнишь, мать твою? Отвечай!

И тогда я расправляю плечи, выпрямляюсь, чтобы казаться как можно выше.

– Я человек, который пытается осмыслить свои ошибки. – У меня перехватывает дыхание от этих слов, потому что это правда, и от нее у меня ощущение свободы.

– Да ты просто зомбированная Библией дрянь со Стикни-стрит. А я был настоящий герой.

Он снова хватает меня за руку, едва не выбив моих книжных кошек, и я вдруг понимаю, что запах, который я приняла за запах парфюма, на самом деле алкогольный. Надо наконец признать, что мужчина, которого я сама выбрала, был алкоголиком, уже когда мы познакомились; был алкоголиком, когда мы встречались; был алкоголиком, когда я согласилась выйти за него; был алкоголиком, когда велел мне сесть за руль, и алкоголиком, когда орал: «Что ты наделала, что ты, нахер, наделала?» А я его выбрала.

Дверь аудитории приоткрывается, выглядывает женщина в очках с зеленой оправой:

– Здесь все в порядке?

– Нормально, – отвечаю я, выдергивая руку.

– Трой, – говорит женщина, – перерыв десять минут как закончился.

Я бросаюсь прочь, и на этот раз он за мной не устремляется. Добравшись до лаборатории, я понимаю, что задыхаюсь, но не оттого что неслась по лестнице через две ступеньки, а от злости и растерянности, захлестнувших меня после встречи с Троем, футбольной звездой ростом метр восемьдесят, который метил в профессионалы. Часть меня не испытывает ненависти к нему, напротив, жалеет, а еще одна часть – все еще любит.

Да. Я любила его.

Я убираю сумку и держатели для книг в шкафчик, на дверце которого миссис Роча оставила напутственную записку: «У тебя получится!!!» Обычные слова, дурацкий призыв, но записка вдруг пробивает брешь во мраке этого ужасного дня, и в ее свете будто растворяется теткино «нет ответа». Я надеваю свой запасной халат, хотя, строго говоря, я не на работе, и, застегнув его, становлюсь Вайолет, внутри которой прячется маленькая фиалка.

В Птичьей гостиной я нахожу студента третьей смены, того, с наружностью поэта-романтика, припав к ноутбуку, он что-то бормочет себе под нос. Птицы уже отправлены спать. На полтора часа раньше положенного. Услышав меня, они поднимают гвалт в своих клетках, накрытых накидками.

– Бада бинг, бада бум! – верещит Олли. Дурачок маленький.

Студент отрывается от своего ноута, скользит по мне взглядом, не находит достойной его интереса и снова утыкается в монитор.

– Почему они накрыты в половине седьмого? – спрашиваю я.

Парнишка изображает сожаление. Конечно, в первую очередь сожалеет он о том, что я приперлась, когда меня не ждали, но надеюсь, и о том, что неправильно поступил с птицами. Студенты вечерней смены дежурят в одиночку, и нам приходится целиком полагаться на них, надеяться, что они выполняют все как надо. Парень – буйная копна волос, тонкое лицо и тени под большими темными глазами – не отвечает.

– Петрову не говори, ладно? – наконец подает он голос.

– Птицам полагается бодрствовать до восьми.

Во взгляде его вспыхивает раздражение.

– Это в первый раз.

Почему я так злюсь? Ах, как же я злюсь.

– Эти птицы! – Я срываю накидки с клеток и распахиваю дверцы, слово «птицы» я произношу с ударением, чтобы донести до него истину, что даже самая плохая птица лучше, чем самый хороший человек. – Эти птицы посвятили свою жизнь – достойную и благородную жизнь – науке!

Попугаи таращатся на меня из клеток, все, кроме Олли, который уже выбрался и явно собирается отпраздновать освобождение.

– Разве они сами взвалили на себя это? – вопрошаю я.

Проходит секунда, и паренек понимает, что я жду ответа.

– Ну нет, видимо.

– «Ну нет, видимо»? – переспрашиваю я.

– Нет.

– Нет?

– Нет, видимо, нет.

– Надеюсь, под «Нет, видимо, нет» ты подразумеваешь «Нет, видимо, они не сами решили прожить свою единственную жизнь в лаборатории, когда могли бы рассекать в благодатных тропических лесах, лакомясь плодами манго и утоляя жажду каплями росы».

– Вообще-то, по-моему, капли росы пить нельзя. – Лицо у него невозмутимое, но я догадываюсь, что он веселится.

– Так, малец, ты на грани фола.

С этими ребятами я ощущаю себя пожилой дамой и выражаюсь соответственно.

– Чтобы росу можно было пить, надо очень много капель. Для одного глотка, типа, миллион капель нужно.

Паренька зовут Мейсон. Мейсон Браун. Такое имя подошло бы какому-нибудь бычаре-вышибале или учителю физкультуры. А этого следовало назвать Перси.

– Раз уж птицам приходится выполнять обязательства, – обязательства, которые они добровольно на себя не брали, – мы, в свою очередь, должны выполнять обязательства по отношению к ним: ухаживать, кормить и интеллектуально развивать. – Мишины слова приходятся как нельзя кстати.

Мейсон виновато смотрит на попугаев, и они тоже смотрят на него – осуждающе.

– Они выглядели усталыми.

– С больной головы на здоровую, да?

– В каком смысле? – не понимает он.

– Похоже, это тебе не повредило бы немного «баюшки-баю».

Баюшки-баю. Господи, говорю прямо как Олли.

– Я их покормил ровно в пять и в полном соответствии с рецептом. – Парень тычет пальцем в микроволновку.

– Это твоя работа – кормить их в пять и в полном соответствии с рецептом. И еще твоя работа – общаться с ними до восьми и только потом отправлять их на боковую.

– Батюшки, подумать только! – верещит Олли и перепрыгивает мне на плечо.

– По-твоему, эта птица устала? – спрашиваю я. – Он сам сообщил тебе, что устал? Он сказал «я устал», пока ты резался на ноуте в игру?

– Я не играл. – В доказательство он постукивает по клавиатуре. На экране возникает какой-то длиннющий текст.

– Реферат сдавать?

– Завтра, – признается он.

– И как давно задали?

– Что?

– Реферат.

– Да не знаю. Пару недель.

– А начал ты когда? Сегодня?

Теперь он действительно обиделся. Ну да, правда же глаза колет.

– Почему ты ведешь себя как дрянь?

Уже второй раз за последние десять минут меня называют дрянью. А ведь я ждала с нетерпением, что на Воле меня не станут называть дрянью, – теперь ясно, что слишком многого хотела.

– Ты не только пренебрегаешь своими обязанностями, но еще попусту растрачиваешь свои шансы получить образование.

Олли перетаптывается на моем плече. «Ох уж эта молодежь», – скрипит он мне в ухо.

– А известно ли тебе, Мейсон, сколько людей мечтают, чтобы им надо было завтра сдавать реферат? Людей, которые сейчас вычитывали бы его на предмет орфографии, структуры и четкости формулировок?

Это, по сути, дословное изложение еженедельного монолога моей учительницы английского в десятом классе, миссис Мэтьюс, только вместо «люди» она говорила «притесняемые девочки Афганистана».

Мне вдруг хочется задушить этого парня, ухватить эту тонкую шейку поэта-романтика и сжать, потому что ему, очевидно, не нужно образование, о котором я мечтаю.

– Вон отсюда, – говорю я. – Ты уволен.

Он смеется. Представляете, смеется.

– Вон, – еще строже говорю я.

Олли меня полностью поддерживает – марширует у меня на плече, однако остальные птицы помалкивают, сидят себе в клетках, склонив головы набок и искоса глядя на меня.

Мейсон захлопывает ноутбук.

– С предыдущей тебя не сравнить. Софи была классная.

– Софи терпеть не могла птиц, – говорю я, чувствуя себя предательницей, хотя это и правда.

Мейсон горделиво встает и собирает свое барахло.

– Петров об этом услышит.

– Да, Мейсон. Он обязательно об этом услышит.

Он больше не похож на поэта, просто неприятный, заносчивый, избалованный юнец. Пухлые губы идеальной формы кривятся, извещая меня о презрении, которого достойна такая, как я.

– Ты не можешь меня уволить. Ты всего лишь лаборантка.

Злость дрожью пробегает у меня по спине. Я отгибаю лацкан халата, демонстрируя значок, которым наградила меня миссис Роча в честь повышения по службе: «ВАЙОЛЕТ ПАУЭЛЛ, НАЧАЛЬНИК ЛАБОРАТОРИИ». Если честно, ничто в жизни не доставляло мне большего удовольствия.

Мужские лица могут меняться до неузнаваемости. Минуту назад я была мелкой беззубой сошкой, а теперь – угроза его резюме.

– Кому Петров поверит? – огрызается он. – Мне или бывшей зэчке?

Лучше бы, наверное, он меня ударил.

– Все здесь знают, что тебя наняли из жалости.

Это не так, но удар тем не менее попадает в цель. Нанеся его, он не спеша выходит, хлопнув напоследок дверью.

Птицам срывает крышу, и начинается кавардак – вопли, бешеный свист, йодль-трели и прочие звуки, бьющие по перепонкам. Несмотря на игрушки, душ, питательный сбалансированный корм, легко достающиеся орехи и фрукты, отсутствие хищников, где-то внутри птицы все равно помнят, откуда они родом. И они доносят это до вас, ой как доносят – что они не только умные и милые.

– Мы считаем это очевидной истиной! – орет мне в ухо Олли.

– Ах, Олли. Ты такой умница.

Раз уж на остаток вечера лаборатория осталась без дежурного, я следующие полтора часа болтаю с птицами, почесываю им шеи, развлекаю всякой ерундой.

– Какая игрушка, Шарлотта?

– Пробка.

– Какой цвет, Олли?

– Чао-какао!

Когда наступает время отправить их на боковую, я целую каждого попугая в жесткий черный клюв и, перед тем как накрыть клетки, пою «В саду». Когда я умолкаю, они просят еще. То есть начинают свистеть, издают звуки вроде «о-го-го», как пьяные на концерте.

И я снова пою:

Он говорит, и глас Его столь сладок,

Что птицы прекращают петь,

Мелодия, что Он мне даровал,

Отныне в сердце моем звенит…

– И Он везде со мно-о-ой, – подхватывает Шарлотта.

Она замолкает, ждет меня, и я заканчиваю песню одна.

Некоторое время у нас в тюрьме была певческая группа, «оздоровительное начинание», мы собирались по понедельникам, после Дневного хавчика, чтобы провести час с Дженни Маленькой – худенькой старушкой, которая сначала руководила церковным хором в Бар-Харбор, а потом села за торговлю наркотой в своем сарае. Начиналось все хорошо: забавные распевки, короткие мелодии и простые гармонии; пели мы в основном фолк и спиричуэлс. Все испортила Рене. Не специально, конечно, ведь не ее вина, что поет она, как застрявший в канаве трактор. Это я тупица, что начала возмущаться. Просто мне так сильно хотелось хоть чего-нибудь прекрасного. Этим чем-то и стал потом Книжный клуб.

Режим очень важен для здоровья и состояния птиц, поэтому я отправляю их по клетками ровно в восемь. Боб и Алан прижимаются друг к другу, Шарлотта прячет голову под крыло. Старикан Олли засыпает почти мгновенно, и его я накрываю первым. Слышно, как Боб издает свое милое «эрк», желая Алану спокойной ночи. Я зову их «ковбои», и, мне кажется, им это нравится.

Потом я прибираюсь в Птичьей гостиной и, намыливая оставленную Мейсоном в раковине посуду, с надеждой думаю, что Фрэнк и Харриет, высадив меня, отправились вдвоем перекусить в каком-нибудь скучном стариковском ресторанчике, где не крутят громкую музыку. Это было бы правильным завершением дня.

Уже когда я наконец собралась и готова с сумкой и книжными кошками выйти из лаборатории, в приемную вваливается Миша, с огромной стопкой каких-то папок. Завтра последний день для подачи на очередную финансовую поддержку, и он собирается еще раз посидеть над заявкой.

Ему не приходит в голову спросить, почему я тут так поздно, – он считает, что все в мире работают, как он, то есть круглые сутки.

– Могу помочь с формуляром заявки, – предлагаю я. – Миссис Роча мне показала, что к чему.

Он на миг прикрывает глаза.

– Как много вы умеете. Я не могу себе позволить вас потерять.

– Вы меня не потеряете.

Он замирает и «наблюдает». Кладет папки на стойку в приемной, мы стоим в тусклом свете и просто дышим. Два бессловесных создания.

– Вы мне нужны, – наконец произносит он.

Мы стоим так близко, что я вижу внутреннюю сторону его губ – они розовые, как у младенца.

Меня охватывает сильнейшее желание обнять его, он притягивает к себе, точно отлив или прилив, которым сопротивляться бесполезно, но тут из Птичьей гостиной доносится верещание Олли – и вдруг что-то щелкает во мне, и я понимаю, что из меня получится отличный начальник, я отступаю на шаг, натыкаюсь на стойку. Папки валятся на пол.

– Нет, – говорит Миша, когда я тянусь за ними. – Позвольте мне.

Он наклоняется, собирает папки. И остается так стоять, чуть ли не на коленях, и смотрит на меня снизу вверх, и во взгляде его удивительная мягкость, весь лед внезапно растаял. Взгляд перемещается на металлических кошек у меня в руках.

– Подарок друга, – говорю я и разрушаю этот волшебный момент. – Удачи с заявкой, – шепотом добавляю я, а он так и стоит, наклонившись.

Почти не дыша, я спускаюсь по лестнице, прохожу мимо аудитории, где должен находиться Трой, и вот я уже на улице, незаметно опустился вечер, я спешу прочь, тело мое горит от желания, и я возвращаюсь к разговору, который начала сегодня у могилы матери. Я не попрощалась с ней, как собиралась. Я поздоровалась.

Я сказала: «Здравствуй, мама. Вот я теперь какая».

Глава 23

Харриет

Настоящее лето наступило поздно, внезапно пришел зной, и в тюрьме стало душно и нестерпимо жарко.

– Кондей накрылся, – сообщила Рене. – Мы тут подыхаем.

– Может, кто-то по воздуховодам ползает, – предположила Мариэль. – Какой-нибудь мужик ударился в бега.

– Удачи ему, – сказала Дженни Большая. – Эй, Буки, классные туфли.

– «Мэйсис», – отозвалась Харриет. – Тридцать баксов, распродажа.

Женщины одобрили и распродажу, и пятисантиметровый каблук – туфли Харриет купила спонтанно, это была ее первая легкомысленная покупка за многие годы.

– Племяннице понравятся, – сказала она. – Обязательно умыкнет их, когда приедет.

Сегодня им выделили Комнату для свиданий – хорошо освещенный прямоугольник с видом на поле. Харриет выложила содержимое сумки-шоппера: ручки, листы бумаги, свой экземпляр Йейтса и стопку книг Майи Энджелоу, которые она собиралась раздать в конце.

– Начнем? – предложила она.

– Давайте, – сказала Дезире.

Все расселись и хором произнесли заклинание:

Я читаю. Я мыслю. Я обсуждаю прочитанное.

– Сегодня у нас прощание с Йейтсом, будем писать любовные стихи, – сообщила Харриет. – Мы же учились у мастера, в конце концов.

– Мне будет его страсть как не хватать, – вздохнула Бритти. – Лучше парня не найти.

– «Свои мечты я расстелил; не растопчи мои мечты»[28], – процитировала Джасинта.

Йейтс сделал их мягче. Несмотря на расположение друг к другу, прежде женщины ревностно оберегали свое личное пространство, что вполне естественно, если ты в заточении; сильнее всего это проявлялось, когда они собирались в тесной подсобке, а вот в Комнате для свиданий они вели себя поспокойнее. Но чтение стихов Йейтса, его лиризм будто сгладили острые углы, и сегодня Харриет чудилось, будто атмосфера прозрачнее, не такая плотная.

– Зачем мне любовное стихотворение? – вопросила Дона-Лин. – Все мужики козлы.

Слушание ее дела откладывалось уже дважды, и она пребывала на взводе.

– Любовное послание необязательно должно быть обращено к мужчине, – сказала Харриет. – Или к женщине. Можете написать любовные стихи о месте. О предмете. О чувстве.

– О собаке? – оживилась Дженни Большая.

– Разумеется.

Дона-Лин нетерпеливо вздохнула.

– Оставь ее в покое, – сказала Рене, а Дженни Большая уже вовсю строчила.

– А обязательно пятистопным ямбом? – спросила Эйми.

– Ничего с тобой не случится, если попробуешь, – сказала Шейна, которая обычно ничего не писала, просто сидела с закрытыми глазами, пока остальные корпели над листками, а потом зачитывала то, что сочинила про себя.

– Делайте, как самим нравится, – разрешила Харриет. – Это не задание, а праздник.

– Что еще за праздник?

– Праздник в честь того, что вам наконец глянулся автор, которого я для вас выбрала.

Ее слова отозвались всплеском веселья, только Дона-Лин рассеянно барабанила пальцами по столу.

За окном таял летний свет, все склонились над листками. Какое-то время Харриет с волнением слушала, как шуршат по бумаге ручки, – такой умиротворяющий звук. Потом тоже начала писать, как случалось порой, удивляясь внезапному вдохновению. Ее ручка, летая по бумаге, включилась в общий хор.

Одна за другой женщины отложили ручки, все взгляды были устремлены на Харриет, лица светились удовлетворением от проделанного, увлеченностью. Вот такие минуты неизменно проникали ей в самое сердце.

Дороти, которая работала на кухне, всегда приносила на заседание кувшин с водой и стопку бумажных стаканчиков. И сейчас она и Эйми, пока остальные заканчивали писать или перечитывали написанное, разливали воду. Эта почти церемония – что-то среднее между званым чаем и предобеденным коктейлем – стала такой же неотъемлемой частью их встреч, как и вступительное заклинание.

– Неразбавленная водка с лимонной корочкой? – спросила Дороти.

– Мне сегодня латте, – попросила Харриет. – Двойной, и побольше пенки.

– Прошу. – Дороти элегантным движением склонила кувшин над стаканчиком Харриет.

– Я все! – победно возвестила Джасинта.

Женщины читали по очереди – как обычно, пламя сменял лед, и за каждым чтением, конечно же, звучали аплодисменты.

– Я написала любовное послание себе прежней, – сказала Джасинта. – Называется «Прежде». – Она провела рукой по плохо подстриженным волосам, откашлялась. – Ой, не знаю.

– Не трусь, – подбодрила Рене.

– Читай уже, Джасинта, – добавила Киттен.

– Давай, милая, – сказала Дороти.

Послушное милое дитя, – начала Джасинта очень тихо, и все подались вперед. Стихотворение разворачивалось в детской спальне, забитой плюшевыми мишками, заканчивалось словом «помни».

С полминуты все молчали.

– Спасибо, Джасинта, это чудесно.

Все захлопали.

– Харриет, теперь давайте вы, – сказала Бритти.

– Нет-нет, – возразила Харриет. – Это ваше время.

– Вы никогда не читали, Буки, – напомнила Дезире.

– Да мы никогда ее и не просили, – заметила Шейна.

– Простите, Буки, что мы никогда не просили, – добавила Мариэль.

– А вот сейчас просим, – заключила Дженни Большая.

И Харриет прочла несколько строк. Поэтической жилки в ней не было, но нынче ей на ум пришли несколько красивых оборотов. Свое любовное послание она адресовала – подумать только – новым туфлям. Женщина покупает туфли у мужчины с приятным голосом.

Звучал как поврежденная дождем виолончель.

– О, как классно! – восхитилась Рене.

– Ш-ш-ш, тихо! – одернула ее Дженни Большая.

С бьющимся сердцем Харриет продолжила описывать туфли, их «соблазнительную форму» и «глубокий блеск».

Она отложила листок, внезапно смутившись:

– Все.

– Молодчина! – засмеялась Шейна.

– Это же сплошной секс, Буки, – сказала Бритти.

– Кто бы мог подумать, что вы на такое способны! – добавила Джасинта.

– По-моему, этот стих про Лу, – решила Мариэль.

– Это про Лу? – требовательно спросила Дороти.

– Не знаю, – ответила Харриет. – Просто пришло в голову.

Лу обладал сотней прекрасных качеств, но его голос отнюдь не звучал как виолончель. Лу был трубой.

– Можно теперь я? – спросила Эйми. – У меня про ребеночка.

– Хватит уже про гребаного ребеночка, – пробормотала Дона-Лин.

– Эй, – одернула ее Дженни Большая.

– Мы договорились, что разрешаем друг другу выбирать любую тему, – напомнила Харриет.

– Возьмем, к примеру, тебя, Дженни Большая, – взволнованно сказала Дона-Лин. – Надоело уже слушать о твоей знаменитой вонючей собаке, которая и сдохла-то только потому, что ты сожгла ее вместе с домом!

– Фильтруй базар, – раздался голос Истукана, и все вздрогнули.

Как он вошел и когда?

Дона-Лин вскочила:

– Сам фильтруй, скотина.

Все произошло в секунду: какое-то движение, грохот отброшенного стула, шея Доны-Лин в захвате надзирателя, женщины дружно кидаются в сторону, беспомощные крики Харриет «Пожалуйста, ну пожалуйста!», возникший второй надзиратель, визгливая ругань, что-то рычит, ощерясь, Дона-Лин, которую надзиратель тащит за дверь и дальше по коридору, в сторону Аквариума.

Через пару минут все, тяжело дыша, снова сидели за столом. Кроме Харриет, которая все не могла успокоиться, кровь стучала в пальцах рук и ног.

– Карцер, как пить дать, – сказала Мариэль.

Харриет пыталась не выдать своего состояния. Все произошло очень быстро. И как-то обыденно. И ее подопечные сидят совершенно спокойные. Вся их реакция свелась к тому, что они отскочили в сторону. Даже не удивились.

– Вы как, Буки, в порядке? – спросила Киттен.

– Да-да, конечно. – Харриет осознала, что то и дело нервно сглатывает.

– Слушание у нее отменили, – объяснила Джасинта. – Новый адвокат напортачил.

– К тому же жена ее бывшего только что родила двойню, – сказала Дженни Большая. – А она эту шалаву еще со старшей школы знает.

– Вот зачем она так надеялась? – спросила Мариэль. – Ведь понимала же, не примет он ее назад.

– Отстой, – вздохнула Рене.

