Денис Драгунский

Смелая женщина до сорока лет (сборник)

© Драгунский Д. В.

© ООО «Издательство АСТ»

* * *

Денис Драгунский – писатель и журналист, автор книг «Фабрика прозы», «Обманщики», «Соседская девочка», «Двоюродная жизнь», «Подлинная история Дениса Кораблева» и многих прочих.

Роль

ars longa, vita brevis

Когда Настя Смурыгина узнала, что к ним приезжает Вячеслав Эдуардович Меркуцкий, она даже не надеялась, что увидит его своими глазами. Воочию, так сказать. Что попадет в зал, в котором он будет выступать перед здешними театральными деятелями. Потому что приезжал он не к «ним» – Настя работала в заречном ТЮЗе, – а в старинный и почтенный Губернский Академический. Смешное название – «заречный ТЮЗ». Это был филиал городского Театра юного зрителя, пять лет тому назад открытый в новом районе города, за рекой, где были сплошные призаводские спальники, и вот начальство решило те места окультурить: пожалуйте вам театр. Настя устроилась туда сразу после выпуска.

Хороших ролей у нее не было, хотя она всё время заявлялась. Но главреж ее не жаловал: особо не затирал, но и не пускал вперед. Правда, она с двумя подругами иногда выступала в клубах – стихи современных поэтов и даже композиции по пьесам. Один раз была заметка в газете, с красивой фотографией. Но – пока всё.

А Вячеслав Эдуардович Меркуцкий, сокращенно ВЭМ, как звали его поклонники, – это был не просто знаменитый режиссер, профессор-педагог и всё такое – он был еще, извините, мировая звезда. Ставил не только в России, но и в Европе, и в Америке, и даже, помимо своего московского театра, руководил одним итальянским и двумя турецкими. Если дирижерам можно, то почему режиссерам нельзя? Конечно, тоже можно! И вот ВЭМ зачем-то решил заехать в их город.

Настя услышала мельком, что главреж их Губернского Академического как-то проштрафился и не исключено, что его снимут, а ВЭМ станет из Москвы худручить. Вот какой великий ВЭМ! Настя в это верила, и надеялась, что все-таки сможет с ним встретиться и ему показаться. Потому что она была убеждена – только художник такого масштаба сможет разглядеть ее талант. Но другие шептали, что всё наоборот. Это ВЭМ сильно проштрафился, и его, как говорили в старые советские времена, «скинут на низовку», то есть сошлют сюда. Вечно великих не бывает!

В это Настя не верила. Она обожала ВЭМа еще с тех пор, когда в Москве случайно попала на его спектакль, а потом пересмотрела всё, что могла. И что не могла – тоже: заграничные постановки кусочками скачивала в интернете.

Когда она узнала, что ВЭМ приезжает, она сразу записалась к нему на мастер-класс, но ее кто-то вычеркнул. Нечего было и думать попасть на фуршет после главной встречи. Но на самую встречу она все-таки попала. Вы не поверите, но она угодила в седьмой ряд, перед широким проходом – лакомое место! – да еще в самую середину. Как? До смешного просто. Она стояла у стены, в толпе таких же поклонников и поклонниц, которым не досталось сидячего места, и вдруг, когда уже стали гасить свет и освещать сцену – увидела, что в седьмом ряду два кресла свободны. Наверное, какое-то начальство не пришло. Она, с колотящимся сердцем, но с прямой спиной и гордым взглядом прошла и уселась, и никто ей слова не сказал. Наоборот! Какой-то седой дядя слева поклонился и сказал: «Здрсссте».

На следующее утро она написала ВЭМу в «Телеграм»: просто поблагодарила за прекрасное выступление.

О ужас! Он ей ответил. Почему? Неужели он отвечает на все письма, даже от незнакомых? Или, наоборот, великий-то он великий, а письма ему не пишут – опасаясь величия и заранее зная, что ответа не будет? Или просто она на аватаре была очень, просто очень хорошенькая?

Заранее скажу, что Настя этого так и не узнала. Хотя узнать имела все возможности. Потому что между ними началась частая и подробная переписка. Он расспрашивал Настю обо всем, особенно же о пьесах, спектаклях и ролях, а также просто о жизни. Просил присылать фотографии. Кусочки видео, где она играет. Рассказывал и о себе – настолько искренне, насколько был к искренности способен – в его-то годы и с его-то славой.

И вот однажды.

И вот однажды…

И вот однажды, перечитав очередное Настино письмо, Вячеслав Эдуардович, он же ВЭМ, посмотрел на ее милое лицо и подумал – наверное, это и есть тот подарок, который ему сделала судьба на закате дней. Он написал: «Настя, скажите, а о чем вы по-настоящему мечтаете? Вот честно. Вот как на духу. Можете рассказать?»

Она ответила: «Мне нужна хорошая роль».

Подождав чуть-чуть, он написал: «Хотите сыграть роль молодой актрисы, которая вдруг полюбила пожилого – да уж что кокетничать! – старого, но знаменитого режиссера? И согласилась выйти за него замуж?»

Настя написала: «Нет. Не хочу».

Он написал: «Простите. Забудьте».

Она тут же ответила: «Роль – не хочу! Зачем вы называете это ролью?»

Он написал: «Тогда пришлите, пожалуйста, ваши паспортные данные, я закажу вам билет до Москвы».

Разумеется, он встречал ее с цветами. Конечно же, их ждала черная машина.

Когда они вошли в его квартиру, из комнаты в конце коридора вышла красивая женщина лет пятидесяти, в домашних брюках и тонком свитере.

У Насти внутри всё оборвалось и рухнуло.

– Ниночка, привет! – сказал ВЭМ. – Объясни Анастасии Дмитриевне, как у нас тут всё устроено, а я побежал, мне в Минкульт, а потом репетиция.

Ниночка, то есть Нина Васильевна, оказалась домработницей. Ну или помощницей, если вам больше нравится. Настя первый раз в жизни сидела за столом и завтракала, чтоб ей подавали, и спрашивали, какой крепости кофе, со сливками или без, и подогреть ли сливки, или лучше холодненькие.

Вообще всё было первый раз в жизни.

Первый раз в жизни – дорогой магазин одежды.

Первый раз в жизни – вечеринка со знаменитостями.

Первый раз в жизни – маленький бассейн на даче.

И конечно, первый раз в жизни – ощутить себя избранницей великого человека. Это было так прекрасно, вдохновительно и упоительно, что она потом не могла сама себе ответить, хороший ли был секс. Этот вопрос казался глупым. Не хороший, а просто небесный!

Эти первые разы так закрутили Настю, что она как будто бы забыла про свою работу, про свои театральные мечты.

Но через полмесяца примерно вспомнила.

– ВЭМ! – она так звала его дома, и он не возражал. – ВЭМ, ты не забыл, что я все-таки актриса? Мне нужна хорошая роль! В хорошем театре.

– Роль-роль-роль, – он наморщил лоб. – Театр-то не проблема, а вот роль? Хм. Да ради бога. Любая роль. Ткни пальцем.

– Пальцем? Куда? – она не поняла.

– В список лучших женских молодых ролей. Пожалуйста! Хоть Офелия, хоть Корделия! Хоть Катерина, хоть Нина Заречная. Хоть Гедда Габлер, хоть Бланш Дюбуа. Пожалуйста.

– А кто сейчас ставит «Гедду Габлер»? – спросила Настя.

– Да понятия не имею. Никто, наверное. Но я скажу – поставят. Мне только трубку снять, они передо мной как цуцики. Поставят, еще как! С тобою в главной, она же заглавная, роли!

– А ты сам не хочешь поставить «Гедду Габлер»?

– Нет, прости.

– А почему?

– У меня сейчас выпуск в Щепке. И еще новое прочтение «Травиаты» в Мюнхене.

– А если не сейчас, попозже?

– Я не очень люблю Ибсена.

– Слава! – она в первый раз назвала его по имени. Не ВЭМ, не «любимый», а просто Слава. – Скажи, Слава, а я – хорошая актриса?

– Ну… – вздохнул он. – Так…

* * *

На том и разошлись.

Спасибо не расписались. Не успели. Только заявление подали.

Неумолимая и беспощадная

кстати, про везение

Тридцать пять примерно лет тому назад, а именно в конце 1980-х, когда перестройка уже вовсю бушевала, но Советский Союз еще стоял как колосс на хорошо покрашенных ногах, так что не было видно, из чего эти ноги сделаны… – но не бойтесь, это не о политике!

Итак.

Тридцать пять примерно лет тому назад в аудиторию одного весьма престижного вуза вошел преподаватель, высокий, смуглый и без портфеля. Аудитория была большая, примерно на полтораста человек. «Поточная аудитория», как говорили тогда, и в ней должна была состояться поточная лекция – то есть для всего курса.

Его неохотно, но вежливо приветствовали студенты, встав со своих мест. Тогда не сейчас – в те годы требование вставать при входе преподавателя в аудиторию, а также приходить на лекцию в костюме или хотя бы в пуловере поверх сорочки с галстуком (для студентов) и в платье, или в блузке под пиджаком делового стиля (для студенток) – еще не считалось измывательством над свободной личностью. Короче говоря, студенты встали, потом сели, преподаватель подошел к доске, взял кусок мела, написал: «Социальная статистика» и обернулся к аудитории.

– Друзья! – сказал он. – Меня зовут доцент Архангельский. К сожалению, профессор Вера Кузьминична Мальцева немного захворала, и поручила мне провести первую лекцию этого чрезвычайно интересного и полезного курса. Я решил, вместо введения, ознакомить вас с главным, базовым принципом социальной статистики. Но для начала – давайте слегка взбодримся. Слегка, я бы сказал, повеселимся. Вы не против?

– За! Мы – за! Конечно, давайте! – ответили студенты.

Им понравился этот человек. Одна девушка, сидевшая в первом ряду, даже спросила:

– Извините, пожалуйста, а как вас зовут?

– Доцент Архангельский, я же сказал.

– А имя-отчество? – не отставала студентка.

– Гавриил Светозарович, – ответил он, опустив глаза.

– Ой, а вы, наверное, серб? Или болгарин? – спросил кто-то еще. – Такое отчество редкое.

– Нет, – ответил доцент Архангельский. – Вы, наверное, хотите спросить, кто я по национальности? Честно скажу: не знаю. Или еще честнее: никто. Сначала я думал, что я еврей. Потом спросил отца. Он сказал, что это неважно… Но хватит о личном. Давайте к делу?

– К делу! – нестройно ответила аудитория.

– Смотрите, – сказал он. – Вас на потоке, я вижу, примерно сто человек. Староста курса тут? Сколько вас? Ага, сто десять, я не ошибся. Девушек поменьше, чем молодых людей. Вижу, что примерно вдвое меньше, то есть в целом на двух парней одна девушка, что совершенно не соответствует распределению полов в населении страны, в возрастной когорте и так далее – но полностью соответствует специфике данного вуза. Сейчас вам чуть-чуть за двадцать. Пройдет тридцать или немногим более лет – и вам станет около пятидесяти. Плюс-минус. Время подведения итогов. Давайте представим себе, кем вы будете к пятидесяти годам. У вас будут семьи? Дети? Какая у вас будет работа, зарплата, вообще социальный статус? Давайте пока остановимся на этих характеристиках. Ну, диктуйте. Только не все сразу.

Скоро доска заполнилась таблицами желаемого будущего.

У всех были крепкие счастливые семьи, от одного до троих детей, и дети уже успели подрасти и поступить в вуз – причем у многих в этот же самый. Все занимали серьезные начальственные должности (это не было пустыми фантазиями, потому что именно данный вуз традиционно был «кузницей руководящих кадров»); правда, кое-кто собирался пойти в науку, но там дорасти самое малое до профессора в вузе или руководителя подразделения в каком-нибудь НИИ. Несколько девушек, как бы в противовес общей тенденции, собирались стать «просто женой хорошего, надежного человека». Точнее говоря, не собирались – а были согласны на такой поворот событий. Разумеется, под «хорошим, надежным человеком» предполагался мужчина из предыдущего пункта – то есть большой начальник или крупный ученый.

– Отлично! – сказал доцент Архангельский. – А теперь давайте попробуем посмотреть, как будет на самом деле. Согласно законам социальной статистики, которая – такая же беспощадная и неумолимая дама, как физика или, к примеру, физиология. «Отчего люди не летают?» – спрашивала Катерина из драмы Островского «Гроза». Летают, еще как! Но – вниз. Ускорение свободного падения, и привет. Как ни кидай яблоко вверх, оно всё равно упадет на землю. Как ни питайся, как ни лечись – ты не молодеешь, а стареешь…

Он обвел глазами аудиторию и продолжал:

– Да, у нас не совсем обычный институт, в него трудно поступить, это кузница кадров, наш диплом открывает многие двери. Поэтому, конечно, хочется надеяться на всё самое хорошее. И в самом деле, ваша судьба, без сомнения, будет гораздо благополучнее, чем судьба ваших ровесников из какого-нибудь заштатного вуза. Но всё равно… – и он развел руками.

– Что вы имеете в виду? – спросила давешняя девушка из первого ряда; в этом «всё равно» она услышала угрозу.

– И всё равно, – повторил он, – статистика неумолима. Из ста десяти человек на вашем курсе только десять или пятнадцать достигнут тех или иных высот. Утешайтесь: это очень много! Просто нереально много! Всё это из-за специфики нашего института. В провинциальном вузе таких будет один человек, а может, и полчеловека на выпуск. Большинство будет на хорошем среднем уровне. Примерно четверть – на очень среднем. Голодать-бедовать не придется, но – от аванса до получки. С хлеба на квас. Увы, человек пять, а может, и семь из вас вообще сойдут с круга. Говоря грубо – обнищают и сопьются, превратятся в полные ничтожества не только в социальном, но и в человеческом смысле. Да, и в человеческом тоже, не морщите носы! А что вы хотите от алкашей-бездельников, или от веселых пьющих дамочек, которые постоянно меняют любовников? Деградация личности, извините. Я не имею в виду никого конкретно, особенно сейчас, когда вы все такие светлые, радостные, чистые и бодрые. Но социальную статистику не обманешь. Эти люди сидят вот здесь, в этой аудитории. Только не надо вглядываться в своих друзей! – усмехнулся он. – Всё равно не угадаете.

Он прошелся по залу и сказал:

– Но не всё так страшно! Теперь посмотрим на правый хвост распределения, где собрались самые лучшие. Только что принят Закон о кооперации. Люди получат возможность зарабатывать очень большие деньги, заниматься бизнесом, не опасаясь уголовных статей. Так вот, один из вас будет богатым, причем не по-нынешнему, не по-нашему, по-советски, когда 700 рублей в месяц считается заоблачным доходом, – а богатым на мировом уровне! Он станет настоящим миллиардером. Старые друзья просто физически не смогут с ним встретиться – он будет жить где-нибудь в Альпах, за многослойными кордонами охранников, секретарей и референтов. Так что попросить у него до получки – не получится. И еще среди вас как минимум два миллионера. И это тоже подарок сверх статистики, из-за того, что у нас, у нас – повторяю еще раз – не совсем обычный институт, кузница кадров и всё такое… Девушки! – засмеялся доцент. – Не вертите головами! Не найдете! А если вдруг вам покажется, что вы угадали, – не стремитесь выйти за этих ребят замуж вот прямо сейчас. Потому что они лет в сорок с вами разведутся и найдут себе юных красавиц. Мой совет – ну их к черту.

Я не запрашивал в кадрах ваши личные дела, но я почти уверен – среди вас есть дети руководящих работников, в том числе и высокого уровня. Больше двух? Трое? Отлично. Мне совершенно не важно, кто это. Важно другое – никто из них не достигнет уровня своего папы или дедушки. Один будет так-сяк, самая серединка среднего класса. Второй – вроде богатый, но тоже не очень. Честно говоря, не богатый, а, что называется, обеспеченный. А вот один из них попадет «на левый хвост». То есть сойдет с круга, обнищает, сопьется. Грустно? Мне тоже.

Наверное, среди вас есть влюбленные парочки. Может быть, кто-то уже успел пожениться, а кто-то только собирается. Что ж! Не менее пяти пар счастливо доживут до серебряной свадьбы и будут жить дальше, в любви и верности, в окружении детей и внуков. Но будут и разводы – и простые, и ужасные.

– Ужасные это как? – спросил кто-то.

– Ужасные в смысле подлости, злобы, обмана и алчности. С дележкой имущества, с требованиями отдать назад свадебные подарки, с внезапным увозом детей, и вообще с использованием детей в ссорах. Как это у Льва Толстого: «Она дралась Лидой, нашей младшей дочкой, а я дрался Васей, старшим сыном». Но беды с детьми тут только начинаются. У кого-то сын свяжется с криминалом и сядет, у кого-то дочь выйдет замуж в очень надменную семью, которая не захочет знаться с ее мамой и папой. Сколько горя, сколько слез! Но этим покинутым родителям, или родителям детей-уголовников, будут завидовать другие.

– Кто? Почему?

– Те, у которых родятся дети-инвалиды.

– Такие у нас тоже будут?

– Две семьи, – сказал доцент. – И это будут две разные судьбы. Одна семья посвятит жизнь своему ребенку. А другая – отдаст его, как бы это помягче выразиться, в специализированное учреждение. В обоих семьях родители в итоге разведутся. В первой – кончатся силы. Во второй – замучает совесть и взаимные упреки. Но и это еще не всё. Кому-то будет суждено похоронить своего ребенка подростком. А кому-то – уже почти совсем взрослым человеком, студентом.

– Грустно-то как…

– А еще грустнее, – покивал доцент, – что некоторые из вас не доживут до пятидесяти лет.

– Ну и что нам теперь делать? – зашумели студенты.

– Вообще-то делать тут нечего. Но я смогу вам немного помочь. У нас осталось время до конца лекции. Я уйду, а вы разберете себе эти роли. Кто на что согласен. Возможны компенсации: например, богатство в обмен на измену. Успех в жизни – но потом разочарование в любимом человеке, скандальный грабительский развод. Или горячая верная любовь в обмен на бедность. Ну и так далее. Напишете на листочках и сдадите мне. Имена-фамилии не обязательно. Я разберусь.

Он быстро вышел из аудитории.

Студенты заспорили.

Кто-то легкомысленный сказал, что это просто шутка.

Кто-то умный – что сто десять человек – это слишком маленькая группа, чтобы на ней всё отразилось.

А один парень вдруг сказал, что клянется взять себе больных детей и гнусный развод – но при условии, что он станет миллиардером. «Хитренький какой!» – засмеялись все.

* * *

Миллиардером, кстати говоря, стал именно он; дети у него были здоровые, и жена верная. Но, помня этот разговор и свою клятву, он отдавал огромные суммы на детские больницы и школы-интернаты.

А его однокурсник, внук министра и на короткое время даже компаньон по бизнесу, разорился дотла и помаленьку спивался. Сидел в рюмочной на Пятницкой и рассказывал своему закадычному дружку – тоже бывшему однокурснику, – как его обокрала жена при разводе. То ли смеялся, то ли плакал: «А ведь какая любовь была! И главное – девочка ведь наша, генеральская внучка!» Вывезла из квартиры всё, включая электрические розетки и карнизы для штор. И сами шторы тоже. И детей. Еще он рассказывал, что недавно обзванивал старых приятелей – и: «Все вышло, как этот Гаврила напророчил. Пашка спился, Санька умер, Лидка тоже тю-тю, у Верки и Вовки сын сидит, Боб без работы, а вот Аверьян – ого! Вице-губер. Но он один такой. Ну и так дальше. Всё верно мужик сказал. Статистика!»

– А знаешь, кто был этот доцент Архангельский? – вдруг спросил дружок. Приблизил лицо и прошептал: – Архангел Гавриил!

– Ну? – изумился внук министра. – Вот оно что, значит… – Потом подумал и недоверчиво покачал головой. – Не! Не-не-не! Ерунда. Архангелы такие не бывают. Это она, вот эта… непобедимая социальная статистика.

– Неумолимая и беспощадная! – кивнул дружок и пошел к прилавку за следующей рюмкой.

Листопад

осенняя соната в стиле сами знаете кого

Старик Пахомов уехал, как всегда, без четверти восемь. Старая «эмка» с шофером Семенычем и красноармеец-мотоциклист, фырчащий следом, обогнули высокий сквозистый забор – старинный бревенчатый дом стоял на угловом участке – и скрылись из глаз, подняв медленно оседающее облако золотых и рдяных осенних листьев.

Был октябрь сорок первого года.

Город назывался Красногромск. Серая дымная громада завода нависала над дальним горизонтом, а здесь, в старом предместье, было тихо, розово от яблок и желто от осенних листьев.

Калерия Павловна убежала из разоренного немцами Малоярославца, добралась до Южного Урала и прибилась к своему двоюродному деду, старому вдовцу, который уже много лет служил главным инженером КВМЗ – Красногромского военно-механического завода. Старик принял ее приветливо, но без лишних сантиментов. Отвел ей комнату на первом этаже, показал, где что лежит, познакомил с соседями. Калерия Павловна не стала устраиваться на работу, хотя у нее был учительский диплом. Она целыми днями гуляла по пустым улицам предместья, иногда ездила на старом фырчащем автобусе в город, а возвращалась, бывало, пешком. Читала книги из обширной многопоколенной библиотеки, тихо играла на рояле, рассматривала висящие на потемневших стенах картины, вытирала застарелую пыль на завитушках лепных рам, бродила по саду, собирала яблоки, варила мусс без сахара и кормила старика Пахомова, который возвращался поздно очень усталый, а после ужина либо садился в кресло полистать Диккенса, либо же просил Калерию поиграть ему Скарлатти, но через полчаса отправлялся спать.

В тот золотой осенний день, когда старик Пахомов уехал на завод, а на душе у Калерии Павловны, несмотря на тревожные сводки Совинформбюро, было по-осеннему тихо, прохладно и прозрачно – на крыльце появился веселый и рыжий почтарь Алешка.

– Письмецо, Калерь Пална! Пляшите!

Она пригласила его войти. Письмо было действительно ей, а не старику. Обратный адрес – полевая почта с длинным номером. Писал какой-то совсем незнакомый человек. Майор Милославский, Николай Петрович. Он объяснял, что с трудом разыскал ее, что приходится ей дальним родственником, а именно – побочным сыном второго мужа двоюродной сестры жены старика Пахомова.

– Кажется, припоминаю, – сказал старик Пахомов, когда вечером Калерия Павловна рассказала ему о странном письме. – Верней, конечно, не его припоминаю, а припоминаю, что у Машиного мужа Пети кто-то вроде был на стороне…

– Он пишет, что в ранней юности бывал здесь, в этом доме.

– Не могу исключить, – кивнул старик Пахомов. – Очень возможно. Когда жива была моя Татьяна, у нас, поверишь ли, был шумный дом, открытый друзьям и родным. А потом всё угасло… – и он снова опустил глаза в своего любимого Диккенса.

Почтовое отделение было далеко, поэтому Калерия Павловна передала свое ответное письмо рыжему Алешке, когда через пару дней он заявился с газетами.

– Бросишь в ящик, Леша? – спросила она. – Да ты не стой на крыльце, зайди, я тебя чаем напою.

– Оченно вами благодарны, Калерь Пална! – говорил почтарь, громко хлебая чай из блюдечка, поставленного на три пальца, и прикусывая кусочек пайкового сахара. – Бросим, натуральное дело. И вовсе даже не бросим, а вежливенько так опустим в щелочку…

Между Калерией Павловной и майором Милославским началась переписка, серьезная и частая. Калерия рассказывала ему о своей жизни, прошлой и теперешней, а он – о том, как на фронте вспоминает этот дом, который на несколько лет, в середине тридцатых, стал ему родным. Он писал о вытертом ковре на полу в гостиной, о старом рояле, о том, что стол хромает на левую ногу и оттого на нем дрожит посуда, о картинах, висевших – и до сих пор висящих – на стенах. Читая письмо, Калерия Павловна поднимала глаза и видела, что они висят точно так, как написано: одна большая сверху, две маленькие под нею, и круглая – справа.

Переписывались они почти год.

В сентябре сорок второго, когда золото осени вновь осыпало пахомовский сад, рыжий Алешка принес письмо, полное горечи и затаенной надежды: «Вот и я теперь хромаю, как тот ваш чудесный стол под теплым бежевым абажуром». Майор Милославский писал, что тяжело ранен в левую ногу и подлежит если не полному списанию, то уж увольнению из действующей армии точно. Он рассказывал, что никого у него нет, и просил позволения пожить хоть недолго в Красногромске, у старика Пахомова и его чудесной двоюродной внучки.

Старик Пахомов был не против. Нелюдимость его была вынужденная: вдовство, ранняя смерть сыновей, тяжелая засекреченная работа на КВМЗ, где делали самолетные устройства для бомбометания.

– Пусть приезжает, пусть, – говорил он, устало сидя в кресле и слушая, как Калерия правой рукой извлекает из старого «Бехштейна» легчайшее пианиссимо. – Может быть, он тебе понравится. Офицер, интеллигент, герой. Может быть, вновь зазвучат детские голоса в этом молчаливом доме…

– Придумаете тоже! – смущалась она.

– Судьбу не обойдешь, да и не надо, – вздыхал старик Пахомов. – Напиши ему: приму, как родного.

Поздним утром в конце сентября Калерия Павловна услышала шуршание осенней листвы. От калитки к крыльцу сквозь листопад шел высокий, красивый, сильно прихрамывающий офицер лет тридцати пяти. К лацкану его шинели, как золотой орден, прилип осенний листок. Она распахнула дверь и отступила вглубь комнаты.

– Это вы? – спросила она, вглядываясь в его лицо.

– Это я! – негромко сказал он. – А это точно вы. Именно такой я представлял себе вас.

Он склонился к ее руке. Прикоснулся своими обветренными губами к тонкой и нежной коже ее запястья.

Поднял на нее влюбленные глаза.

Ему в лицо глядело дуло пистолета.

– Ни с места! – закричала Калерия Павловна.

Из боковых дверей выскочили четыре особиста, схватили майора, надели на него наручники.

Он яростно и растерянно озирался.

– Вы переборщили, майор! – сказала Калерия Павловна. – Вам надо было внедриться на наш секретный завод, а для этого стать чуть ли не родственником главного инженера Пахомова. Да, я романтичная девушка, это верно. Очень романтичная и лиричная. Но не до такой же степени, чтоб не понять: такие письма с фронта не пишут. Вот так с фронта не пишут: «Ах, сегодня мы проводили разведку боем, и в короткие минуты затишья я вспоминал звуки третьей баллады Шопена, которую играла моя тетя Клавдия на старом рояле…» Такие письма пишут из теплой конспиративной квартиры. Ну, а кроме того, – Калерия Павловна засмеялась, – третья баллада Шопена это не для домашнего любительского музицирования. Она не так уж мелодична, но очень сложна в исполнении… Уведите его! – скомандовала она особистам.

Трое увели майора, четвертый остался.

– Калерия Павловна, но как же тогда он получал ваши письма? – спросил он.

– Это нам подробно объяснит почтарь Алешка, – ответила она. – Я уже приказала его задержать. Ведь я же не сама бросала письма в почтовый ящик, а отдавала ему.

– Понял! – сказал особист. – То есть он связник?

– Получается так.

– Хорошо… – особист достал из полевой сумки пачку писем. – Но почему шпион так подробно описывал дом, сад, мебель, подсвечник на рояле?

– Товарищ старший лейтенант! – улыбнулась Калерия Павловна. – Не надо быть майором Прониным, чтобы понять. Не буду вас мучить. Я приглашала рыжего почтаря Алешку в дом, поила его чаем. А в следующем письме получала описание того, что он успел заметить и передать. Например, хромоногий стол.

– Ох, товарищ капитан! – вздохнул тот, восторженно глядя на нее. – Вы просто… Просто слов нет…

– Ничего особенного. Работа! – Калерия Павловна пожала плечами.

Особист ушел.

Калерия Павловна взяла с рояля последнее письмо Милославского:

«Я ни разу не видел вас воочию, – писал он, – я ни разу не слышал звуков вашего голоса, но я читаю ваши письма, и мне кажется, что я слышу вашу речь. Мало этого! Ваш уникальный стиль, ритм вашей фразы заставляет меня вспомнить, что мы с вами уже виделись! Это было в тридцатом году, в Кисловодске. Я увидел девушку, почти девочку, с книгой стихов в руках. Прекрасную, хрупкую, с тяжелыми золотыми косами и зелеными глазами. Она сидела на скамье и шепотом декламировала Лермонтова. Я попросил позволения присесть рядом, что-то сказал, она ответила, завязался разговор – о поэзии, о музыке, о красоте природы… Мне показалось, что судьба дразнит меня, указывая на несбыточное. Я не мечтал, что мы когда-то встретимся. Но теперь по слогу ваших писем я уверен, что это были вы!»

Калерия Павловна отложила письмо и посмотрела в окно, выходившее в сад.

«Боже мой, ведь я и в самом деле была в тридцатом году в Кисловодске, – почти вслух подумала она. – И ведь со мной в самом деле пытался флиртовать какой-то романтичный курсант… Но разве это имеет хоть какое-нибудь значение? Хотя, конечно, остается вопрос – его недавно завербовали или он уже тогда был опытным шпионом?»

А за окном, на пестрой палитре осени, холодное золото листопада смешивалось с последним теплом раннего заката.

Счастье

l’hommage à Ivan Bounine

Жизнь моя счастливая была, хотя и очень трудная, конечно – как у всех, у кого она легкая? но все-таки. У одних – совсем всё плохо, а вот мне все ж таки повезло.

Вышла замуж совсем молодая, муж хороший был, красивый и зарабатывал очень хорошо. На высотном монтаже. Поэтому не пил. Чтоб не сорваться. Из-за этого злой как черт. Другие мужики расслабляются, а ему нельзя. Нет, меня не бил. Но орал, махал руками – то не так, это не сяк. Я умная была – чтоб он свою злобу на дело направил, заставила его строить дом в частном секторе. Тут он развернулся – на работяг орет, на них кулаками машет, а не на меня. Дом построили специально, чтоб наш ребенок жил в хороших условиях, отдельная комната чтобы. Ребенка у нас еще не было, но я заранее так решила. Выстроили дом, всё оформили пополам. Забеременела. Легко носила, кстати говоря.

А на седьмом месяце он все-таки сорвался. С высоты сорок три метра. Хоронили всем заводом. Материальную помощь выдали. Еще пенсию за потерю кормильца – пока я на работу не пойду или замуж не выйду. Маленькая, но все-таки. А зачем мне работать? Во-первых, ребенок. Во-вторых, дом: я его жильцам стала сдавать. Дом весь мой получился. Свекровь в крайнем случае могла получить одну шестую. Отказалась. Хороший человек. Она еще свой дом внуку завещала, то есть Данилке, моему сыну – и своего покойного сына сыну, ну, вы поняли.

Тут мне очень повезло, конечно. А вот с сыном трудности были. Мы со свекровью его очень баловали – как же, сирота, отца не видел, я специально замуж не вышла, хотя мужчины были, конечно. Свекровь меня очень понимала, она с сыном сидела, когда я с другом в ресторан ходила и всё такое прочее, пару раз меня даже в Турцию на недельку отпускала, хороший человек была Зоя Макаровна, да она и сама была нестарая еще, сорок семь лет, я ее тоже отпускала иногда. Счастливые у нас дни тогда были – ребенку пять лет, самая милота, и мы – две женщины друг у дружки на подхвате. Умерла, в один месяц сгорела от рака крови, я так плакала. А завещание открыли – батюшки, весь ее дом – мне! То есть Данилке, но он еще дошкольник, значит, распоряжаюсь всё равно я. Вот.

Про трудности с сыном я еще раньше сказала. Балованный был. Мы всё для него делали, старались, а ему мало. То купи, это купи. Покупала, куда деваться. Во-первых, сын всё-таки, да еще без отца. Во-вторых, покой в семье дороже. Не куплю ему что он просит – экономия десять тысяч, а скандалов на неделю, глупо. Я щедрая мать была, все говорили: «балуешь ты его слишком!», а я отругивалась: «я своего балую, а ты своего балуй, а в мои дела не лезь». А меня еще и упрекают: «хорошо тебе, у тебя двушка в пятиэтажке, и два частных дома, да жильцы, да пенсия еще»; а я: «ну извините, я не нарочно!» Настоящие трудности потом начались. Какая-то добрая душа (в кавычках) Данилке напела – ему пятнадцать лет было, а мне, сами считайте, тридцать шесть, – напела-нашептала, что, значит, Зои Макаровны дом, домище целый, больше нашего с покойным мужем, – что это, значит, его дом. Он, значит, собственник и хозяин. Я ему: «Конечно, Данилочка, он твой, по завещанию от бабы Зои, вот станет тебе восемнадцать, войдешь во все права…» А он: «Тогда давай мне деньги от жильцов!» Я ведь оба дома сдавала, а жили мы, значит, в двушке в хрущевке. Или, говорит, выгоняй жильцов и будем жить в просторе и удобстве. Один раз он пошел жильцов выгонять. «Это мой дом, вон отсюда!» Скандал устроил, окно разбил. Жильцы полицию вызвали и мне позвонили, я туда бегом, а там уже менты, я перед жильцами извиняюсь, его за рубашку оттаскиваю, а он… В общем, без подробностей. На родную мать руку поднял. Прямо при ментах.

Был там капитан Фирсов. Я перед ним чуть не на колени. «Только не сажайте, умоляю. Он в тюрьме погибнет, балованный он у меня. Но сделайте что-нибудь, век буду благодарна!» Капитан Фирсов сказал: «на пятнадцать суток». А на шестой день позвонил мне, я в полицию пришла, а он говорит: «Наталья Осиповна, заверяю, что ваш сын твердо встал на путь исправления! Отпускаю досрочно!» Привели Данилку, он на меня смотрит и говорит как по писаному: «Прости, дорогая мамочка! Я твердо встал на путь исправления!»

Капитана Фирсова я потом в ресторан пригласила, а он меня к себе, пока жена в больнице. Я красивая была, он тоже ничего. Привык ко мне. Мы с ним лет десять, наверное, были как еще одна семья – жена у него совсем больная была. Но бросать он ее не хотел, это благородно, это я в нем ценила. А я вообще была в шоколаде, дом перестроила, сделала мини-отель. Данилка закончил колледж гостиничного хозяйства, стал работать у меня – ну то есть сам у себя, это же как хорошо! Капитан Фирсов – уже майор к тому времени – сделал ему отсрочку от армии. Ну не отсрочку в полном смысле, а договорился в военкомате, чтоб его не призывали.

Данилка очень вежливый стал. Ласковый. Всегда поможет, в глаза заглянет. Один раз я совсем растаяла, на него глядя, обняла его и воркую: «Ах, какое ж это счастье, что у меня такой сын хороший, добрый и понимающий!» А он вдруг шепотом скороговоркой: «Конечно, когда маманя под ментами…» И отвернулся, и я сделала вид, что не услышала.

Он сошелся с одной девушкой, она ему близнецов родила – две девочки, Карина и Дарина. Признал отцовство, записал дочек на себя, но расписываться с этой Снежаной не стал. Сама не знаю почему. Хорошая ведь. Она у нас в доме как родная была. «Почему?» – спрашиваю. «Эх, – говорит, – дорогая мамочка, в том ли дело?»

Вдруг скучно ему стало. «Плохое место у нас тут, – говорит, – плоское и пустое. Ни леса, ни гор, ни речки порядочной. Тоска». И в угол смотрит. Я говорю: «Ты что! Столько работы! Давай отель расширять! Давай магазинчик купим! Да и вообще, у тебя же дочки растут! Дети, семья – это же счастье! Это же смысл жизни!» А он всё свое: «Тоска всё это и бессмысленная глупость».

Я прямо забоялась, что он запьет. Но тут как раз началось… ну это. Вы поняли, да? Он – раз! И добровольцем на контракт. Я очень волновалась. Плакала. Переживала. Он присылал деньги. Я ни копейки не тратила. Честно клала на счет. Чтоб ему отдать, когда вернется. Или детям, когда подрастут.

Три месяца присылал, а потом… Что потом? Не хочу говорить, тяжело. Похоронили с почестями. Три миллиона мне перевели. Потому что у него, если формально подходить, взрослых родственников только мать. Со Снежаночкой он ведь не расписан. Я ей говорю: «Давай детям на счета разложим, и себе возьми, сколько надо». «Не надо, не надо, – говорит, – я вам доверяю, большое спасибо, мама». Она меня мамой звала.

Девочки подросли немного. Снежаночка поехала в Москву и повела их на концерт. А там – ой, не могу, слезы душат… Да сами всё знаете.

Потом постановление вышло – по миллиону на каждого погибшего в теракте.

Конечно, деньги не заменяют, деньги не утешают, и всё такое. Но всё ж таки лучше пять миллионов, чем вообще ничего.

Почему пять, а не шесть? Потому что Снежаночкин миллион пускай ее родители получают, всё должно быть честно.

Мастер сюжета

подражание О. Генри

Крис Кастпирл, присяжный критик знаменитого писателя, мастера детективного жанра Роберта К. Суайна – вдруг заболел. Подхватил какую-то поганую лихорадку в Луизиане, куда отправился на прошлый уик-энд поохотиться на аллигаторов. В ознобе, с высокой температурой был доставлен домой, и вот уже третий день лежит пластом. Говорил же ему Суайн: «Кой черт несет тебя в эту гнилую Луизиану? Да и на хрена тебе эти аллигаторы? Неужто ты не можешь купить своей Нэнси крокодиловые туфельки на свои гонорары? А нет – я тебе одолжу! Езжай в Кейп-Код, там куда приятнее!» Но Крис Кастпирл не послушался, и теперь вообще неизвестно, выкарабкается он или отдаст Богу душу из-за этой болотной экзотики.

«Ну и черт с ним, в конце-то концов! – досадливо думал Роберт К. Суайн. – Таков, значит, был его личный выбор. Но нет, какое уж черт с ним! – тут же встряхивал головой Суайн. – Не вовремя старина Крис затеял подыхать! Ох, не вовремя!»

Дело в том, что у Суайна неделю назад вышел новый детективный роман «Тайна потертой банкноты», который обещал стать бестселлером. Для этого в очередном номере журнала «Атлантик» должна была появиться критическая, а на самом деле хвалебная, статья Криса Кастпирла под названием «Мастер сюжета вновь облапошил читателей».

Этот паршивец Крис обещал вернуться из Луизианы и настучать ее в три дня. Но он вернулся полутрупом!

«Конечно, можно написать в “Атлантик”, чтобы они перенесли статью Криса в следующий номер. Но мы потеряем ритм рекламы… Что делать?» – размышлял Суайн.

Решение пришло неожиданно.

Оно явилось в виде бедно одетого долговязого и прыщавого юноши, который отирался у стеллажей в большом книжном магазине, куда Суайн, что греха таить, время от времени наведывался, надев темные очки и надвинув шляпу на лоб, чтоб осведомиться, как идут продажи и что говорят покупатели.

Прыщавый юноша как раз листал его новый роман. Перелистывал страницы, поднимал брови, цокал языком.

– Интересуетесь? – не удержался спросить Суайн.

– Да, да… Кажется, это новая штучка небезызвестного Суайна, – отвечал юноша, не понимая, кто ему задал этот вопрос.

– О! Так значит, вы читали Суайна?

– Да, несколько романов.

– И что скажете?

– Я бы сказал, не бездарно!

– Всего лишь не бездарно? – возмутился Суайн.

– В наше время это уже похвала! – парировал юноша. – Где вы нынче найдете Эдгара По? Не бездарно, и на том спасибо. Увлекательно, да. Для разочарованных дамочек, тоскующих по так называемому «настоящему мужчине». Сюжет хорошо закручен. Для мальчишек, мечтающих о карьере сыщика. Хотя большинство развязок предсказуемо, но увы! Это беда всей современной литературы. На фоне нынешней чепухи и бездарности даже Суайн покажется Ирвингом или Готорном.

«Вот ведь сволочь!» – подумал Суайн, но вслух сказал:

– Вы просто готовый литературный критик!

– Я всего лишь выпускник Колумбийского университета. Как раз по этому профилю. Но служу в страховой компании. Хотя, конечно, мечтаю стать литературным обозревателем в хорошем журнале…

– Полагаю, что мог бы посодействовать вам в исполнении вашей мечты! Позвольте представиться. Я – Роберт К. Суайн! – и он вытащил визитку.

– О, господин Суайн! – засуетился юноша. – Простите, я был нелепо груб и ужасно бестактен, извините, если я обидел вас…

– Пустое, пустое! Как вас зовут?

– Джон Смит. Простите, у меня нет визитки.

– Джон Смит? Прекрасное имя для критика. Всегда могут подумать, что это псевдоним, а иногда это именно то, что надо!

Роберт К. Суайн заплатил в кассу, приобрел свой роман, вручил его Джону Смиту и объяснил, что от него требуется. Название уже есть: «Мастер сюжета вновь облапошил читателей». Автор тоже есть – автора статьи зовут Крис Кастпирл. Первый пробный шар будет под чужой фамилией, да, милый молодой человек, жизнь диктует нам свои суровые законы. Полторы тысячи слов. Безудержная похвала под видом строгого и объективного разбора, можно даже с долей нелицеприятной критики. Пятьдесят долларов.

– Сто долларов! – вдруг сказал прыщавый Джон Смит.

– Но послушайте, Джонни! – возмутился Роберт К. Суайн. – Сколько вы там получаете в своей конторе? Шесть долларов в неделю? Рабочий на заводе получает десять! А вам дают полтинник за три дня работы.

– За один день работы, – нахально уточнил Джон Смит.

– Тем более! Крис Кастпирл, кстати говоря, получил бы за эту статейку ровно столько же. Пятьдесят долларов и ни центом больше.

– Сто долларов! – вздохнул Джон Смит. – Тут рядом редакция «Нью-Йорк Таймс». Может выйти забавная заметка: знаменитый писатель нанимает хвалебного рецензента. Да еще заставляет его писать под чужой фамилией! Это же скандал!

– Ах так? – Роберт К. Суайн вырвал из рук Джона Смита только что подаренный ему роман и воскликнул: – Тогда проваливайте! Обойдусь без вас!

– Скандал остается скандалом, даже если его пытаются замять…

– Черт с вами! – Роберт К. Суайн отдал Джону Смиту книгу. – Жду вас с готовым текстом послезавтра, в три часа дня. Адрес в визитной карточке.

«Ну погоди, шантажист сопливый! – гневно думал Суайн, шагая к дому и размахивая шляпой. – Сто долларов ему! Критик, понимаешь ты! Обозреватель оборзевший!» (В оригинале: screwing reviewer; фонетическая игра слов передана верно.)

Послезавтра, точнехонько в три часа пополудни, юный Джон Смит почтительно стоял перед письменным столом писателя и ждал, пока тот прочитает рецензию.

– Ну, что ж. Не бездарно! – усмехнулся Суайн.

– Всего лишь не бездарно? – поднял брови Джон Смит, подхватывая игру.

– В наше время это похвала! – парировал Суайн, почти в точности повторяя их позавчерашний диалог. – Где вы нынче найдете Самуэля Джонсона?

– То есть на фоне нынешней чепухи даже Джон Смит покажется Крисом Кастпирлом?

– У вас отличная память, – Суайн вновь помрачнел.

Достал из ящика стола стодолларовую купюру и протянул Смиту.

– Благодарю вас, сэр! Не сердитесь. Это справедливая цена, учитывая все, так сказать, привходящие обстоятельства!

«Наглец! Подонок! Вымогатель!» – вновь подумал Суайн, но не подал виду.

Хлопнула дверь. Слышно было, как стучат ботинки Смита, который спускался со второго этажа, где был кабинет Суайна. Вдруг шаги замолкли.

Суайн высунулся за дверь и увидел, как Смит стоит на площадке, там, где лестница поворачивает направо и вниз, – и, извините за выражение, чешет себе задницу, просунув правую руку под ремень.

Услышав скрип двери, Смит поднял голову, увидел Суайна и сказал:

– Простите, сэр! Что-то вдруг дико зачесалось, прямо невтерпеж! Извините!

«Подонок, да еще и хам вдобавок!» – шепотом проговорил Суайн.

Джон Смит радостно вышел на улицу, свернул за угол, прошел буквально десять шагов, как вдруг какой-то плечистый и мрачный детина, пивший пиво из горлышка, встал со скамейки и шагнул к нему:

– Эй, землячок!

– Мы с вами незнакомы, сэр! – вздрогнул Джон Смит, делая шаг назад.

– Не узнаешь, сукин сын? – хрипло сказал тот.

– Не имею чести!

– А Молли Сандерс с пятьдесят восьмой помнишь, падла?

– Не знаю никакой Молли Сандерс! – пискнул Джон Смит, но тут же прекратил дальнейшие возражения, ибо получил мощный удар в челюсть.

Он упал на газон, а этот детина пнул его пару раз, а потом запустил ему руку во внутренний карман, вытащил бумажник и убежал.

На следующий день, примерно часов в пять вечера, в клубе «Спартанцы» к писателю Роберту К. Суайну подошел изящно одетый молодой человек: узкий темный пиджак, серые брюки, новенькие желтые штиблеты с клетчатыми гетрами по последней моде. Он курил хорошую сигару, был свежевыбрит, надушен и напудрен, и только на подбородке была маленькая наклейка из розового пластыря.

– Добрый день, мистер Суайн, великий мастер сюжета!

– Простите, не имею чести…

– Мистер Суайн, вы же мой заказчик и благодетель! Я – Джон Смит! Как мне помог ваш щедрый гонорар! Видите, я приоделся. Спасибо, спасибо!

Роберт К. Суайн открыл рот, потом закрыл, бессильно опустился на диван и задумался.

Джон Смит присел рядом и достал из кармана газету, вернее – вырезанный из газеты квадратик. Прочитал вслух:

– «Вчера полиция задержала мистера Николаса О’Брайена. Садовник известного писателя Роберта К. Суайна настойчиво пытался расплатиться неплатежной стодолларовой купюрой. Когда кассир отказался ее принять, он устроил скандал».

– Что?! – взревел Суайн. – Как?!

– Всё очень просто, – вздохнул Джон Смит. – Когда вы мне сказали: «Черт с вами! Жду вас с готовым текстом!», я почувствовал, что вы замышляете недоброе. На всякий случай в табачном магазине я купил за один цент сувенирную стодолларовую купюру. Иногда в них заворачивают самые дорогие сигары… А когда вы мне выдали настоящие сто долларов, я на лестнице перепрятал их. Засунул себе в трусы, извините за выражение. Вы меня на этом чуть не застукали, но, слава богу, не догадались. А в бумажнике осталась фальшивая купюра. То есть, разумеется, не фальшивая, а игрушечная. Судя по всему, вы сказали садовнику: «Отними у этого сопляка сотню, разменяй и двадцатку возьми себе». Так?

– Так… – признался Суайн.

– Сюжет? – спросил Джон Смит.

– Сюжет, – кивнул Суайн. – Продайте, а?

– Двести долларов, сэр.

Ремесло сценариста

картинка из жизни с цитатой Чехова в конце

Когда-то давным-давно, когда было мне едва лет тридцать, я изо всех сил писал сценарии и пьесы, и даже вступил в один, так сказать, профсоюз. «Профессиональный комитет московских драматургов».

Это было интересное заведение. Этот профсоюз, вы не поверите, был основан аж за два года до Союза писателей СССР и благополучно дожил чуть ли не до 2010 года.

Там числились и начинающие авторы, вроде меня, и многие маститые-знаменитые тоже. Среди них был один преуспевающий драматург, старше меня лет на пятнадцать, автор множества пьес и сценариев.

Так вот, этот человек основал, организовал и вел некие курсы по сценарному мастерству, которые проводились чуть ли не по два раза в год в каком-то загородном пансионате. Мест там было немного: до десяти человек, кажется, а то и меньше: наш профсоюз не мог оплатить слишком масштабное мероприятие.

Я тоже захотел отточить свое мастерство под присмотром такого, бесспорно, хорошего сценариста.

Я всякий раз подавал заявление, прикладывал сценарии и синопсисы (в ту пору синопсис назывался «творческая заявка») – но увы. Получал общее одобрение, но – не добирал баллов. Говоря сегодняшним языком, никак не мог пробиться из лонг-листа в шорт-лист, в этот заветный список из десяти или восьми участников. «Ну что ж, бывает, бывает! – думал я. – Попробую еще раз». Но в следующий, а также в третий и четвертый разы получалось то же самое: отказ.

Наконец я все-таки решил узнать, кто эти счастливцы, которые сподобились чести быть учениками мастера.

Это были какие-то почти совсем посторонние девушки. Они даже не состояли в нашем профсоюзе. Разве что иногда ходили на семинары и публичные читки пьес и сценариев. Зато они были очень милы собою. Ну просто как на подбор.

Я удивленно спросил одного ну очень знаменитого сценариста и театрального драматурга, совсем пожилого человека:

– Послушайте, что происходит? Наш коллега организовал и ведет эти курсы, но почему-то на них всё время ездят какие-то красотки. А ни меня, ни… (тут я перечислил еще несколько имен молодых талантливых ребят из нашей компании) – он не берет. Даже интересно, какие у него критерии отбора?

Пожилой драматург, как положено драматургу, сделал красивую паузу, снял свои тяжелые роговые очки, пристально посмотрел на меня и спросил:

– Ты что, дурак?

И вот тут цитата из Чехова. Как раз из рассказа «Дурак»:

«Я так и ахнул!.. Ахнул и с той поры умней стал».

Поэт и биография

заметки по альтернативной истории литературы

В СССР писатель мог не ходить на службу и при этом не считаться тунеядцем, если он был членом Союза писателей или просто членом Литературного фонда. Важное уточнение: все члены Союза писателей были членами Литфонда, но не наоборот – были члены Литфонда, не входившие в Союз писателей. Членство в СП было нагружено идеологически: надо было писать «правильные, важные и нужные» книги. Не всех пишущих и издающихся принимали. А для членства в Литфонде надо было иметь весьма солидные гонорары (как, например, у авторов либретто оперетт).

Но вода дырочку найдет.

В Москве были целых три «профсоюза писателей». Туда тоже надо было вступать по гонорарным справкам, но я знаю немало случаев, когда на малость гонораров закрывали глаза и бедный непризнанный автор мог жить и творить, не опасаясь визита участкового милиционера, – и даже получать по больничному листку (была такая горькая шутка: если бы писатель не болел, он бы умер с голоду).

И в Ленинграде такой профсоюз был.

Но у молодого поэта и переводчика Иосифа Бродского с этой профгруппой что-то не срослось. Скорее всего потому, что «Ленинград – город маленький», как сказано в фильме «Осенний марафон». Город маленький, и литераторов меньше, чем в Москве, и грызут они друг друга злее. Увы-увы! На печально знаменитом суде над Бродским прокуратура (!) предлагала писателям взять Бродского на поруки – но братья-писатели (!!) отказались. Только суд, только кара!

Не было у Бродского спасительной справки, которая защищала от обвинений в так называемом тунеядстве.

Я подумал: а если бы эта справка была? Если бы великий поэт XX века Иосиф Бродский имел официальное право советского литератора «нигде не работать» (то есть не ходить на службу) – или вообще тем или иным образом, так или иначе был бы избавлен от этого ужасного суда и высылки?

Что бы с ним стало?

Рискну предположить, что он писал бы великолепные, просто великие и даже где-то местами гениальные стихи – поскольку был поразительно одарен, – но эти стихи оставались бы «вещью в себе» (ну, скажем так, «вещью внутри клуба знатоков и любителей»), но – никакой мировой славы. Бродский, Кушнер, Чухонцев – прекрасные поэты традиционалистского направления.

Но, как сказала Ахматова, ему «сделали биографию».

Причем эту биографию сделала не только власть в лице газетчиков (фельетон «Окололитературный трутень»), а также судьи Савельевой.

На самом деле биографию ему сделала одна из первых правозащитниц Фрида Вигдорова. Кстати, писательница, автор нескольких милых книг о школе (ее повесть «Мой класс» с дарственной надписью моему отцу стояла у нас на полке, и я ее с удовольствием читал). Кроме того, она была женой писателя Александра Раскина, написавшего хорошую детскую книжку «Как папа был маленьким». Подруга Лидии Корнеевны Чуковской, тоже правозащитницы и диссидентки. В феврале 1964 года Вигдорова присутствовала на суде над Бродским и сделала запись судебных слушаний, которая широко разошлась в самиздате. Эта запись была переведена на иностранные языки, многократно опубликована в мировой прессе и вызвала широкое движение в защиту Бродского. Благодаря вмешательству Жана-Поля Сартра – кстати, самого просоветского из западных интеллектуалов – в сентябре 1965 года Бродский был освобожден из ссылки.

Вот именно с этого момента и начался всемирно известный поэт Бродский.

Конечно, если бы это был несправедливо осужденный бездарный или хотя бы не особо талантливый сочинитель – то его освобождением из ссылки дело бы и кончилось. Но оказалось, что прославленный ссыльный – еще и великолепный поэт. Всё совпало, лучше не придумаешь!

Но если бы он был просто великолепным поэтом без мировой кампании по его освобождению, без многочисленных публикаций в мировой прессе, без заступничества самого Сартра…

Вот тут внимание! Малоизвестная советская писательница Фрида Вигдорова и знаменитейший и скандальнейший Жан-Поль Сартр – который как раз получил Нобелевскую премию и демонстративно от нее отказался, – они выступали как чистые правозащитники. Они защищали Бродского не как гения, которого сослали, а как человека, которого несправедливо и нелепо осудили. Уверен, что, если бы Бродский (боже упаси!) был посредственным поэтом, но попал бы в те же самые жернова, был бы затравлен, судим, выслан – и Вигдорова, и Сартр всё равно бы за него заступились.

Так вот. Без этих публикаций и выступлений его творчество вряд ли привлекло бы мировой интерес и получило бы мировое признание.

Жил бы себе, писал бы прекрасные стихи, а также эссе о литературе. Вдобавок переводил бы стихи и поэмы. Мог бы блестяще перевести что-то монументальное, для «Библиотеки Всемирной Литературы» в 200 томах, она как раз тогда готовилась к изданию. Например, сделать новый перевод «Песни о Роланде» или «Шахнаме». Уверен, это были бы шедевральные переводы.

Но вот великого всемирно известного поэта Иосифа Бродского – скорее всего не было бы.

Вспоминается парадокс имяславия (было такое богословское течение): «Имя Божие и есть Бог, но Бог не есть имя Божие».

Биография – это и есть поэт.

Но поэт – это не биография.

Поэзия и будущее

oderint, dum metuant,

или Альтернативная футурология литературы

Был неплохой прозаик и поэт первой половины XIX века Евгений Гребёнка, автор чудесного рассказа-очерка «Петербургская сторона» и романтической повести «Чайковский» (не про композитора, а про казака). Он организовал выкуп Тараса Шевченко из крепостной неволи. Однако в памяти поколений остался поистине бессмертными строками: «Очи черные, очи страстные…» Правда, автора никто не помнит.

Был серьезный советский поэт Александр Безыменский. Писал поэмы о комсомоле и стройках. Получал премии и ордена. Но остался в памяти народной – легкомысленной песенкой «Всё хорошо, прекрасная маркиза!» – вернее, вот этими словами из песенки (вольный перевод с французского). Автора тоже никто не помнит.

Будущее – страшная штука.

А вдруг лет через сто от Бродского и Евтушенко останется почти апокрифическая фраза Довлатова: «Бродский сказал: если Евтушенко против колхозов, то я – за!»

Кто такие Бродский и Евтушенко? Что такое колхозы?

Да какая разница! Хорошо ведь сказано!

Примерно как: «Пусть ненавидят, лишь бы боялись! – сказал Калигула, цитируя поэта Акция».

Кто такие Калигула и Акций? Кто кого ненавидит и боится? Где и когда дело происходит? И вообще, в чем там дело? Да хрен их знает. Но сказано хорошо! «Пусть ненавидят, лишь бы боялись!» Эк его! Даже по-латыни можно выучить: Oderint, dum metuant!

Еще о поэтах

ответы литературы

Вдруг подумалось, что поэта можно по-настоящему оценить при двух условиях:

во-первых, только в целом,

а во-вторых – после смерти.

Почему после смерти? А потому что только тогда он виден в целом (см. пункт 1), он уже не напишет ничего другого, да и лет через сколько-то после смерти будут изданы его юношеские опыты, наброски, черновики, письма.

И он станет виден весь. Разом. Одним взглядом.

Почему это важно?

Потому что отдельные стихи можно – часто очень весело и убедительно – критически кромсать. Придираясь то к стилю, то к политике, то к отдельным неудачным словам и даже слогам. Полагаю, это относится ко всем поэтам, от Горация до Пушкина. Думаю, это и к Сафо с Пиндаром относилось бы, будь мы по-настоящему глубоко погружены в стихию греческого языка (с латынью, поверьте, чуть легче).

Вот, к примеру, Пастернак:

Забытый дом служил как бы резервом

Кружку людей, знакомых по Москве,

И потому Бухтеевым не первым

Подумалось о нем на Рождестве.

В самом кружке немало было выжиг,

Немало присоседилось извне.

Решили Новый год встречать на лыжах,

Неся расход со всеми наравне.

Ну ведь пародийный советский стилёк! (Это – из поэмы «Спекторский».)

Или:

Молодежь по записке

Добывает билет

И великой артистке

Шлет горячий привет.

Это еще пародийнее. Хотя это строфа из великолепного стихотворения «Вакханалия».

И однако Пастернак остается великим поэтом.

Потому что поэт – это оркестр звучащий.

Про любой самый лучший оркестр можно сказать, что гобой и фагот оставляют желать лучшего. И главное: первая скрипка там явно не Менухин, виолончель – не Ростропович, альт – не Башмет, контрабас – не Кусевицкий, труба – не Докшицер, и так далее. А оркестр – блистательный.

То же и поэт.

Он хорош звучанием всех своих стихотворений.

Неким общим звуком.

А «поэт одного стихотворения» – это какой-то посредственный коллектив, где первой скрипкой то ли за большие деньги, то ли шутки ради – один разочек сел великий скрипач, тот же Менухин. Ну да, забавно было побывать на таком представлении. Ну вот и всё. Что тут можно сказать?

* * *

С прозой, мне кажется, всё несколько иначе.

Как? Черт его знает.

О прозаиках я «…не сужу,

Затем, что к ним принадлежу».

Утренний диалог

наброски и заметки

– Я был бы счастлив…

– Подожди. Не говори ничего.

– Почему?

– Я сама скажу.

– Говори.

– Я тоже была бы счастлива. Но у меня есть сын.

– Сын?

– Да, сын. Три года.

– Три года?

– Три с половиной. А что, по мне не скажешь?

– Почему же ты…

– Я не обязана была тебе докладывать.

– Да, конечно.

– Ты меня понимаешь?

– Да, конечно. Тебе нужны деньги?

– Нет… То есть да. То есть нет!

– Нет или да?

– И да, и нет.

– То есть?

– Как ты не понимаешь? Деньги нужны всем, всегда.

– Скажи – сколько.

– Моему сыну нужны не деньги. Хотя деньги тоже.

– Нужны или нет?

– Моему сыну нужен отец.

– Понял. Ты спала со мной ради сына?

– Ты ничего не понимаешь!

– Да, ты права. Я ничего не понимаю.

Финал ненаписанной новеллы

Она одевалась, продолжая говорить горячо и искренне. Говорила, что иногда, очень редко, но – вдруг возникает настоящее чувство, сметающее все загородки, которые громоздит перед нами этот хваленый, этот поганый здравый смысл.

– Перестань, – сказал он.

– Почему?

– Ты знаешь, сколько мне лет?

– Сорок восемь? – с надеждой спросила она.

– Шестьдесят четыре.

Она опустила голову и дальше одевалась уже отвернувшись.

Взяла сумочку. Вышла молча, не взглянув на него.

Гостиничная дверь громко защелкнулась.

Он вздохнул, встал с кровати, накинул халат, подошел к окну.

Номер был на третьем этаже, над козырьком главного входа.

Он увидел, как она прошла по красиво мощенному гостиничному двору. Во двор въехал парень на самокате, в ярко-фиолетовых кроссовках и с прической такого же цвета. Подрулил к ней, что-то спросил. Она ответила. Они стали разговаривать. Она засмеялась – весело и громко, так громко, что было слышно сквозь закрытое окно.

Может быть, она знала или чувствовала, что он смотрит на нее из окна? и хохотала, и кокетничала с этим парнем нарочно? – но, скорее всего, нет.

Ей уже было наплевать на него, и ему от этого стало легче.

Новеллы, состоящие из одной только первой фразы

«В Париже в жару очень плохо».

«Когда я вернулась в Милан, я сняла квартиру с балконом и посадила там петунии».

«На Родосе у меня в первый же день сломался ноутбук».

«От Темзы пахло бензином и потными туристами».

Ключ

не пробуждай воспоминаний

Это было прекрасно. Ну или так – очень хорошо. Четвертое свидание. А может быть, даже пятое.

В общем, не первое и не второе. Она уже слегка освоилась в квартире. Поэтому она сбегала в кухню, налила себе чаю, вернулась, поставила подушку торчком у кроватной спинки и расположилась полулежа-полусидя, попивая чай и ласково – а может быть, даже любовно – глядя на него.

А он лежал на спине и смотрел вверх, на никелированный конус, там, где люстра приделана к потолку, и пытался разглядеть отражения – свое и ее.

– Ты чего молчишь? – спросила она.

– Нет, это ты чего молчишь? – улыбнулся он.

– Я первая спросила…

– Расскажи что-нибудь.

– Что тебе рассказать? – она погладила его по плечу. – Ты уже всё про меня знаешь.

– Что-нибудь веселое!

Она вздохнула, потом засмеялась и стала рассказывать, как лет десять назад – она тогда училась на втором курсе и жила в общежитии – у нее совсем не было денег. И они с ребятами делали разные смешные разводки – чтоб заработать хоть чуточку. Вот, например. Один раз сделали такую аферу. Создали сайт. Напечатали объявления, расклеили по округе. Типа «Дорогие жильцы, предстоит замена домофонов. Перейдите по этому куар-коду на наш сайт и закажите себе необходимое количество новых ключей. Цена ключа пятьсот рублей». Ну и что-то в этом роде, типа раздача ключей послезавтра с трех до семи. Написали номер счета, то есть на самом деле номер карты одного друга…

– Круто! – усмехнулся он.

Потому что вспомнил: лет десять назад он возвращался с работы домой, он еще жил с родителями тогда, и увидел это объявление, и навел камеру айфона на куар-код, и перешел на сайт, и, пока лифт ехал, заказал четыре ключа – для себя, для мамы-папы и один запасной. И тут же онлайн перевел две тысячи, и даже гордился собой – вот я какой, весь из себя цифровой. А придя домой, сел пить чай, сунул нос в «Телеграм» и тут же прочел, что появилась такая новая разводка. Типа домофон, ключи, куар… Он страшно взбесился, рассказал папе, грозился, что найдет эту шайку, а папа махнул рукой: «Спасибо, судьба, что взяла деньгами».

– Круто, – повторил он уже без смеха. – И много собрали?

– Ничего не собрали! У нас на районе, представляешь, клюнул только один какой-то козел. Тут ведь сразу ясно, что тупая разводка.

– Круто, – повторил он в третий раз. Негромко.

– Ты чего? – наверное, она что-то услышала в его голосе.

– Этот козел – я.

Она поставила чашку на тумбочку. Всплеснула руками и засмеялась, и смеялась долго и, кажется, искренне, приговаривая что-то типа «выходит, мы с тобой уже десять лет знакомы!» Потом обняла его и расцеловала.

Он отшвырнул ее руки и сказал:

– Вали отсюда.

– Ты чего? – задохнулась она.

– Вон пошла, я сказал. Непонятно? – и отвернулся от нее.

Она быстро оделась и, не глядя на него, выскочила из комнаты. Завозилась в прихожей. Он, ничем не прикрывшись, выбежал за ней.

– Стой!

– Чего тебе? Извиниться хочешь? А я не хочу! Всё!

– Отдавай две тысячи.

Она раскрыла сумочку, вытащила две бледно-голубые бумажки, скомкала их и кинула в него и крикнула:

– Козел!

Хлопнула дверь.

Он подобрал деньги с коврика и попытался подсчитать, пятое это свидание или все-таки четвертое.

Но так и не смог вспомнить.

Долг

третий путь

Стояли на лестничной площадке восемнадцатого этажа. Дом был новый и прекрасный: окна до пола, искусственные цветы на деревянных стойках, и даже узкая скамеечка стояла в полуметре от стекла – чтобы сидеть и любоваться уходящими к горизонту волнами крыш и островами парков. Дом был, можно сказать, шикарный – всего две квартиры на этаже.

Но вот пепел стряхивать было некуда, поскольку наступила эпоха борьбы с курением.

Однако вышли именно что покурить.

Пятеро: Максим – это к нему пришли гости; Диана, девушка Максима; а также Богдан и Данила, и еще Даша Сапожникова. Она была как бы старшая подруга Дианы – не в смысле возраста, они были почти ровесницы, ну, может, год или два разницы, но в смысле состоявшейся судьбы – точно. Диана третий год бойфрендится с этим своим недоростком – хотя он, конечно, неплохой парень, ну, метр шестьдесят пять, но ничего, бывает хуже, – а Даша уже замужем за известным человеком. Это по ней было видно, даже не по одежде – хотя и с одеждой был полный порядок, – а по повадке, по лицу, по манерам – вроде бы скромным, но очень уверенным.