– Еще какой, – согласилась Бритти.

Тут вернулся Истукан, многозначительно позвякивая ключами.

– Хватит на сегодня, девчонки, – объявил он.

Харриет взглянула на часы. Оставалось не больше десяти минут, спорить не стоило. Если честно, она была слишком взволнована, чтобы спорить. Встав у двери и стараясь держаться спокойно, она раздавала выходящим из комнаты женщинам экземпляры книги Майи Энджелоу. Она забыла собрать ручки, но кто-то – наверное, Киттен – сложил их в аккуратный рядок, все с надетыми колпачками, смотрят в одну сторону. Были минуты в Книжном клубе – видимо, следует его теперь называть Писательским клубом, – когда Харриет хотелось сбежать во второй Проход, отыскать пустую камеру и рыдать там.

Под непроницаемым взглядом Истукана она сложила все в сумку для книг. Подняв голову, Харриет увидела, что он смотрит на ее туфли и ухмыляется.

Наверняка слышал, как она читала свое стихотворение!

Обычно Харриет не краснела, но сейчас лицо у нее горело. Она ощущала себя раздетой, беззащитной перед внешним миром, беспомощной, ее личную жизнь будто выставили на всеобщее обозрение. И женщины чувствуют это здесь не иногда, а постоянно. Она протиснулась мимо надзирателя и поспешила по коридору к выходу, где ее ожидал мистер Флиндерс.

– Досмотр!

Он цапнул сумку и шмякнул на стол. Харриет наблюдала, как он роется в ее скарбе, костлявые пальцы пересчитывают ручки, листают книжки Йейтса и Энджелоу. Он даже прощупал швы сумки. Такому досмотру после занятий ее никогда не подвергали, даже после самой первой встречи клуба, более полутора лет назад.

– Похоже, чисто, – буркнул он.

– Конечно, чисто.

Он протянул руку – она отшатнулась – и нажал на звонок, чтобы открыли дверь. После бесконечного ожидания послышался металлический скрежет отпираемого замка – звук, к которому она так и не смогла привыкнуть. Не спуская глаз с сумки, мистер Флиндерс открыл дверь.

Вырвавшись на воздух, Харриет почти бегом устремилась к своей машине, какое-то время она сидела, пытаясь отделаться от мерзкой до дурноты сцены, стоявшей перед глазами, – как уволакивают Дону-Лин. Вот бы ворваться туда и высказать мистеру Флиндерсу или кому-нибудь еще все, что она думает: они не способны понять горе, даже если оно прямо перед ними. А вот ее подопечные понимают, не огрызаются на слова Доны-Лин, не велят ей заткнуться к чертовой матери – даже Дженни Большая и Эйми, на которых та окрысилась. Они хорошо знают, каково это – оказаться в шкуре Доны-Лин.

Наконец Харриет завела мотор, включила передачу и медленно поехала мимо поля, вдоль которого металась стайка птиц, чирикая и то и дело пикируя, ныряя в тень и выныривая из нее в слепящее солнце. Она открыла все окна и слушала звонкий гомон, так похожий на звуковой фон тюрьмы. Она вбирала в себя запахи и цвета, ликующих птиц, приятное чередование остановок и движения. То здесь то там в траве будто взрывались скопления ромашек.

Она не станет сохранять свое стихотворение. Не потому что Истукан испоганил его, хотя все так и есть, а потому что она никогда не хранила написанное в Книжном клубе. Дома она прочтет его еще раз, а потом порвет листок и выбросит. Как можно дать своим стихам дышать на Воле, если другие стихи заперты вместе с их авторами?

Она сбросила скорость, остановилась, в последний раз оглядела поле, вдохнула его запахи, один раз за себя, второй – за них.

Глава 24

Вайолет

После стычки с болваном Мейсоном лабораторный халат превратился в мою суперсилу. Разумеется, Миша поверил мне, а не ему, и теперь студенты относятся ко мне с опаской. Мой статус сотрудника на полную ставку, не говоря уже о должности, означает, что со мной следует считаться.

Фрэнк уверен, что повышение – это хорошо, однако Харриет никак не уймется и все рассуждает, что это только временная должность. По правде говоря, после трех месяцев в лаборатории я хочу остаться на этой должности до конца дней.

Сегодня Фрэнк заехал за мной после работы, и сейчас мы втроем, я, Фрэнк и Харриет, едем на Кейп-Элизабет, чтобы поесть в какой-то прибрежной забегаловке омаров – Фрэнк угощает. Мы устраиваемся на невысоком утесе за шатким столиком и восхищенно смотрим на прибой. Когда мы решаем взять на десерт мороженое, Харриет оборачивается ко мне:

– Как обычно?

О, эти два слова!

Харриет выбирает фисташковое, Фрэнк тоже. Похоже, эти двое встречаются или пытаются это делать, и моя компания для них что-то типа способа побыть вместе. Наверное, странно встречаться с кем-то, когда ты немолод, – да и когда молод, тоже вполне себе странно. После мороженого Фрэнк везет нас на самый мыс, и мы с час бродим по берегу, и вокруг никого, кроме нас и нескольких туристов, птиц, мельтешащих над головой, и человека с большой сонной собакой, которая решает изъясниться в любви к Фрэнку. Перед тем как полностью гаснет день, небо приобретает какой-то невероятный лиловый оттенок.

Я выросла на реке, и, если честно, океан меня пугает, но с Харриет и Фрэнком я чувствую себя в безопасности. Вот в обществе Миши меня накрывает состояние, противоположное чувству безопасности, но для меня эти два ощущения как два полюса счастья.

Фрэнк теперь тоже записан у меня в телефоне. Контакт номер пять, после Харриет, Софи, Миши и миссис Роча. Харриет считает, что нельзя срываться по первому зову начальника, но мне нравится быть нужной, и Фрэнк со мной солидарен – мол, с этим не поспоришь.

Фрэнк высаживает меня первой. Я машу им на прощанье, сейчас они как две тени на передних сиденьях в машине, и эта картинка уносит меня: вспоминаются мама с папой, куда-то уезжающие, – как я думаю, на свидание, – головы их наклонены друг к дружке, они разговаривают. Это даже не воспоминание, а знание, предшествующее воспоминанию, – знание, что у меня были мама и папа и они любили друг друга.

С этим знанием я засыпаю спокойным, легким сном, пока среди ночи не звонит телефон.

– Вайолет, – говорит Миша, – надо проверить птиц.

– Сейчас?

Я никак не могу проснуться, немного одуревшая, застрявшая меж двух миров – сна и реальности.

– Вы думаете, я звоню в этот час, потому что хочу, чтобы вы проверили их на следующей неделе?

Я щелкаю ночником, и шаль, подарок миссис Роча, оживает красками.

– Но что случилось?

– Я что-то чувствую. Вам недалеко, сходите, пожалуйста.

Миша живет в Фалмут-Форсайд, на машине оттуда в ночное время минут десять, но я об этом не упоминаю. А встаю, умываюсь, одеваюсь и топаю вниз по холму к университету. Портленда я больше не боюсь, но не скажу, что люблю ходить по улицам ночью. Миша сказал, что надо, вот я и иду, не чувствуя никакой тревоги, а чувствую связь с ним, и тело словно наполняется драгоценностями, которые сияют при каждом моем движении. А еще, само собой, из-за него я превращаюсь в беспомощную дурищу, в голове которой крутятся вот такие вот глупости про сияющие драгоценности.

В науке есть такая штука, называется «взаимное исключение», например, когда дети учатся говорить, они не могут связать с одним предметом два слова. Котенок – только котенок, но не кошка. Камень – это камень, но не булыжник. Однажды Трой привел друга, металлиста-дармоеда, которого тоже звали Трой, в дом к своим родственникам, где была маленькая девочка, и она устроила истерику по полной программе. «Ты не Трой!» – кричала она второму Трою, и ее личико эльфа наливалось красным от возмущения. В конце концов дети со временем разбираются, что к чему, и птицы иногда тоже, но только не Олли, который никак не хочет выучить, что красный кубик называют или «красным», или «кубиком», в зависимости от вопроса.

Другими словами, незадачливого и не шибко умного Олли я люблю больше всех. Он знает то, что знает, и с этого его не свернуть. Он никогда не постигнет это самое «взаимное исключение», сколько бы ни прожил, зато он целыми днями развлекает меня своей болтовней и постоянно смешит. А с другой стороны, Олли настоящий Эйнштейн по сравнению, скажем, с чихуахуа, просто он живет в тени двух очень способных птиц и одной самой настоящей суперзвезды. На прошлой неделе в лабораторию приходила знаменитость с местного ТВ, я сама организовала этот визит, так Миша оставил бедного Олли в Птичьей гостиной, даже не представил его гостям.

– Миша, вы обижаете Олли, – сказала я, когда телеведущая, в куцей юбке и с ярко-малиновыми губами, удалилась.

Мы остались одни в Комнате для наблюдений, и Миша взирал на меня одним из тех своих замораживающих время взглядов – загадочным, сосредоточенным и приводящим в сильное замешательство.

– Вайолет, нельзя идти в науку, – сказал он, – если не хочешь иметь дело с бактериями. У бактерий нет индивидуальности. С этим даже вам придется согласиться.

Такие слова можно вполне счесть за скрытое оскорбление, адресованное той, кто окончил лишь школу, кто не имеет никаких рекомендаций, одни лишь склонности. Но если взглянуть с другой стороны, эти же слова могут означать, что он ценит в человеке доброе сердце.

Я все время напоминаю себе, что он предпочитает меня Софи, а ведь та учится в магистратуре.

– И не называйте его Олли.

– Но ему нравится.

– Откуда вы знаете?

– Знаю, и все.

– Вы провели тщательные наблюдения, сформулировали гипотезу, разработали эксперимент, проанализировали его результаты?

– Нет.

– Тогда откуда вы знаете?

– Оттуда же, откуда я знаю, что Олли ваш любимец.

– Оливер ни на что не годен.

– И при этом ваш любимец.

– Интуиция противоположна науке, – сказал он, но, прежде чем уйти, долго изучающе смотрел на меня, словно давая понять, что, возможно, собирается обдумать эту проблему.

Птицы к тому времени уже завершили рабочий день, очаровав телеведущую. Миша, кстати, тоже был очарователен – возможно, из-за голоса телезвезды, глубокого, с хрипотцой, такой заворожил бы даже пень.

Отпирая дверь темного Хантингтон-холла, я делаю мысленную пометку: не забыть заплатить самой себе за дополнительный час работы, обычный, не сверхурочный, – я практичная, но не жадная. Войдя внутрь, я замираю – коридор чуть вибрирует от таинственного ночного мерцания, такое в каждом ужастике происходит. Трой обожал фильмы ужасов, мы с ним сидели на огромном белом диване его матери, словно прибывшем из фильма ужасов, и Трою нравилось, когда я в особо страшные моменты утыкалась ему в грудь. В этих фильмах почему-то именно девушек убивают как-то особенно жутко, и они почти всегда полуголые и липкие от крови, но только не грудь – она всегда красивая и очень чистая, и в таких местах полагается смеяться, Трой всегда говорил, что это же обхохотаться, девчонка же сама напросилась – открыла дверь, отодвинула занавеску в душе, откинула покрывало, вот и получай, – но иногда от хохота Троя мне становилось не по себе. Если его родителей не было дома, мы принимались кувыркаться прямо там, на подобранном в тон дивану белом ковре, когда по экрану еще ползли титры, и в тех случаях секс мне совсем не нравился. Нет, я любила секс, считала, что одариваю Троя чем-то особенным, чем могу одарить только я, но после киношных ужасов мне было не по себе, и он был какой-то другой, и, честно говоря, от вида моих расчлененных ровесниц желание заниматься любовью у меня пропадало. Впрочем, моего мнения Трой не спрашивал, и секс после ужастиков был ни капли не похож на то, чем могу его одарить только я. Дона-Лин как-то сказала, что теперь положено спрашивать разрешения на секс, но ей никто не поверил. «Клянусь вам, девки, ведь двадцать первый век на дворе, и парень обязан спросить, хочешь ты или нет».

Здание ночью издает неясные звуки – может, трубы, или бойлер, или старые замки, а то и психопат, рыщущий в поисках жертвы, чтобы совершить свое сексуальное насилие. Стук моих шагов громкий, но неуверенный, тускло светящаяся надпись «ВЫХОД» призрачно зависла в воздухе. Мне страшно дожидаться лифта, и я поднимаюсь по лестнице пешком, но это оказывается еще страшнее. Дышу я все громче и с каждой ступенькой трясусь все сильнее, но наконец-то вот она, нужная дверь, я достаю ключ и с леденящим душу скрежетом вставляю его в замок.

Это звуки тюрьмы.

Но вот я в тишине и покое Птичьей гостиной, тут мое место, и я рада очутиться здесь, пусть в семь утра и вставать. В тюрьме перекличка в шесть, так что я привыкла к раннему подъему даже после беспокойной ночи.

Олли уже шуршит в своей накрытой клетке. Остальные спят, но Олли всегда просыпается первым. Мой хороший. Я включаю небольшой светильник, надеясь не разбудить остальных птиц.

– Привет, милая, – скрипит Олли.

У других попугаев сквозит легкий русский акцент, особенно в звонком «Л», но Олли говорит как картофельный фермер из Северного Мэна. Приподняв накидку, я вижу, что с ним все в порядке.

– Привет, милая.

Это обращение он перенял у Боба и Алана и «милой» называет всех. Представьте себе, что всех когда-либо живших людей называли «милыми» и никак иначе. Саддама Хусейна, Муссолини, Аттилу. Поневоле задумаешься о ходе истории.

– Баиньки, Олли, – шепчу я, снова накрывая клетку.

Для очистки совести я заглядываю к Шарлотте и ковбоям, ощущая себя надзирательницей, проверяющей заключенных. Все в полном порядке.

Миша отвечает после первого гудка.

– Все хорошо в птичьей стране, – негромко говорю я. – Как и в прошлый раз.

– С какой птицей? – спрашивает он.

Я слышу, как льется вода, звякает стакан.

– Со всеми.

– Насколько вялая?

– Что?

Я слышу далекий женский голос, снова звон, снова льется жидкость.

– Вайолет, – говорит Миша тоном рассерженного босса, – вы извлекли ее из клетки?

– Кого? Шарлотту?

– Ладно. Не трогайте ее.

– Она спит, – ничего не понимая, говорю я. – Зачем мне ее трогать?

– Да, хорошо, да. – И он отключается.

– Батюшки, подумать только! – верещит из-под покрывала Олли.

– Твой учитель сошел с ума.

Я снова поднимаю покрывало и распахиваю дверцу, Олли тут же перебирается мне на плечо.

– Папочка не разрешает тебя трогать, – шепчу я, – а мамочка говорит, что можно.

Я целую его в клюв и, чтобы не потревожить остальных, перехожу в Комнату для наблюдений. Мне уже все равно не заснуть, Олли не спит, а ему так не хватает внимания, поэтому вот.

– Красиво здесь ночью, малыш Олли, – глядя в окно на пустой кампус, говорю я.

В сиянии полной луны деревья отбрасывают длинные жутковатые тени. Кампус расположен в самом сердце жилого района, полного всякой мешанины, трехэтажные здания зажаты между массивными строениями Викторианской эпохи с круговыми террасами. Здания университетского городка тут будто пришельцы с другой планеты.

– Мои куриные мозги! – радуется Олли.

Этой шутке его научила одна студентка, и Миша уволил ее за неуважение к птицам. Я пересаживаю Олли на насест, чтобы поговорить с ним лицом к лицу. Он склоняет голову, так ему лучше видно.

– Мозги у тебя не куриные, – говорю я. – Ты мой самый умный, самый милый мальчик.

– Вот именно! – вскрикивает Олли. – Вот именно!

Мой смех громким эхом разносится в пустой комнате – как тут сдержаться? Четыре месяца назад меня освободили из тюрьмы, а теперь уже август. Ночи холоднее, у меня есть работа, я дружу с Харриет и с Фрэнком и знаю, что такое «взаимное исключение».

Я сажусь на пол, прикрываю глаза и пою для Олли «В саду», куплет за куплетом. Он пытается подпевать, но потом решает просто слушать. Не помню, была ли я когда-либо счастливее.

Но Он велит мне уйти,

Через голос горя

Его голос зове-е-ет…

– Вайолет.

Я резко умолкаю, решив, что Шарлотта выбралась из клетки и как-то открыла дверь, в ее случае я ничего не исключаю, но это Миша. Он подходит, протягивает руку, мягко берет Олли и относит его в Птичью гостиную.

Я иду за ним, но не знаю, что сказать. Я сделала что-то не так? Или так? Кажется, я понимаю, что происходит. Наверное, это из-за жены он по телефону нес чушь и позвонил мне среди ночи не для того, чтобы проверить птиц, а чтобы мы оба оказались здесь, но я молчу – вдруг все не так.

– Извините, что я вытащила Олли, – шепчу я.

Он оборачивается ко мне:

– Вы еще здесь.

– Да.

Время будто мерно бьет в колокол.

– Не уходите.

У него есть жена. Я знаю, что у него есть жена. У Миши есть жена, я слышала ее голос, слышала, как она включала воду, наливала среди ночи стакан воды своему якобы встревоженному мужу, который теперь здесь, и я тоже здесь, и, о боже, я сама не своя от желания.

– И Он сопровождает меня, – поет Олли, громко и ужасно потешно, – и Он говорит со мно-о-й…

– Вы его научили, – замечает Миша, поправляя покрывало на клетке Олли.

– Он способнее, чем вы думаете, Миша.

Миша идет к двери и с тихим, недвусмысленным щелчком выключает светильник. Он открывает дверь в коридор и ждет. За все время, что мы работаем вместе, он ни разу не притронулся ко мне, разве что пожал руку и в первый день обработал ранку, когда меня клюнул Алан, но я чувствую себя «соблазненной», если воспользоваться словом из коллекции любовных романов Дженни Большой. Безоговорочно и бесповоротно соблазненной.

– Иди сюда, – говорит он.

И я иду. А как иначе? Похоже, так перемещаются лунатики. Я иду за ним по коридору в его кабинет, где он садится на свой слоновий диван. Я сажусь рядом, сознавая, что дышу как-то судорожно.

– Ты меня любишь, – бормочет он.

Сначала просто поцелуй, губы к губам, ничего непристойного, грязного или грубого, и, о боже, до этого дня мне и в голову не приходило, как, оказывается, неряшливо целовался Трой. Он был как собака-ищейка, а Миша – как кот, и не просто кот, а царственный и элегантный, как кот из гробницы фараона. Или кот-книгодержатель. Его губы такие теплые, и они совсем не мокрые, но и не сухие, и руки у него тоже теплые, они привлекают меня к себе, и вот я уже там, внутри этого раскачивающегося безумия. Наверное, правильное слово здесь «покоряюсь».

Миша поочередно нежен и пылок, терпелив и ненасытен, и мы подражаем друг другу так же, как когда работаем с птицами: сделай это, хорошая птичка, сделай то, хорошая птичка, поочередно, учим и учимся, он, потом я, как в танце – сначала неуклюже, потом плавно и легко. Краем сознания я улавливаю неустанное бормотание Олли, пробивающееся сквозь две закрытые двери, и где-то в здании скрипят трубы, и шорох замши по моей раскаленной коже.

Миша – человек с множеством ипостасей: мужчина, инструктор, ученый, коллега, работодатель, но лишь одно определение приходит ко мне в это остановившееся мгновение: мой. Когда он шепчет «моя фиалка, моя фиалка», мне становится одновременно темно и светло, и законы физики умирают самой прекрасной смертью, и больше я никогда уже не буду слышать свое имя как прежде.

Когда все заканчивается, не очень скоро, он протягивает руку куда-то мне за спину – от него пахнет сексом, пряностями и мужчиной – и поднимает с пола брюки. Что-то тихо шуршит, он шарит по карманам. Когда он подносит пальцы к моему рту, губы раскрываются сами собой.

Очищенный грецкий грех, сладкий и сочный, – моя награда.

Глава 25

Харриет

Харриет чувствовала, что в Книжном клубе ей отчаянно не хватает Вайолет. Не хватает ее выводов. Ее внимания к языку. Той легкости, с какой она превращала вымышленных героев в своих друзей. Другим – Дженни Большой, Доне-Лин и особенно Джасинте – нравилось судить героев, выступать их обвинителями, с наслаждением давать волю своей обиде на мир.

Поначалу их стремление судить показалось Харриет исцеляющим и, наверное, неизбежным, и она решила, что не станет ему противиться, понадеялась, что следующая книга или та, что будет после нее, изменит их отношение к героям. Предложив поэзию, Фрэнк Дейгл помог ей в этом, однако любовь ее подопечных к Йейтсу с его сексизмом едва ли могла сравниться с той тайной страстью, что породила в них поэзия Майи Энджелоу. Харриет всегда считала Энджелоу слишком уже праведницей, но ее яростные призывы к свободе, ее поэзия «плененных птиц» нашла особенный отклик в сердцах этих женщин.

Книжный клуб вправду совершил поворот, и Харриет это озадачивало. Когда читали стихотворение «Феноменальная женщина», Харриет готовилась к тому, что женщины станут закатывать глаза. Но они объявили Майю величайшим поэтом всех времен. Она не понимала, как быть со столь бурным восторгом.

Они опять собрались в Комнате для свиданий, без Доны-Лин, которой предстояло еще один день проторчать в Блоке. Дверь приоткрылась, и Истукан просунул внутрь прилизанную белесую голову – словно голова, покинувшая Рашмор[29], вот только начисто лишенная величия. Харриет непроизвольно спрятала ноги под стул. Она сегодня не надела туфли из своего стихотворения – возможно, больше уже и не наденет.

– К Флиндерсу зайдите после, – сказал надзиратель.

– Эй, Робертс, – позвала Рене, – да подкрути уже чертов кондиционер.

Сегодня температура резко упала, а кондиционер так и морозил по полной, и заключенные в своих робах разве что зубами не клацали от холода. Харриет из солидарности сняла кофту.

Истукан с усмешкой оглядел их.

– Немедленно позабочусь об этом, Тибодо. Слушаюсь и повинуюсь.

– Не желаете остаться и послушать стихотворение о «феноменальной женщине»? – предложила Харриет.

Надзиратели иногда были расположены послушать чтение, даже Истукан не прочь, но, похоже, не в этот раз.