Курили, кстати, только Богдан и Даша, остальные вышли за компанию. Пепельницу взяли с собой.

Болтали, негромко смеялись. Богдан глаз не сводил с Даши. Максим и Данила это видели и незаметно перемигивались.

Уже погасили сигареты и собрались идти назад, как вдруг дверь другой квартиры открылась и вышел мужчина лет сорока пяти. Высокий, стройный, спортивный, в светлых домашних брюках и безрукавке поверх матово-белой сорочки. Смуглый и чуть седеющий.

– Фу-фу-фу! – сморщился он. – Надымили!

– Здрасьте, Сергей Ильич! – хором выпалили Максим и Диана.

– Окно бы открыли, что ли…

– Не открывается, Сергей Ильич! – Максим подергал ручку фрамуги.

– Господи! – досадливо вздохнул мужчина и прошел к окну; все посторонились; он взялся за рукоять, резко дернул ее вверх и вправо; фрамуга открылась; осенний воздух ворвался вовнутрь. – Эх, умелые руки. Вот так-то лучше. Потом закрыть сумеете?

– Конечно, Сергей Ильич! – снова хором сказали Диана и Максим. – Спасибо!

– Не за что. Где папа, Максик? Давно его не вижу.

– Они с мамой в Тбилиси.

– Ага! – засмеялся он. – Старики в отъезде, а вы отрываетесь?

Богдан и Данила вежливо захихикали, а Даша посмотрела на него с благожелательным интересом. Приятный мужчина.

– Позвольте вам представить моих друзей! – сказал Максим. – Диану вы знаете, а это Данила Макарцев, художник. Богдан Валлотон, галерист и куратор.

– Феликсович? – изысканно пошутил Сергей Ильич, намекая на известного швейцарского графика Феликса Валлоттона.

– Псевдоним! – парировал Богдан. – Я Леонардович. Да Винчи.

Сергей Ильич улыбнулся. Оценил.

– А это, – повел Максим рукой в его сторону, – а это Сергей Ильич Неципорский, наш самый лучший сценарист. «Внутри кольца», «Второй состав», «Вексель», «Спецкор» и всё такое… Вот, Сергей Ильич, познакомьтесь с Дашей. Вам будет интересно! Может, даже полезно по работе. Она жена известного режиссера…

– Сапожникова! – сказала Даша, протянув руку.

– Саши Сапожникова жена? – поднял брови Сергей Ильич.

Дашина красивая рука повисла в воздухе.

– Жена за мужа не отвечает, – задумчиво сказал он. – Но, с другой стороны, муж и жена – одна сатана. Не хочу подавать вам руку. Ваш муж не отдает долги.

– Давно? Сколько? – убрав руку, брезгливо спросила Даша.

– Семь лет назад. Не так и много. Полмиллиона. Хотя… Зная, как живут люди вокруг, я бы не сказал, что это ну прямо копейки.

Даша хмыкнула и пожала плечами.

Сергей Ильич тоже пожал плечами и хмыкнул.

Всем стало неприятно.

Максим и Диана отвернулись, Данила тоже, а Богдан смотрел на Сергея Ильича хмуро и зло.

– Все сценаристы такие злопамятные? – засмеялась Даша.

– Это не просто деньги в долг, – серьезно ответил Сергей Ильич. – Семь лет назад, когда я пришел из журналистики в кино, ваш муж… Тогда он еще не был вашим мужем… Саша Сапожников обещал мне помочь. Не я его просил, а он сам на меня вышел. Со своими предложениями. Попросил аванс. Я дал. А он сначала волынил, а потом исчез.

– Докажите! – резко сказала Даша.

– Это хорошо, что вы защищаете своего мужа, – продолжал Сергей Ильич. – Я ничего не собираюсь доказывать. Я просто объясняю, почему мне неохота с вами знакомиться.

– Врете! – Даша подшагнула к нему.

– У меня в ютубе – под триста тысяч подписчиков. И в соцсетях тоже. Имейте это в виду. Счастливо. До свидания, молодые люди.

Он повернулся и пошел к своей двери.

– До свидания, Сергей Ильич! – прошептали Максим и Диана.

– Стойте! – вдруг крикнула Даша.

– Да? – он обернулся.

– Подождите. Простите…

– Пожалуйста, – он усмехнулся. – Я могу идти?

– Нет! – сказала она. – Я хочу спросить. Я могу что-то для вас сделать? Что-то сделать, чтоб вы простили моего мужа. Его обман. И этот долг.

Сергей Ильич оглядел ее с головы до ног. Спросил:

– Прямо сейчас?

– А зачем тянуть?

– Да, – сказал он. – Конечно. Пойдемте.

Открыл перед ней дверь квартиры. Потом зашел сам.

Вся компания услышала, как в замке два раза повернулся ключ.

– Ни ххх… себе… Извините, девушки, – выдохнул Максим.

– Кино… – кивнула Диана.

– Порнушка! – сказал Данила.

– Заткнись! – обиделся Богдан.

– Пошли в дом, – сказал Максим.

– Я лично никуда не пойду, – сказал Богдан. – Вдруг она позовет, – он сглотнул и прошептал: – на помощь…

На него было жалко смотреть.

Наверное, он в самом деле был давно влюблен в эту Дашу. Ухаживал, звонил, приглашал в ресторан, в театр, на выставку. Возможно, звал замуж: все-таки галерист и куратор, не просто так. А режиссер Сапожников – тоже мне, Тарантино! Спилберг! Ларс фон Триер! – поманил пальцем, и всё. Но наверное, все-таки не всё, раз она часто приходит в гости к институтским подругам и их друзьям. Наверное, не всё у нее так сахарно и шоколадно с этим старым козлом. Она у него которая жена? Пятая? Или двадцать восьмая? Так что Богдан старался быть рядом – надеялся, что ветер переменится. Ну вот ветер и дунул. Сейчас она вот за этой дверью быстренько дает другому старому козлу – чтоб отмазать первого.

И прямо в такт его мыслям Данила спросил Максима:

– Как думаешь, она ему даст?

– Хватит! – сказала Диана. – Она моя подруга и хороший человек!

– А я что, сказал, что она плохой человек?

– Наоборот! – засмеялся Максим. – Очень хороший! Даже слишком.

– Почему слишком? – не поняла Диана.

– Супер какая жена! Вот ты бы так смогла?

– Дурак! – обиделась Диана и отошла на два шага, к окну. Постояла там, посмотрела на небо и крыши. Потом резко обернулась, обняла Максима и сказала: – Если бы тебя убивали. Или в тюрьму посадить хотели. Тогда да. Тогда смогла бы.

Максим обнял ее в ответ. Они поцеловались.

– А за пол-ляма и ютуб, значит, нет? – спросил он.

– За пол-ляма и ютуб – нет. Сам зарабатывай и сам отмазывайся!

Максим снова ее поцеловал.

– Правильно! – сказал Данила. – Пол-лимона за один раз – несуразно.

– Почему? – прозаично спросила Диана.

– В оба конца несуразно, – объяснил Максим. – Женщине трахаться за старый долг мужа несуразно. Мужчине платить за один трах полмиллиона – тоже несуразно. Хотя Дашка очень красивая. Может, Сергею Ильичу как раз по карману.

– А в морду?! – покраснев, Богдан схватил его за воротник, размахнулся.

– Не смей! – Диана перехватила его руку.

– Всё, всё, всё! – Данила оттащил его в сторонку.

Что-то тенькнуло о кафельный пол. Это пуговица отлетела от рубашки Максима.

– Извини, друг! – сказал Богдан. Поднял с пола пуговицу и протянул Диане. – Пришьешь ему? Прости, Макс. Сорвался.

Тот потрепал его по плечу.

– Спасибо! – Диана сунула пуговицу в карман своих джинсов.

Прошло еще минут десять. Потом еще полчаса. Уйти не было сил. Они вчетвером сидели на этой скамеечке, как птицы на жердочке, и смотрели то в окно, то на эту проклятую дверь.

Ключ щелкнул.

Дверь приоткрылась. Вышла Даша, даже не вышла, а бочком выскользнула. Она смотрела в пол. Все кинулись к ней.

– А вы что здесь делаете? – спросила она, не поднимая головы.

– Даш, ты… Ты как?

– Уйдите от меня! – она нажала на кнопку лифта. – Не подходите ко мне!

Через полминуты уехала.

– Всё! – сказал Богдан.

– В смысле?

– Я его убью! – и дернул дверь.

Дверь была не заперта. Вся компания вломилась внутрь.

Пробежали по коридору, ввалились в большую комнату и остолбенели.

За круглым, накрытым к чаю столом сидели – Сергей Ильич, его жена, еще одна парочка того же возраста, а также совсем пожилая пара – полная женщина в оренбургском платке на плечах и старик с серебряной бородой, в длинной черной одежде, с крестом на груди.

– Знакомьтесь, – сказал Сергей Ильич. – Мой сосед Максим, его невеста Диана и их друзья.

– Что вы сделали с Дашей? – с разгона спросил Богдан.

– Батюшка дал ей наставление, – сказал Сергей Ильич.

– Зачем так пышно, Сережа? – возразил священник. – Просто поговорили. Добрая молодая женщина. Умная. Крещеная, кстати говоря. Обещала, что поговорит с мужем, усовестит его. Там он, глядишь, и долг вернет, и прощенья попросит. Или хотя бы объяснится с Сережей, то есть с Сергеем Ильичом. Но не сразу. Скоро такое не делается. Терпение нужно. А может, чайку?

– Да, кстати! – сказала жена Сергея Ильича. – Выпьете чаю?

– Спасибо, спасибо, мы пойдем…

* * *

Даша ждала такси и представляла себе, как муж будет смеяться и глумиться над ее рассказом. Над злопамятным сценаристом, над благодушным священником, над сопляком-ухажером и, главное, над ней. Домой идти не хотелось.

Тогда она вообразила, что рассказывает всё по-другому – так, как ей думалось, пока она не вошла в ту квартиру, где чай и разговоры о Боге и совести. Наврать бы мужу, что Сергей Ильич шантажом добился от нее секса. Но тогда муж может просто выгнать ее за дверь, он такой. От этого ей совсем расхотелось домой, просто напрочь.

Может быть, позвонить Богдану, он хороший, он всё поймет, он поверит, он успокоит? Нет, как-то нелепо. Тогда надо было еще у лифта сразу кидаться ему на шею.

Значит, домой не хочется, к Богдану – глупо.

Она отменила такси и пешком пошла в какую-то третью сторону.

Посол доброй воли

повесть зело душеполезна

Ресторан назывался «Амбассадор», потому что и гостиница, в первом этаже которой он располагался, тоже называлась этим красивым словом, которое в переводе с иностранного обозначает «посол». Поэтому на эмблеме гостиницы и на вывеске ресторана был лаконично изображен самоуверенный, но изящный мужчина в черном костюме, белой сорочке и с галстуком-бабочкой. А чтоб его не спутали с официантом, у него через плечо была красная орденская лента и восьмиконечная звезда на правом борту пиджака – ну вылитый посол небольшой, но гордой державы.

А вот немолодой мужчина – скажем прямо: пожилой мужчина; скажем еще прямее: старик, подошедший к летней террасе ресторана «Амбассадор», – выглядел совсем по-другому: одетый чисто, но очень скромно, сутулый и, главное, вовсе не уверенный в себе. Он робко огляделся, присел за крайний столик, достал из кармана носовой платок и обтер лысину.

Было жарко. Июль. А в этом городе летом часто доходило до тридцати пяти. «Амбассадор» был на солнечной стороне Александровской улицы (бывшей Пролетарской, бывшей Десятилетия Октября, бывшей Сталина). Тент с изображением всё того же амбассадора с бабочкой и звездой совершенно не давал прохлады. Наоборот, казалось, что в тени тента еще душнее.

К старику подошел официант, держа в руках целых четыре папки – основное меню, бизнес-ланч, бар и «летний привет от шефа». Раскрыл, разложил на столе.

– Напиточки перед заказом? – и он перечислил все разновидности лимонадов, холодных чаев и безалкогольных коктейлей. – Или кофе желаете?

– Сынок! – сказал старик. – Я просто посидеть присел, передохнуть. Жара видишь какая.

– Сударь, – решительно, хотя вполне корректно, возразил официант, – так нельзя. Или вы заказываете, или вы уходите.

– Да я ж просто посидеть! У вас же пусто совсем!

Действительно, на летней террасе не было никого, а если вглядеться в широкие затемненные стекла – то и внутри тоже никого не было. Бармен, стайка официантов у стойки – и охранник у дверей.

Официант пожал плечами:

– Извините, такое правило.

Потом вроде бы сжалился:

– Закажите хоть что-нибудь! Самое типа недорогое. И сидите хоть три часа. Хоть до закрытия.

Старик поводил пальцем по строчкам меню.

– Что ты, сынок. Тут одна газировка стоит как полкило сосисок!

– Тогда извините.

– Да пожалуйста, – вздохнул старик.

– Извините – в смысле вам придется уйти.

– Прямо вот взашей меня выгонишь?

– Ну зачем же… Я надеюсь на ваше благоразумие.

Он повернулся и пошел к дверям, ведущим в зал. Обернулся. Сделал рукой жест «идите прочь».

Старик, однако, не уходил.

Ну что я буду описывать скандал, который начался? Ну что я буду рассказывать, как четверо официантов и один охранник обступили столик и начали сначала по-доброму уговаривать старика уйти, потом громко кричали всякие нелестные слова, а потом кто-то даже попытался вытащить из-под него стул. Почему? Да очень просто! В народе это называется «пойти на принцип». Наверное, официантов разозлило непонятное упрямство старика – так вот же! Кто кого переупрямит?

Вдруг из дверей выскочила совсем юная официантка с подносом. На подносе стояла маленькая бутылка минеральной воды, пустой стакан с ломтиком лимона и трубочкой и блюдце с тремя «мадленками».

– Кушайте, дедушка! – сказала она, обернулась к своим бессердечным друзьям, сверкнула серыми, полными слез глазами и крикнула: – Отстаньте от него! За всё заплачено!

– Наташка! Дура совсем? – всплеснула руками другая официантка. – Сама, что ли, заплатила?

– А кто? Ты, что ли?

– Смотри, разоришься всех бомжей кормить!

– Он не бомж! – возмутилась Наташа. – Просто пожилой человек. А вы злые!

– Сама дура!

Старик сидел посреди этого галдежа, глядя на открытую минералку. Со дна бутылки поднимались пузырьки.

Но тут настало второе «вдруг».

Вдруг мимо террасы проехал шикарный автомобиль. Кажется, даже «бентли». Ну в крайнем случае «майбах». Автомобиль тормознул, дал задний ход, хлопнула дверца, и оттуда выскочил мужчина в дорогом светлом костюме:

– Федор Семеныч! – бросился он к старику. – Как тесен мир! В ту пятницу мы с вами гуляли по Ницце, и вот пожалуйста!

– Привет, Коля! – сказал старик, чуть привстав и протянув пришельцу руку. – Тоже решил в родные края наведаться? Что у тебя там в «Опербанке»? А то я слыхал…

– Держимся, Федор Семеныч! Пока что держимся! – он обвел глазами официантов и засмеялся: – Счастливая встреча сотрудников с хозяином?

– Для кого-то счастливая, а для кого-то не особо! – сказал старик и вдруг тоном, не допускающим возражений, сказал: – Директора мне! Как его там? Кузьмин Марк Геннадьевич, что ли? Ну-ка быстро!

Через две минуты директор стоял перед столиком, лопоча: «Федор Семенович, как рады мы вас видеть…» и всё такое.

– Хреново с кадрами работаешь, Кузьмин! – сказал старик. – Ты уволен. Директором комплекса «гостиница-ресторан Амбассадор» назначаю Наталью… как твоя фамилия и отчество, деточка?

– Шустова, Наталья Сергеевна.

– Образование у тебя какое?

– Экономический факультет, четвертый курс! На пятый перешла. Я просто летом тут подрабатываю.

– Вот и отлично. То, что надо. Назначаю Наталью Сергеевну Шустову!

– Что вы! Я недостойна! – сказала она.

– Справишься! – И обратился к теперь уже бывшему директору: – Передашь ей дела, Кузьмин. Прямо сегодня. Приказ тебе пришлют. И выходное пособие будет, не кисни!

Он поднялся из-за стола, по-стариковски чмокнул Наташу в щеку и, обернувшись к своему знакомцу, приехавшему на «бентли», стал говорить с ним о своих бизнес-делах: банки, курсы, акции, доли и всё такое…

Наташа смотрела ему вслед, и счастливые слезы текли по ее щекам. «Я недостойна… – шептала она. – Но я справлюсь!»

Наташа разогнала всех сотрудников, наняла новых, главным бухгалтером взяла своего молодого человека, и они за три месяца раздербанили весь бизнес, так что осталось только здание, которое потом задешево купил Коля, который на «бентли». Ну или на «майбахе».

А Федор Семенович проклял себя за то, что читал вот такие добрые и нравоучительные истории и решил, старый дурак, сам попробовать.

О чашке воды и награде за нее

продолжение темы

Однажды в жаркий день, когда на улице дышать было нечем и асфальт плавился под ногами, какой-то пожилой бедно одетый мужчина зашел в полупустой прохладный зал дорогого ресторана, присел за столик и попросил стакан воды…

Чтоб не тянуть историю, скажу коротко: старик был оборванный и бедный, и его чуть было не выставили вон. Чуть – потому что одна молоденькая официантка заступилась за него и принесла ему бесплатно воду из кулера. И даже сказала несколько добрых слов. Вроде: «Сидите, дедушка, отдыхайте».

Вот.

Однако этот бедный плохо одетый старик оказался… Кем бы вы думали? Ни за что не догадаетесь! Он оказался просто бедным стариком. А вовсе не хозяином этого ресторана, не акционером ресторанной сети, не олигархом и даже, на худой конец, не знаменитым режиссером, ученым или писателем…

Поэтому эта девушка получила самую большую награду, которую только можно снискать в нашем дольнем мире.

Какую же?

Она подала чашку воды без мысли о награде. И тем самым она совершила деяние, которое угодно Богу более всего прочего. Гораздо более, чем все тщеславные попытки обратить на себя Его внимание. Чем суетные помыслы получить за чашку воды – то есть за доброту – какой-то профит и приварок.

Мой корреспондент Николай Писарев дополнил:

«Потом они разговорились. Старик рассказал, что в 1902 году он так и не сумел устроиться в Бернское патентное бюро и рассорился со своей невестой, сербской девушкой Милевой Марич. Звали старика Альберт Эйнштейн».

Тут возможна куча вариантов!

«Потом они разговорились. Старик рассказал, что в 1919 году он нашел полевую сумку какого-то убитого белого офицера. Раскрыл ее в поисках табака. Оттуда вывалилась толстая пачка густо исписанных страниц, он поддал ее ногой и пошел дальше. Звали старика Михаил Шолохов».

«Потом они разговорились. Старик рассказал, что начиная с 1954 года пять лет безуспешно пытался поступить во ВГИК, но потом плюнул, окончил Московский институт культуры (так называемый «Кулёк») и вел кружок юных кинолюбителей в районном Доме пионеров. Звали старика Андрей Тарковский».

И так далее… Но тут мне возразят:

«Ну что вы всякие хохмочки про то, кем оказался нищий старик! Мы уже поняли, что он никем не оказался, что он никто. Вы нам лучше расскажите про официантку! Как ей повезло после того, как она бескорыстно подала чашку воды бедному старику!»

То есть: «Мы согласны помогать бескорыстно, но пусть нам все-таки за это повезет!»

Успокойтесь.

Не повезет.

Ни тому, кто подал чашку воды, ни тому, кто отказал бедняку в милостыне.

В жизни не повезет примерно 95 % людей. Они будут жить так же или чуточку хуже.

Остальным 5 % повезет, но они за это везение так заплатят, что лучше бы им не повезло.

Ну а по-настоящему повезет, так, чтоб миллиарды, звезды и глянец, – единицам, которые не попадают ни в какие проценты, настолько их мало. Да и они не гарантированы ни от сумы, ни от тюрьмы.

Так что просто подавайте чашку воды. Максимальное везение, на которое стоит рассчитывать, – что вам тоже подадут в свое время.

И это – уже немало. А иногда – спасительно.

Петербургские анекдоты

роман в старинных декорациях

Утром воскресного июльского дня 1889 года в будуаре Аглаи Михайловны Панковой сидел ее давний обожатель Иван Фадеевич Обский, актер Александринского театра и, по настойчивым слухам, тайный осведомитель полиции.

Актер он был совсем не знаменитый – ездил по России в мелких антрепризах, играл в Москве у Зенкевича, в Рязани у Глущицкого, но вот уже второй сезон выходил на сцену в столице, партнером знаменитой комической старухи Ирисовой в водевиле «Не лови счастья – попадешь в беду!». Фамилия «Обский» у него была не актерский псевдоним – вроде как «Волжский» или «Двинский», таких много, – а самая настоящая, от папаши, который был из сибирского казачества. Настоящей славы, однако, он пока не снискал, хотя был уже немолод – тридцать два.

Аглая же Михайловна была в самом цвете лет – на Троицу ей исполнилось двадцать.

Обский, придвинувшись поближе, уже в третий раз поцеловал гантированную ручку Аглаи Михайловны, но в ответ она сказала с некоей усиленной грустью:

– Жанчик, должна сообщить вам нечто не весьма любезное, хотя правдивое!

– Из ваших уст и смертный приговор есть объяснение в любви! – ответил Обский, снова потянувшись с поцелуем к ее руке.

Но, как опытный актер, он заметил нарочитость печали в ее голосе.

Аглая Михайловна отняла руку и сделала паузу.

– Что ж вы мучаете меня молчанием?

– Жанчик, мне трудно это высказать, но я должна, перед совестью, перед душой своей обязана… Жанчик, вы мне неприятны.

– Благодарю, не ожидал!

– Верней сказать… – протянула Аглая Михайловна, словно бы желая смягчить удар. – Не «неприятны», в смысле «отвратительны», а вот так, в два слова. Не приятны. Не слишком приятны.

– Неужели? – поднял брови Обский.

Вместо ответа она стянула со своих рук тугие перчатки, стала массировать затекшие пальцы.

– Неужто вы не поняли? Выходя к вам, я вспоминаю эту вашу странную польскую манеру без конца целовать ручки и надеваю перчатки. Перчатки – не на улице, не на балу, а в комнате! Неужто вы не задумались почему?

– Я не поляк, я казак и сибиряк, – невпопад ответил Обский. – Зачем же вы принимаете меня в своем доме? Пардон, в доме вашего папаши! – слегка съязвил он.

Отец Аглаи Михайловны, действительный статский советник Панков, служил по таможне; судя по обстановке, по золоту рам и бронзе канделябров, изрядно наворовался; но в последнее время по полгода вместе с женою проводил в Карлсбаде: он лечил почки, жена – катар желудка, так что Аглая Михайловна жила хозяйкою роскошной квартиры на Владимирской улице и устраивала по средам нечто вроде литературно-театрального салона.

– Коли я вам неприятен до такого отвращения, – продолжал Обский, – что и ручку себе целовать даете лишь через шелк, что ж не откажете мне от дома? Почему вы тогда меня принимаете?

– Я принимаю вас потому, – она дерзко поглядела ему в глаза, – потому и принимаю, что вы… Вы одно лицо с человеком, в которого я влюблена!

– Кто же этот счастливец? Отчего он не здесь? Не рядом с вами? – возмутился Обский. – И почему я, сам того не зная, вынужден играть пошлую роль манекена?

– Потому что он знаменит, избалован и легкомыслен. Он пьяница, дебошир, сквернослов. Во многих отношениях опасный человек.

– Так и ну его ко всем чертям! Зачем он вам?

– Он большой талант. Я в него за талант влюбилась.

– Кто же он?

– Вы его знаете… То есть вы его не знаете, но знаете, о ком я.

– Устьянцев? – воскликнул Обский, как ужаленный осою.

– Да!

– О боже!

* * *

О боже! Устьянцев был известный литератор, автор романов и рассказов, написанных на самой грани приличия: там действовали сплошь подонки общества – нищие, пропойцы, шулера, воры, проститутки и революционеры. Говорили, что сам автор когда-то дружил с террористами и посейчас общается с марксидами, «освободителями труда». Книги его обожала современная читающая публика, то есть люди, забывшие Пушкина и Тургенева. Особенно же студенты и курсистки.

Он был и вправду похож на актера Обского, или Обский на него. Такие же слегка прищуренные чуть азиатские глаза, такие же татарские скулы, крупный широкий нос, обаятельная хитрость во взгляде. Одна разница – у Устьянцева была жидкая, почти незаметная бородка и такие же едва-едва растущие рыжеватые усики – Азия, Азия! – а Обский был по-актерски гладко выбрит.

Не раз к Обскому на улице подбегали молодые люди и просили расписаться на титульном листе устьянцевского романа. Названия были все этакие: «Бездна», «Омут», «Пропащие», «В дыму и пламени». Поначалу было обидно – куда приятнее расписаться на собственной фотокарточке в роли Паратова или Брута! – и он отказывался строго. Пытался объяснить, что это не он. Ему не верили. Однако потом привык и без разговоров расписывался одною буквою «У» с хитрой завитушкой – и дату ставил. Потом расшалился и стал писать этакое: «В добрый путь!» – и даже «Молодость, вперед!», «Боритесь!» и «К свободе!»

* * *

– О боже! – повторил Обский, выпрямился, встряхнулся и шагнул к двери, не прощаясь.

– Жанчик! – воскликнула Аглая Михайловна.

– Чем могу служить, мадемуазель? – холодно обернулся он.

– Жанчик, сядьте еще на минутку. Я не просто так вам это сказала. Жанчик, я хочу быть с вами честна. Я ценю ваши чувства, но я не могу ломать самое себя. Я вас не люблю. Но я не о том…

– О чем же?

– Помогите мне.

– Чем? В чем, наконец?

– Устьянцеву грозит арест.

– Боже! – Обский искренне перекрестился. – Надеюсь, пронесет. Откуда вы знаете?

– Все об этом говорят. Неужели вы не слыхали?

– Признаться, нет. Но… Это ужасно, да. Но… Но что я могу сделать? Спрятать его в моей квартирке? – он усмехнулся. – Ежели ненадолго, то пожалуйте. Но всё равно найдут.

– Нет, не это.

– А что? – спросил Обский. – Что я могу сделать?

– Сделать так, чтобы его оставили в покое. Вы ведь можете.

– Я?

– Вы, вы! – она прищурилась и странно на него взглянула.

– Неужели я так старо выгляжу? На пятьдесят с лишком лет?

– При чем тут? О чем вы? – поморщилась Аглая Михайловна.

– Сдается, вы меня путаете с полковником Секеринским, начальником охранного отделения. Нет-с, моя фамилия Обский. И мне тридцать два. Я не имею чина.

– Вот вы и сознались! – прошептала Аглая Михайловна. – Откуда актеру знать чин и фамилию главы охранки? Да и возраст его?

– Нет-с. Я просто читаю газеты. Иногда.

– Нет, да-с! – настаивала она. – Всё про вас известно.

– Ложь! – сказал Обский.

* * *

Он сам точно не знал, правда это или ложь.

Однажды в конке на скамейку напротив него уселся господин в сером сюртучке, долго всматривался и сказал, наконец:

– Изволите быть господином Устьянцевым, литератором?

– О нет! – Обский был настроен философски. – А даже если бы и «да», то никак не своим собственным изволением, а Божьим, при совместном старании папаши и мамаши. Но все-таки нет. Нет!

Достал из жилетного кармана визитную карточку, протянул собеседнику.

– Хм! – сказал тот. – Однако по фотокарточке вы точно Устьянцев. Соблаговолите пройти со мною. Удостоверим вашу личность, и делу конец.

Комната была небольшая, хорошо проветренная, но сохранявшая старый запах табака. Господин в сером листал толстые подшивки бумаг, раскрывал книги, похожие на бухгалтерские, водил пальцем по графам, исписанным фиолетовыми буквами. Задавал странные вопросы – как звали бабушку, например. Однако поехать в театр и поговорить в дирекции отказался. Поскольку всё и так понятно. «Вы можете идти, господин Обский. Однако погодите!»

Сказав это, серенький господин завел беседу о России и свободе, о власти и обществе. Получалось, что свободы в России и вправду маловато – но всё потому, что общество настроено против власти. Сотрудничать надо, сотрудничать!

В разговоре Обский спросил, в чем провинился Устьянцев.

– Если в общих словах, – ответил серый господин, – он злоупотребляет своей популярностью и доверием публики. На книгах автографы надписывает: «Вперед на борьбу!» и всё такое прочее. Но это чепуха, впрочем. Есть кое-что серьезнее, но это, уж прошу прощения, служебная тайна!

Обский хотел было сказать, что это не Устьянцев надписывает, а он, которого за Устьянцева принимают. Но смолчал.

Долго беседовали. Обский соглашался с собеседником, но никаких обязательств не давал, ни устно, ни письменно. Да и серый господин не требовал от него обещаний. Так, поговорили и разошлись.

Кто же сболтнул?

Кто-то, кто видел, как Обский заходил в дом на Гороховой? Как выходил оттуда? Или этот господин нарочно пустил слух, чтоб замарать его в общественном мнении? А может, Обский сам, подвыпив, этак намекнул да приврал, да прихвастнул – вот, мол, я какой?

Но в любом случае – ложь.

* * *

– Ложь! – повторил Обский.

Аглая Михайловна едва не заплакала.

И тут он понял, что надо делать. Удалить соперника из города, удалить из России, надежно и надолго, и Аглая Михайловна скоро забудет об этом забубенном гении.

Он нахмурился и сказал:

– Навсегда избавить господина Устьянцева от ареста и суда я не смогу. Но на пару лет выручить – постараюсь.

– Умоляю! – воскликнула Аглая Михайловна. – Иван Фадеевич, Жанчик… Миленький. Спасите его. Я всё для вас сделаю… Отдам всё…

– Что «всё»? – вдруг спросил Обский.

Аглая Михайловна подошла к нему, положила ему руки на плечи, в упор поглядела в глаза – так, что у него под коленками защекотало, – и шепотом повторила:

– Всё… Всё-всё… Или вы желаете, чтоб я словами объяснила, что и как я хочу вам отдать? Но я же хорошо воспитана…

– Завтра, – сказал Обский, почувствовав себя хозяином положения. – Завтра в полдень пусть господин Устьянцев будет здесь! – и он хлопнул ладонью по полированной крышке маленького комода. – Собранный в небольшое путешествие, вы меня поняли?

* * *

– Аглая Михайловна, пойдите в ванную и отыщите папенькину бритву и помазок для мыла! – командовал Обский. – А вам, сударь, придется поскоблить бородку и под носом…

– У меня своя бритва, – пробурчал Устьянцев, роясь в саквояже.

Побрившись, он стал вылитый Обский. Или наоборот? Они смотрели друг на друга, и оба не сумели удержать улыбок, что было странно в этих обстоятельствах.

– Итак, господин Устьянцев, – говорил Обский. – Вы всё прекрасно знаете и понимаете. У вас осталось буквально трое-четверо суток. Вам надо ехать за границу.

– Рад бы, да как? – пожал плечами Устьянцев. – У меня нет паспорта.

– Я не стал бы давать пустые советы, – Обский достал из бокового кармана свой заграничный паспорт и протянул Устьянцеву. – Держите!

– Благодарю вас! – восторженно вскрикнула Аглая Михайловна. – Вы так добры, так великодушны!

– Значит, я теперь буду Обский? – спросил Устьянцев, листая паспорт.

– Значит. Слушайте дальше. Через Гельсингфорс не советую: опасно, полно филёров. Простой вопрос: что этот актер забыл в Швеции? А? То-то же. Вот вам билет до Москвы. Первый класс.

– Что я вам должен?

– Пустое. Мы с Аглаей Михайловной потом посчитаемся, – Обский стрельнул в нее глазами, стараясь, чтоб Устьянцев заметил, взволновался и возревновал; но, кажется, тот не обратил внимания. – В Москве сами берите билет до Киева. Оттуда на Львов через Волочиск. В Волочиске пропустят легко. Вы ничем не рискуете.

– А вы?

– Это уж мое дело, – надменно сказал Обский. – Однако за меня не беспокойтесь. Поезд отходит через два часа. Присядем. Ну, с Богом. «С Богом», по русскому обычаю, говорит самый младший.

– С Богом! – воскликнула Аглая Михайловна.

Все встали, и она вдруг обняла Устьянцева и долгим поцелуем впилась ему в губы. Тот заморгал глазами, но потом обнял ее, прижал к себе. Так они стояли целую минуту.

Обский насмешливо кашлянул:

– Мне выйти в другую комнату?

– Фи! – вскрикнула Аглая Михайловна, прервав поцелуй. – Прощайте, гений! – она жадно всмотрелась в Устьянцева и пожала ему руку.

Вдвоем с Обским они подошли к окну и увидели, как Устьянцев садится на извозчика.

– Ну-с… – сказал Обский.

– Что-с? – почти передразнила Аглая Михайловна.

– Ежели вы намерены, как обещали, «отдать мне всё» прямо сейчас, то это будет похоже на оргию, пусть и слегка растянутую в явлении персонажей…

– Что вы такое говорите! – вспыхнула она. – Приходите через три дня.

– Отчего ж через три, а не завтра?

– Оттого, что я женщина, вы меня поняли? – дерзко сказала Аглая Михайловна.

* * *

Через три дня он сидел на диване у нее в будуаре. Горничная подала кофе, поклонилась и ушла. Аглая Михайловна вышла к нему, на ходу натягивая перчатки.

Обский склонился к ее руке, а потом, погладив пальцем полупрозрачный шелк с мушками, спросил:

– Это знак?

– Как хорошо, что вы так понятливы.

Короткий гнев охватил Обского.

– Придется остановить вашего гения.

– Поздно! – она засмеялась.

– Самый раз. Он будет в Волочиске через полсуток. Я не сотрудник охранного отделения, как вам, должно быть, напели дурные люди. Но я могу дать телеграмму, как любой подданный государя. Устьянцева притащат обратно и вернут мне мой краденый паспорт, – он коротко засмеялся.

– Как вы подлы! – воскликнула Аглая Михайловна.

– Нет, это вы подлы! – ответил Обский.

– Оттого, что смущаюсь вам отдаться?

– Нет! Нет! Нет! Вы подлы оттого, что мое благородное движение души – спасти человека от ареста и суда – вы обставили этими условиями. Я хотел спасти его просто так, по-братски, по-христиански! – Обский уже сам верил в то, что говорил, он говорил, как будто читал роль, а актер всегда верит, что он Гамлет или Карл Моор. – Я от души рисковал честью и свободой, отдавая ему свой паспорт, а вы – пообещали мне свое тело! Вы опошлили, вы унизили мой порыв! Разве это не подло?

Он едва перевел дыхание.

– Знайте же, что между мною и Устьянцевым ничего не было, – сказала она. – На ваших глазах я поцеловала его в первый раз.

– Я заметил, – вздохнул Обский.

– Скажите, а вы меня вправду так любите?

– Ваш папенька всё равно не даст согласия на наш брак. Я не дворянин. Я актер, презренная профессия. Вот если бы я был миллионер или хотя бы стотысячник…

– Боже! – вдруг захохотала Аглая Михайловна. – Как вы наивны! Я же не в мужья вас зову! Я современная девица. То есть женщина, уже четыре года как!

– Что ж вы тогда меня мучаете?

– Но если я вам просто так возьму да и отдамся, – задумчиво сказала она, то стаскивая перчатку с пальцев, то натягивая ее снова, – то непременно сразу же стану беременна.

– Отчего же сразу? Отчего же непременно?

– Я так чувствую, и не перебивайте меня. У меня всё бывает так, как я чувствую. Я знала, что у меня не будет ребенка ни от князя Васильчикова, ни от магната Полякова. Знаете почему? Потому что им не нужен был ребенок на стороне. Они меня не любили. Это я искала приключений с титулами и миллионами. А вы влюблены. Поэтому с вами я точно стану беременна. Папенька с маменькой выгонят меня из дому, снимут мне квартирку где-то далеко. Я возненавижу сразу пятерых человек. Папеньку с маменькой. Вас. Себя самое. И ребеночка. И заодно шестым – Устьянцева, потому что всё это из-за него. Прощайте, Жанчик. Идите на почту, отбейте телеграмму в Киев, в Волочиск, на Гороховую… Делайте что хотите.

Замолчала, глядя в пол.

Он посидел еще минуту и вышел.

* * *

Вышел на улицу и тут же наткнулся глазами на почтовое отделение. Остановился на мгновение. Потом махнул рукой и пошел пешком к Невскому.

По дороге встретил знакомого господина в сереньком сюртуке.

Раскланялись. Тот спросил:

– Господин Обский, кстати! У вас есть заграничный паспорт?

– Был. Украли, такая досада!

– Давно ли?

– Третьего дня.

Серый господин тоже махнул рукой и заспешил по своим делам.

* * *

Живя в Париже, Устьянцев живо нанял себе переводчиков, и его романы нашли успех у тамошней публики. Новые романы он даже по-русски не издавал – сразу отдавал в перевод. Теперь он звался Обский, и не для того, чтобы обмануть ищеек самодержавия, а по издательским резонам. Сами судите, что лучше: Oustiyantseff или Obski? То-то же.

* * *

Тем временем актер Иван Фадеевич Обский нашел свой сценический успех в амплуа простака и комика. «Наш неподражаемый Фальстаф» (а также Арган, Журден, Фамусов, Городничий, Подколесин, Тарелкин и так далее), как писали о нем в газетах.

* * *

Писатель же Устьянцев-Обский при наступлении нового царствования (то есть лет через пять после своего побега) исхлопотал себе амнистию, публично поклявшись в разрыве с марксидами – ведь ранее он снабжал их деньгами из своих гонораров.

Он вернулся в Петербург, привел в порядок черновики, с которых делались французские переводы, издал их, переиздал старые сочинения – теперь уже под фамилией Обский, – вновь снискал успех, зажил барином, но очень скоро скончался при неясных обстоятельствах. Его нашли мертвым в собственной спальне, в квартире на Владимирской – в том же самом шикарном доме, где жил действительный статский советник Панков и его дочь, красавица Аглая Михайловна. Но если сам Устьянцев-Обский умер от паралича сердца, что подтвердило вскрытие и мнение лечивших его врачей – покойный был тучен и пьян, – то найденная рядом с ним мертвая любовница, молодая поэтесса Нина Манцова, была явно отравлена.

Узнавши об этом, актер Обский сразу подумал об Аглае Михайловне.

Но встреченный им на улице господин в сереньком сюртуке только руками развел и сказал, что старики родители Аглаи Михайловны скончались в Карлсбаде, а она продала всё семейное имущество, обратила средства в ценные бумаги и буквально третьего дня отбыла в Париж.

* * *

Все свои огромные гонорары писатель Обский, бывший Устьянцев, человек бессемейный, заранее завещал Литературному фонду. На эти средства была учреждена премия имени Обского.

* * *

Однако, несмотря на свои театральные триумфы, актер Иван Обский не мог забыть Устьянцева и особенно Аглаю Михайловну, хотя один уже помер, а вторая была совсем далеко.

Поэтому еще лет через десять, отыграв уже четыре юбилейных бенефиса, решил то ли отомстить своим обидчикам, то ли обсмеять их, то ли самому исповедоваться – одним словом, решил написать роман под названием «Петербургские анекдоты». В этом романе, помимо всяческих забавных историй театральной и литературной жизни, коих он был свидетелем и участником, Обский иносказательно представил историю побега Устьянцева и своей неудачной любви к Аглае Михайловне.

Сделано это было весьма занимательно и изобретательно.

* * *

Там действовали – дочь высокопоставленного казнокрада, красавица Агния Максимовна; актер Ленский; марксид и революционер Ульянцев. А далее всё почти как в жизни: Агния очаровывает Ленского, он дает свой паспорт Ульянцеву, тот поселяется в Париже и начинает революционную работу под именем Ульянцев-Ленский…

В Петербурге Агния все-таки отдается Ленскому, родится ребенок, девочка Софи. Отец и мать, да и сама Агния, не желают Ленского видеть, он – прямо как Анна Каренина наоборот – прокрадывается в этот дом, чтоб обнять свою дочь, она говорит: «Папочка, голубчик, я знала, что ты не умер, ты лучше всех».

И тут в Россию триумфально возвращается Ульянцев, теперь известный как Ленский, и устраивает революцию. Становится, на американский манер, «президентом Российской Республики», но скоро умирает, ибо в молодости предавался излишествам Бахуса и Венеры – хотя на самом деле его убивает из ревности революционерка Агнесса Альмонд. Соратники учреждают в его память почетный орден Ленского, коим награждают, в числе прочих, артиста Ленского.

Последний анекдот романа: Ленский, кавалер ордена Ленского!

Разумеется, в цензурных видах финальная часть была представлена как сон старого актера после бенефиса с обильными возлияниями.

* * *

В этом романе, помимо социальной сатиры, театральных пародий и простого житейского юмора, было еще нечто задушевное. Была жалость к наивному человеку, которого обманули богатая красавица и ловкий политический авантюрист. Это трогательное чувство, это недоумение простодушного бедняка-провинциала, который столкнулся со столичными богачами и хитрецами, – проступало сквозь все коленца сюжета и проникало в сердце читателя. Наверное, именно из-за этого «Петербургские анекдоты» имели большой успех у публики, особенно у тех, кого тогдашняя критика называла «новыми грамотными» – у конторских барышень, белошвеек, модисток, фельдшериц, телеграфистов, техников, приказчиков в модных магазинах и молодых полицейских агентов. Были времена, когда этот роман равнялся с «Ключами счастья» госпожи Вербицкой.

* * *

Поэтому писателю Ивану Фадеевичу Обскому за роман «Петербургские анекдоты» решением Литературного фонда была присуждена премия Обского.

Он поначалу хотел отказаться. «Обский, лауреат премии Обского? Обский-раз, Обский-два, и никто не разберет, где какой! Ну что за анекдот, право слово!»

Но друзья уговорили. «Во-первых, известность. Во-вторых, деньги. В-третьих, Жанчик, ты же любишь анекдоты?»

«Люблю!» – согласился он.

Отдельно

неоконченная повесть в трех частях

часть первая

Она ему очень редко звонила сама. Обычно он ей звонил. Почти каждый вечер, не меньше пяти раз в неделю, всё было много раз подсчитано – он садился в кресло, зажигал торшер, брал книгу, пролистывал одну-две странички, сладко потягивался и брал с книжной полки заранее положенный туда телефон.

Они разговаривали по часу, иногда дольше.

Он звонил ей сам еще и потому, что calling party pays, у него с деньгами был полный порядок, а ее напрягать не хотелось. Он был, по его собственным словам, финансовый везунчик. К черту подробности, но деньги были.

Он был разведен уже более года и неторопливо жил один в удобной двухкомнатной квартире почти что в центре и два раза в неделю ходил в свой институт, но особо не перемогался в смысле карьеры, чтоб, к примеру, докторскую защитить и стать завотделом, – поскольку, как он говорил друзьям и самому себе, «не там был главный источник дохода».

Впрочем, ладно, вот вам – от двух бабушек он получил в наследство квартиры, которые сдавал. Но даже не в том дело! Его папаша еще в девяностые на два ваучера и какие-то жидкие сбережения приобрел, вы не поверите, одну десятую процента – да, я не оговорился, именно так, одну десятую долю процента – акций какой-то чудновато-молодежной компании, которая теперь стала важным игроком на русском рынке, так что эта 0,1 %, деленная на всех папашиных наследников – то есть на него, маму, брата и незаконную сестру, – давала более чем достаточный доход.

А она была незамужняя редакторша в каком-то дышащем на ладан журнале. В каком-то – не потому, что он не запомнил названия, а потому, что она часто переходила с места на место. То ли журналы закрывались, то ли она не уживалась, неважно. Она так и говорила: «Я – редакторша в некоем жалком журнале. В каком? Да какая разница? Вы что, хотите пригласить меня замом главного в “Космополитен” или “Форбс”?»

Она любила пошутить – в том числе и сама над собой. Самоирония – очень важное качество. Напрямую связано с интеллектом, кстати говоря. Да, она была умная в обоих смыслах – и знала много, и понимала еще больше. Душой понимала человека. Умела слушать, сочувствовать. Задавала точные вопросы. Подробно рассказывала о себе. Ни разу он не слышал, чтобы она говорила просто так, впустую, некстати и ни о чем. Их разговоры всегда были наполнены содержанием и смыслом – настолько, что он иногда записывал в блокнот, о чем они говорили.

Познакомились они чуть более года назад, на вернисаже. Какой-то приятель приятеля их познакомил. Почему-то они сразу обменялись телефонами. Вернее, он попросил, а она согласилась. Наверное, она ему сразу понравилась. Но – чем? Загадка.

Ну да, умная, обаятельная. Не сказать чтобы красивая, но очень миловидная. Да мало ли умных, обаятельных и миловидных женщин? Они, кстати, вживую виделись раз пять, не больше, – и всякий раз почти случайно: на выставке, на презентации, на фуршете. Он сначала приглашал ее пообедать, прогуляться, пойти в театр – но она всякий раз вежливо и необидно – то есть убедительно, по уважительным причинам – отказывалась… Так что он скоро оставил эти попытки. Однако по телефону она разговаривала с ним подолгу и, кажется, с удовольствием. А для него это стало чуть ли не главной частью его любовной жизни в этот год.

Надо сказать честно, что женщины у него в этом году случались – взрослый здоровый недавно разведенный мужчина все-таки! – но все эти быстрые связи не очень были ему приятны. В них был ощутимый признак если не измены, то чего-то внутренне бесчестного, потому что она – его телефонная собеседница – была важнее всех.

Ему казалось, что это самый настоящий интеллектуальный, платонический, но очень страстный роман – немного в духе XVIII века: тогда были романы в письмах, а сейчас вот, пожалуйста – в телефонных разговорах.

А еще ему казалось, что рано или поздно – а поскольку уж год прошел, то скорее рано, чем поздно – они наконец объяснятся и сойдутся.

Но вот она позвонила сама.

Звонок застал его в прихожей, он только что вернулся из института и едва повесил пальто на вешалку. Он скинул туфли, прошел в комнату и сел в кресло.

– Да, привет! – сказал он. – Давай я тебе перезвоню, чтоб ты деньги не тратила.

– Неважно.

– Что у тебя с голосом?

– Устала! – выдохнула она.

Перевела дыхание и стала быстро и отчаянно рассказывать, что ее опять уволили с работы, вернее, сначала с бухты-барахты срезали зарплату, а когда она заикнулась требовать справедливости или хотя бы объяснений – просто выгнали с криком. И недоплатили за две недели. Это было уже полмесяца назад. Она сразу не сказала, потому что думала – устроится в другое место. Тут обещали, там поманили, сюда пригласили на собеседование, и ничего, пусто, и теперь она редактирует перевод какого-то идиотского романа, любовный триллер, переводчик нахалтурил, надо сверять с оригиналом, дикая морока, а денег с гулькин нос, и она вынуждена взять еще одну редактуру, тоже роман, а еще предложили съездить в Тулу на фестиваль и сделать пять интервью за пятнадцать тысяч, то есть по три за штуку, придется соглашаться, потому что жрать, простите, что-то надо, а у нее просто красные круги в глазах и как будто голос в ушах кричит: «Устала! Устала! Устала!»

– Мой совет такой, – сказал он. – Ни в какую Тулу не езжай. Романы эти оба выкини в мусор. То есть сотри файлы у себя в компе. Сотри к черту! Сразу! Вот сейчас!

– Спасибо! – кажется, она чуть обиделась. – Какой хороший совет!

– Самый лучший, – сказал он.

– А дальше? – она возмутилась.

– А дальше сиди и жди меня. Вернее, не сиди, а собери самое нужное. Кружку, ложку, паспорт и смену белья… Поедем ко мне. Это я тебе делаю предложение. Я тебя люблю. Я буду самым добрым и заботливым мужем на свете. Прости, что я тянул так долго. Ты отдохнешь. Придешь в себя. Потом мы найдем тебе хорошую работу. Всё будет хорошо, обещаю!

– Понятно, – сказала она. – Я тоже тебя люблю.

– Вот! – сказал он. – Диктуй адрес.

– Не надо.

– Почему?

– Потому что не надо… Я тебя люблю, да. Очень-очень. Но замуж, – ему показалось, что она голосом выделила именно это слово, – но замуж за тебя… – и решительно завершила, – я не хочу!

– Хм. Я правильно понял?

– Думаю, да. Мы ведь с тобой хорошо друг друга понимаем. Но если ты вдруг не понял, я объясню, – и замолчала.

Жаркая злоба бросилась ему в голову. Год пустых надежд. Год этой хваленой «духовной близости». Примерно двадцать пять разговоров в месяц, по часу каждый. Почти сорок полных рабочих дней, страшное дело! Полтора месяца прилежной работы души – full time! – чтобы в итоге услышать, как он уже слышал много раз, начиная с девятого класса: «Ты очень хороший человек, но ты мне совсем не нравишься как парень». Хотелось в ответ оскорбить еще сильнее.

– Не надо объяснять, – медовым голосом сказал он. – Я всё прекрасно понял. У тебя душа отдельно, а твоя… – он сначала захотел сказать нецензурное слово, но после краткой паузы сдержался, – а твое тело отдельно. Что ж. Бывает…

Она нажала отбой.

Он бросил телефон на ковер перед креслом, откинул голову, посмотрел в потолок.

Зазвонил телефон. Это была она.

– Прости, что-то прервалось, – она говорила спокойно. – Я дорожу нашими отношениями и не собираюсь обижаться. Без недомолвок. Да, ты прав. Моя душа принадлежит тебе. Я не могу жить без наших долгих и прекрасных разговоров, спасибо тебе за них. А мое тело… Прости великодушно, но правда дороже. Именно в свете нашей душевной близости. Мое тело – нет, не тебе. У меня давно есть мужчина. Так сказать, мужчина в узком смысле слова. Никто другой – в этом самом смысле – мне не нужен.

– Что ж ты работаешь на износ, подыхаешь от усталости, если у тебя есть мужчина? Как же он на всё это смотрит?

– У него жена и трое детей. И работы нет уже полгода… Но это не имеет никакого значения, ты понимаешь?

– Я больше не буду тебе звонить, – сказал он. – И ты не звони. Я обещал тебе помочь. Я хотел по-настоящему, на всю жизнь. Но не вышло. Но я обещал. Будет как-то пошло, если я откажусь. Этот телефон привязан к твоей карте?

– Да. А зачем тебе?

– Я пришлю тебе немного денег.

– Немного это сколько?

– Пятьдесят тысяч. В месяц. В честь года, что мы знакомы. По пятьдесят в месяц в течение года…

– Спасибо, – сказала она. – Я так тебя люблю, что не стану ломаться. Я знаю, ты искренне, а не чтобы унизить. Значит, в сумме, то есть за год, выйдет шестьсот?

– Значит.

– А ты можешь сразу за полгода прислать? У меня тут один неприятный долг.

– Хорошо, хорошо. Хо-ро-шо…

Он нажал отбой, пошел снимать рабочий костюм и одеваться в домашнее. И вдруг вспомнил, что это дурацкое выражение – «душа отдельно, вагина отдельно» – он слышал от своей бывшей жены. Применительно к себе! Хотя, конечно, с другим органом в теме. Когда они разводились – вот как раз из-за этого.

Жена у него была умница-красавица. Поженились, потому что дочка папиных друзей. Девушка из очень, ну очень хорошей семьи. Но ведь и красавица! Метр восемьдесят. Смуглая, худая, стройная, черноглазая. Просто модель. И при этом умница. А ему такие совсем не нравились. То есть умницы нравились, с ними интересно было болтать про умное и ходить на выставки. А вот именно такие красавицы – как «женщины в узком смысле слова» – не нравились совсем. До полной невозможности. Ему нравились беленькие или в крайнем случае светло-русенькие, синеглазые, небольшие – чтоб ему по плечо или в крайнем случае по мочку уха – и такие, как бы сказать, скульптурные. Рельефные. Пускай даже полноватые.

Вот с такой продавщицей из соседнего магазина его застукала жена. Вспомнила, как он все годы был ленив и равнодушен в постели. Наверное, что-то еще вспомнила. И в ответ на его покаянные уверения в любви и душевной преданности вдруг сказала: «Ладно, хватит! Ты, может, и не виноват. У тебя мозги отдельно, а всё остальное – отдельно. Психопатология обыденной жизни, вот ведь черт! Но я тоже не виновата». На том и расстались.

Потом он пошел в кухню, сварить себе кофе.

Снова подумал о своей телефонной собеседнице, которую он так обожал и которая так честно – и от этого особенно обидно – бросила его. Он вспомнил, как они впервые встретились на вернисаже, какая она была прекрасная – платиновая натуральная блондинка, сероглазая, небольшого роста, с чудесной рельефно вылепленной фигурой, легкая полнота только украшала ее…

«Господи! – подумал он. – Господи, Господи, Господи, зачем Ты создал нас такими простыми?»

«Чтоб вы не запутались! – ответил Господь. – Выключай конфорку, у тебя сейчас кофе убежит».

Вдвое больше – и ничего

неоконченная повесть в трех частях

часть вторая

Потом ей казалось, что она запомнила этот вечер во всех подробностях.

Хотя какие там подробности? Вечер. Осень. Без пяти восемь. Как будто стишок! Библиотека закрывается. Охранник пошел гасить свет. Выпроводил двух студенток и даже подержал рюкзак одной из них, пока она надевала куртку. Пожилой даме, которая торчала у шкафа бесплатного книгообмена, сказал: «Извиняюсь, закрываемся».

Вот тут вошел он.

– Закрываемся! – повторил охранник.

– Да, да, простите… Я буквально на секунду…

Он поставил на пол сумку и вытащил оттуда целую стопку книг.

– Можно я сюда положу, на прилавок?

– Это не прилавок, а кафедра! – сказала она. – Вы для книгообмена?

– Ого! – улыбнулся он. – Кафедра! Как всё серьезно! Да, конечно. Ну и вдруг вашей библиотеке пригодится. Тут неплохие вещи есть.

– Ой, а можно эту взять? – дама вытащила из стопки толстенный роман. Кажется, «Жажда жизни» Ирвинга Стоуна. Да, она. Про Ван Гога.

– Пожалуйста-пожалуйста, – сказал он.

– Что это вы тут распоряжаетесь?

– Это пока еще мои книги. Вы их пока не приняли.

– Закрываемся! – в третий раз сказал охранник. – Книги оставляете или забираете?

* * *

– Конечно оставляю! – говорил он, стоя на крыльце. – Что мне их, с собой тащить?

Она застегивала плащ и заматывала шарф и внимательно на него смотрела.

Ведь он ждал ее на улице минут десять.

Он ей сразу понравился. Мягкий, улыбчивый. Приятный внешне – голосом, лицом. Добрый, наверное. Кажется, чуточку похож на папу. Даже, простите, привлекательный. А почему «простите»? Перед кем извиняться за такие мысли – в ее-то одинокие тридцать два? Интересно, а сколько ему? По виду лет на пятнадцать старше, или даже больше. Ничего страшного. Наверное, у него дома много книг, даже очень много, и он продолжает их покупать, и вот лишние отнес в библиотеку. Ответственный человек.

Он, словно бы слыша ее мысли, спросил вдруг:

– Простите, а как вас зовут?

– Татьяна Николаевна.

– Валерий Васильевич, очень приятно. Вы не очень заняты сейчас? Что бы нам с вами не пойти куда-нибудь в тепло, выпить чаю? В кафе, я имею в виду.

Она, наверное, покраснела: почувствовала, как у нее загорелись щеки. Ничего. Осень, осень, время восемь. Он не увидел. Нахальство какое. Вот так сразу – и в кафе. Меньше получаса знакомы, и на́ тебе. А почему нет? В кафе все-таки, а не «пойдем ко мне». А может быть, это судьба? Бывает же так! В книгах и в кино точно бывает. А вдруг и в жизни тоже? Ну вдруг?

* * *

Она водила пальцем по строчкам меню. Потом сказала:

– Вы предлагали выпить чаю? Пусть будет чай.

Он улыбнулся и сам сделал заказ.

Она не могла избавиться от мысли, что вот эта маленькая порция мягкого безвкусного сыра со сладкими помидорами стоит как две упаковки куриных грудок. А кусочек мяса с овощами и бокал, всего один неполный бокал вина – вообще страшное дело. Она едва жевала.

Подняла на него глаза. Ей показалось, что он видит ее насквозь.

– Татьяна Николаевна, – сказал он. – Пожалуйста, примите мои слова как знак моей искренности и самого глубокого доверия к вам, хорошо?

– Хорошо.

– Таня, я вижу, вам этот ужин поперек горла. И я знаю почему. Вы получаете пятьдесят тысяч. Плюс-минус пять. Так?

– Откуда вы знаете?

– Зарплата библиотекаря не секрет. Таня, ничего что я без отчества? Послушайте меня. Две вещи. Очень важные. Постарайтесь понять и поверить. Первое. Вы мне ничем не обязаны. Я ничего у вас не прошу сейчас и, клянусь, не попрошу в будущем. Поняли? Верите?

– Да. Поняла. Верю. И что?

– Второе. Я всю жизнь мечтал кому-то помочь. Я очень хочу вам помочь. Почему именно вам? – он потер себе висок, как будто у него болит голова. – Так получилось, что вы до ужаса, просто до невероятия похожи на одну девушку. Была у меня, не спрашивайте подробностей, одна, так сказать, тяжелая драма… даже трагедия…

Он сморщился; у него задрожали губы.

Она сочувственно вздохнула.

Он перевел дыхание и прошептал:

– Просто так, в память о той девушке. Что вы хотите к чаю? Чизкейк? Или «Наполеон»?

– Ничего. Нет, я не стесняюсь. Честно, ничего не хочу.

* * *

Он проводил ее до остановки автобуса. «Дальше не надо», – сказала она. Обменялись телефонами. Болтали – о чем? Как-то и не вспомнить. Да, он сказал, что давно развелся. Что живет один, почти что в центре. Косясь на него, она всякий раз встречала его взгляд, но тут же отводила глаза.

Назавтра у нее в мобильнике тенькнула эсэмэска. Банк. Перевод на ее карточку. Пятьдесят тысяч. Она сначала испугалась, потом возмутилась, потому что поняла – это он. Тем более что через пару секунд пришло сообщение: «Это я. В.В.».

Она сразу ему набрала и крикнула:

– В чем дело?

– Я думал, что смогу устроить вас директором библиотеки. Позвонил кое-кому. Нет, не выгорело. Решил вам помогать самым простым способом. Со времен древних финикийцев не выдумали ничего лучше и проще.

– Мне этого не надо!

– Тогда выкиньте в мусор. Или отдайте бедным. Но я всё равно буду присылать.

Короткие гудки.

* * *

В мусор, еще чего! А бедным – она сама бедная. Он ведь обещал, что всё это просто так. А не просто – она его пошлет. У богатых свои причуды? Вот и пожалуйста.

Таня фактически стала получать вдвое больше, чем раньше. Вдвое – это серьезно! У них заведующая получала восемьдесят пять. То есть у нее теперь даже больше. Сначала просто поняла, а через три месяца реально почувствовала. Купила себе что-то по мелочи из одежды, из белья. Смартфон сменила. Стала брать на завтрак вкусное: хороший йогурт, например.

С йогурта и началось.

У Тани была сестра Карина. Старше на три года. От маминого первого мужа. Она давно жила сама по себе. А эта квартира была Таниного папы, второго маминого мужа. Так что квартира после смерти родителей досталась Тане. Маленькая двушка в девятиэтажке. Спасибо комнаты не смежные. Потом Карина развелась и попросилась пожить к Тане, вместе с сыном-второклассником – пока развод-размен и все дела.

Таня, конечно, их пустила. В маленькую комнату. Это раньше была ее спальня. Но всё равно в большой комнате стоял телевизор, так что Карина и ее сын там торчали всё время.

Так вот, йогурт.

Карина была шумная, смешливая и не очень добрая. В смысле – занозистая, хамоватая. Работала на почте. Зарплата маленькая. Алиментов пока не было. Но жили, справлялись. А тут йогурт. По шестьдесят рублей.

Короче, йогурт стал как-то быстро кончаться.

Рано утром Таня вошла на кухню, а Каринин сын завтракает и йогурт ест. Который Таня себе купила, восемь стаканчиков на неделю. А осталось только три.

Таня ничего не сказала, только посмотрела на него, потом на Карину. А та как заорет, но со слезами, вот прямо рыдаючи:

– Что тебе, ребенку жалко?

– Разве я сказала, что жалко? Я вообще молчу.

– Вот и не зыркай!

– А ты не ори.

– Ну извини! – вздохнула Карина, вытолкала сына в школу, вернулась в кухню и стала расспрашивать сестру – что, откуда и как.

Потом Таня прокляла себя, что сказала правду. Ну то есть не самую правду, потому что всё равно никто бы не поверил, а так – что вот появился у меня один человек… Примерно с октября. Регулярно помогает. Господи! Надо было на что-то этакое намекнуть. Типа ФСБ. Типа завербовали, и вот теперь платят. Но не словами сказать, а так, загадками, но чтоб Карина сама догадалась и чуток испугалась. А она взяла, да и попросту. Мужчина, познакомились, подружились.

– Старый? – спросила Карина.

– Ну… так. Не очень молодой. Сильно за сорок. Или даже за пятьдесят.

– Даешь по полной? Или только классику?

– Иди к черту! – Таня сама чуть не заплакала.

– А чего плохого? Ты у нас такая беленькая, сладенькая, – Карина ущипнула ее за плечо, потискала грудь. – Прямо пампунчик! А я смотри какая гибкая…

Она вскочила с табурета, раскинула руки, прогнулась, встала на мостик. Снова выпрямилась, распахнула халат, показала свои гладкие красоты.

«Мой халат, кстати! – подумала Таня. – Всё берет, как свое».

– А то давай вдвоем твоего спонсора угостим? Спроси. Может, ему понравится. Он мне тоже подкинет.

– Ты ничего не понимаешь! – Таня заплакала уже не чуть, а сильно.

– Подумай, подумай, не будь дурой! А если ревнуешь, спроси, может, у него есть приятель голодный… – Карина открыла холодильник. – Тут два йогурта осталось, тебе какой, с грушей или с черникой?

* * *

Таня перестала приносить домой вкусные вещи. Зато купила красивые трусики и лифчик, и модные кроссовки, лилового цвета – уже весна была, – и решила позвонить Валерию Васильевичу.

Они очень хорошо говорили, о книгах, о кино, немножко даже о политике, в том смысле, что всё очень сложно и неоднозначно, – но она ждала, когда же он предложит встретиться. Он молчал. Тогда она сама заговорила про театр, про новую выставку. Так, вообще. Культурная жизнь столицы.

– Нет, нет, нет! – засмеялся он.

– Что «нет»? – удивилась она.

– Встреча с вами не входит в мои планы. Даже в музей. Не гневайтесь.

Она хотела спросить «почему?» – но ей это показалось унизительно. Смешно, что она навязывается пятидесятилетнему мужчине. И – как будто бы она вся в комплексах из-за этих денег. Она сказала «что вы, что вы!» и закруглила разговор.

Тем более что к ней подходила сестра Карина со своим сыном.

Потому что Таня теперь частенько ужинала в магазине. Там был такой уголок, три столика и рядом стойка с кофе, витрина с булочками. И еще можно было взять любое готовое блюдо с полки – типа котлета с пюре, – и тебе его разогреют в микроволновке.

Она как раз там сидела, пила кофе и разговаривала по телефону.

– Вот, Данилка! – сказала Карина сыну, не поздоровавшись. – Смотри, тетя Таня вкусняшки наворачивает. – И наконец обратилась к ней: – Стыд и совесть у тебя есть вообще-то?

«Какой стыд, какая совесть? – брезгливо подумала Таня. – О чем она, эта побирушка, иждивенка, приживалка?»

Мальчик глядел в ее тарелку и облизывался. Это, конечно, мамаша научила.

Таня доела. Встала. Подошла к стойке.

– Коктейль молочный. Два пирожка с яблоком. Вот ему! – показала на мальчика, заплатила картой и вышла вон.

* * *

Через пару дней она пришла с работы и уже в прихожей поняла, что сестра днем кого-то приводила. Пахло табаком. Не куревом, а вот именно прокуренной одеждой. И еще слегка пивом. Потным мужиком пахло.

В комнате – в ее, в Таниной комнате, она же «большая» и как бы общая – была разобрана постель. Ее, Танина постель. Изгваздали простыню. Сразу видно чем. Бэ-э!

Таня собрала простыню комом, сорвала пододеяльник. Когда Карина пришла, этак благопристойно ведя за ручку сына с продленки, Таня без слов пихнула ей прямо в лицо это грязное белье и ни слова не сказала, только чуть зубами не заскрипела от злости.

– Ты чего бесишься? – спросила Карина. – Данилка, марш в комнату! – скомандовала сыну. – Чего вся прямо на говно исходишь? Ты себе счастье нашла, вот и я пытаюсь… Даст бог, повезет… Подумаешь, простынку обкончали, делов-то… Сунула бы в машинку, я бы вечером запустила, и нет проблем.