– Лучше уж в кипящее масло окунусь, – ответил он. – Не забудьте. Флиндерс ждет.

И дверь за ним закрылась.

– Теперь я знаю, как отсюдова сбежать! – крикнула Шейна, перекрывая смех. – «Открывай ворота, не то мы тебе устроим пытку стишками!»

– У вас, случаем, не какие-то неприятности, Буки? – спросила Киттен.

– Ума не приложу, что на них нашло, – ответила Харриет, хотя на самом деле догадывалась. – Наверное, какие-то новые правила по заказу книг.

Все недовольно загалдели. После визита шишек в костюмах тюрьму словно окутала всепроникающая, как неприятный запах, пелена: ношение значков стало обязательным, снова ввели запрет на пожертвования библиотеке.

– Вы не забыли заполнить бумажки в трех экземплярах? – спросила Мариэль.

– Спорим, она заполнила ручкой не того цвета, – сказала Бритти.

Тут и Рене вступила:

– Или выбрала книжку навроде «Сто советов, как сбежать из каталажки».

И Джасинта:

– Ага, пособие «Резка проволоки без проблем».

И Дезире:

– «Подземные тоннели для чайников».

Они опять смеялись, но Харриет смотрела в коридор. За стеклом мистер Фигиндерс, ухватив Истукана за лацкан, что-то серьезно говорил.

– Ладно, – сказала она. – Хотите, почитаем?

Все хотели.

Первой начала Джасинта, она прочла шестнадцать искрометных строк, заканчивающихся так:

Я феноменальная женщина

И виляю своей феноменальной жопой

По второму Проходу,

Как сама королева.

– Круто, Джасинта! – восхитилась Дороти.

– Королева Джасинта! – добавила Мариэль.

– Супер, Джей! – согласилась Киттен.

– Теперь я, – подняла мощную руку Дженни Большая.

Из-за стекла за ними наблюдал Истукан. Харриет ощущала какую-то перемену, будто в воздухе разлилось злорадство, она чувствовала, что тюремщики ждут не дождутся, когда она выйдет, чтобы устроить ей досмотр, и происходящее ей совсем не нравилось.

– Начинайте, – сказала она.

Стихотворение Дженни Большой – конечно, о ее покойном псе Элмо – заканчивалось так:

Я феноменальная женщина-собака

Я феноменальные глаза собаки

Я феноменальные уши собаки

И я кусаюсь

И я кусаюсь

И я кусаюсь.

– Очень мощно получилось благодаря рефрену, – заметила Харриет.

– Ух ты, Дженни Большая! – воскликнула Эйми.

– Точно, круть, – подтвердила Шейна.

– Моя очередь, – сказала Дороти и развернула листок.

Я феноменальная женщина.

У меня толстые ляжки

И волоски под губой,

И сердце мое из жидкой стали.

Все захлопали.

– Это очень сильно, – взволнованно сказала Харриет, она уже представляла, как закрутится в последующие недели вихрь из стихов, и кто знает, может, даже удастся какие-то опубликовать.

Стихотворения остальных прославляли маленькую грудь, седые волосы, ежемесячные мучения – словом, выворачивали наизнанку всевозможные женские жалобы, и когда подошло время расходиться, случился редкий момент единения – все были согласны, что «феноменальные женщины» живут везде, даже в тюрьме. Особенно в тюрьме.

– А вы что написали, Буки? – спросила Киттен.

Харриет взглянула на свой листок с одним словом: «Спасибо».

– Сегодня что-то не пошло.

– А кому спасибо? – наклонившись к Харриет, спросила сидевшая рядом Мариэль.

– Никому. – Харриет внезапно залилась краской. Неужто запоздалые приливы?

– Обалдеть, – сказала Дезире, – у Буки завелся ухажер!

Громкий смех, восклицания.

– Давайте не будем говорить глупости, – сказала Харриет.

Но Фрэнк Дейгл уже проник в ее мысли, непрошеный гость, высокий, худой, и голос точно виолончель. А ее новые туфли на каблуке… Неужто в самом деле?

– У Буки и вправду парень! – сказала Бритти.

– Ничего подобного.

– Да-да!

– Давайте-ка, Буки, выкладывайте.

– Вам же самой не терпится.

– Дамы, – сказала Харриет, – познакомилась я с мужчиной или нет, никого не касается.

– У-у-у, с мужчиной!

– Мне нужна игрушка, мне нужен мальчик[30], – пропела Шейна.

Харриет этой песни не знала, но там, конечно, было про секс. Как и во многих других.

– Так, ладно, – сказала Харриет. – Кто у нас следующий?

– Вы, Буки!

Все улыбались, ожидая услышать о ее великом любовном романе.

– Мне совершенно нечего рассказать.

– Ха! – возликовала Киттен. – Значит, что-то было!

– Что, если я все-таки познакомилась с мужчиной?

– Так я и знала!

Харриет оглядела сидящих за столом. Все подались вперед – уж очень хотелось услышать ее историю. Конечно, люди жаждут историй, постоянно жаждут. Но в ее истории участвовала Вайолет.

– Если коротко, наши первые встречи не предвещали ничего хорошего.

– Вам не дается второй шанс произвести первое впечатление, – заметила Бритти, которая когда-то прошла курс Дейла Карнеги.

Харриет рассмеялась.

– Оказалось, дается. – Она испугалась, на секунду представив, что все расскажет. Величайшая ирония заключалась в том, что, посещая тюрьму раз в неделю, она в окружении охранников чувствовала себя вполне беспечно. Сейчас она чинно сложила руки и улыбнулась. – Остальное не вашего ума дело.

– А стихотворение, которое вы не написали, было для мистера «Не вашего ума»? – спросила Шейна.

– Хватит.

– Так да или нет, Буки?

Она сдалась:

– Возможно. – Сказав это, Харриет поняла, что когда она собралась писать, ей явился Фрэнк Дейгл.

– Как его зовут? – спросила Мариэль.

– Да, Буки, скажите нам, как его зовут.

Харриет подровняла листки, постучала стопкой по столу:

– Кажется, наше время истекло.

– Буки!..

– Ой, ну ладно. Его зовут…

– Как?!

Харриет тянула время: собирала ручки, перекладывала что-то в сумке, надевала кофту. Сборы всегда давались ей трудно – она оставляла их здесь, взаперти, а сама отправлялась на вольный воздух.

– Его зовут, – сказала она наконец, – Итан Фром.

Члены Книжного клуба в тот день уходили, давясь хохотом, Харриет даже понадеялась, что хорошее настроение у них продержится до конца Дневного хавчика.

Но уже спустя несколько минут она вся клокотала, стоя перед мистером Флиндерсом, человеком средних лет в твидовом костюме, – он внимательно изучал ее, сидя за своим безупречным письменным столом. Он взял в руки канцелярский нож, повертел и положил на место. Затем взял лупу из того же набора, повертел и положил. Затем попросил для досмотра ее сумку и несколько минут изучал ее.

– Я обратил. Внимание.

Он постоянно так делал. Разбивал предложения. На фрагменты. Давая вам время. Понять. Что вы. Сделали не так.

– Если это по поводу прошлой недели, Дона-Лин была расстроена из-за семейных дел.

– Мне это хорошо известно. Не на это. Я обратил. Внимание.

А обратил он внимание вот на что:

НИЧЕГО НЕ ПРИНИМАТЬ ОТ ЗАКЛЮЧЕННЫХ,

НИЧЕГО НЕ ДАВАТЬ ЗАКЛЮЧЕННЫМ.

НЕ ДЕЛИТЬСЯ С ЗАКЛЮЧЕННЫМИ ЛИЧНОЙ ИНФОРМАЦИЕЙ.

НЕ УСТАНАВЛИВАТЬ И НЕ СОГЛАШАТЬСЯ НА ФИЗИЧЕСКИЙ КОНТАКТ С ЗАКЛЮЧЕННЫМИ.

НЕ ПЕРЕДАВАТЬ ИНФОРМАЦИЮ ОТ ЗАКЛЮЧЕННЫХ ЛЮДЯМ ИЗВНЕ.

НЕ ПЕРЕДАВАТЬ ИНФОРМАЦИЮ ЗАКЛЮЧЕННЫМ ОТ ЛЮДЕЙ ИЗВНЕ.

Харриет в той или иной степени нарушила каждое из этих правил. Она приносила газетные и журнальные вырезки о книгах. Она приносила открытки с яркими картинками, чтобы пробудить воображение. Однажды она принесла «привет» от Вайолет и доставила ей «ответный привет». К тому же каждую неделю она приносила себя – наполненную до краев и ничем не связанную.

Мистер Флиндерс вернул ей сумку.

– По-моему. Вы. Уже были. Предупреждены. Ранее. – Мало того, что он произносил фразы в рубленой манере, он обожал пассивные обороты. – Установлены правила. Для безопасности и благополучия. Волонтеров. Что касается заключенных. Их пребывание в заключении нацелено. На. Полезность обществу. Организованность. Повышение дисциплины. Поддержание порядка.

– Извините, мистер Фигиндерс. То есть Флиндерс.

О боже. Сумка соскользнула с колен, и под его взглядом, обжигающим гневом, Харриет нагнулась, чтобы поднять ее. Выпрямившись, она взглянула на него в упор.

– Мистер Флиндерс, вы меня отпускаете?

– Вы мне сами скажите, миссис Ляпсон. То есть Ларсон. Вы скажите. Что бы сделали вы. На моем месте.

– Я бы сделала предупреждение и надеялась на лучшее, потому что Книжный клуб создан исключительно для повышения дисциплины и поддержания порядка.

– А пташка мне другое напела. – Он скривил тонкие губы. – Вязаная пташка. Контрабанда. Которую не следовало выносить. Из здания.

– Это подарок, мистер Флиндерс. На память, – сказала она. – Женщинам нравится Книжный клуб, они решили выразить благодарность.

– Они не свободны. В своих действиях. После вынесения приговора. В том числе. Они не свободны. В выборе способа благодарности.

«Ради бога, говори ты по-человечески», – подумала Харриет, но смысл он телеграфировал вполне понятный: позволять женщинам делать то, что им хочется, не согласуется с его взглядами на перевоспитание. Ему не нравится смех, доносящийся в его кабинет. Ему не нравится, как они склоняются над листками. Ему не нравится, что заключенным хотя бы на час удается сбежать от тюремной рутины, тогда как ему – нет.

– Безопасность. Наших волонтеров. Здесь это серьезно. В особенности. Волонтеров старшей возрастной группы. – Он кисло улыбнулся. – Волонтеры более молодой возрастной группы. Изворотливей.

Огромных усилий – титанических, исполинских, нечеловеческих усилий – потребовалось Харриет, чтобы не схватить канцелярский нож и не воткнуть его мистеру Флиндерсу в глотку.

В Книжном клубе ее бдительность притуплялась, это правда, – она разрешала себе забывать, где находится. Но дело было не в том, что ее старческий мозг сбоил, а в том, что женщинам требовалась ее искренность, а не изворотливость. Каждую пятницу они погружались в иную реальность, которую выбирали сами. Что уж тут такого криминального?

– У нас здесь. Не кофейня. Где читают стихи. – Мистер Флиндерс откинулся на спинку стула, довольный своей аналогией. – Деяния чудовищной безнравственности. Были совершены. Этими особами. От подробностей которых. Ваша кашемировая кофта рассыпалась бы. На нитки.

«Вот оно что, козел ты тупой, – подумала Харриет. – Я, значит, пустоголовая дурочка в кашемировой кофте, идиотка, безмозглая добрячка, сентиментальная клуша, не ведавшая в жизни проблем, представительница „золотого миллиарда“ в шелках и бархате».

Подавив порыв послать его куда подальше, чего ей отчаянно хотелось, она решила прибегнуть к лести.

– Мистер Флиндерс, а вы сами, простите, не поэт? У вас постоянно проскальзывают такие необычные синтаксические конструкции.

Невероятно, но он смутился.

– Случалось, баловался, – признался он. – Но жизнь внесла коррективы.

– О, разумеется, она постоянно их вносит, – согласилась Харриет. – Вот почему так важно поддерживать в себе творческую искру. Даже для женщин, которые…

– Довольно. – Словно оборотень из фильма ужасов, он молниеносно преобразился. – У вас был шанс. Соблюдать правила. Вы не возжелали.

– Но на следующей неделе я должна получить очередной книжный заказ, уже оплаченный. Если мне можно хоть…

– Нет.

Харриет с омерзением представила его стихи: «Как же я. Люблю тебя. Давай же. Перечислим как. Именно».

Она поднялась со всем достоинством, на какое сейчас была способна, – его оказалось немного.

– Эту кофту я купила на распродаже в «Ренис», со скидкой в сорок процентов.

Она прекрасно понимала, что это слова богачки, прикидывающейся бедной, но остановиться не могла.

Мистер Флиндерс попал в цель, напомнив Харриет о ее комфортной жизни. Лу выстлал ей путь любовью и деньгами, словно лепестками роз. В современном мире жизнь состоятельной белой женщины выглядела чем-то почти постыдным, а ее стремление помогать другим – чуть ли не достойным жалости. Харриет подумала, не выбрала ли тюрьму потому, что работа там скрыта от чужих глаз. Она почти никому об этом не рассказывала. Там она могла быть полезной и нужной, забавной и строгой, не опасаясь насмешек и презрительных комментариев. Эти женщины, которые сами были объектом насмешек и презрения, ее не осуждали. Суждения свои они приберегали для книжных героев, которым от них ни жарко ни холодно. В компании этих женщин Харриет в полной мере ощущала себя только самой собой.

Она застегнула оскорбляющую нравы кофту на все пуговицы, ее трясло от гнева, но она не хотела сжигать все мосты.

– Мистер Флиндерс, – вежливо сказала она, – не могли бы вы сообщить женщинам, что я ухожу не по своему желанию?

– Я всенепременно. – Тонкогубый рот сложился в гузку. – Это сделаю.

Выйдя из канцелярии, она увидела, что в соседней комнате за стеклом Дженни Большая и Киттен собирают пазл. Киттен подняла голову, за ней и Дженни Большая.

– Увидимся на следующей неделе, Буки! – крикнула Дженни Большая. – Не опоздайте!

Она всегда так говорила, хотя Харриет никогда не опаздывала.

Она помахала в ответ, потом нажала кнопку, спиной ощущая взгляды женщин, они сидят там, болтают, вяжут крючком, шьют… С большого расстояния – скажем, с Юпитера – можно даже решить, что женщины собрались, чтобы вместе заняться рукоделием.

Временами охранник, отвечавший за выход, заставлял ждать. Харриет пристально смотрела вверх, в глазок камеры, ненавидя сейчас свою любимую кофту, которая светилась, как неоновая вывеска. Наконец замок громко щелкнул, и она прошла в следующую секцию, где нажала еще одну кнопку, снова ожидание, потом прошла в длинный центральный коридор, низкий и прямой, метров на четыреста, который вел к посту Безопасности, где куда более приветливый охранник мимолетно глянул в ее сумку и вернул ей ключи.

– До следующего раза, мэм, – сказал он. У него было гладкое розовое лицо ангелочка.

Харриет не смогла вымолвить ни слова. Она спустилась по металлическим ступеням, подождала, пока откроется еще одна стальная дверь, прошла еще метров десять по асфальту к внешним воротам, где замок щелкнул сразу, и вот она снаружи, на Воле, – навсегда.

Она сидела в машине, втягивая воздух, глоток за глотком, вне себя от горя, чувствуя себя старой и никому не нужной. Людей, что вышли на пенсию, принято считать одинокими, но дело было не в ее одиночестве. А в ощущении своей ненужности, в чувстве окончательной завершенности.

Воздух был вязким, чуть ли не резиновым. Харриет сняла свою навсегда оскверненную кофту, вытерла глаза и выехала с парковки. В зеркале заднего вида удалялась тюрьма вместе со сверкающим под солнцем полем, на котором соцработник тюрьмы однажды заметил лугового жаворонка.

Софи свято верила в «разговоры о чувствах», но в свои двадцать четыре года не очень-то подходила в поверенные. Лишь один человек мог понять, что она сейчас чувствует, мог понять, что для нее значит оказаться ненужной старухой. Изгнанной из дела, которому она отдавалась всем сердцем.

Глава 26

Вайолет

Перед завтраком Олли от нетерпения аж пританцовывает. Он обожает свой корм, который требуется поставить в микроволновку ровно на десять секунд, – поставишь на пятнадцать, и все пропало. Будь Олли человеком, то был бы одним их тех шеф-поваров, что швыряются в своих подчиненных горячими сотейниками.

Но так он себя ведет лишь перед завтраком, все остальное время это пай-мальчик. А сейчас он как безумный отплясывает у меня на голове фокстрот, выкрикивая бесполезные призывы: «Рок круглые сутки! Рок круглые сутки!»[31], пока Шарлотта и ковбои чинно ждут, словно гости, прибывшие на чаепитие к королеве.

Я пришла на час раньше, чтобы переверстать расписание на неделю, что заняло уйму времени, сплошные отмены и замены, потому что заканчивалась летняя сессия и студенты якобы готовились к итоговым экзаменам. На самом деле, конечно, тусили на пляже. Одна студентка вообще ушла из-за того, что я «не проявила сочувствия», когда ее клюнул Боб. Во-первых, Боб клюнул не до крови, а во-вторых, нечего было отталкивать его от Алана. Не все такие добряки, как старичок Олли. Но попробуйте сказать это студентам-психологам. Все они считают, что Господь наделил их особым даром обращаться с животными. Но нет, не наделил. Я тоже допустила схожую ошибку и теперь в качестве памяти о том случае имею шрам. Попугаи не «считывают вашу ауру». А считывают они то, что обычно называют уважением. Поэтому в расписании теперь образовались дыры, и мне приходится брать на себя работу, которую должен выполнять студент, и при этом нужно управляться и с основными моими обязанностями – и желательно не хуже, чем управлялась с ними миссис Роча, чего она от меня ждет. Пусть даже ее здесь больше нет. В результате мой рабочий день растягивается, но, с другой стороны, если не считать редких вылазок с Харриет и Фрэнком, не скажешь, что мое расписание лопается от приглашений на званые приемы. Да и на чаепитие к королеве меня все никак не пригласят.

Поэтому я здесь, подаю на завтрак подогретый корм с гарниром из манго. Как только все накормлены и приняли душ, является первая смена – разумеется, опоздав и рассыпаясь в извинениях, но не успеваю я, как начальник лаборатории, выразить свое твердое, однако вежливое недовольство, как врывается Миша, размахивая рефератом, по поводу которого разорялся накануне.

Реферат – это краткое изложение длинной научной работы, если вы вдруг не знали.

– Эта датчанка, – захлебывается он, – действительно опасна!

Он имеет в виду доктора Фриду Сеннергор, недавно объявившую о своем «прорыве» в обучении африканских попугаев жако концепции одинаковые/разные. Я знаю ее птиц, Бьерна и Хельгу, – эта парочка на «ютюбе» распевает национальный гимн Дании. И делает это очень слаженно. В кепках с датским флагом. У ролика тысячи просмотров, а ниже ссылка для пожертвований лаборатории. Доктор Сеннергор понимает, что современная наука на девяносто пять процентов шоу-бизнес. А Миша – нет, он даже о существовании «ютюба» знает понаслышке.

Он шелестит страницами, и я замечаю, что у него в руках не реферат, а копия статьи из «Нью-Йорк таймс», в которой рассказывается о Бьерне, Хельге и их симпатичной инструкторше. «Не называйте их „куриными мозгами“: революционное исследование демонстрирует, что попугаи отличают палки от камней». Вы даже не представляете, с каким рвением новостные агентства набрасываются на материалы об умных животных. Особенно о говорящих животных. И уж совсем особенно – о говорящих животных с симпатичными инструкторами.

К сожалению, Мишу не назовешь фотогеничным. Или телегеничным. И дело не в его лице, оно красивое. Просто даже на фото он производит впечатление человека необщительного и надменного, не знающего, как это – улыбаться. Но вы бы тоже не любили улыбаться, если бы у вас на глазах, когда вам было четыре года, типы из КГБ уволокли папу неведомо куда, а маме выбили зубы. В общем, такое не способствует общительной доброжелательности. Миша на интервью становится раздражительным и высокомерным, а попугаи, почувствовав его настроение, замыкаются в себе как раз в тот момент, когда особенно нужна их разговорчивость. Миссис Роча умела сделать так, чтобы Миша держал себя в руках. Но ей пятьдесят восемь, и у нее колоссальный жизненный опыт. Миша не соглашается на интервью, даже письменное, если на сто процентов не уверен, что оно принесет лаборатории денег.

Миссис Роча предупреждала, что в Мише порой можно пробудить здоровый дух конкуренции, и я решаю этим воспользоваться.

– Я слышала, у доктора Сеннергор скоро будет новая лаборатория, которую любезно предоставит ей правительство Дании, – говорю я, орошая водой Алана, и это полная и беззастенчивая ложь.

– Новую лабораторию за прорыв, который вовсе не прорыв? – Мишин рык напоминает рык русского медведя из мультфильма, он всегда так рычит, когда сильно взволнован.

– Ага, – говорю я. – Где-то вычитала.

– Идиоты! – Миша кипятится не из-за того что у доктора Сеннергор новая лаборатория и про ее птиц написали в «Таймс», а просто наши птицы еще несколько лет назад выучили категорию одинаковые/разные. Он сминает оскорбительную газетную писанину и бросает бумажный комок Алану, который радостно принимается терзать его.

– Совершенно согласна, – говорю я все тем же небрежным тоном.

В эту утреннюю смену трудится студентка с театрального факультета, которая одевается в платья своей бабушки-хиппи, она стоит у игрового стола, собираясь заняться с Олли физкультурой, и делает вид, что не прислушивается. Миша ее, разумеется, не замечает – как и остальных студентов. Девушка радостно щебечет, и Олли, согласившись на ее мягкие уговоры, начинает переступать по поролоновым мячикам.

– Датские птицы отличают палку от камня, – бормочет Миша. – Палку от камня! Это что, новость?

К его риторическим вопросам лучше всего относиться как к обычным вопросам. Это я узнала от миссис Роча. С очень спокойным видом я поднимаю на него глаза – приходится даже задрать немного голову, ведь он мужчина рослый. Стараюсь смотреть на него особым взглядом – таким смотрят влюбленные, в нем «ты и я», – однако Миша обладает талантом раскладывать свою жизнь по отдельным коробочкам. Вайолет-фиалка – в отдельной коробочке. В какой коробочке его жена, я не знаю. Да и не хочу знать. Любовь делает тебя слепой ко всему, кроме собственного упоения.