– Прости, Кариночка, – вздохнула Таня. – Распсиховалась. Устала потому что.

* * *

Назавтра Таня договорилась насчет отгула.

Послезавтра она дождалась, когда Карина с сыном уйдут, и вызвала мастеров, сменить замки во входной двери.

«Как приятно иметь возможность – вот так взять да и истратить восемь тысяч пятьсот рублей. Как приятно иметь почти сто тысяч в месяц, – думала Таня. И вдруг к ней пришла и вовсе странная мысль: – Деньги – это нужно, но деньги – это страшно. Деньги отрезают людей друг от друга. Вряд ли можно договориться с человеком, который втрое беднее тебя… Казалось бы, фигня – сто тысяч или тридцать пять тысяч… Да еще квартира. У меня двушка в собственности, а ей еще с бывшим бодаться надо за долю. Так что получается, что у нее вся формула жизни другая, а значит, и мозги другие… И душа тоже. Хотя кто знает, что такое душа?» Но за этой мыслью пришла и другая. «Если мой загадочный благодетель Валерий Васильевич дает мне полсотни в месяц просто так, ради какого-то странного каприза, – значит, что он получает о-го-го сколько. Наверное, пол-лимона самое малое. Чтоб вот так легко выкинуть полсотни. А значит, он прав, что не хочет со мной встречаться. Мы не сможем по-настоящему понять друг друга… Или сможем? Не знаю».

Но эти ее размышления прервал слесарь:

– Хозяйка! Готово!

Три раза попробовала новые замки. Потом пошла в комнату, где жили Карина и Данилка, быстро собрала всё их барахло, вынесла из квартиры, поставила около двери и пошла пить чай.

«Хирургия! – шептала она. – Больно, трудно, но необходимо. Операция может быть неудачной. Даже фатальной. Это уж как повезет. Но без операции – точно смерть».

Она сидела в коридоре на табурете и безо всякого волнения слушала, как Карина колотится в дверь, как орет, рыдает, угрожает, умоляет, как потом вызывает полицию, как полицейские спрашивают: «А вы зарегистрированы по данному адресу? Понятно… Тогда только через суд. У вас есть доля собственности в данной квартире? Нет? Э-э-э… Она ваша сестра? Договаривайтесь как-нибудь. Покажите паспорт. Ага… А там кто живет, по месту вашей регистрации? Бывший муж? Договоритесь с ним как-нибудь. Извините. Ребенок в школу рядом… Понятно. Беда. А что делать? Ничего мы тут сделать не можем».

Таня почувствовала, что ей не стыдно, не грустно, не жалко, не страшно. Ей никак. И ей совершенно без разницы, где Карина будет ночевать и в какую школу пойдет Данилка.

Однако в тот же вечер Таня отнесла заявление в полицию. Что ее единокровная сестра, имя-отчество-фамилия, неоднократно угрожала ей физической расправой. Это на всякий случай, если Карина соберется ей морду бить или мужиков своих приведет.

Первые недели она проходила по двору, озираясь, и с опаской выходила из лифта. Но Карина оказалась совсем никчемной теткой. «Нулевой ресурс, – поняла Таня. – Нет даже крепкого парня, чтоб сестре-сучке пригрозить».

Потом вообще об этом забыла.

Завелся у нее человек. Кстати, тоже из читателей. Но – как-то так. Ни то ни сё. А потом и вовсе мимо. Хотя пару месяцев пожили. Он чуть-чуть предложение не сделал. Даже, можно сказать, уже сделал. Но потом отбежал.

А в библиотеке ее вдруг двинули на заведование. Она отказалась. Подсчитала: сейчас у нее сорок чистыми плюс пятьдесят от Валерия Васильевича, итого девяносто. А завбиблиотекой у них получает восемьдесят пять. Всё равно на пять меньше, а гемора на миллион: отчеты, доклады, бегать на ковер в районную управу – зачем?

* * *

Много времени прошло, и она всё думала – когда же это кончится. Но оно не кончалось. Валерий Васильевич, судя по регулярности переводов, был жив и от своего слова не отступался.

Все-таки она решила ему позвонить.

Он как будто даже и не удивился. Может, даже обрадовался. Пробурчал что-то вроде «давненько, давненько… я уж и надежду потерял…» Но весело так пробурчал, приветливо. Три минуты поговорили о разном. Погода, книги, чуточку о политике. Потом он спросил:

– А как вы это время прожили?

– Неплохо. Вашими молитвами, Валерий Васильевич. Спасибо.

– Да пожалуйста! – сказал он. – А конкретнее?

– В двух словах не расскажешь. Или вы хотите вот так, месяц за месяцем?

– Нет, что вы. Я в смысле «типа вообще».

– Хорошо, – сказала Таня. – Но с одним условием.

– Ого! – засмеялся он. – Условие! Это интересно. Ну и?

– Вы сказали, что всё это устроили в память о девушке, которая прямо до ужаса на меня похожа. Расскажите про нее. Вы сказали, была трагедия. Я видела, как вы переживаете. Она умерла?

– У нее всё в порядке. Трагедия была моя, а не ее. Могу рассказать, если настаиваете. Я ее очень любил. Искренне и нежно. А она вроде бы любила тоже, но замуж не захотела. Оказалось, что у нее есть другой мужчина. Настоящий крутой любовник. Нищеброд при этом. Я – для души, а тот, выходит, для тела. Как выражаются интеллигентные дамочки, «для здоровья». Только не смейтесь. Для меня это был сильный удар. Звучит книжно, банально, но поверьте…

– Я верю. Ну и вы в ответ…

– При чем тут ответ! – возмутился он. – Наоборот! Ну или, хорошо, именно что в ответ. Я увидел вас, такую похожую на нее, и подумал…

– Я знаю, что вы подумали! – вдруг воскликнула Таня. – Всё!

– Что – всё?

– Я всё поняла. Я читала в одной книге: «Если женщина обидит или унизит мужчину, он будет вымещать свое оскорбление на другой женщине». Какой-то французский роман, я уже забыла. А эту фразу помню. Очень точно. Так и вышло. Она, та девушка, оскорбила вас. И вдруг вы случайно встречаете почти такую же. То есть ужасно на нее похожую. То есть меня. И думаете: «Ну вот теперь я тебе покажу…»

– Что вы несете? Да я ведь…

– Только дослушайте! Вы начинаете мне помогать. Лишние деньги – это великое благо, но и смертельный яд. Особенно если в подарок, если просто так, ни за что. На самом деле вы хотите отомстить ей, а для этого вам надо сломать мою жизнь. За что? Почему? Просто так. За то, что я на нее похожа.

– Сломать вашу жизнь? – усмехнулся он. – Нельзя ли подробнее?

– Пожалуйста, – сказала она. – Из-за этих денег я потеряла сестру. Сводную. Бестолковую, злую, ну и что? Какая ни есть, а все-таки родная кровь. Больше родных у меня нету. Мой племянник, ее сын, отворачивается от меня, когда встречает на улице, мы живем недалеко. Насчет мужчин. Три жениха меня бросили. Двое, когда узнали об этих деньгах, решили, что я проститутка. Третьему я что-то стала намекать про секретную агентуру, просто чтобы этак загадочно объяснить, откуда деньги. Он мне крикнул: «сука, стукачка, презираю!» и дверью хлопнул. Так что сломать мою жизнь у вас получилось. Почти.

Она замолчала. Он спросил:

– Почему почти?

– Потому что я вас прощаю.

– Прощаете? – почти засмеялся он. – Это еще зачем?

– Чтоб вы простили вот ту девушку, которая вас бросила.

– Давайте встретимся наконец-то, – сказал он.

– Давайте.

Объяснение в любви

неоконченная повесть в трех частях

часть третья

Она его очень любила – целый год. Влюбилась почти что с первого взгляда. Как увидела на каком-то вернисаже, так сразу заметила и отметила. И даже подумала: «Вот если бы такой ко мне подкатился…» А зачем «такой», когда он, вот этот, уже тут? Слава богу, там была ее подруга, как оказалось, его знакомая. Вот и всё.

«Познакомьтесь». – «Валерий Васильевич». – «Лера». – «А по отчеству?» – «Просто Лера». – «Тогда я просто Валерий. Но не Валера, если можно». Он как-то особенно улыбнулся. А она подумала: «Это знак!» Символическое сродство. Да, наверное. Но они были очень разные люди, она это сразу поняла, в первые секунды. Почему? Лучше спросить – «по чему?» По всему. По манере, по одежде, по разговору.

Она-то, несмотря на свое хорошее образование – театроведческий факультет, несмотря на опыт – с восемнадцати лет в прессе, и несмотря на свою красоту – а она была красивая тогда: натуральная платиновая блондинка, сероглазая, небольшого роста, с чудесной рельефно вылепленной фигурой, ну, может быть, в груди, талии и бедрах было на два сантиметра больше, чем велит стандарт, но это только украшало ее, делало уютной, милой, – так вот! Так вот, несмотря на всё это, она была редакционной рабочей лошадью. На которую не только взваливали тройную ношу за те же деньги – еще и всё время уменьшали зарплату, шикали, цыкали, ругали, грозили уволить. Иногда она даже думала: она ведь такая хорошенькая, почему никакой начальник не положит на нее глаз, и всё такое прочее, и не назначит ее завотделом или специальным корреспондентом, и уж он бы не пожалел! «В обоих смыслах не пожалел бы!» – мечтала она с цинизмом отчаяния. Часто она не помнила даже, в каком журнале или в каком «проекте» сегодня работает. Потому что сразу же становилось ясно, что ей хамят, затирают, не ценят, а главное – нагло недоплачивают, значит – завтра надо искать другое место.

А он был, сразу видно, с деньгами – и не напрягался их добывать. То ли наследник и сдавал квартиры, то ли в девяностые дружил с бойкими ребятами из райкома ВЛКСМ и познакомил их с дочкой министра, с которой учился в одной группе на философском, к примеру, факультете – и они ему отвалили необидную сумму, с которой он теперь стрижет проценты. Но – умный, знающий, воспитанный, что было хорошей прибавкой к приятному и даже, наверное, красивому лицу и спортивной фигуре.

В общем, они вроде бы понравились друг другу.

Обменялись телефонами.

Он стал ей звонить. Сначала просто так, как дела, как жизнь, а потом стали разговаривать подолгу. По часу, а то и по полтора. Он ей сам звонил, чтобы она не тратила деньги. Почти каждый день. Пять раз в неделю самое маленькое. Настоящий интеллектуальный роман. Они говорили обо всём. Прежде всего, конечно, о книгах, о кино и театре. Фамилии, названия, премьеры, критические цитаты. Ну и немного о работе. Она не жаловалась. Разве что чуточку. А он не хвастался: у него была какая-то почти что синекура в заштатном НИИ, старший научный с кандидатской степенью, два присутственных в неделю, две статьи в год, зарплата маленькая, но – но по его случайным обмолвкам она поняла, что денежный вопрос у него решен давно и надежно.

Она очень любила эти разговоры. Получалось так, что он ей звонил всегда вовремя. Примерно в семь, в половине восьмого, после работы, но до ужина. Ей ни разу не пришлось сказать «я перезвоню, я сейчас занята» или «еду в метро», «только вышла из лифта», «сейчас чай допью». Потрясающее чутье – иногда ей казалось, что он каким-то хитрым способом следит за ней через смартфон или через тайком вделанную камеру где-то под потолком ее комнаты.

Поэтому во время разговора, когда она вдруг почему-то начинала гладить себя по низу живота, а иногда залезала пальцами под пояс джинсов – она отдергивала руку и, кажется, даже краснела: ей казалось, что он ее видит.

«Но это же прекрасно! – думала она. – Это не паранойя, это любовь! Я чувствую его взгляд, его присутствие…» Она была уверена, что он с ней по телефону разговаривает так же. Иногда он ей даже снился.

Одна беда – у них никак не получалось встретиться. Несколько раз он предлагал вместе пойти в театр, звал в кафе, ну или просто погулять – но всегда что-то мешало. Срочная сдача материала, простуда с температурой, у ближайшей подруги заболела дочка, старые друзья позвали в гости, у них важная дата, будет страшная обида.

Разговор обычно был такой:

– Давай наконец пообедаем. Позволь тебя наконец пригласить в ресторан.

– О! Как приятно. Спасибо. А когда?

– Ну, например, в субботу, то есть завтра. Или в воскресенье.

– Ах, черт! – и тут она вываливала свои очень уважительные причины.

Он вздыхал и говорил:

– Хорошо. Тогда в другой раз. Ты скажи, когда ты сможешь.

– Ладно, конечно!

Но она ни разу не сказала, что вот, мол, следующий уик-энд у меня свободен.

Потому что это означало «навязываться».

Совершенно невозможная вещь.

Совсем давно они с сестрой отдыхали на даче у бабушки. Дача – сильно сказано. Честнее – у бабушки в деревне. Но сама бабушка была не деревенская вовсе, она просто купила за сущие копейки развалюшку в самом дальнем Подмосковье, чтоб там жить с мая по сентябрь: свежий воздух, колодезная вода – здоровье! – и яблони от прежних хозяев. Леру с Тамарой ей туда сунули на месячишко.

Ночь была. Лере было четырнадцать, Тамаре – девятнадцать. В окно стукнули. Тамара изнутри раскрыла ставни, встала вся белая – в белой ночнушке – на фоне черной садовой листвы. Сказала кому-то: «Не вздумай!» Парень, тоже из дачников, что-то бубнил тихим басом. Лера лежала, притаясь, изображая сонное сопенье, и слушала. Слова про любовь вечную. Даже в стихах. «Руки убрал!» – таким же басом прогудела Тамара. Парень вдруг тенькнул струной: черт, у него, видать, гитара была с собой. Запел вполголоса. «Моя любовь под маской ночи скрыта». Ишь ты! «Шшш! – возмутилась Тамара. – Всех перебудишь!» Он продолжал бубнить. Как будто упрашивал, убеждал, обещал и клялся. «Ух ты какой… Давай сюда, только тихо!» – громко шепнула Тамара и помогла ему влезть в окно.

Лера быстренько отвернулась к стенке, натянула одеяло на ухо, но всё равно слышала, как скрипит топчан и как сладко лопочет Тамара: глухо постанывает и тоненько верещит.

Вот тогда в нее прочно вошло и навсегда осталось: любовь, а тем более секс – это когда тебя добиваются. Когда ты говоришь «не могу», «занята», «неудобно» – а он всё равно. Мягко, но настойчиво. Решительно, но без грубости. Тогда супер, класс, кайф, страсть и оргазм. Хотя она в четырнадцать лет такого слова еще не знала. Или знала? Да какая разница…

Поэтому она ждала, что Валерий Васильевич назавтра скажет «пойдем в ресторан», а она снова скажет «нет», а он послезавтра, и она опять – «не могу», а вот послепослепослезавтра: «ну, ладно», и всё будет хорошо.

А он молчал. Может быть, он привык, что женщины его добиваются? Такого красивого, модного, богатого? Ну извините. Пусть это будет чисто интеллектуальный роман. В наше время – большая редкость.

А тот человек, о котором она сказала «у меня уже есть мужчина» – когда он делал ей предложение, – ах, это было вовсе не то, о чем он, наверное, подумал! Настоящий крутой любовник? Три раза за сеанс? Как выражаются интеллигентные дамочки, «для здоровья»? Или какой-то несчастный, нищий-пьющий, многодетный-безработный, к которому она – наверное, Валерий Васильевич так решил – испытывает какое-то извращенное влечение? Так называемую «бабью жалость», она же «материнское чувство»? Ничего подобного.

Просто муж подруги. Кстати, той самой, которая тогда на вернисаже их познакомила. Значит, Валерий мог – в принципе мог – его знать. Но – только в принципе. Потому что сама эта подруга была знакома с Валерием очень шапочно.

Просто муж подруги. Из тех мышиных жеребчиков, что не пропускают случая поцеловать ручку, потискать пальчики, сделать комплимент, прошептать на ушко что-то, чуточку переходящее грань обыкновенного комплимента.

Естественно, она его шуганула. Но он не отставал. Она была тверда. Он был упорен. Она – еще злее говорила «отвяжись!», а его это только раззадоривало. Может быть, тут было самолюбие донжуана, который получил щелчок по носу? А может, она ему на самом деле понравилась, его влекло и тянуло к ней на полном эротическом серьезе, а она пинала его пяткой в грудь?

Кстати, первый раз так и было.

Он встал перед ней на колени, протянул руки, попытался схватить за бедра, а она сбросила тапочку – дело было у нее дома… Как он к ней пришел? Ах да. Подносил ей телевизор из ремонта – а она сбросила тапочку и со всей силы заехала ему пяткой ниже подбородка, то ли в горло, то ли в грудь, он чуть не упал, опрокинувшись, и за сердце схватился, она даже испугалась на секунду… Убивать не хотелось, вы что? Под суд идти хотелось еще меньше. Но нет. Порядок. Он стоял на коленях и по-настоящему плакал. Говорил, что любит ее безумно, страстно, беззаветно, больше жизни, жены и детей, и готов хоть сейчас на развод, только бы она была с ним…

Вот тут в ней будто переключилось. Как тогда у сестры Тамары, на даче. После красивых слов и высоких клятв. Переход из количества в качество. «Пошел вон – иди сюда».

Было очень хорошо, она даже не ожидала.

Он ее спросил: «Тебе хорошо было?» Она ответила, как в той знаменитой присказке: «Милый, дело не в тебе, дело во мне».

Конечно, насчет развода, жены-детей и всего прочего – она ему сразу сказала, что не надо, забудь, не заморачивайся. Во-первых, дикий гемор, она бы просто не вынесла. Его жена – ее подруга. Трое детей – это ползарплаты отдавай, причем до налогов. То есть на самом деле больше половины, а зарплата у него она знала какая.

Конечно, он никакой не гигант. Но зато очень чуткий. Сразу понял, чего она хочет: чтоб он добивался. Чтоб просил, умолял, уговаривал, настаивал. Как? А по-всякому. Он просто артист оказался: каждая встреча – целый спектакль.

Читал двадцать стихотворений Пастернака про любовь. Покушался на самоубийство, на самом деле в окно лез. Приносил цветы и торт на последние деньги. Пел песни Высоцкого и Цоя, Визбора и Окуджавы. Сообщал, что уезжает навсегда в другую страну и это – последнее свидание. Грозил, что подожжет себя сам, лил на себя спирт из пузырька и чиркал зажигалкой. Шантажировал ее какими-то тайными фотографиями и секретными письмами. В мороз в тоненьком плаще дежурил у подъезда. Приносил медицинские справки со смертельным диагнозом – то есть очередной «последний раз». Ну и так далее. И всякий раз вот этот щелчок – сначала брезгливое «пошел вон», а потом страстное «иди ко мне».

Вечная игра.

А Валерий Васильевич реагировал скучно. «Да – да, нет – нет».

Но она его всё равно любила. Не телом, а душой и, наверное, умом.

Почему она ему позвонила сама, первый раз за всю историю их телефонного романа? Потому что она от своей копеечной работы до предела устала, ее в очередной раз уволили, денег нет, сил нет – правда! Это раз. А два – что у нее всё кончилось с этим человеком, мужем подруги. Он тоже устал. Сказал, что его утомили эти ролевые игры. Что ему, в общем-то, теперь уже не очень-то нужно. А если и нужно, то по-нормальному. Встретимся, проведем приятно часочек и разбежимся. Тоска.

Она позвонила Валерию Васильевичу, и он вдруг сделал ей предложение, она ушам своим не поверила, она была счастлива – опять же умом.

Но ничего с собой поделать не могла. Сказала «нет» – надеясь, мечтая и желая, что он на ее «нет» скажет «ну уж нет!» – заставит ее сказать адрес или разыщет как-нибудь – как? не знаю как! – он же мужчина! – и приедет к ней, возьмет за руку и сведет по лестнице вниз к машине… ну и всё понятно.

А он вместо этого стал говорить глупости про то, что она не умеет соединить любовь и секс. Хотел оскорбить. Едва удержался, чтоб не выразиться похабно, – она услышала. Сказал: «У тебя душа отдельно, тело отдельно». Она, чтоб сохранить лицо, сказала, что да, он прав, у нее есть мужчина, с которым ей хорошо. То есть он всё не так понял. Ну или она ему наврала.

Вдобавок он предложил ей деньги. Как бы на прощание и в память обо всём хорошем. Так и сказал: «Я больше не буду тебе звонить, и ты не звони. Я обещал тебе помочь. Будет как-то пошло, если я откажусь». Обещал целый год присылать по пятьдесят тысяч в месяц. Она попросила, раз уж такое дело, прислать сразу триста. У нее был неприятный долг, квартплата почти за два года, ее фамилия висела в подъезде на доске объявлений. Злостная неплательщица. Стыд-позор. Он прислал.

Прошло несколько лет, она пыталась отвлечься от этой истории. Работа. Всякие мелкие встречи и разлуки. Но забыть не получалось. Тогда она стала писать ему письмо. Как бы объяснение в любви и неудаче. Сначала в уме, потом в файле. Постаралась всё рассказать подробно, убедительно, без злости и жалости. Это было трудно, особенно чтоб не жалеть себя.

А когда написала и перечитала раз десять, решила, что все-таки лучше увидеться. Объясниться вслух. Глядя друг на друга. Тем более что она почти забыла, как он выглядит, – да и он, наверное, тоже.

Позвонила. Он сразу взял трубку.

– Лера! – сказал он. – Ты?

Значит, он не стер ее номер из телефона.

– Я, – сказала она. – Что ты сегодня делаешь?

– Прости, сегодня у меня встреча.

– А с кем? – спросила недовольно, как будто имела право.

– С одной знакомой. Зовут Татьяна. Работает библиотекарем. Кстати, очень похожа на тебя, внешне, я имею в виду…

– Хорошо. Значит, сегодня ты занят. А завтра, послезавтра, на третий день?

– Я тебе сам позвоню, – сказал он. – На днях.

Прежде, давно, в лета моей юности

учитель! перед именем твоим

Учитель рассказывал:

Когда любящая пара расстается, часто бывает, что мужчина говорит женщине:

– О, как я тебя любил! Искренне, страстно и нежно! Я честно думал, что это – навсегда. Но увы, мы не всегда властны над собой, над своей судьбой. Мои чувства к тебе погасли, их больше нет.

Это он говорит, если хочет оправдаться перед нею.

Но иногда он говорит нечто совсем иное.

– Скажу тебе честно: я никогда тебя не любил, я просто был одинок и очень зол на весь мир и на ту, которая меня отвергла. Я притворялся! Я воображал, что обнимаю ее! (Или: я просто нашел у тебя утешение и уют). Но всё! Я устал играть эту комедию.

Это если он хочет ее задеть, обидеть, ранить напоследок.

Женщины, кстати, говорят то же самое: «О, как я тебя любила (а вот теперь разлюбила; ну что я могу поделать со своими чувствами; и т. п.)». Или: «Да я никогда тебя не любила! (Я сошлась с тобой от безнадежности; чтоб отомстить бывшему и т. п.)».

– Важно, однако, понять, – продолжал учитель, – что в обоих случаях это вранье. И когда человек с расчетом даже на какое-то сочувствие говорит, что он «очень любил, но вот разлюбил», и когда он презрительно и обидно бросает: «Да я тебя никогда не любил».

– Почему? – спросили мы.

– А потому что, – улыбнулся учитель, – когда человек рассказывает о своих чувствах, он всегда врет.

* * *

Учитель говорил:

– Известный журналист в 1982 году писал какую-то дребедень про «победоносное шествие социализма» и «грустные лица простых парижан».

Кто-то из нас усмехнулся:

– А через три года, всего через три года настали перестройка и гласность! И он стал писать совсем другое и по-другому!

– Но позвольте! – возразил учитель. – Не «всего три», а «целых три». Три года кажутся кратким промельком истории – если смотреть на двадцать, тридцать, сорок лет назад. А если реально – это же тысяча дней! Тысячу раз проснуться и столько же раз – улечься спать. Две тысячи раз умыться и зубы почистить. Это минимум 3 000 раз сесть за стол поесть или чаю попить. Прочитать 1 000 газет, 2 000 раз послушать новости по радио… Не говорю о таких разных по частоте, но обязательных для большинства занятиях, как работа и секс.

Не говоря уже о том, чтобы 7 000 раз нажать на рычаг унитаза… Страшное дело! А вы говорите – «всего три года».

* * *

Однажды мы спросили учителя:

– Что делать, если вдруг поймешь, что многие добрые, умные, образованные и воспитанные люди – на самом деле злобные, тупые, невежественные хамы?

Учитель ответил:

– Что делать? Благодарить их, что они предупредили вас. Проявили свои чудесные качества в мирной, так сказать, жизни. А не в годину суровых испытаний. Не под обстрелом, не в лагере беженцев, не на очной ставке.

* * *

Учитель сказал, что есть популярные, но очень ошибочные, сбивающие с толку фразы:

1. Он/она повзрослеет, всё поймет. – Ничего не поймет.

2. Ему/ей потом будет очень стыдно. – Не будет ни капельки.

3. Отольются кошке мышкины слезы. – Ох, навряд ли.

4. Если тьма сгущается, значит – скоро рассвет. – Не значит.

5. Тайное станет явным. – Смотря кто заведует секретной частью.

* * *

Учитель объяснил кое-что о смысле жизни:

– Про «передать соль» уже было, и это в принципе ложный тезис – жить, чтобы кому-то было удобно. Особенно без просьб с той стороны. Смысл жизни в том, чтобы не пожалеть о ее зряшности – а там уж кому как повезет и, главное, кто как расположит свои цели.

Ежели человеку всю жизнь с ранней молодости хотелось веселиться, пить вино и заниматься любовью, а вместо этого он прилежно учился, трудился, рисковал, в итоге доказал шесть теорем (написал шесть томов, построил шесть городов и совершил прочие великие дела) – то эта жизнь была пуста и бессмысленна.

* * *

Учитель говорил:

Бегущая вода, пылающий огонь, играющие дети и осенние листья – на это можно смотреть вечно.

Вечно – то есть пока не замерзнет вода, не погаснет огонь, не повзрослеют дети и не облетят листья.

Вместо мемуаров

легкие слова о тяжелом человеке

Полтора года назад, то есть 26 февраля 2023 года, умер мой товарищ Глеб Павловский. Он был первым моим издателем и редактором, публиковал мою политическую аналитику и публицистику. Сложный он был человек, очень трудный и тяжелый – хотя внешне всегда веселый, доступный, приветливый, разговорчивый. Его имя до сих пор вызывает у политологов и журналистов яростную реакцию. Одни считают его диссидентом, который предавал соратников, другие – оппозиционером, но очень расчетливым, третьи – главным архитектором нынешней политической системы, особенно в области пропаганды. Когда-нибудь я напишу о нем подробнее. А сейчас – несколько слов.

ЛЕВЫЕ И ПРАВЫЕ

В самом начале 1990-х я работал в журнале «Век XX и мир». Главным редактором был Анатолий Беляев, а в редколлегии – четыре человека: Симон Кордонский, Глеб Павловский, Андрей Фадин и я. Павловский назывался ответственным секретарем, хотя фактически именно он – с благословения Беляева – руководил этим популярнейшим, не сказать «культовым», журналом рубежа 1980–1990-х.

Однажды поздно вечером мы сидим все четверо в редакции. Сидим мы и спорим с Фадиным по очень принципиальному вопросу – о дальнейших путях развития России, и – какой проект будет более эффективным, «правый» (либеральный) или «левый» (социалистический). Спор неравный, потому что среди нас один только Фадин – социал-демократ. А остальные трое были упертые правые либералы. Особенно я стараюсь, разубеждаю Фадина и пытаюсь перевоспитывать. Говорю, что человек должен самостоятельно карабкаться по жизненным лестницам, должен сам за себя отвечать, а вся эта социальная помощь, вся эта бесплатность по левым рецептам – воспитывает иждивенцев и бездельников. Состояние советской экономики – ясное тому подтверждение.

Вдруг телефонный звонок. Глеб берет трубку: «Алло!» – слушает недолго и говорит: «Тебя!» – и протягивает трубку мне.

Звонит моя жена. Из телефона-автомата, напоминаю. 1990 год на дворе. У нее где-то на Басманной в машине прорвало систему охлаждения. Тосол хлещет в кабину. Пар клубами – потому что на дворе конец октября.

Я всё это рассказываю ребятам. То есть даже не рассказываю, а они по разговору всё понимают.

Без лишних слов Фадин срывается с места и кричит мне: «Помчались!» Мы хватаем какие-то бутыли, набираем воду, сбегаем вниз. Прыгаем в его машину и едем на Басманную. Там как-то законопачиваем прорванный шланг, заливаем воду в радиатор и буксируем машину к нашему дому на Беговой аллее…

Назавтра Павловский мне говорит:

– Зря ты вчера Фадина ругал. Тебе повезло, что он – левый!

– Почему?

– Был бы он правый либерал, как ты, как мы все, он бы сказал: «Машина у жены сломалась? Ну что ж, твои проблемы, старик!»

СТАРУХА ЗАБЛУДИЛАСЬ

Наша редакция тогда была на Пушкинской площади, там, где теперь галерея «Актер», в глубине двора, в выселенной коммуналке на четвертом этаже.

Раз в месяц в редакции появлялась старуха.

Совсем древняя, сморщенная и беззубая, седая ли? – не знаю, потому что всегда в платке, – с полубессмысленным взглядом серых глаз под вылинявшими бровями, одетая в ту особую бедняцкую одежду, которая кажется плотной, как бы из древесной коры.

Дверь в редакцию была всегда открыта. Старуха входила, озираясь, и медленно шла по коридору, заглядывая в комнаты, где сидели молодые люди, курили, спорили или колотили по клавишам компов и даже еще пишущих машинок. Где стояли светлые канцелярские столы, заваленные бумагами и заставленные чашками со вчерашним чаем, и шаткие стулья с лоснящейся когда-то бордовой обивкой сидений.

Старуха глядела на всё это с растерянным отчаянием.

Наверное, старуха когда-то жила в этой коммуналке, теперь ее переселили куда-то далеко, но раз в месяц она оказывалась тут. Как? Почему? Может быть, пенсию получала на почте поблизости – и потом ноги сами несли ее – домой. К своему коврику, шкафу, герани, абажуру… То есть в редакцию журнала «Век XX и мир».

Кто эти люди? Зачем они здесь? Где ее кровать, где ее шкаф с зеркалом, где абажур, цветок на окне и кошка рядом?

Ничего нет. А место – то же самое.

Сон. Бред. Морок. Смерть.

Побродив по редакции – то есть по бывшей своей квартире, – она горестно уходила, медленно пешком спускаясь по лестнице.

Образ? Метафора? Символ?

Не знаю.

КОНСЕРВАТОРЫ

Мы с Павловским в 1990-м и в начале 1991-го долго говорили о том, что стране нужно медленное эволюционное развитие. Неспешное преобразование советских и партийных институтов в нечто более демократическое и современное. В XIX веке были так называемые «либералы-постепеновцы», которые верили в разумные меры правительства и готовы были поддерживать его «малыми делами» на местах. Мы решили стать «консерваторами-постепеновцами», которые делают упор не столько на внедрение нового (оно и без нас внедрится), сколько на сохранение жизнеспособного и давно укорененного старого в его, так сказать, позитивных чертах.

Вот такая, сейчас смешно вспомнить, концепция. А для этого – решили мы – давай-ка будем издавать журнал под названием именно что «Консерватор». А к этому журналу мы собрались делать приложение: памятники русской консервативной мысли.

Первым таким памятником мы выбрали знаменитый «Московский сборник» одиозного, но великолепного Победоносцева. Того самого, который «над Россией простер совиные крыла». Я привлек к делу блестящего филолога и историка Ольгу Майорову, и она (с малой моей помощью) подготовила текст и комментарии к нему.

Но тут как раз случился августовский путч, запрет компартии, распад СССР, и всё наше с Глебом «консервативное постепеновство» рассеялось как дым.

Зато злобные и умные антидемократические статьи Победоносцева я до сих пор помню почти наизусть.

МАСОНЫ ПОДАЮТ ЗНАК

Восемнадцатого августа 1991 года нас четверых – Павловского, Кордонского, Фадина и меня – пригласили на какую-то радиопередачу в Останкино. Время позднее, ближе к полуночи. Идет обычный политический треп. Вдруг звонок в эфир. Какой-то дядя спрашивает: «Вы тут все масоны собрались?» Ну не скажешь же, что нет. «Да, – отвечаю, – разумеется, масоны!» Он говорит: «Вот! Наверное, вы не просто так собрались? Наверное, вы хотите подать знак?» – «А как же! – смеюсь в ответ. – Так и есть, угадали! Мы подаем тайный знак». – «А какой?» Я разозлился и говорю: «Завтра всё узнаете!»

Конечно, это случайно получилось. Конечно, мне и в голову прийти не могло, что, когда мы у микрофона рассуждали о будущем России, оно в этот самый миг решалось на вилле Горбачёва в Форосе. Или уже было решено пару часов назад.

Наутро меня разбудил звонок приятеля: «Горбачёва свергли, у власти хунта, в городе танки!» – и короткие гудки. Кстати, я совсем забыл о своем вчерашнем пророчестве. Танки не помешали мне побывать в обеих редакциях – в «Веке XX» и в «Дружбе народов», где я тогда работал.

Глеб мне сказал со всей серьезностью: «Езжай на дачу и сиди тихо, понял?» – «Почему?» – «Потому что они будут месить людей танками» (напоминаю, разговор шел в полдень 19 августа). «Почему же я должен отсиживаться на даче?» – отважно возмутился я. «Ты нам будешь нужен для подпольной работы, – сказал Глеб еще серьезнее. – Мы тебя найдем».

Во как.

Но всё произошло очень быстро, к вящему удовольствию демократических сил. Это я к тому, что политические прогнозы – штука в принципе невозможная. Ни долгосрочные, ни даже двухдневные.

МАРШАЛЛ СОВЕТСКОГО СОЮЗА

Вскоре после августовского путча к нам в редакцию «Века XX и мира» пришел известный американский советолог Маршалл Голдман. Мы его называли «Маршалл Советского Союза Голдман». Был разговор в узком кругу: сотрудники редакции и несколько постоянных авторов.

Мы, конечно, спросили:

«Господин Голдман, а вот скажите, что теперь надо делать?»

Он стал учительским тоном рассказывать о вещах известных и понятных:

«Развивать демократию. То есть – обеспечить реальное разделение властей. Особое внимание обратить на сильный и независимый суд. Свобода прессы нужна, это не менее важно, чем независимость суда. Не забыть про местное самоуправление! Это вообще фундаментально! Защита прав человека, это ясно. Далее. Экономика. Договорное право. Гарантии свободы бизнеса. Особо важно – твердые гарантии частной собственности. Демократия и рыночная экономика, одним словом…»

«Понятно, – сказали мы. – Но это всё очень как-то вообще. А вот что конкретно делать нам?»

«Но я же всё объяснил!» – удивился он.

«Нет! – уточнил кто-то. – Нам не в смысле россиянам, не в смысле обществу, а нам в смысле вот нам!»

Он по-доброму улыбнулся и сказал, тыча в нас пальцем, во всех по очереди, без исключения:

«А вот вам… Вам, вам, вам, и вам тоже… Вам всем. Ноги в руки – и быстро бегом отсюда! Без оглядки!»

Он хорошо знал русский язык и разные фразеологические обороты.

«Куда? – изумились мы. – Да и зачем?»

Но он махнул рукой и стал собираться на встречу с Ельциным.

ГЕФТЕР. АМЕРИКАНСКИЕ ПЛАНЫ

Был известный историк и философ Михаил Гефтер, и Глеб любил его чуточку нервной сыновней любовью (Гефтер был старше его на 33 года). Помогал ему изо всех сил. Возможно, потому что Гефтер в 1970–1980-е работал вместе с Глебом в самиздатском журнале «Поиски» и всячески привечал и обучал молодого диссидента. Но мне кажется, дело не в этом или не только в этом. Историческая философия Гефтера – если изложить ее в трех словах – звучит так: «Всё очень сложно». Не хорошо, не дурно, не честно, не подло – а именно что сложно, запутанно, неясно, туманно, неопределенно и вопросительно. И вот именно за это Гефтера не любило начальство в Институте истории АН СССР. Он написал в коллективную монографию главу о Ленине, где представил вождя революции в виде мятущегося интеллигента, заплутавшего в тупиках российской истории и пытающегося – чаще всего безуспешно – найти ответы на проклятые русские вопросы «Что делать?», «С чего начать?», «Куда идти?» – и главное: «Зачем всё это?» Из-за этого текста у Института истории были большие неприятности.

Странно признаться, но я этот конфликт знал с другой стороны, а именно со стороны начальства – мой друг Саша был сыном директора Института истории академика Жукова, и я слышал о Гефтере на кухне их квартиры. О том, как Гефтер был неуживчив, упрям и глух к доводам рассудка, к уговорам не допускать крупного идеологического скандала. Гефтер стоял на своем, и скандал состоялся.

Еще смешнее признаться, но в этом конфликте я был не на стороне прогрессивного мыслителя, а на стороне руководства. Почему? Очевидно, потому что для меня – кстати, в отличие от Ленина, хи-хи! – для меня личные отношения часто бывают дороже концепций и идей.

Кстати, именно поэтому я по просьбе Глеба Павловского на целое лето (а то и на полгода, уже не помню) поселил Гефтера у себя на даче. Вот ведь как получается: Гефтера я не любил – разумеется, не как человека, а как философа: во-первых, за туманное многословие его текстов, а во-вторых, за это отчасти аморальное «всё так сложно!». Впрочем, процентов на 10 % и как человека тоже – за те неприятности, которые он доставил милейшему, умнейшему и добрейшему Евгению Михайловичу Жукову. Хотя в личном общении Гефтер был очень мил и приятен, разумеется…

Итак, вот вам типичный случай когнитивного диссонанса, решаемого в пользу дружбы. Я не люблю Гефтера (ну, скажем так – равнодушен к нему) – но Павловский – мой друг, а он любит Гефтера. Значит, я поселяю Гефтера у себя на даче.

Потом у Глеба возникла и вовсе странная идея. Он вдруг решил открыть в США представительство своего информационного агентства «Постфактум» и сделать меня представителем, начальником корпункта. Но на самом деле – агентом российского влияния – так он мне объяснял. Поскольку «Постфактум» занимался не столько сбором и обработкой информации, сколько ее созданием. Для этого Глеб собирался переселить меня в Америку. Навсегда. Разумеется, в Америке надо где-то жить. Разумеется, Павловский мне купит там дом. Но не просто так, не в подарок – а в обмен на мою дачу.

Но потом эта идея сама собою испарилась. Вместе с успехом журнала «Век XX и мир» и агентства «Постфактум». Времена менялись очень быстро, идеологические акции рушились еще быстрее, чем пару лет назад взлетали.

АДРЕС

Величие и падение журнала «Век XX и мир» обусловлено было не только динамикой «перестройки и демократизации» – что говорить об очевидном! – но и причинами совсем посторонними. Вроде бы посторонними, а на самом деле очень важными.

Адресом! Да, просто адресом, местоположением.

Когда-то раньше этот журнал, никому не интересный бюллетень Советского комитета защиты мира, ютился в офисах означенного комитета на проспекте Мира. Но вот грянула перестройка, и главред Анатолий Беляев позвал к себе работать бывшего диссидента Павловского. Павловский стал искать и приглашать новых интересных авторов.

Но решающую роль сыграл новый адрес: Пушкинская площадь.

«Век XX и мир» втерся на магический пятачок самой лучшей, самой популярной и самой прогрессивной российской прессы. Рядом, фактически в том же доме – ну ладно, в рядом стоящем корпусе того же дома, – располагались «Московские новости». Напротив, через дорогу, в минуте ходьбы – «Новое время», которое тоже было смелым и прогрессивным. В том же доме, что и «Новое время», – легендарный «Новый мир». На другой стороне площади – «Известия». В двух остановках троллейбуса, на Маяковке – «Юность», тоже яркая, резкая и смелая.

Авторы из «Известий», «МН» и «НВ» заглядывали к нам. Формировался топографический круг пишущих. Пребывание в центре новой демократической прессы – как-то влияло. Магнитное поле. Чувство «нашего квартала». Да и вообще просто так зайти – приятнее на Пушкинскую, чем на Хорошевское шоссе.

Увы! После того как наш дом взяли в реконструкцию, «Век XX» переехал в первый этаж силикатной пятиэтажки, две остановки на троллейбусе от «Полежаевской» в сторону области.

Резко упало число пишущих людей, которые заходили в редакцию просто так – «был рядом, решил заскочить». На Хорошевку ехали уже только по делу.

И дело рухнуло.

Потом Павловский все-таки добыл помещение в самом что ни на есть лакомом центре, во дворах подле Гнездниковского переулка. Очень симпатичный домик. Уютный, даже двухэтажный. Там мы после событий 3 октября 1993 года (которые называют «расстрелом парламента») печатали протестные листовки на громоздком старом ксероксе. Сережа Шаповал сделал большое двойное интервью-беседу – с ныне покойным Дмитрием Фурманом и мною. Материал назывался: «Знайте, суки, – мы не с вами!» – и был ярко антиельцинским.

Но опубликован был этот текст в «Новом времени», потому что «Век XX и мир» уже сдулся. Стал неинтересен сам по себе, как журнал, как пачка сброшюрованных листов (тем более что поменялся формат, журнал стал не как раньше был: маленькая тетрадочка, а как большая журнальная книжка). Не то, не то, не то. Уютный домик в Гнездниковском переулке не помог.

Не покидайте старых мест. А если покинули – не возвращайтесь.

ЭФФЕКТИВНАЯ ПОЛИТИКА

Мы с Павловским, однако, продолжали встречаться и перезваниваться. Однажды он пригласил меня – просто так, безо всякого дела, поболтать и кофе попить – в свой новый офис на Зубовском. Это был уже не «Постфактум», а что-то другое. Тогда появился его ФЭП, Фонд Эффективной Политики. Глеб говорил мне: «Вот ведь как жизнь поворачивается. Смотри, недавно я был весь в протесте, “знайте, суки, мы не с вами!”, помнишь?» – «Помню». – «А вот сейчас вплотную работаю с семьей…Ты понимаешь, о ком я?» – «Понимаю». – «Но ты, я надеюсь, меня понимаешь?» – «Конечно, понимаю!»

Чего тут не понять? Но я понимал бы его еще сильнее, если бы тут был идейный поворот. Оппозиционер стал легалистом. Революционер – консерватором. Бывает. Мы же хотели именно консерватизма, так?

Нет, не так. Мне сильнее всего не понравилась сама идея Глеба, отразившаяся в названии его фонда. Вот тут он был истинный революционер, в некотором малоприятном смысле. Ведь политика бывает какая? Демократическая, авторитарная, либеральная, социалистическая, коммунистическая, националистическая, христианская, какая хотите, но в любом случае – содержательная. А Павловский выкинул прочь именно содержание политики, оставив лишь ее форму, то есть эффективность. Неважно, какие идеи, неважно, какие люди. Важно победить на выборах, усилить и укрепить власть победителей. Странным образом я увидел тут Гефтера с его «всё очень сложно». Настолько сложно, что о добре и зле говорить не приходится. Добро и зло, и вообще ценности бытия – остаются на другом этаже познания. А мы – холодные политтехнологи – выстраиваем структуры.

Когда я спрашивал Павловского, что же он думает обо всём происходящем, он начинал громоздить какие-то невнятные поэтические образы. Что Россия сейчас – это некий плавучий камышовый остров, «плавень», который носится по лиману мировой политики и то к одному берегу прибьется, то к другому, то грозит утонуть, а то и вовсе рассыпаться на веточки, на травяные стебельки, и наша задача – укрепить его, это раз, и соединить с почвой, это два. То есть превратить зыбкий плавучий остров в крепкий кусок материка…

Я ничего не понимал. Или, наоборот, всё понимал слишком ясно. Глеб увлекся властью. Красивым офисом, черным автомобилем, поездками в Кремль, хорошей квартирой в центре… Но возможно, я несправедлив к своему покойному товарищу, и тут действительно была какая-то большая – неясная мне – идея.

СЮДА НЕ НАДО

Однако я написал ему пару-тройку аналитических записок. Одна из них – как он потом говорил и даже писал в своих заметках – якобы легла в основу чего-то там особо важного и нужного. Бывает. Всё это я делал бесплатно. Так, по старой дружбе.

Но потом, в самом начале 2000-х, мне понадобились деньги, да и вообще хотелось причалить хоть к какому-нибудь берегу. Я устал быть «вольным политологом». Я пришел к Павловскому и начал с ним разговор. Сначала – изящными обиняками. Типа – «Наше дружеское философское общение, друг мой дорогой, нуждается, как мне кажется, в некотором институциональном оформлении».

Он не понял моей витиеватости или сделал вид, что не понял.

Я повторил, примерно теми же словами.

«Переведи!» – сказал он.

«Надоело писать бумажки в белый свет, – сказал я. – Хочется нормально работать».

«Здесь?» – он обвел глазами свой офис, уже новый, на верхнем этаже знаменитого «Александр-Хауса» на Якиманке.

«Ну да».

Мы разговаривали стоя у его стола, заваленного бумагами. Он подошел ко мне вплотную и тихо-тихо сказал, почти прошептал, глядя мне в глаза:

«Не надо. Сюда – не надо. Тебе – сюда – не надо».

Я покивал, помолчал и вышел, обескураженный и обозленный.

А теперь думаю: а ведь он меня спас, наверное.

Смелая женщина до сорока лет

по проселочной дороге

Ехали в гору очень долго, подъем был не крутой, но длинный, оттого тяжелый. Зато асфальт более-менее целый. А когда дорога опять вниз пошла, асфальт совсем пропал: так, клочки между травой и глиной. Отчего так? Может, здесь была граница какая? Кто ж ее знает. Ну, поехали вниз, а потом свернули налево и – лесом. Уже просто по тропе, но широкой и наезженной. Колеса велосипедов пружинили на хвое, прыгали на еловых корнях, которые бугрились по земле.

Ехали вдвоем, Егор и Миха. У Егора была карта и записка, где продадут картошки, потому что своя в их деревне сгнила. К велосипедам были приделаны проволочные корзины, в них сложены пустые мешки.

Ехали уже сутки, с привалами. Жрать было немного. Миха совсем ослабел. И в задней колесной втулке у него стало греметь и звенеть.

– Сломалось! – крикнул он, будто радуясь.

– Крути педали, привал – как свечереет! – ответил Егор.

Миха крутил, хотя трещало. Вот докрутили до воды. Егор достал карту.

– Верно едем, – сказал он. – Потом вон туда, и к завтрему доберемся.

– Устал, – сказал Миха.

– Отдохни! – подбодрил Егор.

– Совсем устал, – вздохнул Миха. – Напрочь устал, понял, друг?

– И что теперь? – Егор затревожился.

– Я тут останусь. Тут вода хорошая. Можно сначала пить, потом утопиться.

Егор подумал и сказал:

– Всё можно. Да Бог не велит.

– А ты его видал? – горестно спросил Миха.

– Нет, – сознался Егор.

– Ну вот.

– А ежели без Бога? – возмутился Егор. – Есть Бог, нет Бога, не в том дело. Зачем топиться-то?

– А жить зачем? Егорша, я совсем один на свете.

– А я твой друг. Нет?

– Друзья не считаются. Так у меня вся деревня в друзьях, и я у всех. А всё равно сердце болит, что я один.

– Тьфу! – Егор всплеснул руками. – Чего болтаешь? У тебя жена! Красивая. Ладная. Работница.

– Она меня не любит, – сказал Миха.

– Брось! Она ж от тебя не гуляет!

– Знаю.

– Ну?

– Всё равно не любит. Я для нее как пристанище, еда и крыша. Она ж из города пришла, когда все шли. Помнишь, Егорша? Какие люди мимо шли! А сколько померло! А бабы – выбирай, не хочу! Эх! Вот я ее и выбрал. Целовала. Спасибо говорила.

– Помню, – кивнул Егор. – Так что она, извиняюсь, конечно… Не дает? Или на лежанке балуется? То не так, се не этак. С городскими бывает.

– Дает, дает. И не балуется. Но не любит. Я правду говорю, Егорша. Я устал. Сердце ноет. Дышать тяжело. И домой неохота. Возьми золото. Потом моей картошку привезешь, ладно? Это всё ейное, понимаешь?

– Да уж не украду! – мрачно сказал Егор. – Понимаю, не дурей тебя.

Миха залез под рубаху, достал бумажный пакетик. Пощупал пальцами. Передал Егору. Спросил:

– Егорша, а зачем им золото? Его ж не съешь.

– Обменяешь! – объяснил тот. – Они его на что другое обменяют. Или у нас обратно на картошку, если у них погниет, а у нас уродится. Пахомов Ефим золотую брошечку показывал с каменьями – она у него уже пять раз туда-сюда!

– Дурь какая, – сказал Миха.

– Не дурь, а ика-номе-ка! Учитель говорил.

Миха вздохнул, поднялся с земли. Подошел к своему велосипеду, достал из задней сумочки гаечный ключ, завозился с колесом.

– Эй, ты велосипед не порти! – обеспокоился Егор. – Топиться хочешь? Топись. А вещь еще послужит.

– Колеса себе возьмешь, – сказал Миха. – Переднее целиком, а с заднего шину снимешь. Там втулка уже никуда.

– А рама тебе зачем?

– Топиться чтоб. Привяжусь и буль-буль. А то стану выплывать, помимо воли и желания, беда. Ты езжай, Егорша, не смотри на меня.

– А может, поспим до утра?

– Не. Высплюсь, отдохну, снова жить захочу. Ну его. Езжай.

Обнялись.

Егор вскинул на спину запасное колесо.

Миха помог ему сесть и чуть подтолкнул.

Егор поехал по сумеречной дороге.

Привал устроил через пять верст.

Утром пошел легкий дождик. Ехать скользко, но дышать легко.

Днем Егор увидел что-то черное вдали, на проселке. Остановился. Постоял полчаса. Никакого шевеления.

Тогда подъехал тихонько.

Это был старый внедорожник. За рулем сидел убитый мужик. Дырка в голове. По запаху судя, его убили то ли совсем вот-вот, то ли уж совсем давно. Потому что запаха не было. Наверное, все-таки давно – он весь ссохся. Забрали всё что можно: куртку, ботинки и носки с мужика, рулевое колесо, всякие винтюшки с рукояток, зеркала. Кожу с кресел сорвали. И коврики с полу тоже. В бардачке была шоколадка с заграничной надписью. Егорша понял, что отравная. Да, да, конечно, если не взяли – точно отравная. Дураков нету!

Однако посмотрел, что у мужика в карманах. Совсем ничего, только в заднем иностранная деньга: зеленая бумажка с картинкой. Выбросил и вытер пальцы, будто обмарался. Еще недавно за иноденьги расстреливали. Найдут, и без разговоров. Теперь, сказывают, нет. Теперь, учитель говорит, в стране это, ле-би-ро-ле-зацие! То есть за иноденьгу не стрельнут. Но кто ж его знает, что на самом деле. Лучше не надо.

Пора было дальше ехать.

Егор решил, раз такое дело, пересыпать всё золото в один пакетик. Достал свой, развернул, положив на ржавый мокрый капот этого внедорожника. У Егора в запасе были четыре сережки, крест на цепочке и обручальное кольцо. Раскрыл сверточек Михи. Там было три кольца, брошечка с золотой стрекозой и тоже крест. Эти штучки были завернуты в кусок гладкой плотной бумаги с мелкими словами.

Егор присмотрелся. Объявления в журнале каком-то. Он нащурил глаз, потому что плоховато стал видеть. Одно объявление было обведено красным:

«Смелая женщина до сорока лет с маленькой грудью – для пожилой супружеской пары». И цифры в рядок – 7985123 и что-то еще.

– Во жизнь! – засмеялся Егор.

Ему показалось, что застреленный мужик за рулем тоже усмехается усохшими губами и желтыми зубами.

Егор выбросил бумажку, взобрался на велосипед и поехал дальше.

«Мемуарист»

почти английский роман

Последние полтора года ее всё чаще охватывало странное беспокойство. Нет, это не была та внутренняя тревога, которая часто поселяется в сердце одиноких пожилых женщин: да, ей было за шестьдесят, ее единственная дочь умерла в ранней молодости, не оставив внуков, мужа у нее не было, а «этот человек», отец ее дочери, с которым она рассталась еще беременной, – скорее всего, тоже умер. Она никогда не интересовалась его судьбой; а был он на тридцать два года ее старше, а ей сейчас было, если уж совсем честно, шестьдесят пять лет, а чудес, как известно, не бывает.

При чем тут внутренняя тревога? Страх, который временами настигал ее, был ощущением внешней опасности.

Сама она была крепкой худощавой дамой, жила в небольшом доме в пригороде, водила автомобиль, ела здоровую пищу и подолгу гуляла по окрестностям. По лесистому и овражистому, но очень ухоженному куску природы, который начинался в полумиле от ее улицы и раскинулся на пять часов быстрой и бодрой ходьбы что вдоль, что поперек.

Там были дорожки, скамейки и даже иногда фонарики. Почти парк, и по нему всегда кто-то гулял. Но от главных дорожек, засыпанных гравием, отходили тонкие заросшие тропинки, которые вели в совсем безлюдные и забытые места.

Одна такая тропинка вела к ручью, который тек по дну оврага, через полмили заполняя его почти до краев, потому что там была старая каменная плотина, а над запрудой был мостик. По нему мало кто ходил, а может быть, последние годы вообще никто не ходил – она это поняла сразу, потому что его темные доски покрылись тонкой и не пораненной ничьими каблуками сизо-зеленой кожицей мха. Она полюбила этот мостик именно за его уединенность – но не смущалась наступать на мох, оставляя узкие неглубокие следы. Она стояла, слегка перегнувшись через холодные и тоже чуточку замшелые перила, и смотрела вниз, на недвижную гладь запруды, на которой всегда медленно вращался листок – то зеленый, то желтый, то совсем уже осенний, коричневый. Смотрела и пыталась угадать – или предположить – глубину этого водоема, неподвижного посередине. Вода бежала к гребню плотины по краям запруды, ближе к берегам оврага, и двумя тонкими струйками стекала по тридцатифутовой каменной стене вниз, где снова превращалась в тихий чистый ручеек. Глубина? Наверное, те же тридцать футов. Двухэтажный дом с мансардой можно спрятать в этой запруде. От таких мыслей появлялась щекотка под коленями, она выпрямлялась, но не шла дальше, а возвращалась назад. Потому что следов, ведущих далее по мостику и на другую сторону оврага, впоследствии никто не обнаружил.

Но, честно говоря, это не ее мысли, а наши домыслы, поскольку она этими мыслями ни с кем не делилась.

Особенно после того как она однажды, в пятидесятый или, может быть, в сотый раз подошла к мостику, легкими шагами дошла до середины, остановилась, огляделась, приблизилась к перилам – и вдруг широкая доска – даже две доски – скрипнули, хрустнули и разошлись, раскрывшись, как пролеты разводного моста, только не вверх, а вниз.

Она успела схватиться за балясину перил. Сердце замерло от холодной пустоты и тянущей глубины внизу.

Но она была очень сильной и совсем худой. Она, крепко держась за обомшевший брус, поискала ногами хоть какую-нибудь опору, и подумала, как это должно быть смешно со стороны – старушка дрыгает ногами, как лягушка, – и ей вдруг стало легко и совсем не страшно, и она вспомнила, как покойный отец – он, кстати, был писатель, хотя и не сильно знаменитый, – учил ее в детстве: «Каждый человек должен уметь подтянуться на руках – раз в жизни это пригодится». Он подсаживал ее на турник, бережно держал за талию, и это были прекрасные часы их дружбы; потом, правда, они с отцом сильно поссорились. Но сейчас она вспомнила этот урок, ловко перехватила другую балясину, левее, ближе к крепким доскам, вдохнула, выдохнула – раз! – и выдернула свое легкое узкое тело из ворот, отверстых в пропасть – и втащила его на мост. Посидела минутку. Потом поднялась на ноги и пошла прямиком в полицию.

В полиции ее переадресовали в парковую службу, это было совсем недалеко, примерно четверть мили.

Там служащий записал ее рассказ и пообещал, что завтра же парковые плотники починят мост: приколотят новые доски вот такими – он показал пальцами пять дюймов – новыми гвоздями.

Она возвращалась домой. Уже темнело. Свернула за угол, в переулок, где третьим номером стоял ее дом за невысоким забором. Громкий шорох пронесся по верхушкам деревьев – наверное, там сидела большая ночная птица, которая испугалась шагов и улетела.

Ей вдруг показалось, что на нее кто-то смотрит. Она огляделась. Кругом было пусто, а их район – более чем благополучный. Почти что аристократический, и поэтому совершенно безопасный.

Войдя в дом, она сначала опустила жалюзи, в темноте нашаривая шнурки, потом зажгла свет во всех комнатах. Засмеялась сама над собой. Да, она просто переволновалась. Шутка ли – чуть не свалилась в тридцатифутовую глубину запруды, и вокруг никого. Но всё обошлось. Она снова подумала об отце и покачала головой, осудив себя за теплоту недавнего воспоминания: она же поклялась вычеркнуть его из памяти. Погасила свет везде, кроме гостиной. Подошла к окну, не стала поднимать жалюзи, а оттянула матерчатую перепонку сбоку, у стены, и поглядела в сад. Ничего не было видно – стекло бликовало, и в нем отражалась картина на стене, и она сама, с длинным носом и короткой стрижкой.

Погасила свет. За окном была уже почти ночь. Она засмеялась еще громче и пошла на кухню. Всё прошло.

Но назавтра, когда она поехала в супермаркет, ее машина вдруг стала терять управление. Она остановилась и вызвала сервисную бригаду. Это оказалась пустяковая поломка в гидроусилителе руля. Давняя поломка – объяснил ей мастер. Но когда она в конце дня забрала машину из мастерской – то у нее через полмили чуть не отвалилось переднее колесо. Оказалось, что механик не довернул какие-то болты. Почему, как? Зачем он снимал колеса? Впрочем, она не разбиралась в этом. Но стало страшно. Конечно, это могло быть случайным совпадением, но…

С этого дня всё началось. Легкое беспокойство перешло в тревогу, осложненную страхом, – вот так, после двадцать шестого визита в полицию, объяснил ей психолог, а психиатр назначил таблетки. То ли она забыла дозировку, то ли врач выписал что-то не то, то ли аптекарь напутал – но однажды она проспала двадцать часов подряд, забыв прикрыть окно, и в комнату проникли лесные кошки из соседнего лесопарка. Она проснулась, перепугалась, кошки убежали, на прощанье разбив несколько дорогих фарфоровых статуэток, – но напрасно она показывала полицейским и психологам три шерстинки, которые дикий кот оставил на ее пледе.

Инспектор из полицейского управления несколько раз подолгу беседовал с ней, пытаясь всё же вызнать, есть ли у нее враги. Она объясняла, что живет одна-одинешенька на белом свете, все люди, которые ее когда-то оскорбляли (то есть ее любовник, ставший отцом ее рано умершей дочери, а также ее отец-писатель) – уже давным-давно на том свете. Что именно случилось у нее с отцом, она так и не рассказала – но подчеркнула, что тут нет ничего криминального, или, не дай бог… – и она сделала многозначительную паузу.

Врачи адресовали ее к полицейским, а полицейские – к врачам. Ее дотоле размеренная жизнь пошла кувырком, с каждым днем становясь всё беспокойнее, всё тревожнее, всё отчаяннее.

Впрочем, всё это очень гадательно и предположительно – никто не знает, что делалось в ее голове, особенно в тот последний зимний день, когда патрульный вертолет парковой службы, низко пролетая над оврагом с запрудой, заметил сломанные доски моста и черную прогалину во льду.

Полицейский инспектор сразу понял, что это была она. На всякий случай он прибыл к ней в дом. Следы вели только наружу. Буквально на коленке он написал ордер на вскрытие двери. Собака-ищейка понюхала ее плащ, тут же взяла след и повела полицию к тому самому мостику.

Вдруг пошел снег – тонкий, мягкий и неожиданно обильный. Проран в ледяной корке запруды стал замерзать и запорашиваться.

Полиция и парковая служба прокляли всё на свете. Чтобы достать тело, нужны были водолазы, водолазам нужны были особые теплые костюмы; непонятно было, как подогнать машину с оборудованием к краю оврага. Пришлось вызывать бульдозер и лесорубов, чтобы срезать не менее десятка старых деревьев, а для этого, в свою очередь, нужно было получить разрешение не только парковой службы, но и министерства природного наследия, поскольку все эти деревья были реликтовыми и состояли под охраной; но расследование загадочной смерти, да еще достойные похороны человека – всё же важнее трехсотлетних дубов, и министр дал согласие. Так что водолазов удалось спустить только на пятые сутки. Но увы! Оказалось, что на глубине всего семи футов начинается уходящий в бездну слой мягкого, но плотного ила, куда, очевидно, и провалилось тело утопленницы-самоубийцы. Когда через два дня туда доставили какой-то очень специальный прибор, то выяснилось, что этот илистый омут якобы – именно якобы – был воистину бездонным, потому что внизу – то есть на дне оврага – была некая промоина, которая соединяла овраг с какой-то подземной рекой, даже с целой системой подземных рек, по которым медленно двигался этот мягкий, но плотный ил. Почему «якобы»? Потому что некоторые тайком шептали, что этот специальный прибор, эхолот или ультравизор, или как там его – обнаружил на дне под завесой ила еще пять мертвых тел, о чем было доложено высшему полицейскому начальству, и получен ответ: все записи и снимки уничтожить и дело закрыть, прикрыв его какой-нибудь убедительной легендой. А что может быть убедительнее геологических загадок, тайных провалов почвы и подземных рек?

По докладу полиции муниципальное управление зарегистрировало смерть указанной дамы, и через недолгое время – уже весной, когда трава пробилась, а дорожки подсохли, – ее имя было, под наблюдением официальных лиц и за счет местного прихода, выбито на могильном камне, четвертым номером, вдобавок к именам ее отца, матери и дочери.

Присутствовавший на церемонии – если только десятиминутное вытюкивание короткого имени на сером камне можно назвать церемонией – инспектор полиции обратил, наконец, внимание на имя-фамилию ее родителя, и, вернувшись в свой офис, открыл компьютер.

Оказалось, что ее отец, скончавшийся чуть менее тридцати лет тому назад, был писателем средней руки. Его книги не издавались уже давно. Последняя вышла как раз незадолго до его смерти, а потом его как будто позабыли. Однако полицейский инспектор обнаружил, что у него есть свой «фэндом» – небольшая, но верная группа поклонников, которые годами обсуждали его книги и сетовали, что такой интересный автор совсем забыт. Один издатель объяснил, в чем тут дело: дочь писателя, единственная наследница авторских прав, была решительно против переизданий. Якобы он уговаривал, обещал приличные роялти, бил на тщеславие, объясняя ей, что память о ее отце-писателе скоро совсем исчезнет, – но это ее не убедило: твердое «нет» было ответом.

Через три месяца полицейского инспектора перевели в другой город, и он забыл об этой истории.

Но вдруг вспомнил, когда еще через год книга этого писателя вдруг появилась в магазинах, а рецензии на нее замелькали в газетах и журналах. Роман назывался «Мемуарист». Сюжет – во всяком случае, в пересказе – был забавный: детектив ловит загадочного серийного убийцу, а помогает ему в этом скромная издательская редакторша, потому что убийцей оказывается писатель, прославившийся своими мемуарными романами.

По понятным причинам рецензенты умалчивали о разгадке.

Инспектор купил книгу и начал читать.

* * *

Роман начинался рассказом от первого лица:

«Я увидел ее на похоронах своего хорошего знакомого, или, лучше сказать, своего не слишком близкого, но всё же друга, человека богатого и довольно известного в своих профессиональных кругах – он был преуспевающим архитектором. Похороны были не слишком широкие: в просторном северном приделе собора Святого Лаврентия собрались примерно пятьдесят, самое большее семьдесят мужчин и женщин. Перед началом мессы – когда еще не внесли гроб – все стояли или тихонько прохаживались группами по пять – восемь человек. Но одна женщина была непонятно с кем и этим привлекла мое внимание. Она стояла вблизи то одной, то другой группы людей, с кем-то даже обменивалась кивками, скорбными взглядами и легкими вздохами – но тем яснее было, что она здесь чужая. Тем более что я точно заметил – она ни разу не подошла к вдове, сверкавшей черно-бело-золотой скорбью в стиле Луи XIV, гран-маньер – неожиданно сам для себя подумал я, вспомнив любимую мебель покойного – тот был отчаянный антиквар, – и к его детям не подошла тоже. Я поймал ее взгляд, поклонился и шагнул к ней. Она тут же двинулась мне навстречу, сдержанно кивнула, как и всем остальным. Кивок был формальный, но я почувствовал, что она рада поговорить хоть с кем-нибудь, как бы подтвердив свое право быть здесь – куда она, скорее всего, пришла без приглашения. Хотя войти в храм может всякий, разумеется. Но…

– Добрый день, – сказал я.

– Если сегодня уместны эти слова, – ответила она.

– Верно, пожалуй. А, простите…

– Вы меня не знаете.