– Это новость, Миша, потому люди обожают читать про умных животных.

– Люди обожают протухшие новости? – Его щеки краснеют, и это так мило. – Да господи, это же такой восторг! Прекрасная датчанка научила попугаев различать одинаковое и разное! Птицы знают, что вот это палка и вон то – тоже палка! Революция в науке!

И он совершенно прав. Нет ничего особенного в том, что птица говорит «одинаковые», когда ей показывают две палки, и «разные», когда видит палку и камень. Шарлотта это сделает в любой момент, даже ореха за труды не потребует. Но если показать ей красную палку и синюю палку и спросить: «Что одинаковое?» – она ответит «палка». А если спросить: «Что еще одинаковое»? – она ответит, что «дерево». Если спросить: «Что разное?» – она ответит «цвет». Наша суперзвезда не только знает, что два предмета одинаковые/разные, но и в чем именно два предмета одинаковые/разные.

Миша размахивает руками, как дерево ветвями на сильном ветру.

– Обращаются с птицами как с младенцами! Хвалят за каждое глупое слово! И поцелуйчики без конца!

– Миша, – продолжаю я хладнокровно, подражая миссис Роча и не упоминая, что он и сам не против поцелуйчиков с птицами, – Миша, послушай. Пока люди не увидят, что умеет Шарлотта, птицы доктора Сеннергор так и будут оставаться прорывом в науке.

Петров прекращает размахивать руками – все-таки иногда он ко мне прислушивается. Еще один повод любить его. Наверное, миссис Роча чувствовала что-то схожее. Но только схожее. Никто на всей земле не может чувствовать то, что чувствую к нему я.

– Когда я впервые осознала, что Шарлотта умеет анализировать, я чуть сознание не потеряла. То же самое произойдет с каждым, кто увидит в ролике на «ютюбе», на что она способна.

– «Ютюб»! – бормочет он. – Цирк для безработных болванов.

– Миша, о твоей работе никто не знает. Ты публикуешь одно исследование в три года. К журналистам относишься как к врагам. На посетителей наводишь ужас. Миссис Роча рассказала мне, что журналиста из «60 минут» ты так оскорбил, что сюжет не выпустили в эфир.

– Могут ли птицы влюбляться! Да он же тупица!

– Боб и Алан влюблены.

– Вайолет. Ты испытываешь мое терпение.

– Шарлотте и ковбоям следует время от времени хвалиться своими свершениями, Миша. Лаборатории это пошло бы на пользу.

– Очень глупо называть птиц ковбоями.

– Глупее, чем Бобом и Аланом?

– Разве это я назвал их Бобом и Аланом?

– Нет, но называешь их именно так.

– Потому что это их имена, Боб и Алан. – Он немного успокоился, английский пришел в норму.

– Как бы назвал их ты?

– Первая птица, вторая птица.

– Доктор Петров, – говорю я. В воздухе что-то изменилось, мы смотрим друг другу в глаза. – Грустно это все.

– Я грустный? – спрашивает он. – Я похож на грустного человека?

Это прелюдия, но об этом никто, кроме нас, не знает.

– Здесь у нас не цирк, – продолжает он.

Ничто в выражении его лица даже отдаленно не соответствует словам, которые слетают с его чувственных губ.

Я стою на своем, смотрю на него снизу вверх, улыбаюсь. У нас тайна – в ней много-много поцелуев, – и всякий раз, когда он о ней вспоминает, его взгляд становится ну таким обольстительным, что меня охватывает жар. Я полюбила эти его настроения. Они делают нас ближе, я думаю, что он не любит жену, что жена не любит его и что я единственная, кто его понимает. Даже сейчас мне в этом трудно признаться.

Девушка-хиппи наблюдает за нами уже в открытую.

– Ты меня дразнишь, – говорит Миша.

– Да, доктор Петров, – очень серьезно киваю я. – Я вас дразню.

И он окончательно успокаивается – как происходит всегда, когда я разоблачаю его маневр. Еще один взгляд «ты и я», и время будто останавливается.

Извините, я все понимаю, но это правда. Мгновение длится, и сокращается, и перекраивается, и наконец мы приходим в себя. Когда такое случается – я ищу эти мгновения, мечтаю о них, живу ради них, – он может бросить мне что-то деловое – например, «давай работать». Или «твоя взяла». Но сегодня, хотя девушка-хиппи совсем рядом притворяется, будто ничего не замечает, Миша проводит пальцем по моей щеке, и это как электрический разряд или падающая звезда. Всего доля секунды, и он убирает руку.

– Никакого макияжа, – говорит он.

– Что? – У меня какой-то звон в ушах после этого электрического удара.

– Не прячь лицо.

– Я не прячу. – Хотя на самом деле утром я наложила немного косметики, стремясь выглядеть старше, профессиональнее и серьезнее. Стремясь больше походить на женщину.

– Не старь себя. Молодость бывает лишь один раз.

Он наблюдает за мной, как он умеет, долго и напряженно, потом снова касается моего лица, прикосновение легчайшее, невесомое, как будто он в музее, повсюду таблички «РУКАМИ НЕ ТРОГАТЬ», но одно полотно так сильно околдовало его, что он не может не коснуться – вот не может, и все тут.

– Создай канал, я подумаю, – говорит он на идеальном английском, и мгновение испаряется.

Миша целует Олли, потом снимает Шарлотту с насеста и направляется с ней в Комнату для наблюдений.

– Принеси остальных, – кидает он мне, и это означает «принеси ковбоев», но не Олли.

Ковбои переходят на мою руку и устраиваются рядышком.

– Не забудь записи, – добавляет он и закрывает за собой дверь.

Я беру записи – бесконечные страницы вопросов и ответов в папках с тремя кольцами. В одной руке у меня папки, на другой – попугаи.

– Открой, пожалуйста, дверь, – обращаюсь я к девушке-хиппи.

– На это можно пожаловаться, – говорит она.

– На что пожаловаться?

– Э-э… на харассмент?

Она не отводит глаз, а я всем своим видом пытаюсь выразить настрой «не шути с уголовником» и «сама решу, где здесь харассмент». И тогда она отворачивается, подходит к двери и открывает.

Шарлотта в превосходном расположении духа. И ковбои вроде полны энтузиазма. На них тоже подействовало электричество? И они чувствуют, что я счастлива, что я перышком парю в облаках? Они бочком прогуливаются вверх-вниз по моей руке, и, хотя и весят каждый не больше полкило, рука моя начинает подрагивать от напряжения.

– Хочу орех, – забегая вперед, извещает Шарлотта.

– Еще рано, моя радость, – отвечает Миша, но потом все равно выдает ей одну штуку.

Я открываю записи Шарлотты по Постоянству предметов – исследованию, в котором используют вариант старинной игры в колпачки. Прячешь лакомство под одной из трех чашек, меняешь чашки местами, птица следит за перемещением угощения. Олли это умеет. Обычная чайка умеет. И собака колли с очень средними способностями. Птицы доктора Сеннергор это делают целыми днями – на «ютюбе».

Однако на фоне нашего варианта датские птицы выглядят полными лохами. Четыре чашки, под каждой спрятаны помпоны четырех разных цветов, многочисленные перемещения. Шарлотта может проследить за четырьмя цветами, иногда за пятью. Сами попробуйте, и удачи вам.

Шарлотта внимательно наблюдает, как Миша расставляет чашки, показывая ей каждый из цветных помпонов, прежде чем спрятать его. Он совершает первое перемещение.

– Где желтый? – спрашивает он.

Тук-тук – клюв стучит по чашке. Миша поднимает ее: желтый.

Второе перемещение.

– Где синий?

Тук-тук.

Синий.

– Миша, – умоляю я, – можно я включу запись?

– Никакого видео.

Он оберегает – чересчур болезненно – информацию о своей работе, пока она не выйдет в свет в виде статьи, одобренной научными рецензентами. Кроме того, эта его позиция в определенной степени связана и с самими птицами – Миша считает, что публичность отдает эксплуатацией. Наши птицы, которым место в дикой природе, являются мучениками науки, даже бездельник Олли, и мы обязаны оказывать им всяческое заслуженное уважение. Если бы существовала награда «Борец за права животных», Миша вписал бы туда их имена.

Третье перемещение.

– Где зеленый?

Тук-тук.

Зеленый.

Боб и Алан сидят рядом, увлечены происходящим. Эти двое обожают игру в колпачки, хотя пока научились следить лишь за двумя цветами. Больше всего мне нравится наблюдать, как они учатся у Шарлотты. Любопытные глаза, радужки цвета свежей соломы. Склоненные набок головы. Их крошечные, но проворные мозги работают сейчас на всю катушку.

Я делаю запись в тетради.

– Такой ролик имел бы грандиозный успех.

Миша что-то бурчит и дает Шарлотте помпон – это награда, причем ценная, – и она радостно раздирает его в клочья. Затем он приглашает к столу ковбоев.

– Ведем записи? – спрашиваю я.

– Пока тренировка, – говорит он, раскладывая помпоны. – Смотри, Алан. Сколько красных?

Их всего три, но у бедняги Алана с арифметикой не клеится.

– Давай же, Алан. Сколько красных?

– Три! – Шарлотта издает пронзительный скрежет, Алан обиженно машет крыльями, вечно она перехватывает его ответы.

Миша смеется – это редкость, – и я понимаю, что это репетиция. Он проверяет, способны ли птицы на зрелищный аттракцион, у него появилась цель – поставить на место датскую выскочку.

Миссия выполнена. Мысленно я уже монтирую видео.

– Плохая птичка. – Миша притворно ругает Шарлотту.

Он и не подозревает, что его самого сейчас обыграли. По его лицу ничего не понять, но я знаю, что колесики уже закрутились. Я даю по помпону Алану, и Шарлотте, и даже Бобу – просто так.

Я довольна. Вот и все.

– Хорошие, хорошие птички, – воркую я.

– Не называй их птичками.

– Ты так тоже называешь.

– Разумеется, не называю.

– Ты называешь Шарлотту «моя радость», «мое сердечко», «моя умничка».

Я улыбаюсь – бывает, он шепчет эти слова мне.

В Комнате для наблюдений воцаряется тишина. Ничего, кроме сиплого хрумканья Шарлотты и ковбоев и едва различимого слова «солнышко» из-за двери, где девушка-хиппи играет с Олли.

– Вайолет, – говорит Миша, – у этой датчанки нет принципов. Методы ее непоследовательны. Птицы ее глупы.

Последнее он точно говорит не всерьез, но ясно одно: статья в «Таймс» его зацепила, не говоря уже о моем вранье про новую лабораторию. Остаток дня он проводит, уединившись в кабинете и сосредоточенно обдумывая статью доктора Сеннергор. Я же провожу это время, заводя на «ютюбе» канал под названием «Попугаи Петрова», которое Миша позже поменяет на «Изучение познавательных способностей птиц», и на этом мы лишимся многих тысяч просмотров.

Потом я вывешиваю расписание и заказываю материалы на неделю. Отправляю сообщение в «Нью-Йорк таймс», что у нас есть птичьи истории намного интереснее, и это настоящее прорывное исследование. Еще мне удается организовать интервью на веб-сайте поведенческой психологии и в журнале «Жизнь с попугаями», которые Миша сочтет недостойными.

Но он все это сделает, потому что жаждет крови. Потому что ему прислали эту статью.

Которую отправила я.

Около пяти я под крики Олли «ням-ням» готовлю ужин и слышу, как Миша уходит. Сегодня у меня третья смена, буду здесь до восьми, и он это знает. А то, что я знаю о нем, наполняет меня энергией.

Пока птицы трапезничают, я достаю из шкафчика свою «Антологию Спун-Ривер» и перехожу в Птичью гостиную. Мы с Харриет все еще обсуждаем эту книжку, ею проникся даже Фрэнк. В прошлые выходные, когда мы устроились за столиком в любимой пиццерии Фрэнка, Харриет преподнесла ему экземпляр. Он вряд ли удивился бы сильнее, подари она ему шестизарядный револьвер, зато теперь у нас книжный клуб на троих. Фрэнку больше нравятся шпионские детективы, но он согласился попробовать.

Я открываю книгу и читаю вслух, как бывает часто, когда я одна в третью смену. Это час для семьи. Я – мама, птицы – дети.

– Слушайте, – говорю я.

Прохожий,

Любить – это значит найти свою душу

В душе любимого.

– Что думаете, ребята? Давайте обсудим.

Раньше я глотала книги одну за другой, но в Книжном клубе Харриет научила нас, что если читать медленно, то заметишь намного больше, а тогда чувство от прочитанного будет сильнее. Каждая книга становится частью всех уже прочитанных книг, говорила Харриет, а книга, которую обсуждаешь, всегда притягивает и другие.

ВОПРОС: Если бы у Гэтсби был брат вроде Итана Фрома, совершил бы он те же самые ошибки?

ВОПРОС: Если бы Фрэнни и Зуи могли заговорить с кладбища Спун-Ривер, кто из них рассказал бы «историю», а кто – «между тем»?

Вопросы никогда не бывали простыми. Во «Фрэнни и Зуи», как считает Харриет, «между тем» – это всепоглощающая, но непроговоренная скорбь по умершему брату, а «история» – члены семьи ведут заумные беседы, посещают футбольные матчи, переживают нервные срывы, говорят что-то навроде: «И разве ты не знаешь – слушай же, слушай, – не знаешь, кто эта Толстая Тетя на самом деле? Эх, брат. Эх, брат. Это же сам Христос. Сам Христос, дружище»[32].

Но мы не согласились, Киттен, Дженни Большая, Бритти, Мариэль, Дона-Лин, Рене, Дороти, Джасинта, Эйми, Шейна и Дезире – в общем, все члены-основатели Книжного клуба. Мы считали, что именно скорбь по брату – это «история». А «между тем» – все делают вид, что никто не умер. Харриет сочла это тонким наблюдением.

Если читаешь быстро, ничего такого можешь и не заметить.

– Еще, – говорит Шарлотта.

И я листаю страницы, ищу эпитафию, которая ей понравится. В этой не так уж много персонажей, что любили жизнь, но и против смерти ничего не имели, но вот он, скрипач Джонс, и я медленно читаю:

Я окончил жизнь с надтреснутой скрипкой,

Надтреснутым смехом, тысячей воспоминаний

И без единого сожаления.

Другими словами, у этого парня «история» и «между тем» – одно и то же.

Птицы, однако, любят пение больше чтения, так что я пою им, когда в восемь появляется Миша, – я знала, что он вернется.

– Привет, мои птички, – говорит он, обращаясь ко всем нам.

Ковбои тут же принимаются горланить, словно парочка пьянчужек, Шарлотта орет им, чтобы заткнулись к черту (другими словами), а Олли перелетает Мише на плечо, заявляя на него права. Несмотря на некоммуникабельность Миши, на его вспыльчивость, для попугаев Миша – второй Христос, и сколько бы он ни открещивался, ему это ужасно нравится.

– Я вернулся, чтобы извиниться, – говорит он, помогая мне угомонить птиц. – Не ты была целью моего сегодняшнего раздражения.

Я целую Олли, желая ему спокойной ночи, потом Шарлотту и ковбоев.

– Миша, ты не поэтому вернулся.

– Не надо целовать птиц.

– Им нравится. – Я поворачиваюсь к нему. – Вот я и целую.

– Скажи мне, моя фиалка, кому может не понравиться, когда его целует женщина, названная в честь цветка?

И он пригвождает меня к месту взглядом, обжигающим, словно электричество, хотя даже пальцем меня не касается. Более того, он сложил руки лодочкой, будто собрался запеть религиозный гимн.

Он это, конечно, нарочно – чтобы я сама подошла к нему. Чтобы решение было за мной. Делает из меня соучастницу. Уверяет, что я обладаю властью над ним, что он беспомощен перед моими чарами, что он слабый, а я сильная, что он не в силах выдержать и всегда мне уступает. Вот прямо так и говорит: «Я не в силах выдержать и уступаю», ну прямо персонаж из «Грозового перевала».

Тогда почему беспомощной чувствую себя я? Сейчас вечер пятницы, и я приговорена к двум дням без него. Понедельник видится мне далекой, окутанной облаками горой. И да, я решаю. Я расцепляю его сложенные ладони.

Когда я просыпаюсь на диване из Букингемского дворца, на часах уже больше десяти, народившаяся луна почти не дает света. Миша ворочается рядом, целует меня в свое любимое место, за ухом.

– Мне пора, – шепчет он.

– Ой, не уходи, – шепчу я в ответ. – Давай я тебе сначала кое-что расскажу.

Его влажное и теплое дыхание на моей шее, я чувствую, как он кивает. Он остается.

Я хочу рассказать ему о том дне в Книжном клубе, когда Харриет объясняла, что в книгах есть «история», а есть «между тем». Я говорю и говорю, чувствуя на щеке трепет его ресниц.

– «Эх, брат. Это же сам Христос. Сам Христос, дружище», – цитирую я.

– Моя фиалка. – Я понимаю, что он улыбается, целуя меня в шею. – Какую же чепуху ты говоришь!

– Учу тебя, как надо читать.

– Великая женщина Харриет сказала тебе, что грамотных взрослых людей следует учить, как надо читать?

Это вовсе не вопрос, но я все же решаю ответить.

– Да, Миша. По правде сказать, так и было.

Я сажусь, это непросто, приходится сначала распутать наши тела, чтобы убедиться, что он на меня смотрит.

– Писатель пишет слова. Читатель читает слова. И книги, единственной и неповторимой книги, не существует, пока читатель на странице не встретится с писателем.

Миша открывает свои льдистые глаза, которые вовсе не кажутся мне теперь льдистыми.

– Мы и есть тот читатель, – говорю я. – Мы решаем, что есть «история», а что – «между тем».

Он выдыхает, расслабленно, как бывает после секса.

– Эта великая женщина Харриет – она твоя школьная учительница?

– Не совсем.

Он соскальзывает на диване, его голова устраивается у меня на коленях. Веки у него подрагивают, он прикрывает глаза. На губах играет полуулыбка. Я его развлекаю, и это нормально. Но я правда хочу, чтобы он это услышал. Хочу, чтобы он сказал, кто я для него.

Я никогда не рассказывала ему о времени, что провела в заключении, но сейчас я говорю:

– В тот день, когда Книжный клуб уже завершался, Эйми – кроткая маленькая Эйми – подняла руку. «Однажды, – сказала она, – человек, вышвыривающий младенцев, странствовал по земле. А „между тем“ его бывшая жена гнила в тюрьме. Конец». Бывший муж Эйми и в самом деле тогда путешествовал в своем новом доме на колесах вместе со своей беременной новой девушкой. И тогда Дона-Лин сказала: «Если тюрьма – это „между тем“, где тогда моя долбаная „история“?» И все мы подумали примерно то же самое, застряв каждая в своем «между тем», состоящем из рыбных палочек и шершавых полотенец, но тут Рене сказала: «Я думаю, моя „история“ здесь, и я в завязке, а все эти вещества были „между тем“», и Мариэль сказала: «Я надеюсь, что моя „история“ еще не началась», а Эйми спросила: «Можно я еще скажу?» – и все согласились – давай, и она сказала: «Однажды Эйми выгнала вышвыривающего младенцев из „истории“. А „между тем“ вышвыривающий младенцев странствовал по земле, и ее подруги сказали: „Да пусть валит и катится на все четыре стороны“».

И мы все сказали: «Пусть катится».

– Вайолет, я беллетристику не читаю, – сказал Миша. – Зачем ты мне это рассказываешь?

– Затем, что в жизни, как и в книгах, Миша, есть «история» и есть «между тем», и нам решать, что есть что.

– Ах, моя фиалка, ты так молода. – Он притягивает меня к себе. – В жизни совсем не так, как в книгах.

Я молчу, хотя знаю, что права. Глаза уже привыкли к полумраку, и я окидываю взглядом наши мерцающие светом и тенями соединенные тела и понимаю, что он имеет в виду, говоря, что я имею над ним власть. Эта власть зрима и очевидна в призрачном полумраке.

Меня охватывает странное чувство, окутывает, и я представляю, что внезапно вижу, знаю и понимаю все, подобно вещающим из могил мертвецам в «Антологии Спун-Ривер». Кто-то из них прожил долгую жизнь, кто-то короткую, но когда жизнь завершилась, они наконец поняли, – это была моя «история». Я думаю, что Миша, чья жизнь всплывает главками, которые он шепотом рассказывает мне после любви, уже выбрал свою «историю». Человек из КГБ, забравший отца, переезд в Америку, работа, статьи, лекции, дом и те, кто там живет, – всё, кроме нас, лежащих в обнимку на диване из Букингемского дворца, – это «между тем».

Его «история» здесь, переплетена с моей, и она мерцает.

Что касается меня – двадцать два года, наказана и отпущена на волю, без матери, заклейменная виной, в объятиях гениального мужчины, удовлетворенная и счастливая, – я скрипач Джонс, живущий сегодняшним днем и не сожалеющий о том.

Глава 27

Фрэнк

Он приготовил яичницу из четырех яиц и извинился, что другой еды в доме нет. Имелся, правда, острый соус, на донышке. Еще петрушка – ею он украсил тарелки.

– Не извиняйтесь, – попросила Харриет. – Вы никого не ждали, а я не рассчитывала, что меня накормят.

– Уже вечер. Вы наверняка проголодались.

Она посмотрела на часы:

– Восемь, ну и ну. Это мне следует извиняться.

Но делать этого она не стала. А принялась есть, с удовольствием, – эта женщина любила поесть, и когда он сказал, что любит готовить, она тут же поймала его на слове.

– Мужчина, талантливый во всем, – сказала она и сунула в рот веточку петрушки.

– Не во всем, – возразил он. – Кое в чем.

– Фрэнк, мне нравится ваш юмор, нравится, что его надо искать, – сказала она после паузы.

– Надеюсь, не слишком глубоко.

Он убрал тарелки, его тело гудело, отзываясь на сияние этой женщины в его доме. Ему не следовало извиняться – у Лоррейн его извинения всегда вызывали раздражение. «Господи, Фрэнк, такое впечатление, что ты извиняешься за то, что ты есть». Десятилетиями он во всем, что делал, чувствовал привкус неуверенности, ошибочности, но Харриет, похоже, принимала его добрые намерения. Или, если точнее, она принимала его намерения как добрые.

– Я не планировала так долго изливать вам душу, – сказала она.

– Ничего. – Он не возражал. – Сожалею, что вы потеряли эту работу.

– Целый день переживала. А потом отважилась явиться сюда.

– Харриет, я рад.

Вечер, похоже, заканчивался. К ужину полагалось предложить вина, и они бы сейчас сидели, потягивая по второму бокалу. «Не уходи, – думал он, – пожалуйста, не уходи».

– Может, в гостиной будет удобнее? – предложил он, уверенный в обратном: монументальная мебель, полированные деревянные полы – все, как хотела Лоррейн.

К его удивлению, она согласилась, вплыла в гостиную и села на диван с подголовниками. На этой штуковине могло разместиться семейство слонов. Он сел рядом, но не очень близко.

– Мои подопечные решат, что я их бросила, да еще и не предупредив. – Харриет вздохнула и поерзала, усаживаясь на диване поглубже. – Ну какой волонтер мог бы так поступить?

– Думаю, такое не редкость, – сказал он. – Ведь работа не из легких.

– Вообще-то ничего сложного. Девочкой я проводила время со стариками и жила будто сразу в двух столетиях. А сейчас уже и в третьем. – Она сплела пальцы, потом разжала, и он опять пожалел, что не подумал о вине. – Я поздно занялась преподаванием и была не из тех, кто полагался на удачу. Не было у меня этой нынешней современной легкости.

Он, однако, считал, что она вполне современная, а ее естественность куда приятнее глазу, чем стильное унылое уродство обстановки, которая ему никогда не нравилась. На фоне этой женщины комната выглядела убогой.

– Так вот, – продолжала она, – с ними легко. Даже если от книги камня на камне не оставляют, они полны энтузиазма. Надо, наверное, сказать «были полны». – Она вытерла глаза. – И все, что мне надо было делать, это вовремя приходить. Они больше ничего от меня не ожидали. А на это способен даже худший учитель на свете.

– Уж очень вы себя недооцениваете, – сказал Фрэнк.

Ему ужасно хотелось взять ее за руку.

– Ах, нет, это не так. И в результате меня выкинули, как изъеденную молью шубу.

– Тюрьма много потеряла.

– Флиндерс – мелкий злопамятный тролль. Лишил их этих двух часов удовольствия. Есть такие люди, Фрэнк. Они устраиваются на работу в исправительные учреждения, но думают они не об исправлении, а исключительно о наказании. – Она вдруг резко выпрямилась: – Фрэнк, а что, если они не станут искать мне замену? Что, если я ушла, не попрощавшись с ними, а после меня никто не появится?

Взволнованная, расстроенная, она даже в горе своем вся так и лучилась. Никогда еще он не имел дела с женщиной, которая с такой щедростью наполняла каждое мгновение.

– Знаете что? – сжав кулак, вдруг сказала она. – Вот бы ворваться туда и вмазать мистеру Фигиндерсу по его холеной розовой морде.

– Нет уж, бить буду я, – сказал он. – А вы его подержите.

Она растерянно уставилась на него, решив, что Фрэнк говорит серьезно, а он внезапно понял, что ради этой женщины и в самом деле готов превратить того типа в отбивную, да что там, он бы его в клочья порвал.

И тут Харриет рассмеялась звонким журчащим смехом, который всколыхнул сонный дом, Фрэнк присоединился к ней, и это было так естественно и знакомо, все его тело откликнулось, точно Фрэнк знал Харриет в прошлой своей жизни и слышал этот ее смех. Он в такое не верил, но вдруг верила она?

– Харриет, как насчет вина?

– Ой, господи, да.

– Я раньше не предложил, думал, что, может, э-э, неуместно в этом случае.

– Я не знаю такого случая, пусть даже похороны, ядерный саммит или родительское собрание, когда было бы неуместно хорошее красное вино.

Фрэнк откопал в кухонном шкафу бутылку пино нуар и, волнуясь, вернулся в гостиную, прихватив штопор и пару высоких бокалов.

– Зять всегда привозит вино, – пояснил он, показывая бутылку с кокер-спаниелем на этикетке. – Наверное, дорогое.

– Чудесно.

– Надо было подать его к так называемому ужину.

– Но тогда оно бы уже закончилось, – сказала Харриет с какой-то птичьей задиристостью. – И нам бы не пришлось сейчас предвкушать эту прелесть.

Фрэнк видел в кино, как главный герой, несметно богатый похититель произведений искусства, элегантно вплывает в кабинет, изящно держа бутылку и бокал в одной руке. Жаль, что ему такой трюк не под силу. Он неуклюже водрузил бутылку и бокалы на столик.

– По-моему, Вайолет крупно влипла с этим птичьим гением, – вдруг сказала Харриет.

Вайолет часто была темой их бесед.

– Я тоже так подумал. – Пробка вышла сразу и легко – это хорошо или плохо? – Только о нем и говорит.

– Ему, должно быть, сильно за сорок. Думаю, женат.

– Надеюсь, не из тех, кто воспользуется ситуацией, – сказал Фрэнк, полный отцовского желания защитить. – Она так молода, несмотря ни на что.

– Да, правда. – Харриет подняла бокал: – За Вайолет.

Они кивнули друг другу, сделали по глотку.

– Ой, боже мой, – пискнула Харриет. – Господи боже мой.

– Неужели скисло? – Фрэнк сплюнул обратно в бокал.

– Фрэнк, ну и выражение на вашем лице!

Они захохотали – и когда он в последний раз так смеялся? И он отправился на кухню за новой бутылкой.

– У меня здесь целая дюжина, – крикнул он. – Зять считает, что я тут вечерами напиваюсь в одиночку.

– А разве нет? – изумленно отозвалась Харриет. – Я вот – да.

Он выглянул из кухонной двери, понял, что она шутит, а также понял, что она знает, что он понял, что она шутит, и что в этой шутке есть второе дно, доступное лишь одиноким пенсионерам.

Когда он вернулся с новой бутылкой, красота Харриет вновь поразила его. Она как зрелое дерево в осеннюю пору, налитое, пламенеющее. Тонкие линии морщинок бороздили ее румяное лицо. И какие красивые у нее губы.

– Фрэнк, – когда он разлил вино, сказала она, – вы никогда не чувствуете себя невидимым?

– Бывает, – кивнул он, – но не сейчас.

Харриет улыбнулась, подняла бокал:

– Я первая попробую, вдруг это смертельно, а мои дети во мне больше не нуждаются.

В руке Харриет бокал выглядел шикарным. Лоррейн купила этот комплект по окончании курса дегустации вин в центре дополнительного образования для пожилых, бокалов было двенадцать, причудливой формы, на длинных ножках, производства немецкой фирмы. Он к ним не прикасался больше трех лет. Не было повода. Может, это не вино плохое, а просто вкус пыли?

Харриет сделала осторожный глоток и с легким звоном поставила бокал.

– Не стоит убивать гонца, – сказала она, – но ваш зять, кажется, хочет вашей смерти.

– Нет! – воскликнул он и несмело глотнул из бокала. – Вообще-то я никогда особо не доверял этому парню.

Харриет, нахмурившись, разглядывала этикетку, на которой была изображена ворона в шлеме времен Первой мировой войны.

– Может, он по картинкам выбирает?

– В третий раз повезет, – направляясь на кухню, сказал Фрэнк.

Так и случилось – солидное красное вино, которое они объявили стоящим испытания двумя первыми. На этикетке была репродукция аляповатой французской картины, изображающей уличных женщин в танцевальном клубе.

Они почти прикончили бутылку, когда зазвонил телефон. Кристи запрограммировала мелодию вызова несколько лет назад – «Танцующая королева» в исполнении «АББА».

– Дочь, – сказал он.

Мобильник опасно вибрировал на краю каминной полки, изрыгая скрипучую версию шлягера, пока не замер, едва не грохнувшись на пол. Фрэнк повернулся к Харриет, которая была… скажем так, она была разная, и все ее разные аспекты лежали за пределами его способности их описать, но слово, которое пришло ему в голову прямо сейчас, было «надежная».

– Звонит, чтобы напомнить мне, что мы друг с другом не разговариваем, – пояснил он.

– Не разговариваете? – Она поставила бокал. – Почему?

И Фрэнк ей все рассказал, это заняло некоторое время.

Ее глаза наполнились слезами.

– Фрэнк, какой кошмар… Взять и сделать из вас подлеца, это просто ужасно.

– Не знаю, зачем я вам это рассказал.

– Такое обязательно нужно было кому-нибудь рассказать.

Опять зазвонил телефон.

Фрэнк вздохнул, собираясь с силами.

– Ну, я пойду? – спросила Харриет.

– Нет, останьтесь, пожалуйста. – Он встал и взял телефон, не дав ему упасть. – Привет, милая.

– Папа, я секунду назад поняла, что мы ничего не решили про День благодарения, а решать нужно было еще вчера.

– Кристи, до Дня благодарения еще целых три месяца.

– Знаю, но сестра Тома хочет остаться в Нью-Гэмпшире, его мама не понимает, на каком она свете, и это может стать для нее последним Днем благодарения в своем доме, да и вообще в любом другом, но до нее два часа езды в противоположном направлении, и, конечно, мы бы не хотели, чтобы ты куда-то ехал, и нам придется как-то выкручиваться, чтобы проделать обе поездки в один и тот же…

– Нет-нет, милая, проведите время с семьей Тома, – сказал Фрэнк. В его фантазиях уже созревал собственный план на День благодарения – запеченная с ямсом птица и бутылка-другая с этими парижскими вертихвостками на этикетке.

– Да нет, господи, я имела в виду не это, – сказала Кристи. – Мы сделаем и то и другое, конечно, папа, понимаешь, мы не знаем, сколько Дней благодарения у нас осталось, а я больше ни дня не протяну, не поговорив с тобой.

– Ну, это хорошая новость, милая.

– Хотя я очень-очень сержусь на тебя, папа. Ужасно-ужасно сержусь.

Харриет слышала разговор – голос Кристи разносился по всей комнате. Фрэнк улыбнулся ей, она улыбнулась в ответ. И никогда присутствие при разговоре другого человека не было Фрэнку более приятно, чем сейчас.

– У тебя нет оснований сердиться, – мягко сказал он, – и это последнее, что ты от меня услышишь на эту тему.

– Ладно. Наша семья станет одной из тех, что не говорят о главном.

– Вот и хорошо. Так и поступим.

– Хорошо? – не поверила она. – Ты этого хочешь?

– Говорить о главном не настолько важно, насколько принято считать.

Он выжидал, не очень долго, пока Кристи перенастроится. Харриет наблюдала за ним, сочувственно кивая.

– Ну что ж… – И Кристи ринулась дальше: – Дело в том, что мальчики не хотят ехать в два места, у них друзья, и это хорошо, то есть хорошо, что у них есть друзья, но нехорошо, что они не желают пойти нам навстречу в самый благодарный день года…

Кристи продолжала тараторить, и Фрэнка охватило желание оказаться поближе к Харриет, лицо которой выражало полную солидарность с ним. Он переместился на диван, взял бокал и чокнулся с ней.

– Мы с Лу двоих таких вырастили, – прошептала она.

– Ты что, смеешься там, папа? – спросила Кристи.

– Я не смеюсь.

– Было похоже на смех.

– Да нет, милая.

Харриет вытащила из сумки блокнот и принялась что-то торопливо писать.

Мне будет очень тебя не хватать, но мир так устроен, что нужно выбирать.

Фрэнк прочел, посмотрел, совершенно сбитый с толку, на Харриет, та указала на телефон.

– Мне будет очень тебя не хватать, – произнес он, – но мир так устроен, что нужно выбирать.

– Что?

– Мне будет очень тебя не хватать, но мир…

– Тебе будет очень меня не хватать? Что это значит?

– Это значит, что ничего страшного, если ты не сможешь приехать ко мне на День благодарения.

Голос Кристи сделался ледяным.

– Так ты даешь мне понять, что у тебя планы с кем-то еще?

– Нет, милая. Так я даю тебе понять… – Он поднял глаза на Харриет, которая протянула ему новый листок. Он прочитал вслух: – Мне очень поздно, что я твой отец.

– Тебе… поздно?!

– Повезло. Мне очень повезло, что я твой отец, и я считаю, что прощение – завет Божий.

Харриет одобрительно подняла большой палец.

– Папа, это… такие прекрасные слова…

Харриет убрала блокнот, продолжая как зачарованная с одобрением смотреть на него. Фрэнку это чрезвычайно нравилось.

– Я люблю тебя, папа.

– Я тебя тоже. Не забывай об этом.

Они говорили еще пару минут.

– По сравнению с вашей дочерью мои девочки сущие любительницы, – заметила Харриет, когда Фрэнк дал отбой.

Он выдохнул:

– Ну вот, согласилась пропустить что-то главное. Маленькая радость.

– Фрэнк, ничего она не пропустила, – возразила Харриет. – Даже наоборот. Главное для нее – вы.

Ее слова проникли в самое нутро Фрэнка, и именно тогда он решил, что влюбился в Харриет Ларсон. Вино разморило его, и даже дом вдруг растерял всю свою строгую угловатость, в нем проступил уют, которого Фрэнк не ощущал уже очень давно. И когда Харриет сказала: «Я, наверное, пойду», он ответил: «Пожалуйста, не уходите».

Она все же встала.

– Фрэнк, вы так любезно выслушали мой печальный рассказ.

– Это не было любезностью.

– Я так и думала, что вы меня поймете, – беря сумку, продолжала она. – Спасибо, что предложили мне помощь в убийстве мистера Фигиндерса.

– Одно ваше слово.

Он проводил ее до машины, но она, нащупав ключи, замерла.

– Что же я творю? Я ведь только что выпила полбутылки вина. – Она посмотрела на небо: – Сегодня хороший вечер, тут четыре квартала, пройдусь пешком.

– Я с вами, – сказал Фрэнк.

И они пошли вдвоем, и вечер действительно выдался чудный, воздух прохладный и резкий, пахло осенью. Высоко в небе висел серп луны. В какой-то момент Харриет споткнулась на выбитой тротуарной плитке, ухватилась за Фрэнка, да так и продолжила идти, держась за него, и ему казалось, что он выиграл приз.

Ее просторный дом с круговой террасой был построен в стиле королевы Анны. Ухоженный, с изрядным цветником, еще хранившим следы великолепия середины лета – во главе с огромным кустом гортензии в полном цвету. Она оставила свет, и в окне читался силуэт кота.

– Надо же, какая у вас тут красота, – искренне восхитился Фрэнк.

Они стояли у калитки, два человека после старомодного свидания.

Словно прочитав его мысли, Харриет сказала:

– Спустя несколько лет после смерти Лу племянница решила, что я погрязла в одиночестве, и втихаря зарегистрировала меня на сайте знакомств.

– И как?

– Боже милосердный, тип с сайта знакомств собирал простые карандаши!

Ее смех был по-девичьи звонким, и Фрэнк рассмеялся следом. Его тоже однажды пытались свести – она была двоюродной сестрой мистера Пирса, дело происходило через год после аварии. Ей оказалось сорок три года, но Фрэнк не распознал этого до того, как они заказали вино. Она никогда не слышала о Билле Монро, а Фрэнк решил, что «Алиса в цепях»[33] – фильм ужасов. Но больше всего его испугали ее ресницы, которые ну никак не могли быть настоящими и уж очень походили на его платяную щетку.

Когда смех Харриет умолк, опустилась какая-то меланхолия.

– Брак не всегда спасает от одиночества, – сказала она. – Вы согласны?

– Согласен, – кивнул Фрэнк и подумал о Лоррейн и ее наградах за волонтерство. – Совершенно определенно согласен.

Он открыл калитку, проводил Харриет до крыльца, она поднялась по ступенькам.

– Лоррейн была хорошим человеком.

– Лу был хорошим человеком, – кивнула Харриет.

Отсутствующее присутствие их супругов не ощущалось ни неловкостью, ни жалостью к себе, ни обидой. И он, и Харриет уже прожили по одной жизни, и нечего это отрицать. Они медлили у ступеней, светская беседа иссякла, но молчание было таким умиротворенным.

Харриет смотрела на свой ухоженный дом с красивыми фронтонами. Фрэнк подумал, что в этом доме прожита счастливая жизнь. Будто снова прочитав его мысли, она сказала:

– Я прожила хорошую жизнь с мужчиной, которого не очень любила.

Фрэнк взял ее за руку:

– Я прожил хорошую жизнь с женщиной, которая не очень любила меня.

Где-то на улице разок гавкнула собака. Они еще какое-то время постояли в этом волшебном молчании, а между ними плавало прошлое каждого. Лоррейн пришла к нему через воспоминание, которое давно не давало о себе знать, она улыбалась ему, перескакивая по камням и корням деревьев, крикнула «эгегей!» друзьям, собравшимся на берегу северного озера… Несмотря на всю свою жесткость, Лоррейн умела расслабиться.

Уже совсем скоро то озеро затянется льдом, вода застынет и уснет, как и то веселое время, как и те прежние друзья, как и сама Лоррейн. Фрэнк был благодарен Харриет за то, что она извлекла это воспоминание из глубин его памяти, напомнила ему, что одиночество, которое он испытывал в браке, прерывалось иногда – и даже чаще, чем он помнил, – настоящей радостью.

– Вы по ней скучаете? – спросила Харриет.

– Я о ней думаю, – помолчав, ответил Фрэнк.

– Я думаю о Лу.

Он по-прежнему держал ее за руку, и это казалось естественным и правильным.

– Фрэнк, не хотите зайти?

Он хотел, да. Разумеется, хотел. Познакомившись с котом, он ждал в гостиной, пока Харриет готовила чай. Она поставила чашки на стеклянный столик, который выглядел таким новым в доме, где пахло старым деревом.

– Пусть немного остынет. – Она села рядом с ним. – Ну и денек. Наверное, я похожа на пугало.

– Харриет, вы красивы, как болванка обработанного алюминия.

– Как что? – Ямочки на ее щеках чуть не убили его наповал.

– Сияющая и совершенная.

Подождав секунду, она подалась к нему для поцелуя.

– Боже, – выдохнул он.

– Если это окажется нашим первым официальным свиданием, Фрэнк Дейгл, я ставлю ему высший балл.

Губы у нее были сладкими и пухлыми, тело – нежным и весомым. Она встала, потянув его за собой, и они снова целовались, дольше и глубже, в тусклом свете этого дома, полного воспоминаний, не имевших к нему никакого отношения. Они шептали друг другу всякую ерунду, спускаясь по лестнице и целуясь по дороге, но на площадке Фрэнк остановился, не веря своим глазам.

Она издала тихий смешок, отдавшийся в его груди приятной болью.

– Знаешь, Фрэнк, именно такой исход тайно вынашивала Вайолет.

– Я намного опередил ее, – прошептал он.

Да, все так и было, и эта славная женщина, господи, отвела его в свою спальню, уложила на кровать с кружевным покрывалом и подушками с вышитыми кошками и яблоками. Они лежали рядом, лицом к лицу, освещенные лишь тонким полумесяцем, и он чувствовал себя мальчиком, которого так долго звали домой, и вот он наконец ответил на этот зов.

Они обнимались, улыбались, целовались, ласкали друг друга. Расстегивая ее блузку – голубой ситец с вишенками, – он понял, что едва в состоянии дышать, поверженный ее готовностью, исходящим от нее теплом, ее красотой.

– Все хорошо? – спросила она.

– Не хотелось бы показаться сверх меры благодарным, Харриет, – он заскользил пальцами по ее плечу, спуская голубой ситец, – но я благодарен сверх меры.

– Не обольщайся, – прошептала она. – Под всей этой показухой женщина шестидесяти четырех лет, которая обожает мороженое.

– В мороженом нет ничего плохого, – сказал он, когда блузка расстегнулась, обнажив практичный белый лифчик на широких бретельках. Практичные лифчики, к его удивлению, застегивались спереди. Крючок был спрятан под розовым бантиком. Никогда в жизни ему не приходилось делать ничего более увлекательного.

– Ты красивая, – сказал он. – Харриет, ты красивая, как… – Тут дар речи окончательно его покинул.

Она взяла его лицо в ладони.

– Красивая, как что?

– Харриет, с метафорами у меня плоховато.

– Это было сравнение, Фрэнк, не метафора.

Они снова смеялись, целовались, и она отдала всю себя, и он отдал всего себя, и мир казался болванкой обработанного алюминия, да-да, именно так – сияющий, прочный и без единого изъяна.

Глава 28

Вайолет

У Харриет с Фрэнком теперь отношения, что бы это ни значило в их возрасте. Он занимается всяким мелким ремонтом у нее в доме, и дверные петли больше не скрипят, просевшие половицы заменены, кухонные ножи теперь как бритвы. Машина отполирована до блеска, машинное масло заменено, шины идеально накачаны. Харриет ни разу не проронила об этом ни слова, только однажды, когда мы стояли в очереди за мороженым, прошептала: «Чувствую себя как девочка».

Вчера Фрэнк возил нас на океан, на последнюю океанскую прогулку – уже конец сентября. Дул игривый ветерок, я шла за ними, собирая ракушки, которые, как мне казалось, должны были понравиться Олли, они сбросили обувь и со смехом, держась за руки, зашли в воду. Харриет резко взвизгнула от холода. Как мне тогда захотелось, чтобы Миша увидел это и представил себе нас, постаревших, представил, как мы плещемся в холодной воде, а нам так тепло.

Мы тоже влюблены, и это наша прекрасная тайна. Чародейка – вот как он меня называет. У нашего канала на «ютюбе» уже десять тысяч подписчиков, а Шарлотта на этой неделе красуется на обложке воскресного журнала «Бостон Глоуб». «Колдовство, – говорит Миша. – Ты колдунья». Я называю его «милый», словно богатая невеста из какой-нибудь книженции в мягкой обложке из коллекции Дженни Большой. Я слышу страсть в каждом его слоге, потому что страстью полон и каждый мой слог.

Я, как обычно, убеждаю себя: они с женой вместе не живут; они чужие друг другу; это брак без любви; их брак распадается; их брак лишь для удобства; их брака больше нет, но он любит ее родителей. Во всех моих вариантах его жена не фигурирует как реальный человек. Она «жена» – это название я могла бы выучить за один грецкий орех. Ореол блаженства вокруг меня слишком плотен, чтобы сквозь него просочиться правде.