– Погодите, – я вгляделся в нее. – Дайте вспомнить.

– А может быть, и знаете. Если вы были близкими друзьями… – тихо кивнула она в сторону гроба, который как раз вкатывали на убранной цветами тележке и устанавливали на постамент. – Настоящая дружба, искреннее доверие, маленькие мужские тайны… Он мог вам обо мне рассказывать.

– Он мне много о чем и много о ком рассказывал, – кивнул я. – О своих тайных любовницах в том числе…

– Сколько их было?

– Какая разница? – сказал я. – Впрочем, пожалуйста. Всего две. Одна умерла уже давно.

– Боже! Что же он вам рассказывал обо мне?

– Но откуда мне знать, что это именно вы? Как вас зовут, кстати?

– Неважно, – и она отошла в сторону».

Вряд ли следует далее цитировать этот роман во всех его старомодных красивостях. Ежели вкратце – после заупокойной мессы, когда гроб повезли на кладбище в сопровождении уже только самых близких родственников, автор – то есть рассказчик – зазвал эту женщину в кафе, и она рассказала ему свою историю.

Она была всего лишь чертежницей из архитектурного бюро, где начальствовал покойный – он соблазнил ее совсем еще девочкой, и до последних дней – то есть уже лет тридцать – время от времени пользовался ее эротическими услугами. Кстати говоря, он не был особо требователен или утончен. Никаких праздников плоти. Всё попросту. По-мещански. Под одеялом. Раз в месяц, иногда чаще, а иногда реже, чуть ли не раз в полгода – он заезжал к ней провести два-три часа. Дарил подарки: кольца, броши, однажды преподнес очень дорогие часы. Шелковые платки без счета. Кстати, оплачивал квартиру. Из-за него она так и не смогла выйти замуж. Уходя, он всегда клал под зеркало в прихожей конверт с деньгами. В первый раз она не хотела брать деньги, отдала обратно. Он настаивал, совал ей в руки – они чуть не подрались. Когда он уже заходил в лифт, она швырнула этот конверт ему вслед. Он выбежал назад, дал ей пощечину и пихнул деньги в карман ее халата. Она разрыдалась и решила, что всё. Что он к ней больше не придет, а если придет – она не откроет дверь. Кстати, тогда он еще не начал оплачивать ее квартиру. Но через две недели он пришел как ни в чем не бывало – и она открыла ему дверь, он поцеловал ее в щечку, они выпили кофе и забрались под одеяло.

Но вот здесь нужна цитата:

«Я спросил:

– Но теперь-то вы наверняка выйдете замуж?

Она помотала головой:

– Кому я нужна? Мне скоро пятьдесят.

– Нестрашно! В пятьдесят жизнь только начинается!

– У мужчин, может быть. Да и то эти слова – утешение для неудачников. Они всегда ждут, что завтра что-то прекрасное случится…

– Перестаньте! – ответил я. – “Soulevez les chevrons, charpentiers!”[1], как говорят французы.

– Не французы, а древние греки. Но ко мне эта свадебная песнь, – она усмехнулась, – не имеет никакого отношения. Тем более теперь. В принципе, я могла выйти замуж и раньше. В двадцать пять, в тридцать, в сорок, наконец.

– Почему же вы не нашли себе достойную партию? Неужели из-за того, что он оплачивал вам квартиру, дарил подарки и давал деньги?

– Нет! – вдруг воскликнула она. – Клянусь вам, нет! Я любила его! Я не носила подаренных им драгоценностей, и уж, конечно, не могла их продать. Я только сегодня надела вот эту брошь. Приду и снова спрячу ее в шкатулку. – Она приблизила ко мне лицо. – И клянусь вам, я не тратила этих денег.

– Как? – изумился я.

– У меня их целая коробка. Я не считала сколько. Но, наверное, почти полмиллиона. Я их достаю и нюхаю. Они пахнут его запахом. Его табаком, его одеколоном, просто его кожей… Я жила скромно, на свое жалование. Иногда брала работу на дом. Мне хватало. Я вижу, вы мне не верите! Это ужасно. Верите или нет?

– Нет, – я ответил честно. – Не верю.

– Тогда поедемте ко мне!

Да, она говорила правду. В платяном шкафу у нее стояла картонная коробка из-под старых елочных игрушек, а в ней – толстенькие конверты, штук двести, если на глазок.

Персонаж дешевого детектива стукнул бы ее по голове, и делу конец. Но это было бы неинтересно. Тем более что такого персонажа через тридцать страниц непременно арестует полиция. Фу, как пошло.

– Это же роман! – зашептал я, стиснув ее пальцы. – Грандиозный роман.

– Я не умею писать романы, – ответила она, высвобождая руки. – Хотя, признаться, я думала об этом. Но – нет. Нет, нет, нет. Я не училась в университете. Я просто чертежница, пусть даже хорошая, но и только.

– Хорошо. Не роман. Черт с ними, с романами, романы всем осточертели. Сейчас в моде «нон-фикшн». Мемуары! Напишите мемуары! Я вам помогу, я опытный литератор.

Я вытащил визитку, подал ей.

– Благодарю – сказала она. – Да, я собиралась писать дневник. Еще тогда, после нашей с ним первой встречи. Вот, пустая тетрадка. Но у меня не поднялась рука. Ведь он был жив, а я его любила.

– Но теперь-то вы можете обо всём рассказать?

– Ну что вы! – она пожала плечами. – У него жена, дети. Кажется, даже внуки.

– Вы жалеете его жену? Что она будет знать о его измене? Что она, ах-ах, огорчится?

– Сама не знаю. Как-то неловко. Я же из простых, извините. Бабушка меня учила: не надо выбалтывать чужие семейные тайны…

– Вы – женщина поистине великой души! – я встал и поцеловал ей руку.

Мне стало ясно, что делать дальше.

Слава богу, я сумел тайком забрать свою визитку со стола. Она и не заметила – ей это и вправду было совсем неинтересно.

Через полтора года – уже после того, как она покончила с собой, отравившись газом, а вдова моего друга-архитектора вместе с дочерью и сыном разбилась в бизнес-джете, – вышел мой роман “Деньги пахнут любовью”.

Неплохое название, верно?»

* * *

Дальнейшее чтение только укрепило подозрения полицейского инспектора. Весь роман был цепью подобных историй. Главный герой-писатель сочинял большой мемуарный цикл. Он приносил в издательство свой новый текст, некий гибрид романа-памфлета и честных воспоминаний. Текст, не просто полный прозрачных намеков на известных в литературном быту личностей, но и раскрывающий личные тайны, весьма, надо признать, занятные – но при этом гнусноватые и подловатые. Речь шла не о политике, не о тайном сотрудничестве с полицией или разведкой и даже не о бизнесе. Главной темой были измены, любовницы и любовники, параллельные семьи, внебрачные дети, жизнь втроем, моральный инцест, то есть связь с падчерицами и пасынками, а также алкоголь, «вещества», расизм, разные гендерные проблемы – ну и, разумеется, чисто профессиональная грязца: интриги, нечестная конкуренция, подножки и сплетни и так далее, вплоть до плагиата и литературного рабства.

Уже первые тома снискали успех, поэтому издатели любили этого автора. Но они опасались скандалов, исков, а также дурного морального запаха. Поэтому редактор – это была женщина – постоянно отмечала на полях разные сомнительные моменты. Хотя автор уверял, что гарантирует юридическую безопасность своих сочинений.

«– Никто не будет в претензии, уверяю вас.

– Вы уверены?

– Абсолютно. Наш главный прототип скончался полгода назад.

– Но ведь его жена жива! А вы рассказываете, как он ей изменял на глазах всей компании. Допустим, она не будет подавать иск. Но ее просто по-человечески жаль…

– Она уже умерла.

– Что вы? Не может быть.

– Совсем недавно».

Одновременно с этим полиция расследует целую серию странных смертей, самоубийств и несчастных случаев в литературно-богемно-издательском кругу. Все эти люди связаны друг с другом карьерой, работой, деньгами, премиями, славой, завистью, браками и разводами, детьми и племянниками, наследствами и сплетнями. Возможно, тут действует жестокий серийный «прицельный», так сказать, убийца; но каковы его мотивы? Есть ли нечто рациональное в выборе очередной жертвы? Или это просто маньяк, безумец? Но в чем состоит фабула его бреда?

* * *

Полицейский инспектор не стал дочитывать роман «Мемуарист». Он решил побеседовать с издателем этой книги. Вызвал его в свой офис – по всей форме вызвал, повесткой.

– Всего несколько вопросов, если вас не затруднит.

– Буду счастлив помочь правосудию! То есть следствию… Как правильно? – издатель изобразил наивную и обаятельную улыбку.

– Неважно. Итак. Вы издали роман «Мемуарист». Кому принадлежат права на этот текст?

– Никому. После смерти единственной наследницы, дочери автора, и в отсутствие каких бы то ни было наследственных претензий с чьей бы то ни было стороны…

– Вы говорите как по писаному, – кивнул инспектор.

– Что делать! Я консультировался с юристами. Мы выждали положенный срок. Права перешли во всеобщую собственность.

– Кто станет получателем роялти?

– Пока неизвестно, – развел руками издатель. – Скорее всего, какой-нибудь литературный фонд.

– Благодарю. А почему этот роман не был издан ранее? Судя по рецензиям, это успех.

– Дочь автора была против. Она была единственной наследницей.

– Да, я знаю, я читал об этом в вашем блоге, – сказал инспектор. – А почему? Что ей мешало получить кусочек славы и кое-какие деньги?

– Личные причины. Так и быть! – издатель улыбнулся еще более открыто и обаятельно. – Скажу, хотя не хотел. Она ненавидела своего отца. Даже странно, так яростно ненавидеть покойника. Она сказала мне: «Мой отец ужасно, подло, оскорбительно изменил моей матери. Она страдала. Она умерла из-за этого!»

– Покончила с собой? – уточнил инспектор.

– Нет. Просто заболела и умерла. Но вы ведь знаете, люди часто говорят: «он ее свел в могилу», или «она его погубила». Ищут причины несчастий. Вот. «Мой отец оскорбил мою мать, погубил мою мать, и, пока я жива, его книги не будут издаваться! Вы называете это местью дочери за мать? Хорошо! Пускай месть!» Вот как она сказала, – издатель снова развел руками.

– Понятно. Еще один вопрос. Эта книга – ваш успех как издателя, так?

– Еще бы! Я просто счастлив.

– Вы рассчитываете на серьезную прибыль?

– Нет, к сожалению, – вздохнул издатель. – Несмотря на чудесные рецензии, это не для массового читателя, не для огромных тиражей. Просто хорошая полузабытая литература. Мне это принесет моральное удовлетворение. Я давно хотел переиздать эту книгу. Еще пять-десять лет – и никто не захочет покупать и читать этот винтаж. Думаю, я успел вовремя. Сейчас мы на пороге радикальных перемен, имея в виду наступление искусственного интеллекта…

– Успели вовремя? – перебил его инспектор.

– Успел вовремя! – безоружно улыбаясь, сказал издатель.

– Успели – что? – переспросил инспектор.

– Издать книгу! – повторил издатель.

– Ага. А я думал: повредить доски моста через запруду. Кстати, почему-то после ремонта там опять оказались старые, совсем ржавые, ломкие гвозди.

– Какой славный сюжет! – воскликнул издатель, не сделав и секундной паузы. – Как это красиво смыкается с романом «Мемуарист»! Ей-богу, будь я писателем, я бы сделал этакий, что ли, двуслойный роман. Куски «Мемуариста» – где герой убивает людей только из удовольствия написать о них – и вот эта ваша идея! Тем более что «Мемуариста» можно спокойно плагиатить – автор умер, наследников нет. Жаль, таланта не дал бог, да и времени мало. А то бы отлично!

– Кто знает… – вздохнул инспектор. – Может быть, у вас появится десяток лет свободного времени… Запишетесь на дистанционные курсы креативного письма…

– Ценю ваш юмор, – сказал издатель. – Давайте серьезно. Обвинению придется убедительно рассказать присяжным, чтоб они поверили, что это я два раза повредил мост. Что это я кричал филином в кустах. Что я – или мои люди, то есть нас целая банда! – перерезал шланг в рулевой гидравлике. А потом опять же я плохо прикрутил колесо. Я выписал неправильный рецепт в роли врача. А уже в роли аптекаря – продал сильное снотворное. А потом в роли лесного кота устроил погром в комнате. И еще, неизвестным науке способом, то ли гипнозом, то ли вирусом заразил пожилую даму параноидной шизофренией с суицидальными тенденциями. Как-то многовато, даже для выпускника филологического факультета с дипломом “magna cum laude”.

– Откуда весь этот список?

– Из раскрытой папки на вашем столе, инспектор. У меня хорошее зрение, и я легко читаю вверх ногами… Ну а кроме того, глубокоуважаемый инспектор, обвинение должно будет убедительно доказать присяжным, что имело место именно убийство, или доведение до самоубийства, ну или в крайнем случае просто самоубийство. Поскольку трупа-то нет. Что за смерть без трупа?

– Там действительно подземный илистый поток, вот заключение геологов, – пожал плечами инспектор. – И я бы на вашем месте не слишком педалировал отсутствие трупа, не сомневался бы в смерти наследницы. Если речь пойдет не о смерти, а о безвестном отсутствии наследницы – получится, что вы поторопились с авторскими правами.

Он замолчал.

Замолчал и издатель.

– У вас есть что-нибудь еще сообщить следствию? – спросил наконец инспектор.

– У меня остался один вопрос.

– Слушаю вас.

– Вопрос такой, дорогой инспектор, – мрачно сказал издатель. – Почему вы меня не спросили, кто эта женщина, с которой автор «Мемуариста» изменял своей жене? Что в этой измене было такого ужасного? Оскорбительного для законной жены? Может быть, там была вторая семья? Может быть, у этой женщины родился ребенок? И – кто этот ребенок? Почему вы о самом главном не спросили?

– Потому что вы сами всё сказали, – вздохнул инспектор.

Они опять замолчали, но тут в кабинет без стука вошла пожилая дама с узкой фигурой, короткой стрижкой и длинным носом, в зимнем пальто и сапогах, к которым примерзли комья снега и льда.

– Братец! – она потрепала издателя по голове, по его густой шевелюре. – Что же ты молчал? Мы бы с тобой обо всем договорились…

Улыбнулась и тут же исчезла.

Это было так быстро, что инспектору и издателю показалось, что им всё это показалось. Хотя издатель очень долго чувствовал на своей макушке ледяное прикосновение. Постепенно он стал лысеть, а через пять лет голова его стала как бильярдный шар.

Но это, наверное, всего лишь совпадение.

Как, впрочем, почти всё на этом свете.

Имя-фамилия

только ты!

– Ты мне тогда правду сказала? Или… – Борис Петрович хотел сказать «соврала», но из последних сил вымолвил: – Или неправду?

Антонина Михайловна не сразу поняла, о чем он спрашивает.

– Тогда? Это когда? – растерялась она.

– Тогда, тогда, тогда! – он сморщился; у него дрожал подбородок; казалось, он сейчас заплачет.

– Ах, тогда… – догадалась она. – Ах, да…

– Что «да»? Отвечай!

Она присела на край кровати и сказала:

– Да. Тогда я тебе сказала неправду. Соврала.

* * *

А как всё чудесно начиналось! Цветы у подъезда, как в кино или дамском романе о внезапном принце на белом коне.

Нет, правда – цветы у подъезда. Конечно, не на ступеньках. А как же? А вот как: она выходила из дверей, был сухой и яркий апрель, и вдруг откуда-то сбоку к ней подлетел юноша в униформе дорогого курьера – синий костюм с галунами и шевронами, фуражка с кокардой, лаковые туфли – и протянул упакованный в цветную фестончатую бумагу красиво составленный букет.

– Прошу!

Она растерянно взяла букет, хотела спросить, что это всё значит, но курьер убежал. Она сделала несколько шагов, свернула за угол и увидела, как он прыгает в маленькую синюю машину.

Что делать с цветами – не тащить же их к себе в институт! Выбрасывать тоже жалко. Она вернулась в квартиру.

Муж, слава богу, уже ушел.

Вдруг она поймала себя на этой фразе, которую произнесла в уме – да, да, не подумала как-то образно, а именно что в уме произнесла словами. «Слава богу». Значит, она не хотела, чтоб муж знал. Хотя всё это могла быть какая-то чушь, ошибка, путаница. Или презент от позавчерашнего магистранта, которому она – после долгих уговоров и хныканий – так и быть, написала положительный отзыв. Или премия за лояльность от магазина садового инвентаря – она там часто покупала разные штучки для дачи. Но, получается, она уже заранее мечтала о какой-то любовной тайне. И второе – она назвала мужа «муж», а не «Сережа», не по имени… Значит… Что значит? А то и значит. Мы все читали разную психологию. Ей показалось – или это она потом подумала, что ей уже тогда показалось? – что ее отношения с мужем вдруг, в одно мгновение разладились. Хрустнули и рассыпались мелкими крошками, как пересохшее берлинское печенье.

Букет, однако, надо было поставить в вазу. Из него выпал конвертик. В конвертике – бумажный прямоугольник. «Тоня, это ты». Без вопросительного знака.

Да, она была Тоня. Имя довольно редкое в наше время, но так уж вышло. Антонина, к тому же Антонова, что дополнительно смешно: папа у нее был веселый человек, любил такие штучки.

Бумажку эту она выбросила, а насчет букета муж вечером спросил, откуда такая красота, и она ему что-то наврала про того магистранта. Сказала, что с работы принесла. Сказала так легко и просто, что муж не усомнился. Она удивилась, как ловко, оказывается, у нее получается врать. Честное слово, до этого дня она – при малейшей необходимости сказать неправду или хотя бы увильнуть от ответа – тут же краснела, начинала мекать-бекать, отводить глаза – всегда смущалась и не могла соврать, будь это еще в родительском доме, в школе, в институте, где она сначала училась, а потом стала преподавать, ну и конечно, в собственной семье. Поэтому она никогда не врала. По крайней мере, ей так казалось.

А сейчас как по писаному: «Да это Кузьмин приволок, магистерская диссертация, я ему позавчера написала приличный отзыв, хотя работа слабенькая, но он так ныл и умолял… А сегодня вот, пожалуйте, цветочки! И ведь не самые дешевые».

– А это не взятка? – спросил Сережа, муж.

– Не-а. Взятка – это когда вперед. И если бы хотя бы духи. Или коньяк для мужа!

– Тогда лучше коньяк.

– Взятка же! – она рассмеялась.

Они поцеловались. Потом обнялись. Она положила подбородок на плечо мужа, прижималась к нему, чувствовала его руки на своей спине и талии, смотрела на букет и думала: «Кто это?»

Ответ она получила довольно скоро.

Второй букет неизвестный поклонник прислал ей на работу. Через неделю. На этот раз одни только розы стояли в пластиковой банке на подоконнике. «Сказали – вам», – объяснила лаборантка. «Кто принес?» – «Я как-то не поняла, мужчина какой-то. Точнее, мальчик».

Господи, а вдруг это на самом деле какой-то благодарный магистрант, вот тот самый Кузьмин, о котором она говорила мужу. Или подлиза-аспирант? Или, еще хуже, влюбленный дурачок-студент? У них на факультете было два таких случая. Тем более что она в свои тридцать восемь – очень красивая. Неужели судьба будет ее так зло дразнить? Ее холодом обдало от одной мысли о такой глупой развязке, и она поняла, что всю жизнь хотела чего-то вот такого, этакого. «Этакого – это какого?» – спросила она сама себя. «Нового. Внезапного. Другого… Ну ладно, посмотрим».

Еще через неделю человек с букетом ждал ее в метро, когда она спускалась на эскалаторе – ехать в институт. Она издалека его заметила и сразу поняла, что это он. «Тоня?» – «А вас как зовут?» – спросила она, не удивившись и тем более не возмутившись. «Боря, – сказал он и простодушно улыбнулся, и она улыбнулась в ответ. – А давайте сразу на ты?» – «Давайте! То есть давай!» Ей сразу стало легко, просто и как-то славно, приятно.

Он всё рассказал о себе. Сорок пять лет, высшее образование, хорошая работа и зарплата, небольшая трехкомнатная квартира в старом районе, недалеко от метро. Похоронил обоих родителей. Никогда не был женат. «Отчего так?» – сощурилась она. Холостяки – это чуточку подозрительно. «Оттого, что любил тебя», – сказал он без особого выражения, без малейшей аффектации, как написал бы старинный какой-нибудь писатель. «Меня? Почему?» Он, этот самый Боря – кстати, он был миловиден, приятен, хорошо одет, вежлив, с хорошей речью грамотного, много читающего человека, – он рассказал, что увидел ее очень давно, случайно, мельком, уже не помнит, как и где, – но влюбился насмерть. Долго разыскивал, по имени-фамилии и по лицу, а пока искал – делал карьеру, продавал родительское жилье, в несколько приемов добывал себе хорошую квартиру, ремонтировал ее и обставлял… И всё это – для нее. Чтобы в один чудесный день…

Он замолчал.

– Чтоб в один чудесный день что? – спросила она.

Весь этот разговор был в вагоне метро.

– Чтобы сделать тебе предложение. Я люблю тебя. Будь моей женой.

Поезд остановился. Ее остановка. «Осторожно, двери закрываются».

– Я согласна, – сказала она и вышла из вагона.

Сказала, никак не заботясь о том, когда, где и каким образом они встретятся в следующий раз. Она думала о другом: почему она с такой нереальной, с такой фантастической легкостью согласилась.

Шагая от метро до института и там читая лекцию и слушая своих семинаристов, она думала только об этом – и, как ей показалось, что-то поняла. Она мужа любила, он ее тоже – только странный аромат был в их отношениях: он как будто бы – самую чуточку – но как будто бы снисходил до нее. Так было с самого начала. Странное дело! Не то чтоб она была какая-то мурзохвостка, а он – генеральский сынок, нет! Не то чтоб он был москвич с Бульварного кольца, а она – провинциалка. Ничего подобного. Оба москвичи, у обоих нормальные интеллигентные родители. Учились вместе, поженились на пятом курсе, она осталась на кафедре, вот теперь доцент, кандидат наук, а он пошел на фирму к своему другу, не так чтобы топ-менеджер, но денег хватает; и ее зарплата – тоже важный вклад в бюджет семьи.

А он всё равно будто бы делал одолжение – каждым словом, каждым жестом, взглядом, хмыканьем, вроде бы доброй, любящей, но всё равно какой-то покровительственной улыбкой. Дарил себя. Соглашался быть вместе. Но не хотел детей.

Или это ей только показалось?

Наверное, нет.

Наверное, не показалось, потому что муж Сережа столь же нереально быстро согласился ее, если можно так выразиться, отпустить.

Она сказала:

– Помнишь, месяц назад примерно я принесла букет…

– Не помню, прости, – он возился в телефоне.

– Я принесла букет, сказала, что от магистранта.

– А, да, да. Но солгала?

– Откуда ты знаешь? – она чуть не вскрикнула.

– Иначе зачем ты стала бы вспоминать? – пожал он плечами, не поднимая глаз от экрана, тюкая по нему пальцем.

– Прав, – вздохнула она. – Какой ты умный. Да, я тебе соврала. Это был букет от…

– От одного человека, и ты от меня уходишь к нему?

– Да! – закричала она.

– Сейчас, дай допишу… Дай сообщу эту приятную новость одной своей знакомой. Всё. Хоп. Ура! – Он встал с дивана, распахнул руки, подошел к ней, ладонями легонько стиснул ее плечи, поцеловал в лоб и сказал: – Будь счастлива, дорогая Тоня, и спасибо тебе за всё. Свою долю в квартире возьмешь деньгами?

– Да, конечно, разумеется.

– Хорошо, что у нас нет детей. Нас разведут просто по щелчку.

– Да, прекрасно. И тебе тоже спасибо, дорогой Сережа.

Ей показалось, что он просто счастлив от нее избавиться. Интересно, у него на самом деле есть «одна знакомая», которой он тут же сообщил, что жена уходит, он свободен и ура? Или он притворяется? Черт его знает. У них позавчера был неплохой секс. Он бормотал разные нежности. Ей было приятно. Хотя она чувствовала, что поступает неправильно – у нее же есть человек, за которого она согласилась выйти замуж, то есть решила уйти от мужа, вот от этого человека, с которым она сейчас занимается сексом. Странная штука жизнь.

Свадьба была совсем маленькая, на шестерых – они с Борей и две пары свидетелей.

Потом поехали к нему. Она первый раз была в его квартире (чемоданы с вещами и коробки с книгами закинула к подруге).

Квартира ей понравилась. Не такая уж маленькая, очень уютная и, главное, в старом доме начала 1950-х, с толстыми кирпичными стенами, с зеленым двором.

– Как интересно мы женимся! – сказала она, сидя на диване, снимая остроносые лаковые туфли, приподняв попу и стащив колготки с бедер. – Мы первый раз поцеловались в ЗАГСе. Мы первый раз ляжем в постель после свадьбы. Просто как в девятнадцатом веке. С ума сойти…

– Это же прекрасно! – сказал Боря, присев на корточки, помогая ей снять колготки и целуя ее коленки. – Я люблю тебя.

– Погоди, щекотно. Борис. Но все-таки. Открой мне тайну.

– Боже мой, какую?

– Перед тем, как мы ляжем в постель и станем мужем и женой… Скажи, откуда ты меня знаешь? Где ты меня увидел? Как ты умудрился в меня влюбиться? Мне это надо знать, без этого, прости меня, я не смогу.

– Это твое жесткое условие?

– Да, – сказала она.

– Хорошо! – он поднялся, выпрямился. – Но обещай мне, что ты от меня не убежишь, когда я тебе скажу правду.

– Куда ж я убегу? – возразила она. – Я уже развелась с бывшим мужем. Выписалась из квартиры. Даже деньги взяла за свою долю… Куда я теперь денусь? – она засмеялась. – Ну не в гостиницу же. Но хорошо, хорошо. Обещаю.

– Поклянись, – серьезно сказал он. – Чем-нибудь самым важным.

– Боря, я очень хочу ребенка.

– Я тоже, – ответил он.

– Я клянусь жизнью и здоровьем моего будущего ребенка. Нашего будущего ребенка. Что бы ты мне сейчас ни рассказал, я от тебя не уйду. Так годится?

Он нагнулся, поцеловал ее в макушку, взял со стола ноутбук, сел с ней рядом, раскрыл, включил.

– Эта девушка, которую я тогда увидел… – заговорил он. – Я никогда не видел таких лиц, светлых, ясных, чистых, любящих, и одновременно нежных, страстных, отчаянных от любви! Я не знал, что такие лица бывают! А какие глаза, какой взгляд, полный глубокого доверия, какой-то покорной робости, и вместе с тем – горящий безоглядным, испепеляющим желанием, и от этого – сияющий неодолимой женской, да и просто человеческой силой, силой незаурядной личности! Я уж не говорю о ее прекрасном, стройном, классически соразмерном, нежном и сильном теле… О тонкой талии, стройных ногах, безупречной груди…

Он постучал пальцем по тачпаду. На экране начался порноролик.

– Что это? – поморщилась Тоня.

– Это ты!!!

– Где? Бог с тобой! Что с тобой?

– Да вот, вот! Это же ты! Разве нет? Это же твое лицо! Дай я принесу зеркало!

– Конечно нет, – Тоня перевела дыхание и заставила себя рассмеяться. – Ну, хорошо, допустим, я чуточку похожа на эту порнозвездочку.

– Не чуточку, а очень!

– Хорошо, допустим, очень. Ну и что?

– Одно лицо! – сказал Борис. – И руки, и ноги, пальчики в смысле, совершенно одинаковые. Вот смотри…

– Допустим. Но на свете много людей, которые просто одно лицо. И пальцы рук и ног тоже похожи. И что теперь? Вообще, что ты имеешь в виду, что сказать хотел, смысл какой?

– Простой смысл. Я увидел эту молодую прекрасную женщину и понял: это богиня любви, это воплощение любви, и я смогу быть только с нею и ни с кем больше.

– Подожди. Боря, послушай. Я верю тебе. Но вот что. Если я тебе докажу, что она – это не я, что тогда? Ты меня разлюбишь? Побежишь разводиться?

– Докажи! – сказал он. – Там в титрах написано: «Тоня Антонова».

– Господи, – вздохнула она. – Тоня Антонова – это же типичный псевдоним. Как Ваня Иванов, Сережа Сергеев.

– Но ты же на самом деле Антонина Антонова.

– Ты меня не понял! – объясняла она. – Я на самом деле Антонина Антонова. Но Тоня Антонова в титрах – это не я. Живут же на свете какие-нибудь Маша Машина и Саша Сашина? Миша Михайлов и Ваня Иванов? Конечно! Пойди погугли. Их – тысячи. Но в титрах эти имена используются как псевдонимы! Прости мне такой преподавательский тон. Ты понял?

– Понял. Прощаю. Ты же у меня доцент! Но всё равно не верю.

– Сейчас, – сказала Тоня. – Дай посмотреть минутку… Ага. Стоп. Всё. Вот видишь, у этой твоей богини любви – шрам от аппендицита. Справа внизу. А теперь, – она встала с дивана, – помоги мне снять платье. Вот! Видишь? Никакого шрама у меня нет.

– Вижу, – сказал он, захлопнул ноутбук и тоже встал.

– Ужасное разочарование, да? Прости меня, милый, что я оказалась не той, в которую ты влюбился… – она обняла его.

– Ты прекрасна… – он обнял ее. – Это ты меня прости.

– Отчего же… Ты настоящий романтик. Найти свою любовь, через столько лет…

– Но это же не ты!

– Ну всё, всё, хватит. У нас первая брачная ночь впереди, а мы болтаем неизвестно о чем и порнушки смотрим!

Всё было хорошо, только ребенка не было. Тоня так и не смогла забеременеть. Ходила по врачам, но ни в какую. Наверное – решила она, – из-за того, что в той своей клятве она была не до конца искренней. Впрочем, кто может залезть в голову Богу?

Но в остальном всё было хорошо. Пока он не заболел и не стал умирать. Но ведь сколько лет прошло, страшное дело.

* * *

Она присела на край кровати и сказала:

– Да. Тогда я тебе сказала неправду. Я соврала.

– Зачем?!

– Я боялась.

– Ты правду говоришь, что тогда врала?

– Правду. Клянусь.

– А как же шрам на животе? От аппендицита?

– Ну что ты, милый. Всем нашим девушкам делали что-то такое… Временные татушки и нарисованные шрамы. Чтобы потом легко сказать «это не я».

– Правда? Нет, правда? Это была ты?

– Правда, милый, правда. Это была я.

– Ты не обманываешь?

– Ну что ты? Зачем бы я стала сейчас, – она голосом выделила слово «сейчас» и повторила его: – Зачем мне сейчас тебя обманывать, милый мой, любимый, родненький…

– Приляг ко мне, любимая.

Она откинула одеяло, легла, стала его целовать и гладить.

Потом, когда он уже заметно остыл, вылезла из постели, поцеловала его еще разочек, закрыла ему глаза и пошла звонить в скорую и в полицию.

Пока они ехали, она всё пыталась вспомнить, как там было на самом деле.

Вроде ей на третьем курсе что-то такое предлагали. Саша Сашина, была на факультете одна такая оторва. А что дальше? Согласилась она или нет?

«Мне семьдесят восемь лет! – шепотом твердила она. – Не помню, не помню, не помню!»

Женщина и песня

based on a true story

Это не мой рассказ, это – в самом деле, честное слово – рассказ моего приятеля.

Дело было в 1980-х.

Мой приятель, женатый, хотя довольно молодой человек, вдруг внезапно полюбил другую женщину. Тоже молодую и вдобавок красивую. Она, кстати, тоже была замужем. Такое часто случается в происшествиях типа «Солнечный удар» или «Визитные карточки», прямо по Бунину. Но тут дело осложнялось тем, что они не на пароходе плыли, а жили в большом городе и трудились в своих НИИ.

Но солнечный удар еще только должен был состояться. В городе встречаться было ну совершенно негде. Наконец, они как-то исхитрились, наврали своим благоверным про выездной научный семинар – и сняли номер в пригородном пансионате.

И вот.

И вот, и вот, и вот! И вот – рассказывает мой приятель – он получил ключи внизу, она его ждала перед лифтами, вот они поднимаются на третий этаж, мучая друг другу пальцы, в сладком предвкушении того, что сейчас, сейчас, сейчас…

Выходят из лифта, быстро идут по коридору, а там по дороге к номеру – маленький такой холльчик – и в нем телевизор работает, и сидят человек восемь, и Пугачёва поет.

Они остановились и слушали, наверное, полчаса, пока концерт не закончился. А может быть, минут сорок. И только потом побежали в номер.

Волшебная сила Пугачёвой! Комментарии излишни.

Хотя не совсем.