Сегодня Фрэнк и Харриет придут знакомиться с птицами, но Миша не в настроении, он ожидает ответа рецензента на свою последнюю статью – второй этап анализа исследования по Постоянству предметов. К этому исследованию возник огромный интерес с тех пор, как я разместила видео, где Шарлотта играет в колпачки против девушки-хиппи. Шарлотта, мягко говоря, обыграла ее, проследив за четырьмя помпонами во время пяти перемещений, а девушку-хиппи очень развеселило, что она так вчистую продула попугаю, – потому-то я ее и выбрала. Ведь бывают и те, кто жутко обижается. А вот девушка-хиппи громко и заразительно смеялась, даже захлебывалась смехом, пофыркивая, так что Шарлотта тоже засмеялась (точь-в-точь как миссис Роча – я вдруг сильно по ней заскучала), и видео моментально стало мегапопулярным. За тридцать часов мы загребли четыре тысячи баксов. Помогло еще и то, что девушка была симпатичная. Не говоря уже о Шарлотте.

Я заглядываю в кабинет Миши – насупленный, он сидит за ноутбуком. Афганский платок миссис Роча по-прежнему наброшен на элегантное кожаное кресло. Поняв, что я здесь, он на секунду поднимает глаза и снова погружается в чтение.

– Миша, с минуты на минуту придут мои друзья.

– Разве мне есть до этого дело? – не отрываясь от экрана, ворчит он.

– Прошу тебя, будь любезным и обаятельным.

Он снова поднимает голову, очки чуть соскальзывают по переносице.

– Когда это вообще я не любезный и не обаятельный? – И возвращается к чтению – или, скорее, к перечитыванию.

Перед ним на столе последняя публикация доктора Сеннергор – короткая статья по называнию предметов, исследование настолько неубедительное, что я просто не знаю, зачем он вообще решил это читать.

– Миша.

– Что?

Я жду. Всего час назад мы были на диване из Букингемского дворца, сплетались в объятиях, дышали друг другом. Наконец он опять поднимает глаза.

– Это важно, – говорю я. – Для меня.

Он хмурится:

– Это какие-то особенные друзья?

– Как если бы у меня были родители – вот какие особенные.

Он закрывает крышку ноутбука:

– Твоих родителей нет на свете?

Я несколько потрясена – он, видимо, тоже – тем, что ему неизвестен столь важный факт моей жизни. Он и сам рано осиротел. Я думаю, он выбрал миссис Роча на роль «матери», по которой долго тосковал, но, возможно, я фантазирую. По моей теории все люди тайно тоскуют по той матери, какую всегда хотели иметь. Из-за этой тоски половина из нас превращается в обиженных младенцев, которым недоставало материнского тепла, а вторая половина – в суррогатных матерей для первой. После ухода миссис Роча Миша остался без направляющей силы, и следующий выбор логично пал на меня.

По словам Миши, я «лакомый кусочек», так что я не совсем мать. И все же, невзирая на возбуждение, которое он во мне вызывает, я не так уж редко чувствую себя его матерью. Успокаиваю, глажу по голове, однажды он уткнулся мне в грудь и заплакал. С другой стороны, иногда в первое мгновение после пробуждения на диване из Букингемского дворца мне кажется, что руки, обнимающие меня, – руки моей мамы.

Он задирает рукава лабораторного халата, обнажая бледные запястья.

– Вайолет, что я должен делать?

– Я бы хотела, чтобы ты поприветствовал моих друзей и познакомил их с птицами.

Он хочет отказаться. Я это вижу. Окидывает меня взглядом, подбородок опущен на сжатые кулаки, локти упираются в стол. Сейчас пять тридцать, у него выдался напряженный день, не говоря уже о нашей послеобеденной интерлюдии.

– Потом мы собираемся поужинать у Харриет.

Я раздумываю, не позвать ли Мишу, но его тревожный взгляд останавливает меня.

– Пожалуйста, просто поздоровайся, Миша. Покажи что-нибудь.

– Да, да, – бормочет он. – Конечно, как ты захочешь.

И он, как это часто бывает, тут же переключается на другой тон. Он словно встряхивает себя и перемещает в другое место – туда, где его жду я. Разжимает кулаки, слегка хлопает ладонями по столу, как бы говоря «да, да».

– Я буду любезным и обаятельным. – Встает, подходит ко мне, целует долгим поцелуем. – Все что попросишь, моя фиалка.

Что можно сравнить с объятиями любимого? Когда счастлива и чувствуешь себя защищенной? Когда чувствуешь себя окутанной заботой? Ничто с этим не сравнится. В объятиях любимого ты становишься глухой, слепой и глупой.

– Сиротка моя, – крепко обнимая меня, говорит он. – Прости. Моя сладкая, мое сердечко, моя умничка. – Он такой теплый, почти как птицы. Я люблю закутаться в него. – Бедные маленькие птички, – бормочет он, – две сиротки.

– Бедные маленькие птички, – повторяю я, – две сиротки.

– Крепче, – шепчет он, и я сильнее обнимаю его за талию, греясь в его тепле столько, сколько он захочет, утешая и принимая утешение. Другими словами, я ощущаю себя и Мишиной мамой, и Мишиным дитя, и разве можно сомневаться, когда он говорит о любви?

Когда приходят Фрэнк и Харриет, я регистрирую их в журнале посетителей и гордо показываю приемную, свой кабинет и даже раздевалку. Что касается их, оба просто сияют. Я стою, греясь в этом сиянии.

– Добрый вечер, – появляясь из святилища, говорит Миша и придерживает для гостей дверь. – Добро пожаловать, друзья Вайолет.

Покончив с представлениями, Миша ведет нас в Птичью гостиную, где Джамал моет посуду после птичьего ужина. Миша отправляет его на перерыв.

– Часа будет достаточно, – говорю я вслед.

– Пятнадцать минут, – говорит Миша, и Джамал уходит.

Взяв Шарлотту и ковбоев, мы направляемся в Комнату для наблюдений.

– Можно Олли тоже? – прошу я.

Миша разводит руками – сама любезность и обаяние. И Олли мы тоже берем.

– Ах, как это увлекательно, – оглядывая комнату, замечает Харриет, пока я готовлю стол.

– А этому надо баллотироваться на какую-нибудь должность, – хмыкает Фрэнк, которого уже успел очаровать Олли. Наш старичок торопливо взобрался по рубашке Фрэнка, пуговица за пуговицей, до самого плеча, где теперь и стоит, точно капитан морского судна, высматривающий китов.

– Олли обожает людей, – говорю я. – Правда, малыш?

– Бада бинг, бада бум! – отзывается Олли, и все смеются, кроме Миши, который, как строгий учитель, не желает поощрять вечно паясничающего ученика.

Харриет держится от птиц на расстоянии.

– Они могут клюнуть? – интересуется она.

– Только тех, кто заслужил, – отвечаю я. – Но вы не заслужили.

– Я никогда раньше не встречалась с попугаями, – говорит она. – Лично не встречалась.

– Оливер – не пример для подражания, – указывает ей Миша. – Он у нас объект благотворительности.

– Он душечка, вот кто, – говорю я всем вместе и каждому в отдельности. – К тому же отличный танцор.

Миша поглядывает на меня угрожающе – мы с ним многократно обсуждали, как называть птиц, не говоря уже о том, сколько времени Олли проводит в Комнате для наблюдений. Но сейчас он отдает инициативу мне, понимая, что я хочу произвести впечатление на Фрэнка и Харриет. Я дарю ему кокетливую улыбку: «Милый, я тебя за это отблагодарю», но вообще, наверное, пора уже рассказать ему о маме. Мы оба сиротки, бедные маленькие птички, и я жду не дождусь, чтобы разделить с ним не только любовь, но и грусть.

– У Олли есть талант, – говорю я Фрэнку и Харриет.

Я решаю, что начнем мы с него и постепенно дойдем до Шарлотты, которая потрясет их воображение. Я пересаживаю Олли на стол для сеансов, где он со мной поет «В саду», полностью, всего с несколькими подсказками.

Фрэнк и Харриет энергично хлопают, они удивлены и восхищены. Олли кланяется, как я его учила. Миша неодобрительно пыхтит – здесь у нас не цирк и все такое, – но, честное слово, это же просто прелесть. В исследованиях Олли не участвует, так почему бы не позволить ему побыть домашним любимцем и насладиться этим? Я даю Харриет грецкий орех, который она чрезвычайно осторожно предлагает Олли.

– Ням-ням, – говорит Олли. – Ням-ням.

– Боже мой, – воркует Харриет, – какой он милый.

Вот почему Миша ненавидит, когда приходят посетители. И терпит сейчас из-за меня.

Для меня.

– Олли, я о тебе наслышана, – говорит Харриет и, сдаваясь, проводит пальцем по его спинке. Перед ним не устоять.

Представление начинается. Алан выходит первым, но на все вопросы отвечает «желтый» – с ним бывает, когда он не в духе. Какой цвет? Желтый. Какая игрушка? Желтая. Какая форма? Желтая. Обиделся, что я разлучила его с Бобом и прошу работать после ужина. Вдобавок Алан не любит, когда ему улыбаются, а у Харриет улыбка не сходит с лица. Фрэнк не знает, можно ли смеяться, – но смеяться нельзя, ведь даже при самом неофициальном раскладе Миша не хочет, чтобы поощряли неверные ответы, и это еще одна причина ненавидеть посетителей.

Я приглашаю к столу для сеансов Боба, который охотно называет «шерсть», «камень», «ключ» и верно определяет красный, синий, желтый и зеленый.

– Ну кто бы мог подумать, – поражается Фрэнк.

– Невероятно. – Харриет негромко хлопает в ладоши.

Я очень довольна, что могу им это показать. Потрясена и благодарна.

– Почему же Софи ничего об этом не рассказывала? – удивляется Харриет, и Миша непонимающе смотрит на нее. – Моя племянница, Софи Мартин. Она работала здесь, – добавляет Харриет.

– Ах да, – вспоминает Миша. – Склонности не было.

Если Харриет и оскорбилась, она ничего не говорит, а меня переполняет сочувствие к Софи. Было бы тяжело работать с Мишей, если бы я в него не влюбилась. И даже когда влюблена, тоже порой не очень легко.

На этот раз я прошу Фрэнка дать лакомство.

– Вот вам, мистер птица, – говорит Фрэнк, и Харриет улыбается еще шире.

Теперь очередь Шарлотты, и Миша, взяв дело в свои руки, раскладывает на столе кучу разноцветных предметов.

– Вам понравится, – говорит он Фрэнку и Харриет, и я понимаю, что он входит во вкус, постигая, как приятно иногда похвастаться. Не все же время работать.

Воцаряется легкая и радостная атмосфера, как на спонтанном семейном пикнике. Мне хочется обнять Харриет и Фрэнка, поблагодарить обоих за то, что пришли, за их интерес, за проявление дружбы.

Как раз в этот момент я слышу слабый стук – наверное, водопроводные трубы, они в нашем старом здании часто издают разные звуки.

– Шарлотта, смотри, – говорит Миша. – Сколько брусков?

– Шесть.

– Сколько бумаг?

– Пять.

И снова едва слышное «тук-тук-тук», но теперь я понимаю, что стучатся в наружную дверь. К нам так редко кто-то приходит, что звук какой-то чужой. Наверное, Джамал вернулся с перерыва раньше времени, а ключ забыл. Однако Миша муштрует Шарлотту, неожиданно наслаждаясь этим, и я решаю, что Джамал подождет. Это не занятия, и ответы Шарлотты не войдут в записи, но доктор Михаил Петров развлекается, и устроила это я. Ни за что такое не прерву.

– Сколько красных?

– Три.

– Сколько шерсти?

– Две.

Фрэнк потрясенно присвистывает, Харриет открывает рот.

– Глазам своим не верю. Правда не верю. – Она смотрит на меня: – Вайолет, я думала, что ты преувеличивала. Прости.

– Ничего. Поверить действительно трудно.

– Да, – выдыхает она.

Харриет и Фрэнк в восторге, и их изумление заразительно. Шарлотта с легкостью одолевает упражнения, радуясь всеобщему одобрению и демонстрируя примерное поведение. Даже Миша, кажется, доволен.

– Только не надо спрашивать, есть ли здесь уловка, – предупреждаю я, – потому что ее нет.

– Здесь у нас не цирк, – замечает Миша, потому что хотя и развлекается, но остается Мишей и ничего не может с этим поделать.

– Ах, нет, конечно, – соглашается Харриет. – Это научное исследование. Подумать только, всего лишь питомцы, а могут… – Она изумленно качает головой. – Не питомцы. Коллеги.

И это, разумеется, именно то, что нужно говорить. Молодец, Буки.

Дверь Комнаты для наблюдений открывается, на пороге женщина. За ее спиной, у клеток, я замечаю вернувшегося с перерыва Джамала. Мы все вопросительно смотрим на нее, Миша резко встает. Он удивлен. Можно сказать, потрясен. У него самый настоящий шок.

– Не помешала? – спрашивает незнакомка и нерешительно улыбается.

Фрэнк, Харриет и я улыбаемся в ответ, и как не улыбнуться? Она одета в ярко-голубое, высокая, красивая и весьма беременная, ходячая картинка «Будущая мама светится красотой».

– Совсем нет. – Миша моргает, словно человек, неожиданно оказавшийся на солнце. – Это Катя. – Он обращается к нам, но не сводит глаз с нее.

Пару секунд мы все так и стоим, люди и птицы. Секунды набирают обороты и приобретают значение, облака рассеиваются: кольцо у женщины такое же, как у Миши, и она реальна, у нее есть имя, Катя, и дитя в утробе, а я глупая, глупая, глупая девчонка.

– Вы и есть миссис Роча? – спрашивает Катя у Харриет.

– Нет, я тут гость.

– Миссис Роча в июне уволилась, – говорю я. Голос звучит слабо и откуда-то издалека.

– Миссис Роча больше не работает? – У нее акцент, как у Миши, легкий и милый.

– Я теперь вместо нее. Начальник лаборатории.

Видимо, все написано у меня на лице. И у него. Наверное, существует какое-нибудь исследование о том, как понимание возникает из пустоты, из ничего, мгновенно и полно передается без единого слова, – так стая птиц синхронно меняет направление полета. Каждая птица знает, когда поворачивать, все происходит в нужный момент.

Харриет и Фрэнк – что они теперь обо мне подумают? Пытаюсь встретиться с ними глазами, полная решимости предстать на их суд, но они заняты – испепеляют великого доктора Петрова взглядами, от которых кровь стынет в жилах.

– Мишка, – говорит Катя, и краска сходит с ее красивого лица, – можно тебя на минутку?

Она выходит из комнаты с удивительным, наверное врожденным, достоинством: плечи и спина прямые, несмотря на беременность.

– Извините, – говорит Миша.

Он проносится мимо меня и захлопывает за собой дверь. Слышно, как сначала открывается и закрывается дверь Птичьей гостиной, потом дверь его кабинета.

Остаемся я, Фрэнк, Харриет, птицы и мой необъятный стыд. Я без сил опускаюсь за стол для сеансов и зарываюсь лицом в ладони.

– Чем мы можем помочь? – очень тихо спрашивает Харриет.

– О… господи, – бормочу я. – О… господи, до чего я ужасный человек.

Олли приземляется на мое плечо, утешительно топчется где-то между шеей и ключицей. Я не могу поднять головы – теперь мне понятно, что означает выражение «повесить нос».

– Вовсе ты не ужасный человек, Вайолет. Ты хороший человек, получивший ужасный урок.

– Прислушайся к Харриет, – говорит Фрэнк.

– Тише, тише, – скрипуче ворчит мне в ухо Олли.

Я глубоко вздыхаю, ежусь.

– Я предпочитала о ней не думать. – Смотрю на Фрэнка, в бездонность его доброты. – Я врезалась в ее жизнь, как пьяная за рулем. – Опять закрываю лицо руками, прячусь. – Уговорила себя превратить ее в невидимку.

– Он тоже сделал ее невидимкой, – говорит Харриет. – И пусть это ошибка, совершила ты ее не одна.

– Эта женщина достойна лучшего, – говорит Фрэнк и мизинцем цепляется за палец Харриет. – Возможно, сейчас у нее есть шанс в это поверить.

Пройдет много времени, прежде чем я до конца пойму, что он имел в виду.

– Да и ты достойна лучшего, – продолжает Фрэнк. – Пойдем-ка отсюда.

Я вытираю глаза.

– Я бы хотела попрощаться с птицами.

– Ладно, – кивает Фрэнк, – мы ждем внизу.

Я опять вешаю нос.

Проскользнув в Птичью гостиную, я обнаруживаю там Джамала, который делает вид, будто читает. Конечно, он знает. Ее рыдания (Катя, ее зовут Катя) доносятся из кабинета Миши через две двери, голос высокий и хрупкий – голос человека, который не может поверить, – водопад призывов и мольбы по-русски перемежается Мишиными рокочущими заверениями. Он в своем роскошном кабинете и, наверное, сидит с ней на букингемском диване.

Он повторяет, тихо и уверенно, одну и ту же фразу, снова и снова. Наконец я разбираю.

Она ничего не значит.

На идеальном английском.

Я отступаю в Комнату для наблюдений и, чтобы заглушить голоса, прикрываю дверь. Птицы молчат, не слышно даже свиста – они подавлены тем, что нарушен привычный режим, подавлены переменой атмосферы, витающей в воздухе тревогой. Я целую Шарлотту, потом ковбоев, прощание затягивается. Наверное, втайне я надеюсь, что Харриет и Фрэнк устанут ждать и уедут без меня, выпьют у Харриет в гостиной по бокалу вина, а с подоконника за ними будет наблюдать Тэбси.

Слышу, как хлопает дверь кабинета Миши, потом наружная дверь, я тороплюсь к окну, Олли тихо сидит на моем плече, и через пару мгновений я вижу, как она размашисто шагает по парковке, осанка все та же – королевская, ей не помеха и огромный живот. «Мне так жаль», – прижавшись лбом к стеклу, мысленно говорю я ей, меня переполняет печаль, я тону в ней, мне отчаянно хочется повернуть время вспять, прокрутить его назад: сентябрь, август, июль, июнь и май, услышать слова Миши «Вы похожи на фиалку» и сразу уйти. Я с радостью откажусь от лучших месяцев своей жизни – ради нее, ради его жены, ради Кати, потому что знаю, каково это – верить, что тебя любят, когда это не так.

– Мне пора, малыш, – шепчу я и переношу Олли на насест.

– Я тебя люблю, – говорит он.

«Я тебя люблю» – новые слова, которым научила его я. И мне становится понятно, что Миша отказался от Олли, потому что тот старик, даже по человеческим меркам. Но Олли просто требовалось больше времени, больше терпения, и я знаю, уверена, что если Олли говорит мне, что любит, это так и есть. Я снова беру его на руки, обнимаю, и он не возражает.

Спустя некоторое время я все же покидаю Комнату для наблюдений, захожу в Птичью гостиную.

– Птицы отдыхают, – сообщаю я Джамалу и принимаюсь собирать вещи в пластиковые пакеты. – Пусть побудут в Комнате для наблюдений еще десять минут.

– Хорошо. – Его глаза следят за мной. – А куда ты это все уносишь?

– Десять минут, – повторяю я и выхожу из Птичьей гостиной в коридор.

Мишина дверь закрыта. Переведя дух, я проскальзываю мимо кабинета в приемную, забираю из шкафчика сумку и куртку. Запасной лабораторный халат я не беру, но и не снимаю тот, что на мне. Как и значок. В последний момент решаю забрать и записку миссис Роча.

У тебя получится!!!

– Скорей, скорей, – шепчу я и уже собираюсь открыть наружную дверь, как сзади раздаются его шаги.

– Вайолет, она никогда сюда не приходит. Но что-то случилось с ее матерью…

– Не говори со мной, пожалуйста. – Я не оборачиваюсь, просто не могу обернуться.

– Вовсе не обязательно все рвать, моя фиалка.

– Миша.

– Да.

– Ты напишешь рекомендательное письмо. – Я стараюсь придать голосу резкость и холодность, хотя ничего такого не чувствую. – Я способная, инициативная и надежная. Мне можно доверять. У меня есть склонности. Тебе очень жаль меня терять.

– Да, мне очень жаль тебя терять. – Он приближается. – Не надо мне этого говорить.

– Ты выплатишь мне месячное выходное пособие. А также сверхурочные за часы, записанные в журнале приемной, ты не будешь пытаться связаться со мной, никогда.

– Пожалуйста, моя фиалка.

– Я тебе не принадлежу. – Я судорожно выдыхаю. – Ты, Миша, выполнишь все это, а я, в свою очередь, не скажу ничего о непрофессиональном, эгоистичном и бесчеловечном поведении, которое мы оба позволяли себе под носом у твоей весьма беременной жены.

Я слышу его дыхание, но он больше не приближается.

– Обещай, что выполнишь все это, Миша.

– Вайолет…

– Я вас слушаю, доктор Петров.

– Я все выполню, – после небольшой паузы говорит он.

Потом он открывает дверь – какая галантность – и церемонно пропускает меня. Я спускаюсь по лестнице в последний раз, торопливо прохожу по длинному коридору первого этажа в последний раз, толкаю тяжелые двойные двери в последний раз, оказываюсь на улице, среди свежего сумеречного вечера, и на непредусмотренном для парковки месте в машине с заведенным мотором меня ждут Харриет и Фрэнк.

Усевшись на заднее сиденье, я понимаю, что заключительный подарок мне от Миши – возможность отказать ему.

– Давите на газ, – говорю я, закрывая дверь.

Фрэнк и Харриет поворачиваются ко мне, лица у них добрые.

– Батюшки, подумать только! – верещит Олли, и я распахиваю куртку, чтобы показать им его.

Глава 29

Фрэнк

До этого Фрэнк видел попугая всего один раз, в детстве. Краснохвостый попугай с зелеными щечками, маленький и разноцветный, сидел на нижней ветке тополя, росшего у соседей во дворе, а ватага ребятишек пыталась подманить его: «Цып-цып-цып, иди сюда, иди сюда». В то время все его звали Фрэнки и было ему десять лет. Он положил велосипед, посмотрел вверх, и птица вдруг слетела ему на плечо, от коготков остались дырочки на рубашке, которые он заметил только вечером.

Он уже несколько десятилетий не вспоминал об этом давнем случае, но вот сейчас та сцена всплыла в памяти – после того как скрипучий, шершавый, точно наждак, голос произнес: «Я тебя люблю, я тебя люблю, я тебя люблю». Пока птица не проговорила эти слова ему в ухо, он не понимал, до чего стосковался по любви. Тогда, в детстве, одна из местных мамаш завернула птицу в полотенце, а что было дальше, улетучилось из памяти.

Где-то на кромке воспоминания он услышал голос Харриет:

– Вайолет, мы должны его вернуть, прямо сейчас.

Конечно, птицу следовало вернуть. Но Фрэнк продолжал ехать, потому что попугай полюбил его. Сидел, прижавшись к его шее, и был поразительно теплым. И вроде даже урчал. Ведь это так называется?

– Не могу. – Вайолет шмыгнула. – Я нужна ему.

– Но ты можешь снова оказаться в тюрьме, – сказала Харриет. – Птица принадлежит университету.

– Олли университету не принадлежит, – возразила Вайолет, – он принадлежит Мише, а тот не станет меня преследовать, иначе все узнают, какой он врун, вероломный изменщик, жалкий мошенник, малодушный и никчемный человек.

Фрэнк посмотрел в зеркало заднего вида. По щекам девушки текли слезы.

– Вот тебе и на, милая моя, – тихо сказал он.

Харриет положила ладонь на его руку, он повернулся к ней. Темнело уже по-осеннему быстро, и ему нравилось смотреть на Харриет в сумерках.

– Мы должны его вернуть, – прошептала она.

Слово «мы» наполнило его радостью. Он проскочил на желтый свет, чувствуя себя почти как избранник Божий – при деле и безумно влюблен. Вот именно так, наверное, чувствовала себя Вайолет перед столкновением.

– О господи, – сказала Харриет, но тон ее выдал.

Она старалась казаться непреклонной сторонницей правил – он это услышал отчетливо, – однако в голосе, будто она оказалась на перепутье, сквозило безрассудство. Харриет обернулась:

– Вайолет, как ты собираешься за ним ухаживать?

– У меня склонность, – громко и отчетливо произнесла девушка.

Вайолет убита горем, но не сломлена, и он это видел. Ему нравилось, что ее не сломить, он понял это, как только увидел в зале суда, там она была сгустком раскаяния и решительности. Целыми днями он наблюдал за ней, она его интересовала, как и ошибка, которую совершила, – полюбила кого-то, отдала ему всю себя, а взамен получила предательство. В этой потерпевшей крушение девчонке, так стойко принявшей выпавшее на ее долю, он видел себя.

– Ты сама говорила, что попугаи требуют внимания, – продолжала Харриет. – Ты найдешь новую работу, обязательно найдешь, еще лучше прежней, попомни мои слова. Ты будешь уходить на целый день и не сможешь о нем заботиться. Правда ведь, Фрэнк? Ты согласен?

Неожиданно Харриет взъерошила перья на птичьей голове и издала воркующий звук – совсем недавно что-то похожее она адресовала Фрэнку.

– Я возьму его, – к собственному удивлению, заявил Фрэнк, на скорости сворачивая к дому Харриет. – Олли может жить у меня.

– Хм, это как-то слишком уж… поспешно, – сказала Харриет, но ее убежденность слабела с каждым словом.

Фрэнк еле сдерживался, чтобы не рассмеяться. Много лет он был один, теперь он это знал. Две чудесные женщины и эта поразительная птица снимали – нет, срывали – крышку с его одиночества. Прямо сейчас, в эту самую минуту. Иногда – нечасто – мы понимаем: вот он, тот самый момент. И Фрэнк понимал: вот он, его момент.

– Только ему надо каждый день видеть меня, – сказала Вайолет. – Привычный для него уклад нарушится, и я буду нужна ему, ну, как якорь. – Она все еще плакала.

– Согласен, – сказал Фрэнк. Совершенно искренне сказал. Если не считать чокнутого спаниеля от собаковода Лоррейн, у него никогда не было питомца.

– За ужином составим план, – смягчаясь, сказала Харриет. – Кстати, мы с Фрэнком провели полдня за готовкой вкуснейшей паэльи, а сейчас тебе, Вайолет, больше всего нужно поесть горячего в компании людей, которые о тебе заботятся.

Олли спрыгнул к Вайолет на колени и залез под куртку – потрепанную джинсу с заклепками. Харриет осторожно, чтобы не потревожить птицу, помогла Вайолет выбраться из машины, Фрэнк взял пакеты с игрушками и птичьим кормом. Шагая за женщинами по дорожке, он ощущал безмерную благодарность – его жизнь наполнилась смыслом, и все эти чудесные создания отныне вверены его заботам. Он – глава семьи.

Кристи придется смириться. Как отец он ей поможет. Возможно ль милосердие такой глубины, оно возвратится ко мне… Дочь никогда особо не проявляла доброту, это факт. Он научит ее, и она научится. Ведь он ее отец.

Внезапно Харриет оглянулась и рассмеялась:

– Господи, Фрэнк, ведь это кража? – Ее лицо совершенно по-детски светилось. – Мы что, совершили кражу?

Он знал, что за ужином она придумает сотню причин вернуть Олли, – в конце концов, Харриет всегда верна себе, – но в эту минуту она была сплошное озорство. Если бы не Вайолет с ее разбитым сердцем, он бы признался в любви прямо сейчас.

Освещенное крыльцо было засыпано первыми в этом сезоне опавшими листьями.

– Фух, пронесло! – из-под куртки Вайолет пробормотал Олли, и все, даже Вайолет, рассмеялись.

Фрэнк не мог припомнить, чтобы когда-либо, хотя бы раз в жизни, чувствовал себя настолько в своей тарелке.

Когда они вошли в дом, Олли высунул голову за ворот куртки Вайолет, вскарабкался на ее плечо, прыгнул к Фрэнку и проворно забрался ему под куртку, где и устроился, теплый и тихий.

– Он уже полюбил вас, Фрэнк, – сказала Вайолет. – Да и как иначе.

И снова он подумал о той женщине, чужой маме, что завернула краснохвостого попугая с зелеными щечками в полотенце. Ну да, как же, миссис Флинн ее звали. Маленький Фрэнки ходил за ней хвостом все лето, его мать тогда опять захворала, и от него требовалось лишь одно – сделаться незаметным. Миссис Флинн стала ему воображаемой матерью, мистер Флинн – воображаемым отцом, а их пятеро дочерей – воображаемыми сестрами. Клара, Синди, Кэти, Крисси, Клэр. Они тогда стали для него нечаянным спасением, и хотя их лиц он уже не помнил, имена остались с ним навсегда.

– Ой, а как же кот? – спохватилась Харриет. – Чуть про него не забыла.

Вайолет включила свет в прихожей.

– По-моему, с котами Олли еще не знаком.

Теплый Олли не шевелился под курткой Фрэнка – возможно, заснул. Теперь Фрэнку вспомнилась новорожденная Кристи, как в те дни он ходил, охваченный восторгом и признательностью за то, что каким-то непостижимым образом в этом крошечном создании бьется его жизнь. Сейчас он ощущал то же самое.

– Пойду Тэбси позову, – сказала Харриет. – Держите птицу.

Сделав пару шагов, она вдруг резко остановилась. Фрэнк тоже почувствовал: что-то не так. Харриет подняла руку, словно пробуя воздух, и Фрэнк уловил какую-то затхлость, душок чего-то болотистого, органического, которому не место в идеально чистых комнатах Харриет.

– Здесь кто-то есть… – прошептала Харриет.

Фрэнк сделал женщинам знак не двигаться, а сам осторожно, напрягая все органы чувств, прокрался через прихожую и короткий коридорчик и заглянул в тишину гостиной.

Там была женщина. Освещенная лампой, она сидела в кресле Лу и смотрела прямо на Фрэнка. При его появлении она несколько раз моргнула, но ничего не сказала. Немытые редкие волосы свисали безжизненно, как поникшая трава. Слишком длинная рубашка болталась на ней, с отворотов потемневших от влаги штанов на грязные кроссовки капала вода. Руки женщины лежали на спине кота, мирно дремавшего у нее на коленях.

Харриет вслед за Фрэнком шагнула в комнату:

– Что здесь?..

Женщина подняла руку:

– Привет, Буки. Дров-то я наломала по-крупному.

Глава 30

Харриет

Вот что первым делом пришло Харриет в голову – стихотворение Доны-Лин, в котором поминались клыки и когти, а затем ее схватка с охранниками и как она брыкалась, когда ее выволакивали из комнаты.

Но существо, сидящее в кресле Лу, выглядело безмерно измотанным. Ни клыков, ни когтей. Одежда вывернута наизнанку, влажная, грязная. Руки сильно исцарапаны, местами содрана кожа.

– Вы ушли от нас, Буки, – сказала Дона-Лин. – Все уходят. – От усталости она говорила невнятно.

– Это Флиндерс. – Из-за спины Харриет неожиданно выдвинулась Вайолет. – Он ее за вязаную птицу уволил.

Дона-Лин неодобрительно оглядела Вайолет: набрала вес, красивая стрижка, одежда по размеру. Но еще в ней появилось что-то совершенно новое – какая-то сила, уверенность, словно она взобралась на высоченную гору, одолела ее. Совсем другой человек.

– Вайолет, – сказала Дона-Лин, – какого хрена?

– Привет. – Вайолет подняла руку. – Это правда Флиндерс.

– Вот козел.

– Ага.

Харриет бросила быстрый взгляд на Фрэнка. Они поняли друг друга – медленно, никаких внезапных движений.

– А это и есть Итан Фром? – спросила Дона-Лин.

– Его настоящее имя Фрэнк, – сказала Харриет.

Фрэнк приподнял воображаемую шляпу – с виду совершенно спокоен, даже безмятежен.

– Буки, а мы навоображали себе старого пузана. А этот симпатяга. – Дона-Лин устало прикрыла глаза. – Я просто нашла милое и тихое местечко, где можно посидеть. Милое и тихое.

Харриет шагнула в комнату:

– Поговорим?

– Да, – пробормотала Дона-Лин.

Харриет села на свое обычное место. Не все сразу. Для начала – сесть. У ее локтя оказалась стопка приготовленных для тюрьмы книжек – возможно, это хороший знак. Вайолет села на диван. Фрэнк остался у двери, выражение лица нейтральное, общение – только глазами. «Тише едешь, дальше будешь», – телеграфировал он Харриет.

– Не знаю, Дона-Лин, как вы сюда попали, – начала Харриет, – да и не надо мне этого знать.

– Ваш дом, Буки, в точности как я себе представляла. – Дона-Лин жестом изобразила что-то неопределенное.

– Однако вы здесь, – кивнула Харриет.

– Буки, двери надо запирать. – Дона-Лин зажмурила глаза, потом резко открыла. – И Тэбси тоже в точности как я себе представляла. Сразу пришел ко мне. Я сказала ему: «Сюда, Тэбси», и он сразу пришел.

Услышав свое имя, Тэбси поднял голову, встал, потянулся, тяжело спрыгнул с колен Доны-Лин и вышел из комнаты. Дона-Лин как будто этого не заметила.

– У вас дома так спокойно. В точности как я себе представляла. – Она взглянула на Вайолет: – Приятно увидеться, Синди Лу Ху.

– И мне с тобой, Шоу-Тайм, – сказала Вайолет.

Глаза у нее снова наполнились слезами, то ли из-за недавнего потрясения, то ли из-за Доны-Лин – Харриет даже гадать не стала.

Как это странно, что они обе здесь, у нее в гостиной. Одна совершенно определенно на Воле, другая совершенно определенно нет. Сколько раз она представляла, как они все сидят здесь, в своих голубых робах.

– Дона-Лин, – очень мягко сказала Харриет, – нам придется решать, как поступить.

– За мной дочь приедет.

– Когда?

– Я воспользовалась вашим телефоном, больше ничего не трогала. Она отвезет меня в Канаду.

– Ваша дочь?

– Ей семнадцать лет, уже взрослая. Я больше ничего не трогала. Только телефон.

– Ваша дочь едет сюда? – Это было не слишком похоже на правду.

– Я позвонила по телефону, а потом пришла сюда, включила лампу и сидела в тишине.

Фрэнк пока не произнес ни слова, хотя Харриет чувствовала его готовность. Она снова встретилась с ним взглядом, он слегка кивнул. Теперь она поняла, что он намеренно не вмешивался в чисто женские переговоры, или как это еще назвать. Фрэнк Дейгл понимает женщин, вдруг осознала Харриет. Он понимает, как не навредить, как продолжать в таком духе – столько, сколько получится.

– Это кресло Лу? – спросила вдруг Дона-Лин.

– Да, – кивнула Харриет.

Будь жив Лу, здесь бы уже была полиция.

– Так я и думала. Как же здесь спокойно.

– Когда приедет ваша дочь?

– Через пару часов. Точно не знаю. Разговор получился не очень.

Харриет опять сверилась с Фрэнком. Он не сдвинулся с места, и это казалось правильным.

– Как ты, Вайолет? Как тебе на Воле?

– Нормально. – Лицо Вайолет скривилось, вот-вот заплачет.

– О, милая. – Дона-Лин поднялась, прошлепала по комнате и плюхнулась на диван рядом с пытавшейся сдержать слезы Вайолет. – Из-за парня небось? – Она положила руку на плечо Вайолет. – Это всегда из-за парня.

– Да-а… – Вайолет упала в объятия Доны-Лин и разрыдалась.

Харриет посмотрела на Фрэнка. Он выглядел подавленным.

– Мужчины – свиньи, – объявила Дона-Лин. – Но не вы, Итан.

Харриет старалась растягивать мгновения, старалась просто быть здесь и сейчас. Время одновременно и неслось, и тянулось. Вайолет вытерла глаза, и теперь уже ее рука лежала на плече Доны-Лин, и Харриет вспомнила, как женщины в Книжном клубе хвалили стихи друг друга.

– Мы по тебе скучали, Синди Лу Ху, – размазывая слезы, сказала Дона-Лин. – Ты всегда охренеть как хорошо ко всем относилась. – Она оглядела всех пытливо-смиренным взглядом. – Представляете, можно ходить по городу насквозь промокшей, в голубой робе наизнанку, а никому и дела нет. Ну что за люди, черт возьми! – Она с усилием встала, вернулась в кресло Лу, прикрыла глаза. – Мне у вас очень нравится, Буки. Понимаете, здесь спокойно.

Прошло еще какое-то время – сколько, Харриет сказать не могла. Присутствие Фрэнка успокаивало ее. У нее не возникало ни ощущения тревоги, ни желания немедленно предпринять что-то. Все, что ждало их впереди, казалось сейчас бесконечно далеким и чужим.

В комнату не спеша прошествовал кот, снова запрыгнул на колени к Доне-Лин. Гостиную заполнило умиротворенное мурлыканье. Вот и хорошо, они просто послушают.

– Может, мне здесь пожить? – наконец сказала Дона-Лин. – Я могу вам по дому помогать. Могу за котом присматривать и все такое. Даже сготовить чего могу. А еще петь.

– Солнышко, у тебя кровь, – сказала Вайолет.

Дона-Лин посмотрела на свою руку. Тыльная сторона ладони была вся в бисеринках крови. Наверное, порезалась о терновник или колючую проволоку.

– Ничего, мне не больно.

– Дона-Лин.

– Буки, я знаю, – глядя в потолок, сказала Дона-Лин. – Но я так устала. Боже мой, Буки, как же я затрахалась.

Снова тишина, снова время несется-тянется. Харриет поглядывала на Фрэнка, чтобы напоминать себе о нем. Он думал. Она это видела.

– Когда выйду, – пробормотала Дона-Лин, – я первым делом позвоню дочери, и она сразу сорвется.

Несколько мгновений все молчали.

– Когда выйду, – сказала Харриет, – я первым делом достану из духовки ужин, пока весь дом не сгорел.

Дона-Лин чуть улыбнулась.

– Ваша очередь, Итан.

– Я не знаю, о чем вы, – тихо сказал Фрэнк.

– Надо выбрать что-то простое, обычное, – объяснила Дона-Лин, чуть оживившись. – Но в то же время недоступное сейчас.

– Ясно, – кивнул Фрэнк.

Дона-Лин изучала его, и пока Харриет раздумывала, свяжет ли она его голос со стихотворением про туфли, Олли выбрался из-под куртки Фрэнка и порхнул по комнате.

– Что за черт!

Дона-Лин взвизгнула, пригнулась и закрыла голову руками, кот умчался прочь. Олли зигзагом облетел комнату и уверенно спустился туда, где только что сидел кот. Дона-Лин окаменела от ужаса. Уперев подбородок в стиснутые кулаки, она смотрела, как Олли вышагивает взад-вперед у нее на коленях.

– Что это? – сквозь стиснутые зубы выдавила она. – Что это, мать вашу?

– Это Олли, – ответила Вайолет. – Мой коллега.

Дона-Лин уставилась на нее и заметила лабораторный халат, который торчал из-под куртки Вайолет.

– Я работаю у ученого, занимающегося птицами, – объяснила Вайолет.

– Ух ты.

– Точнее, работала. До сегодняшнего дня.

– О-о, Вайолет. Это он и был?

Вайолет кивнула.

– Ну и хрен с ним, – сказала Дона-Лин. – А эта тварь кусается?

– Он душечка, – заверила ее Вайолет, вставая, чтобы взять Олли. – А ты спасла меня, ты это понимаешь? Когда меня посадили, я думала, что умру, но ты на Общем собрании затеяла петь свои смешные песенки, – нежно снимая птицу с колен Доны-Лин, сказала она.

Дона-Лин хмыкнула:

– Хорошее было время.

– Ага.

Олли какое-то время посидел у Вайолет, но потом замахал крыльями и перебрался обратно к Фрэнку, который так и не сдвинулся с места. Он ждал. Харриет подмечала, как он наблюдает за Доной-Лин, и видела то же, что и он: замызганную, отчаявшуюся, слабую женщину, целиком зависящую от них.

Дона-Лин подалась вперед, как будто хотела встать, но не встала. Возможно, просто не могла. Ее начало трясти – то ли от облегчения, то ли от шока, то ли от холода, трудно сказать. Было видно, что она замерзла, что много времени провела под открытым небом, что она на пределе.

Фрэнк заговорил – тем же тихим, будничным голосом:

– Мы могли бы переговорить на кухне?

– Буки, полицию не вызывайте, – попросила Дона-Лин.

– Не вызовут, – сказала Вайолет.

– Пусть слово дадут.

Вайолет взглянула на Харриет, которая вдруг почувствовала себя Книжной дамой, чья обязанность – творить порядок из хаоса, спокойствие из бедлама.

– Пока не вызовем, – сказала она. – Обещаю.

Дона-Лин откинулась на спинку кресла Лу и закрыла глаза.

Вслед за Фрэнком Харриет прошла в ярко освещенную кухню, и это было как выйти из темного кинозала, жизнь обрушилась на нее во всей своей реальности.

– Что будем делать, Фрэнк? – надев варежки-прихватки, спросила Харриет. – Она беглая преступница.

– Положение, надо признать, затруднительное.

Он по-прежнему был спокоен, и его спокойствие передавалось ей. Вот Лу уже в деталях отчитывался бы копу, четко, шаг за шагом описывая события вечера. А после того, как он все разложил бы по полочкам, они отправились бы спать.

В кухне появилась Вайолет, лицо мокрое от слез.

– Ее дочь не собирается приезжать.

– Я тебя люблю. – Олли перепрыгнул с плеча Фрэнка к ней.

Харриет вызволила из духовки разогревавшуюся там паэлью.

– Слушайте, мы все же должны куда-нибудь позвонить.

– Бедолага в ужасном состоянии, – сказал Фрэнк. – Не хотелось бы в таком виде отправлять ее обратно.

– Я могла бы на какое-то время взять ее к себе, – оглянувшись на гостиную, предложила Вайолет.

– Только этого не хватало. – Харриет поставила сковороду на плиту. – Разрешите напомнить вам, что мы втроем в эту самую минуту совершаем преступление.

Вайолет вопросительно посмотрела на Фрэнка.

– Не думаю, что по сути это так, – сказал он.

– По сути, это так, – окончательно взяв себя в руки, не согласилась Харриет. – Мы содействуем, или соучаствуем, или укрываем, или как там еще. В общем, мы преступники. – Она все еще была в прихватках, что несколько снижало авторитетность ее высказываний, поэтому она их стянула и бросила на стойку. – А начался вечер с кражи птицы, если вы вдруг забыли.

Фрэнк обдумал ее слова.

– Это твой дом. Если здесь кого-то и укрывают, вину на себя возьмем мы с тобой. Вайолет чиста, и живет она в другом районе.

Он скрестил руки на груди, расправил плечи – у него были замечательно широкие плечи. Во всей его манере держаться читалась уверенность.

– Фрэнк, – сказала Харриет, – не предлагаешь же ты укрывать ее бессрочно?

Он взял ее лицо в свои большие ладони.

– Я предлагаю накормить эту женщину.

– Да, – кивнула Харриет и накрыла ладонями его руки. – Хорошо, это правильно.

Будем двигаться постепенно, шаг за шагом.

– И горячий душ, – добавил Фрэнк. – Еще, наверное, пусть поспит на хорошей постели. В общем, укрывать ее станем несколько часов, не больше. Потом позвоним.

– Я за, – сказала Вайолет.

Харриет отступила на шаг. Криминальный сговор в ее кухне. Фрэнк развел руки в стороны, и она нырнула в его раскрытые объятия, положила голову ему на грудь.

– Фрэнк Дейгл, если бы это услышала Софи, то в английском языке закончились бы все запасы выражения «Я же говорила».

Они вернулись в гостиную – сплоченная команда, три свежих преступных элемента.

Дона-Лин подняла голову:

– Я знаю, вы должны позвонить.

– Должны, – согласилась Харриет. – Но не сейчас.

– Простите нас, – сказал Фрэнк.

– Ничего, Итан. Вы не виноваты.

– И Он сопровождает меня-я-я, – пропел Олли.

– Оно умеет говорить?

– Это я его научила, – сказала Вайолет.

На ее лице смешались гордость и печаль. Харриет только сейчас сообразила, что девушка потеряла за этот вечер, и похищение Олли в конечном итоге – честная сделка. И к черту доктора Попугаева.

– Фух, пронесло!

– И не говори, птичка. – Дона-Лин закрыла лицо руками. – Когда выйду, я первым делом отправлюсь сразу обратно, и мне добавят срок. – Слова из-за прижатых к лицу ладоней звучали глухо. – О боже, Буки, какой же у вас красивый дом. Я скучаю по детям. И ужасно хочу есть. – Она провела пальцами по своим жидким волосам. – Я правда ужас какая голодная.

Харриет нагнулась к Доне-Лин, стараясь не обращать внимания на запах:

– Как насчет паэльи?

– Бабушка ее готовила, – промычала Дона-Лин. – Буки, детство у меня было хорошее. Все меня любили.

Фрэнк принес еду в гостиную, которая и вправду стала убежищем, остановкой во времени, полной воспоминаний о Книжном клубе. Доне-Лин он положил паэлью в первую очередь. Харриет наблюдала за ним и думала, что никогда не встречала человека более заботливого. Фрэнк устроил Олли на расстеленном кухонном полотенце, поставил перед ним плошку с орехами из добычи Вайолет, положил нектарин. Затем принес воды – для попугая и людей. И только потом навалил и себе паэльи, с горкой.

Ели они в полном молчании. Дона-Лин изумленно следила за Олли.

– Теперь в душ, – когда с едой было покончено, распорядилась Харриет. – Я подыщу вам одежду.

Дона-Лин поднялась, но от усталости едва переставляла ноги, и предложение Фрэнка дать ей поспать после душа было более чем разумным. Вайолет повела ее наверх в ванную, взяв с собой Олли на тот случай, если у Тэбси вдруг возникнут какие-то сомнительные идеи. Харриет слышала рыдания, ободряющую скороговорку Вайолет, журчание воды.

– Как раз то, что надо! – проскрипел Олли.

– Все, что я сделала, – повела машину. – Это был тихий, смиренный голос Доны-Лин. – Пятнадцать лет дали, а все, что я сделала, – это села за руль.

Харриет услышала, как открылся и закрылся бельевой шкаф.

– Я села за руль ради одного козла, а он меня просто использовал.

– Все в прошлом, милая, – сказала Вайолет, – и с кем не бывает.

Харриет прошла в свою спальню и принялась подбирать одежду. Теперь и она была безоговорочно «за» и полна решимости отправить Дону-Лин назад в облаке запаха хорошего шампуня и в шелесте чистой одежды. И лишь после того, как та хорошенько выспится. И после еще одной тарелки паэльи – чтобы проводить ее с воспоминаниями о бабушке.

Перебирая содержимое шкафа, она ощутила на плечах руки Фрэнка. Она откинулась назад, прислонилась к нему.

– Ах, – сказала она.

Он обнял ее, скрестил руки на ее груди.

– Ах.

– Из нас получается хорошая команда, Фрэнк Дейгл. – Она повернулась и прижалась к нему. – Я точно знала, о чем ты думал.

– И знаешь, о чем я думаю сейчас? – Он крепче прижал ее к себе.

Она рассмеялась:

– Надеюсь, что да.

– Когда выйду, я первым делом предложу Харриет Ларсон выйти за меня.

Всю свою жизнь Харриет Ларсон говорила «да». Родителям. Учителям. Лу и девочкам. Корин и Софи. Она говорила «да» продавцам в магазинах, врачам, торговцам автомобилями, старостам девочек-скаутов, мормонам-просителям, парикмахерам, которые запрещали ей седые волосы. Ее так воспитали – соглашаться, одобрять, приспосабливаться и подлаживаться, не думая о самой себе. После смерти Лу она решила говорить «да», только если хочет того сама. И вот что получилось. Да – учебе в колледже. Да – преподаванию. Да – уходу на пенсию. Да – Книжному клубу. Да – Вайолет. Да – грязной и сломленной Доне-Лин, для которой она сейчас подыскивает в своем шкафу, этой обители бежевого цвета, что-то яркое, радостное. Эти «да» наделяли ее силой, открывали путь, обещали любовь.

– Фрэнк. – Харриет прижалась щекой к его груди. – Да.

Глава 31

Вайолет

Из всех книг, что мы за полтора года прочитали в Книжном клубе, «Антология Спун-Ривер» оставалась со мной дольше других. Мне нравилось, что обыкновенные люди, мертвые, правда, говорили сами за себя, пусть кто-то другой и написал на их могильных камнях иные слова. Мне нравилось, что они рассказывают друг о друге. Нравилось, что многие вспоминают не о том, как умерли, а как жили.

Это из-за Лидии Паккетт Ноулт Хохоймер погиб на войне.

Герберт Маршалл разорвал помолвку, оставив Луизу ради Аннабель.

Элмер Карр воздал благодарность любящим сердцам, принявшим его.

Догадываюсь, что и Лидия, и Герберт, и Элмер жили долго и вполне счастливо, но когда пришло время закругляться, они вернулись в свое прошлое, на десятилетия назад, чтобы рассказать историю, которая определила их. Историю, что останется в памяти.

Так и я ушла в прошлое, чтобы найти свою историю – ту, что останется обо мне.

Может показаться неуместным или чуточку неэлегантным, что в свою историю я включила и историю Фрэнка и Харриет. Или что моя история заканчивается, когда я в ванной Харриет помогаю Доне-Лин снять одежду. Но ведь мы до самого конца не видим, какую форму примет история. Дона-Лин, истерзанная колючками, постриженная лезвием бритвы, обнаженная, наклоняется и опускает голову, но потом вскидывает руки и виснет на мне, заходясь в рыданиях. Я обнимаю ее, потому что она выбрала меня, я – то любящее сердце, что принимает ее. И от этого на душе становится теплее. Помогая ей забраться в ванну, я вспоминаю песню, которую она спела однажды на Общем собрании. Она тихо подпевает мне, сначала просто мычит, потом поет уже по-настоящему. Я поливаю ее теплой водой и пою, утешая воспоминанием о том, как она тогда осветила мрачное место – осветила лучшим, что у нее имелось. Олли наблюдает, сидя на раковине, подражает нам, тихо насвистывает, старается петь вместе с нами.

И вот этот момент, когда одна женщина поливает теплой водой тусклые волосы другой женщины, пребывающей на дне отчаяния, стал завершением того ускользающего времени. Я делаю для Доны-Лин то, что Фрэнк, Харриет и Олли сделали для меня.

Наверное, то, как я жила после того момента, и есть моя настоящая история: недолгий первый брак с хорошим человеком; долгая и отрадная вторая попытка; трое любимых детей; работа научным библиотекарем. Я наладила напряженные, но теплые отношения с Кристи; я крепко сдружилась с Софи, которая произнесет речь на моих похоронах; я надолго пережила Фрэнка и Харриет, их уход оставил во мне глубокий след. После смерти моей сестры Вики меня разыскал ее сын, который сблизился не только со мной, но и с моими детьми. Пережила я и старину Олли, который умер – поразительно – в возрасте семидесяти четырех лет. Дети его обожали. Мы всегда следили за исследованиями Миши, хотя я так и не раскрыла родным наших с ним отношений. Я научилась играть на фортепиано и прочитала тысячи книг. Моя жизнь складывалась так же, как и многие другие жизни, день за днем мы совершаем что-то хорошее, а порой и что-то плохое, и это и есть та самая «человеческая непрерывность». Ушла из жизни я мирно, со мной была дочь, мой первенец, и ее первенец, и Дона-Лин, которая отсидела дополнительный срок и больше в тюрьму не возвращалась.

Даже самая небогатая событиями жизнь содержит лавину историй. Любая из моих историй дала бы вам неплохое представление о том, кем я была и как жила. Но та, что выбрала я, – та, что теперь стала этой эпитафией, – вообще не история. Она – то, что Харриет назвала бы «между тем», она – то самое важное, что происходило, пока остальной сюжет жизни шел своим чередом.

Меня звали Вайолет Пауэлл.

Я лишила человека жизни. Я жила и умерла.

А между тем меня любили.

Примечание о попугаях

Описывая в своем романе исследования интеллекта попугаев, я опиралась на прорывную работу доктора Айрин Пепперберг. Она не одно десятилетие изучала африканских попугаев жако, и первым был Алекс, которого она купила в зоомагазине в тысяча девятьсот семьдесят седьмом году. Хотя блестящую научную карьеру Алекса оборвала преждевременная кончина в возрасте тридцати одного года, он оставил после себя богатое наследие для будущих исследователей, изучающих познавательные способности птиц. В отличие от моего вымышленного доктора Михаила Петрова, доктор Пепперберг – чудесный человек, она очаровательна и дружелюбна. В 2012 году она пригласила меня в свою лабораторию, чтобы познакомить с преемниками Алекса (вообще-то я сама напросилась и была так настойчива, что она в конце концов согласилась). Я познакомилась с Афиной, восьмилетней любительницей развлечений, которая обожает повеселиться, и двадцатичетырехлетним Гриффином, отличником, который как-то раз обставил группу из двадцати одного студента Гарвардского университета в игре в колпачки – двенадцать раз из четырнадцати он был лучшим. Это совершенно поразительные птицы, и их вклад в науку трудно переоценить. Если вы хотите больше узнать о работе доктора Пепперберг или пожертвовать деньги в ее исследовательский фонд, загляните на alexfoundation.org. Я благодарю ее за выдающиеся исследования, в которых ей помогают эти чудесные пернатые создания.

Благодарности

Я люблю, когда страница благодарностей дает мне представление о том, как книга появилась, на кого автор полагался и какие свои уязвимые места, грешным делом, обнаружил. Увы, часто вместо этого приходится читать скучный список имен неизвестных мне людей. А я бы хотела не только кое-кого поблагодарить, но и рассказать вам, кто они такие и что они для меня значат.

Громадное спасибо, как всегда, Гейл Хохман, под руками которой моя писанина расцветает. Гейл умеет проникать в текст глубже и быстрее всех, кого я знаю. Она способна прочесть за уик-энд рукопись страниц на триста пятьдесят (вместе с бог знает сколькими еще, что распирают ее матерчатые сумки) и помнит мельчайшие подробности о героях, каждый поворот сюжета. Это говорит о том, как бережно она относится к трудам своих подопечных. Прошлым летом, впервые за время нашего долгосрочного союза, Гейл посетила меня в Мэне, и теперь у меня есть чудесные воспоминания, как, выйдя вечером в море на моторке моего мужа, мы с ней в заливе Каско смотрели на звезды. Гейл – личность огромного масштаба, поразительного ума, но тем вечером она любовалась звездами с восторгом маленькой девочки. Вот потому-то она и умеет погружаться в истории, не пропуская ни одной детали.

Марианна Мерола, королева в мире иностранных прав, – еще одна незыблемая глыба в моей профессиональной жизни. Много лет она была лишь голосом в телефонной трубке – ободряющим, спокойным, доброжелательным. Я чувствительна к голосам и часто сужу о человеке по его голосу. И когда мы наконец встретились лично, я обнаружила, что Марианна и ее голос идеально подходят друг другу. К тому же у нее замечательное чувство юмора. С моим мужем у нее случилось шутливое состязание по электронной почте, слишком уж замысловатое, чтобы описать здесь, но ставшее для нас источником веселья. Спасибо, Марианна, за это и за все остальное.

После перестановок в моем бывшем издательстве – писателей это всегда ужасно напрягает – у меня оказался новый редактор. Она молода, я нет, и в новые отношения я вступала в некотором смятении. К моему облегчению, в лице Джессики Вестуто я нашла толкового, обстоятельного и дружеского редактора. Громадное спасибо Диане Арми, моему бывшему редактору, за то, что связала нас. Как и Диана до нее, Джессика не пытается подчинить текст своей воле, просто в нужные моменты задает нужные вопросы, чтобы подчинить текст его собственной воле, сделав его лучшей версией самого себя. Это в тысячу раз сложнее, чем кажется. Я глубоко благодарна, Джессика, и для меня честь быть вашей первой клиенткой.

Также я должна сказать большое спасибо Джону Болдаку и другим педагогам и студентам отделения высокоточной механической обработки и производства Общественного колледжа Южного Мэна. В осенний семестр 2019-го я раз в неделю посещала там занятия и училась управлять станками, чтобы узнать поближе своего персонажа, Фрэнка. Молодые ребята, почти все не старше девятнадцати лет, были со мной бесконечно милы и чрезвычайно терпеливы (ведь мое главное и любимое занятие – писательство, а не обработка металлов). Представьте себе меня, миниатюрную женщину за шестьдесят в защитных очках, целое утро крутящую в громадине фрезерного станка болванку алюминия. После обеда я постигала таинства чертежей под руководством своего мужа, чей высочайший профессионализм, увы, не совладал с моей пространственной тупостью. Он давно простил мне нашу первую курсовую по ортогональной проекции, когда я нарисовала мультяшного Снупи вместо того, чтобы начертить упорный блок, вид сбоку.

Слесари-инструментальщики правят миром, это правда, так что если вы знаете человека, который размышляет, не податься ли ему в эту область, поддержите его, пожалуйста!

Я пишу в студии на заднем дворе, построенной моим мужем, и понимаю, как мне с ней повезло. Однако каждый раз, когда я впадаю в писательский ступор, я сбегаю за вдохновением в иные пристанища. Сюзан и Билл Невинс каждый год пускают меня пожить в свой домик на озере Мусхед, и эту обитель я делю с лучшей подругой детства, Денис Вэлленкорт, которую кто-то из вас может помнить по моим мемуарам «Когда мы были Кеннеди». Мы с Денис обожаем это место, царство бурундуков, которые, если угостить их семечками, позволят вам погладить себя по шелковистому меху. Однажды, пока мы пили на веранде утренний кофе, мимо неторопливо прошествовал лось. Нечего и говорить, что в этом месте мне пишется как нигде. Спасибо вам, Сюзан и Билл.

Еще чаще я сбегаю в Скворечник – на летнюю террасу своей дорогой подруги Джессики Рой, которая мне как дочь и живет от меня кварталах в четырех. Как и положено скворечнику, он расположен высоко, в верхушках деревьев, и когда я работаю, то Билл Сидел, партнер Джесс, подкармливает меня печеньем и чаем. Бонусом к Скворечнику идет Мокси, лабрадор с ласковым характером, – этот милый пес составляет мне компанию, конечно, прежде всего потому, что лабрадоры видят смысл жизни в том, чтобы милостиво принимать угощение, а я – легкая добыча. Билл сдает в аренду квартиру в многоквартирном доме в Эджкомбе, штат Мэн, на реке Шипскот, в ее устье и зимой мельтешат головастики и плавают казарки. Когда я залипаю всерьез или мне нужно уединение, чтобы распутать сюжетный клубок, он бесплатно пускает меня в эту квартиру.

И каждый год я бываю в дачном домике семьи моей подруги Эми Макдоналд, что стоит на пруду Биркэмп в штате Нью-Гэмпшир. На несколько осенних дней там собираются пять женщин. Эйми и я пишем, Линдси Хэнкок и Дженни Шу рисуют, а Дебора Лурс готовит еду, вяжет и держит в тонусе наши книжные споры. Мои дорогие старинные подруги даже не ведают, до какой степени питают мое творчество. Потрясающая картина Линдси с изображением пруда Биркэмп висит у меня над письменным столом.

Пэтрик Клэри, старый друг и собеседник по переписке, прочитал первый черновой вариант романа с преданным вниманием, что помогло родиться второй черновой версии. Мало того, все пометки он делал от руки на бумаге. Увидев все эти чернильные пометки, я слегка испугалась. Но все до единой были строго по делу, что избавило моего будущего редактора от множества проблем. Я благодарна тебе, Пэт, за письма, неизменную поддержку и долгую дружбу. Прости за название.

Моей команде – моей любимой команде авторов: я в долгу перед вами настолько, что не могу выразить словами, а только лишь посвятить вам книгу. Что я и сделала в благодарность за наши удивительные узы. Не представляю, как напишу без вас хоть одно предложение.

Книжным магазинам, на которые полагаемся мы, писатели, – спасибо. Знаю, что мне невероятно повезло, что живу в Портленде, штат Мэн, городке с населением в шестьдесят пять тысяч, который каким-то образом в состоянии поддерживать существование четырех независимых книжных. Не говоря уже о букинистических магазинчиках. У нас тут просто глаза разбегаются: Letterpress Books в северной части, элегантный и дружелюбный Print на Манджой-хилл, магазин подарочных изданий Sherman's на Эксчендж-стрит, закаленный в боях Longfellow Books на Монумент-сквер, с которого я списала свой «Уодсворт». (Любые совпадения с реальными людьми и т. д. и т. п. – ну вы знаете.) Если вам доведется посетить Портленд (сейчас у нас целое паломничество), пожалуйста, между плаванием на пароходике и экскурсиями по пивоварням загляните в книжный магазин и купите пару книг.

Мои сестры, Энн и Кэт (и их достойные мужья), во многих смыслах создают твердую почву для меня. Эти миниатюрные женщины имеют свои непререкаемые мнения обо всем на свете, в том числе о моих книгах, которые они, оказывается, находят безупречными. Энн всегда рада прочесть черновик, Кэт предпочитает подождать до публикации, так что аплодисменты я получаю на всех этапах.

Дэн Абботт, мой лысый муж, такой высокий, красивый и очаровательно любезный, который с любовной безжалостностью читает черновик каждой моей книги, всерьез почитает меня лучшим писателем западного мира (из восточного мира он почти ничего не читал). Без него не было бы моей писательской карьеры, и это абсолютная правда.

Наконец, слово о моих читателях. Спасибо, что пишете мне, выбираете для книжных клубов мои книги, приходите на встречи со мной и на мои чтения, за то, что осторожно указываете на ошибки в местной географии, за то, что рекомендуете мои книги своим детям и родителям, а еще друзьям и книготорговцам, за то, что упоминаете мои книги в своих блогах и на страницах социальных сетей. Встречаться с вами всегда удовольствие, иногда лично, а с недавнего времени – удаленно в «зуме», случайно в аэропорту, в кофейне или на улице. После любой из этих встреч я радуюсь, что выбрала именно этот род деятельности.

Все это обманчиво похоже на прощание. Сейчас я не готовлю следующий роман и как писатель вступила в осень своей карьеры – потому, возможно, это и вправду прощание. Но то же самое я говорила после предыдущей книги, а потом новый роман внезапно, посреди августовской ночи, вдруг звякнул в моей голове. Я встала, раскрыла блокнот, записала то, что говорила Вайолет, и к следующему августу закончила первый черновик – так быстро я никогда прежде не писала. Надеюсь, это случится снова, когда я меньше всего ожидаю.

Примечания

1

Мюзикл Фрэнка Лессера, Джо Сверлинга и Эйба Берроуза (1950). – Здесь и далее примеч. перев.

2

Роман Эдит Уортон (1911).

3

Перевод Е. Калашниковой.

4

Лошадь другого цвета – необыкновенное создание из экранизаций «Страны Оз», в отличие от обычных лошадей она способна менять свой окрас. В книге Фрэнка Баума ее нет.

5

У. Шекспир. «Сон в летнюю ночь». Перевод Т. Щепкиной-Куперник.

6

Бабушка (фр.).

7

Понятие в психологии, означающее перемещение когда-то пережитых чувств к одному человеку на другого человека.

8

Супербоул LIII – 53-й матч Супербоула, решающая игра Национальной футбольной лиги в сезоне 2018 года. Матч прошел 3 февраля в Атланте, штат Джорджия.

9

«Лос-Анджелес Рэмс» – профессиональный клуб американского футбола из Лос-Анджелеса, выступающий в Национальной футбольной лиге.

10

Сеть магазинов, начавшая работать в штате Мэн в 1964 г., торгует мебелью, строительными и хозяйственными товарами.

11

Цитата из «Пророка» Халиля Джебрана. Перевод И. Зотикова.

12

Здесь и далее перевод песни В. Румянцева.

13

Массачусетский технологический институт, одно из самых престижных технических учебных заведений США и мира.

14

Поведение типа А – тип поведения, определяемый такими личностными особенностями, как напряженное стремление к успеху, склонность к соперничеству, раздражительность, профессиональная скрупулезность, повышенная ответственность.

15

Здесь и далее перевод Г. Кружкова. В переводе стихотворение When You Are Old называется «На мотив Ронсара».

16

Мексиканская народная песня, наиболее известная в адаптации американского исполнителя Ричи Валенса (1958). В СССР песня стала популярной в исполнении другого американского певца – Дина Рида.

17

Violet – фиалка (англ.).

18

Один из первых (1959) мультсериалов «Шоу Рокки и Буллвинкля». Борис и Наташа – парочка незадачливых злодеев-шпионов, козни которых всегда терпят фиаско. В 2000-м был снят фильм с элементами анимации по мотивам этого многосерийного мультфильма. Многие фразы из мультфильма стали хрестоматийными. Например:

– С какой страны мы начнем покорять мир, Бесстрашный Лидер?

– Начнем с какой-нибудь несложной – например, с США.

19

Госпел американского автора К. Остина Майлза (1868–1946). Песня была впервые опубликована в 1912 году.

20

Американский реалити-сериал, действие которого происходит в салоне свадебных платьев.

21

Гимн Чарлза Уэсли, младшего брата богослова Джона Уэсли, основателя методизма.

22

Название шлягера самой популярной женской кейпоп-группы «Блэкпинк».

23

Здесь и далее перевод «Антологии Спун-Ривер» А. Сергеева.

24

Здесь и далее перевод Николаева-Андреева.

25

Книга о здоровье и сексуальности женщин, впервые опубликованная в 1970 году.

26

Чистый виски, «заполированный» пивом.

27

«Нью-Инглэнд Пэтриотс» – бостонская команда по американскому футболу.

28

Цитата из стихотворения «Он мечтает о парче небес». Перевод Г. Кружкова.

29

Гора в горном массиве Блэк-Хилс, где в гранитной породе высечен барельеф высотой 18,6 м со скульптурными портретами четырех президентов США – Вашингтона, Джефферсона, Рузвельта и Линкольна.

30

Слова из песни «Настоящий мужчина» кантри-певицы Бонни Рэйтт.

31

Песня Макса Фридмана и Джеймса Майерса (1952), впервые исполненная Биллом Хейли и ставшая началом рок-н-ролльной эпохи.

32

Дж. Д. Сэлинджер. «Зуи». Перевод М. Ковалевой.

33

Alice in Chains – американская рок-группа из Сиэтла, образованная в 1987 году.

Content

Моника Вуд
Как читать книги

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Примечание о попугаях

Благодарности

Примечания