Другой мой приятель, выслушав эту историю, сказал:

– Как мило! Представляю себе: мы с девушкой три месяца ждали этого момента, вот наконец приехали в пансионат, а она на полпути к номеру остановилась и стала слушать Пугачёву. Замечательно. Я бы ее не торопил. Полчаса, час, сколько угодно. А потом сразу проводил бы на электричку.

Есть люди, для которых секс на свидании является главной целью, и ради этого они готовы пожертвовать ужином, любимой музыкой, интересным разговором, выпивкой и закуской. Всё это для них – гарнир, часто необязательный.

Но есть люди другого настроения. Секс для них – один из камешков в мозаике свидания, очень приятный, важный, нужный – но не тот, ради которого можно выбросить все остальные.

У всех свой рисунок.

Обиды и непонимания возникают там, где рисунки сталкиваются.

Пакостное ощущение «сломанного кайфа» возникает не только у человека, которого в преддверии постели начинают мучить музыкой, вином, танцами, песнями, разговорами и так далее. Точно такое же чувство охватывает человека, которого тащат в постель, не давши сначала послушать музыку, потанцевать и даже спеть, выпить, не торопясь, хорошего вина…

Разные рисунки, я же говорю.

Савкин и Савицкий

давным-давно, но – когда именно?

Павел Михайлович Савкин пригласил Павла Васильевича Савицкого в ресторан – по какому-то пустому поводу, вроде «встречи старых друзей, пора уж наконец-то». Они в самом деле были школьными друзьями. Точнее, приятелями. Забавно – Паша Савкин и Паша Савицкий в одном классе. Ребята смеялись и звали одного Паулем, а другого Павлухой.

Кстати, Савкин чуточку завидовал Савицкому за его красивую фамилию. Понятное дело: он Савицкий, а я – Савкин. «В понедельник Савка мельник, а во вторник Савка шорник» – была такая смешная песенка из времен крепостного права, про бедного помещика, у которого всего один раб – Савка. Слова Некрасова, если кто забыл, великого народного печальника. Этой песенкой Савицкий часто дразнил Савкина. Особенно когда Савкин, размечтавшись, говорил, что непременно поступит в университет, и вообще добьется славы, чинов и больших денег. А в ответ получал: «Со среды до четверга Савка в комнате слуга!» То есть – не лезь, не карабкайся, пожалей локотки да ноготки.

Савкину было обидно. Тем более что они с Савицким были из самых обыкновенных семей, не то чтоб Савицкий из дворян, а Савкин из крестьян, нет. Оба одинаковые. Вторая сословная ступень: Савкин из поповичей, Савицкий из чиновников. Но от этого еще обиднее.

Возможно, именно поэтому Савкин упорно и серьезно стремился вперед и вверх: образование, служба, карьера, деловые успехи. Хотел накрутить хвоста Савицкому. Фамилии его завидовал, просто смешно. Но бывает, что именно такие смешные детали образуют нашу судьбу сильнее, чем вещи великие и звонкие. Савицкий же – наверное, заранее успокоенный красивым звучанием своей фамилии – двигался по жизни ни шатко ни валко.

Савкин, если честно, специально позвал Савицкого, чтоб показать, чего он добился. Потому что после школьных лет они виделись спасибо два раза, да и то – случайно. Однако вот разыскал и прислал приглашение. «С супругой».

– Пауль! – радостно вскричал Савицкий, войдя в зал ресторана и увидев знакомую стрижку на широкой русой голове.

– Павлуха! – Савкин бросился ему навстречу.

Обнялись.

– Мой друг сердечный Паша, он же Пауль! Кира Максимовна, – представил Савицкий Савкина своей жене и обратно.

– Счастлив-с! – Савкин склонился к ручке.

Потом искоса оглядел обоих.

Так и есть. Костюмчик приличный, но не более того. Платье милое, но позапрошлогоднее. Сумочка театральная, а не визитно-ресторанная. Эх! Но чего я хочу, собственно? Этого я и хотел. Воочию, так сказать, убедиться.

Гостей было немного, человек двадцать. Савицкий ничем не выказывал смущения, оказавшись в компании людей совсем иного, высшего круга. Там были два министра, три банкира, знаменитый профессор-медик с доходом как у банкира, главный редактор официоза и главный редактор литературного журнала – все с женами. Савицкий достойно, хотя сдержанно, беседовал со всеми.

Сначала подавали устрицы и шампанское, всем.

Потом – к каждому сзади и справа подходил официант с блокнотом, подавая карточку меню. Савкин заметил, что Савицкий заказывает что-то попроще. Хотя в карточке цены указаны не были, но ясно же, что судак дешевле осетрины, а венский шницель – оленины по-королевски. Он решил пошутить над Савицким и велел официанту принести ему не заказанное, а нечто особое, самое дорогое – стерлядь кольчиком, а жене его, милейшей Кире Максимовне (кстати, она и в самом деле была приятна лицом и изящна манерами), – мусс из рябчиков с земляникой.

Но Савицкий виду не подал.

Потом выпивали, потом даже расшумелись. Савкин, вытащив Савицкого из-за стола, закричал ему и всем: «Поем дуэтом! Нашу, школьную, особую, Савко-Савицкую!» – и начал:

В понедельник Савка мельник!

А во вторник Савка шорник!

Со среды до четверга

Савка в комнате слуга!

Савицкий, куда деваться, подхватил, и они пели уже вдвоем, приплясывая:

Савка в тот же четверток

Дровосек и хлебопек,

Чешет в пятницу собак,

Свищет с голоду в кулак,

В воскресенье Савка пан —

Целый день как стелька пьян!

– Эх! Как стелька пьян! – Савкин притворно зашатался, схватил со стола бутылку, хлебнул из горлышка, протянул Савицкому. – Пьян!

Тот, куда деваться, сделал несколько глотков и тоже изобразил пьяного.

Все зааплодировали.

– Брат! – сказал Савкин, с размаху обняв Савицкого.

– Брат! – Савицкий поцеловал его в щеку.

После кофе Савицкий подошел к Савкину, поблагодарил и сказал, что они с Кирой Максимовной, пожалуй, пойдут.

– Да, и кстати… – он полез в боковой карман.

– Ни-ни-ни! Вы мои гости!

– Мы? – поднял брови Савицкий.

Савкин понял.

– Вы все! – он простер руки к столу и к диванам. – Вы все сегодня мои гости, ты понял, Павлуха?

– Понял, Пауль. До свидания.

– До свидания, милейшая Кира Максимовна! – Савкин снова склонился к ручке. – Не забывай, Павлуха! Пиши, звони по телефону, просто заходи, если что!

– И ты! Если что! – рассмеялся Савицкий.

Обнялись.

Через час с четвертью Савкин возвращался домой. Его лимузин остановился на перекрестке, там был какой-то не шибко дорогой ресторан с широкими окнами. От делать нечего Савкин всмотрелся в людей, сидевших у окна, и даже глаза потер, изумившись. Там за столом сидел Савицкий с женой. Перед ними стояли бутылки с пивом. Савкин два раза стукнул в стекло, отделявшее его от шофера. Это был приказ остановиться.

Он вышел наружу, подошел к окну. Да, это был Савицкий, и это была его жена.

– Тьфу! – громко сказал Савкин и вернулся в автомобиль.

Шофер ждал его у дверцы, на всякий случай. Подсадил под локоток.

– Домой! – скомандовал Савкин.

Но через два квартала передумал. Велел ехать обратно.

Вошел в этот ресторан.

Савицкий с женой уплетали толстенную кулебяку, запивая пивом.

– Вам не понравился мусс, любезная Кира Максимовна? – спросил он. – А тебе, Павлуха, стерлядка не по вкусу? Или мало? Не наелись – дозаказали бы. Вы ж мои гости!

– Неужто обиделся?

– Просто интересуюсь.

– Сейчас объясню, хотя довольно смешно и чуть стыдно! – сказал Савицкий. – Но мы же друзья детства. Савка! Тут вот что. У тебя всё вкусно, да. Хотя порции маленькие. И слегка чопорно. Но не в том дело… – и он замолчал.

– В чем же дело-то? – спросил Савкин.

– Возьми пирога кусок. Пива заказать?

– Пива давай. Пирога мне сам отрежь. Ну? Дело-то в чем?

– Мы с Кирой Максимовной подумали – а вдруг у тебя вечер на немецкий лад? Каждый сам за себя. Так же бывает, и очень часто. Мы ассигновали на это некоторую сумму из семейного бюджета. А потом оказалось, что мы эти деньги сэкономили. Вот и решили их потратить!

– Ой, врешь!

– Вру! – согласился Савицкий. – Решили посидеть свободно. Без министров, ты уж извини. Вон тебе пиво несут. Только не вздумай платить, ты мой гость.

– Спасибо. Я пойду.

– Пиво с собой возьми.

– Ты что, дурак?

– Не обижайся.

– И ты не обижайся. Обнимемся.

– Обнимемся. Прощай. Если что, я твой друг.

– Спасибо.

* * *

Савкин вспомнил эту последнюю фразу Савицкого через несколько лет и написал ему письмо, уже ни на что не надеясь. Письмо, однако, дошло до адресата, и Савицкий, немного рискуя, всё же заменил Савкину расстрел на бессрочную ссылку. Однако Савкин умер через четыре года от истощения, цинги и пеллагры. Что он вспоминал перед смертью? Наверное, ничего, потому что много месяцев был как безумный от голода. Самого Савицкого расстреляли двумя годами позже. Он, как ни странно, тоже ничего не вспоминал, потому что у него было воспаление легких, кашель, жар, бред, но вылечивать его не стали, разумеется.

Остается вопрос: когда это всё было?

Да какая разница? Этот милый вечер в ресторане был – то есть мог быть – в 1916 году, перед самой революцией. Или в 1925-м, при НЭПе. Ну или… Впрочем, ладно.

Клофелинщица и гад

первая самая сильная

Зашли в номер.

– Как тебя зовут хоть?

– Саша, – сказала она.

– Хо! Меня тоже, – ответил он. – Давай, располагайся, вешай плащ. Сумку давай. Ого! Тяжеленькая. Что у тебя там?

– Я вина взяла.

– Вина?

– Сухого бутылку.

– Я не заказывал. Ладно. Сразу – сколько за вино? В буфете брала?

– Нисколько. Входит в цену, Геннадий вам не сказал?

– «Ах, она щедра-щедра, надолго ли хватит…» – тихонько пропел он.

– А?

– Иди в ванную. Я за тобой.

Она ушла. Булькнул унитаз. Потом зашипел душ.

Он прошелся по номеру. Номер был хороший. Не люкс, но что называется «улучшенной категории». Эконом-комфорт-плюс, кажется. Метров двадцать пять комната, не считая прихожей и туалета. Здоровенная кровать. Еще диван и кресло, журнальный столик, а также столик письменный, на нем меню ресторана, всякие проспекты «куда пойти вечером», чайник электрический, две бутылки минералки, красивые стеклянные стаканы для воды. В открытой тумбе, рядом с холодильником, он же мини-бар, – чашки, тарелки и даже бокалы. Нормально. Он включал, выключал и снова включал торшер, долго поправлял его абажур. Подошел к окну, выглянул. Номер был на третьем этаже. Большое старое дерево росло вблизи, заслоняя обзор, ветки едва не касались стекла. «Вот ведь!» – он вздохнул и задернул шторы.

Щелкнула дверь ванной.

Она вышла – с мокрыми кончиками волос, но в той же одежде, что пришла: короткая юбка, чулки в сеточку, золотые туфли, узкая шелковая кофточка с вырезом. И бюстгальтер типа «пуш-ап» на месте. Он чуть пожал плечами, неслышно хмыкнул: он думал, что она выйдет завернувшись в махровое полотенце, или в крайнем случае в халате. Там в ванной висел халат. Ну, хорошо. Пусть так. Он сам взял этот халат, когда вымылся и вытерся.

Она сидела на диване. На журнальном столике стояла откупоренная бутылка, вино было налито в два бокала. Он подошел, остановился, будто бы выбирая, куда сесть – в кресло напротив нее или на диван рядом с нею. Сел на диван. Она пододвинула к нему бокал.

– Как много ты мне налила, – сказал он. – А себе что-то маловато.

– Ты же мужчина.

– Да я не пью, по сути. И вообще я не жрец Вакха, я жрец Венеры. Тем более имея в виду наши планы на сегодняшний вечер…

– А?

– Не люблю пить перед этим делом, – он улыбнулся и двинул свой бокал по столу, к ней.

– Не, не, я тоже столько не выпью.

– Как хочешь. Давай хоть поцелуемся для начала, – он встал, взял ее за руки, поднял с дивана, притянул к себе, слегка обнял, нежно прикоснулся губами к ее вискам, щекам, потом чуть отстранился, вгляделся в нее, вздохнул: – Господи, какое у тебя чудесное лицо… – отошел еще на полшага. – Какая ты вся чудесная. Вообще-то я не собирался сегодня ничего такого. Хотел просто переночевать и завтра раненько ту-ту, чух-чух, привет-пока. Это самое правильное, конечно. Но в холле около бара я увидел тебя. Не мог пройти мимо. Я никогда не видел таких красивых.

Он и сам говорил красиво.

– Спасибо! – сказала она.

– Тебе спасибо, что пошла со мной, – проговорил он с неуместной романтикой в голосе.

Еще бы она не пошла; да и вообще он не с ней договаривался, а с сутенером, и деньги давал ему.

– Ну что ты… – она как будто даже смутилась. Покраснела чуточку.

Он снова обнял ее. Сжал в объятиях. Шепнул:

– Раздевайся и ложись.

Подошел к торшеру, снял с абажура какую-то крохотную штучку. Полез в карман халата, достал айфон. Потюкал пальцем по экрану.

Легонько вздохнул и повернул к ней экран:

– Смотри! Смотри, смотри. Ну что ты за тварь!

На экране видно было, как она открывает бутылку – там была винтовая пробка, – наливает в один бокал чуть-чуть, в другой почти до краев, быстро достает из сумки пузырек, опрокидывает его в полный бокал, размешивает пальцем, палец потом вытирает о диванную обивку.

– Ну что ты за тварюга, а? – повторил он.

Она дернулась к двери.

Он загородил ей дорогу, толкнул к кровати. Чуть распахнул халат, чтобы она увидела его сухие жесткие мускулы.

– Рыпнешься – руки-ноги переломаю! – негромко сказал он. – Сидеть! Ясно?

Она села на кровать. Поджала ноги. Положила руки на колени. Опустила голову. Вдруг превратилась в робкую девочку.

– Вот так! – он подошел к ней поближе. – Теперь давай разговаривать.

– Извини! – она сделала вид, что сейчас заплачет. – Извини меня, пожалуйста!

Посмотрела на него снизу вверх. Хлюпнула носом.

– Хорош! – цыкнул он. – Не разводи нюни. Хотела меня заклофелинить, так? Углядела, что у меня много налика в бумажнике? Или на всякий случай? – она молчала. – Часики там забрать, пару рыженьких из кармана, туда-сюда… Не отвечай. Теперь без разницы. Мотив преступления не отменяет самого преступления.

– Что? – спросила она.

– Давай думать, что делать будем.

– Что?

– Три опции. Сдать ментам? Это не по-нашему. Просто отмудохать? Глупо и жестоко. Сказать этому вашему Геннадию? Хотя, конечно, это он тебя научил. Да? Да, я тебя спрашиваю? Молчишь? Можешь не отвечать, я сам знаю… – И вдруг засмеялся: – Не за то отец сына бил, что воровал, а за то, что попадался. Так что рожу он тебе разукрасит на отличненько. Но это тоже глупо и совсем жестоко, а я умный и добрый. А самое главное, – он подошел к ней и то ли погладил ее по голове, то ли слегка потрепал и опять вздохнул, – а самое главное, это не утишит боль моей души, не успокоит мое израненное сердце. Ты ведь мне так понравилась! Можно сказать, влюбился, как увидел. Такие глаза. Такое лицо. Такие руки… И такая тварь. Что ж теперь делать-то?

– Что? – снова повторила она.

– Дай сообразить.

– Я всё сделаю, – сказала она. – Только без ментов. И без Генки. Пожалуйста!

– Хорошо. Всё сделаешь? Ну смотри, ты сама сказала. Давай, раздевайся. Давай-давай-давай. Вот так. Теперь ложись. Под одеяло. Нет, не так. Повыше ляг, а лучше вот как бы сядь. Подушку под спину подсунь, видишь, тут подушек до фига. Давай помогу. Да не бойся ты! Не жмурься! Вот так.

Она уселась в кровати, закрыв одеялом грудь.

Он подтащил поближе кресло от журнального столика.

– Поехали. Рассказывай.

– Что?

– О твоей первой любви.

– В смысле? – она даже помотала головой.

– О! Важное уточнение! – засмеялся он. – Конечно, не в смысле Мишка Картошкин из четвертого «Б». И не Джастин Бибер. Натуральное что-то. Настоящее. И с чувством. Когда ты первый раз трахнулась, в общем. Но при этом по страстной любви. Отдалась, стоная от восторга… – чуть не пропел он. – Поняла?

– А зачем тебе?

– Ты, главное, не вопросы задавай, а рассказывай. Ну, я слушаю.

Она замолчала.

– Ну?

– Вы хотите меня наказать? Для этого унизить?

– Во-первых, давай на ты. Во-вторых, при чем тут унизить? Рассказ о первой любви, что тут такого? Хочешь, я расскажу, как первый раз, после выпускного, с девочкой, которую обожал с восьмого класса, она к нам перевелась, у нее папа военный был… Школа была в саду. То есть у школы был сад. Школьный сад, понимаешь? Яблони. Лучше нету того цвета. Уже отцвели, но всё равно. Яблони, значит. И мы. Около старого дерева. Шершавая кора. Сырая холодная земля. У нас обоих это был первый раз. Мы ничего не умели. Ничего не знали. Только очень хотели. Было больно, смешно и ласково… Потом еще несколько раз, вроде ловчее, но уже не так желанно, не так страстно и сладостно. Потом она поступила в институт, а я срезался. Пошел в армию. Потом вернулся и все-таки поступил, туда же, где она. А она уже была замужем. В буфете меня увидела, не сразу узнала, испугалась – я после армии совсем другой стал. Рукой от меня заслонилась, живот свой пятимесячный прикрыла, а на пальце кольцо светится. Вот такой, понимаешь ты, символ. Ты понимаешь? А?

Она молча кивнула.

Он перевел дух и говорил дальше:

– Да, вот так, значит. Хотя она, конечно, не обещала меня ждать. Всей этой пошлятины не было, слава богу. Но я на что-то надеялся, наверное. А тут – рука с кольцом на беременном пузике. Обидно. Но я все равно при всех – прямо в буфете – стал перед ней на одной колено, поцеловал ей руку и сказал: «Спасибо, любимая». Был скандал с ее мужем. Он хотел меня побить. Но меня хрен побьешь, я крепкий был. Отслужил в спецназе. Я мог его вообще покалечить. Но не стал. Просто перевелся в другой институт. Потому что я добрый. К сожалению… – Он громко вздохнул, хлопнул себя по коленям и закончил: – Вот! Где тут унижение? Всё искренне и откровенно. Давай. Твоя очередь.

Поднял на нее глаза и увидел, что она плачет.

– Ты чего? Эй, ты чего?

– Отстань! – тихо закричала она. – Опять унижаешь? Хочешь, на колени стану? Ноги тебе вымою и воду выпью? На пол лягу и ползать буду? – она вся затряслась.

– Не истери, – сказал он. – Говори словами, в чем дело. Ну? – он сел с ней рядом и, немного поколебавшись, погладил ее по голове. – Сашенька! Миленькая! Девочка моя хорошая! Расскажи…

– Не могу.

– Нет, не то! Хорошо, не рассказывай, что там было. Расскажи, почему не можешь рассказать.

– Потому что это было ужасно.

– Изнасиловали?

– Нет. Еще хуже.

– Чего ж хуже? Разве что убили бы. Но ты ведь живая вроде, а?

– Ужасно… – повторила она. – Ладно. Раз уж подписалась. Я в десятый перешла. Поехала, то есть родители отправили, в летний спортивный лагерь. «Салют», «Сатурн», забыла. И там был один инструктор. Вроде молодой, но мне казался старый. В смысле совсем уже взрослый. Девки говорили, что он на меня сразу запал. Купаемся – там речка была, – а девки говорят: «Ух ты как он на тебя глядит!» А почему на меня? Мало ли на кого? А они всё равно. То есть они как будто меня к нему толкали, и мне тоже приятно стало, такой уже взрослый мужчина, красивый, кстати, и на меня западает. Хотя я была так себе, честно.

– Да прямо уж так себе! – он улыбнулся и снова погладил ее по голове. – Ты очень красивая, я правду говорю.

– Спасибо. Но это я потом покрасивела, наверное. А тогда – ничего особенного. Вот. Я тоже стала около него отираться. И он мне всё сильнее нравился. А еще через неделю я прямо с ума сходила. Особенно от запаха.

– Ой! – засмеялся он.

– Представьте себе.

– На ты, я же сказал!

– Простите. В смысле прости. Да, представь себе. Это я сейчас такая нежная, в метро прямо блевануть могу от немытого запаха. А тогда… Он в такой пропотевшей футболке, неделю не стирал, наверное, а у меня в глазах темно и сердце бьется.

– Красиво излагаешь! – засмеялся он. Сунул палец себе под мышку, вытащил, понюхал, покачал головой: – Эх, не то… Сплошные «Живанши».

– Вот. Один раз он какой-то стенд готовил, типа фотки приделать к доскам… И мне говорит: «Столетова! Придешь ко мне после ужина, помогать». Он в отдельной комнате жил, мы все по двое или даже по четверо, а он один. Инструктор ведь. Прихожу. Время полдесятого уже. Он: «Ты где была? Чего валандалась? Сказано после ужина! Давай, помогай». Там было много фоток, разные виды спорта, надо было выбрать, и он мне: «Как думаешь? Эту? Или ту?» А у меня голова кружится, потому что он совсем рядом, мы прямо плечами и руками прикасались. И запах. Потом надо было реечки держать, пока он на них фотки набивает. А я всё думаю: почему он именно меня позвал помогать? Почему не парня какого-нибудь? Я ему зачем? Я на него смотрю, он на меня. У меня ноги реально дрожат. Потом он говорит: «Хорошо, Столетова, спасибо. Молодец. Иди. Дай пять!» – и руку мне протягивает. Я взяла его за руку и отпустить не могу. Сжимаю и не отпускаю. И он, чувствую, тоже мою руку сжал и держит… Ну, думаю, всё. Левую руку кладу ему на плечо, глаза закрываю, обнимаю за шею, и вдруг в дверь стучат…

– Ой! – сказал он. – На самом интересном месте!

– И голосок такой тоненький, гадский: «Это я!» Он меня без звука толкает в простенок между окном и шкафом, прикрывает занавеской, гасит свет и открывает дверь. Входит баба, не помню кто, из начальства. Типа замдиректора, не знаю. Лет тридцать. Он ее обнимает, «Светочка, Светочка», целует, раздевает и начинает. Луна в окно. Как специально, чтоб я всё видела! Во всех подробностях! – она снова заплакала мелкими частыми слезами. – Меня как будто с говном смешали. Он специально меня унижал!

– А потом что?

– Неважно! Потом мне всё уже неважно было.

– Почему специально? – возразил он. – Так вышло. Случайно. Может, он с тобой совсем не собирался. Да и вообще, с малолеткой связываться. Тебе сколько было? Пятнадцать? Себе дороже.

– Испугался? – странным голосом спросила она, как будто сквозь сжатые зубы. – Чего же ты испугался?

– Я?

– Ты! – закричала, чуть ли не завизжала она. – Это был ты, ты, ты!!!

– Сумасшедшая… – он ладонью закрыл ее рот. – Не ори! Тут гостиница! Ночь, половина второго!

– Ничего! – она оттолкнула его руку. – Подумают, что это секс такой. Нормально. Это был ты. Я тебя узнала.

– Сразу в холле или сейчас?

– Сейчас. Потому что ты нарочно завел этот разговор. Нарочно, чтоб я тебя вспомнила. Если бы в холле, я бы не стала тебя клофелинить. Я бы тебе сразу на шею бросилась. А ты меня узнал? Скажи, узнал?

– Узнал, – на всякий случай кивнул он.

– Только сейчас или прямо в холле?

– Прямо в холле. Поэтому я так расстроился и огорчился.

– Прости меня! – она откинула одеяло. – Я тебя люблю. Иди сюда…

– Минуту.

Он встал, взял оба бокала, пошел в ванную. Слышно было – вылил вино в раковину, открыл кран, потом закрыл.

Вернулся.

– Ты хороший, – шептала она через четверть часа, пристроившись у него на плече. – Какой ты хороший… Почему ты тогда забоялся? Совсем другая жизнь была бы.

– Послушай, – сказал он, глядя в потолок. – А ты уверена, что это был я?

– Спрашиваешь! Я-то была я, ты же меня узнал. Значит, ты – это ты. Жалко, что всё вот так…

– Нет, не жалко. Я не хороший. Я настоящий гад.

– Ага. Подлец, вор и убийца? – засмеялась она.

– Бинго! – он засмеялся в ответ. – Мешки денег. Три трупа. Или пять, это смотря как считать. Плюс измена родине в форме шпионажа.

– Ну и глупо! – сказала она.

– Очень глупо, – согласился он.

– Вот и не надо глупостей. Я же знаю, что ты на самом деле не Саша. Ты специально сказал так вначале. «Как тебя зовут – Саша – меня тоже». Чтоб я не знала. А я знаю. Ты Славик. Или Ростик. Ростислав Медников. Я всё про тебя узнала тогда, в спортивном лагере. Я после этого случая вообще близко к тебе не подходила. Но всё про тебя узнала. Адрес узнала. Маму твою видела, Татьяну Павловну. Сестренку старшую, Наталью Сергеевну, у нее двое детей. Я с ней даже познакомилась. Как бы случайно. В магазине. Разговорились…

– Зачем, господи? – с тоской сказал он. – Зачем?

– Потому что я тебя любила, хотя ты унизил меня по-страшному. И сейчас люблю, хотя понимаю, конечно, что ничего у нас не будет и быть не может теперь. Но хоть один разочек сбылось такое счастье… Ой! Ты вспотел! – она сунула нос ему под мышку. – А-а! Твой запах! Миленький… Еще хочу! – и набросилась на него.

Утром он резко сел в постели.

Взял с тумбочки айфон. Посмотрел, который час. Шепотом выругался.

– Быстренько! – он толкнул ее кулаком. – Привет, пока, беги бегом!

– Я всё решила, – свежим, совсем не сонным голосом ответила она. – Я уже давно проснулась, лежала и думала. Я останусь с тобой. Вот ты как хочешь, а я с тобой. Женат? Наплевать. Рядом комнату сниму.

– Беги! – шепотом взревел он, выдергивая ее из постели. – У тебя три минуты, ну!

Через приоткрытое окно слышно было, как подъехал автомобиль. Хлопнули дверцы, два раза. Он подошел сбоку, сквозь щель в портьере увидел полицейский микроавтобус и двух автоматчиков. Они кого-то ждали. Приехала вторая машина, кажется, большая «тойота». Оттуда стали вылезать майор и полковник.

– Нет у тебя трех минут, – сказал он.

По коридору кто-то прошел.

Последний шанс.

Он высунул голову и крикнул:

– Электрик? Вы электрик? У меня в ванной розетка искрит и дымится!

Всё остальное произошло меньше чем за сорок секунд.

Вошел электрик в синей куртке, с пластмассовым чемоданчиком.

Он бросился на него сзади, зажал ему рот и молниеносным движением свернул ему голову, сломал шею. Электрик мягко повалился на пол. Он снял его синюю куртку, надел на себя.

Она голая сидела на кровати и смотрела на него.

Он шагнул к ней, схватил за левую грудь, вздернул кверху и ударил ножом в это нежное место, в этот бледный рубчик, где грудь смыкается с туловищем.

– Зачем? – просипела она, валясь назад.

– Затем, что тебя допросят, и ты всё про меня расскажешь! – шепнул он ей в тускнеющие глаза, подхватил чемоданчик электрика, плотнее натянул форменную шапочку и вышел.

Успел пройти поворот коридора.

За поворотом навстречу ему шли автоматчики и майор.

Они быстрым шагом прошли, почти пробежали мимо него.

Справа была дверь с надписью «Служебный проход». Он вошел в эту дверь и стал спокойно, спокойно, спокойно спускаться по лестнице для персонала.

«Страшное дело, что только не приснится после ночи с полоумным клиентом…» – думала она, лежа навзничь на гостиничной постели и погружаясь в густеющий темно-оранжевый мрак.

Но его она любила всё равно, и ей казалось, что она теряет сознание от потного запаха его футболки.

Рондо о счастье

обманщики

– Папа! Я хочу учиться в Гарварде!

– Боже! Одри, милая, зачем?

– Я хочу изучать информационные технологии. Ну или, например, социальную антропологию. Это так перспективно!

– Но это ужасно дорого.

– Папа! Ты будешь гордиться мной!

– Доченька! Я не хочу тобой гордиться. Я хочу, чтобы ты была счастлива.

– Ну вот!

– Что «ну вот»? Подумай сама. В айти ты ни за что не обскачешь китайцев или индийцев. Они поумнее нас, давно прижились в Штатах, и у них уже сложилась своя компания. Чужих туда не берут. А твоя социальная антропология – это чистая политика, конъюнктура и леволиберальная повестка, фи! Но дело даже не в этом. Студенческая жизнь, о боже! Кампусы, которые дымятся от политики. Ты будешь подписывать петиции, митинговать, бороться с Израилем и колониализмом и, не ровен час, схлопочешь дубинкой по башке от копов. А потом окажется, что работы у тебя нет, заработка приличного нет, ты будешь жить с каким-нибудь шалопаем, платить поровну за комнату, ездить на подержанной тачке и ждать, когда подохнут папа с мамой, чтоб наконец дорваться до наследства… Какая тоска. И какая глупость. Где тут счастье, я тебя спрашиваю?

– А где же тогда счастье?

– На углу Куинси-стрит и 69-й трассы. Там есть бензоколонка с автосервисом, там работает чудесный парень, я уже три раза видел, как он глядит на тебя. Скажу по секрету, он уже подкатился ко мне. Вот, написал письмо. Как приличный человек, делает предложение через отца девушки. Как приятно, что в простом народе еще сохранилась благопристойность, сохранились остатки этикета! Пишет: «Ваша дочь, мистер Чикенботтом, будет счастлива со мною!» Ты знаешь, я ему верю. Из дочки миллионера, шалопайки, интеллектуалки и левачки, которая не знает, чем заняться, и ждет наследства, ты станешь уважаемым членом общества. Женой рабочего человека, матерью его детей, хозяйкой уютного дома.

– Я? Просто женой и матерью?

– Ты, ты! Чем ты хуже десятков миллионов жен и матерей?

– Ты хотел сказать «лучше»?

– Нет. Quod dixi, dixi.

– А?

– У вас же в школе была латынь! Эх ты. А еще в Гарвард собралась. Не дам тебе ни цента.

Одри прошлась по комнате.

Дошла до дверей, резко оглянулась.

Отец всё так же сидел в кресле, глядя то в окно, то на нее.

Она вздохнула и сказала:

– А может быть, папа, ты и прав. Я ничего не понимаю. Наверное, я запуталась в жизни. Наверное, надо проще. Ближе к нормальным честным людям… Вот как этот, – она улыбнулась, – мой внезапный жених с бензоколонки. Как его зовут, кстати? Может быть, мне с ним как-то познакомиться?

– Джим, разумеется, его зовут! Неужели ты его не запомнила? Вроде вы с ним так переглядывались! Что ж. Я рад, что ты просто на глазах возвращаешься на стезю здравого смысла!

«Старый идиот! – весело подумала Одри. – Как он легко купился на Джима, простого парня с бензоколонки. И не догадался, что этот Джим – мой давний дружок, философ из Кембриджа, ученик Хомского и личный друг Жижека! Ура! Кажется, дело идет на лад!»

«Какая дурочка! – подумал ее отец, миллионер Оуэн-Освальд-Говард Чикенботтом. – Пусть, пусть только скажет “да” и согласится на помолвку. Я этого вонючего Джима расколол в три минуты. Слесарь, ты ж понимаешь! Я его тут же заменю на точно такого же Джима, но – настоящего слесаря! А этому дам полсотни тысяч и отправлю к черту на куличики. И мы с мамой поглядим, как наша Одри будет швырять кольцо и убегать из-под венца. Обхохотаться!»

Думая это, он молчал, глядя в окно.

Но Одри, наверное, что-то почувствовала.

– Папа! – сказала она. – Миллионы родителей, из семей нашего круга, отправляют своих дочерей учиться. А ты почему-то хочешь меня поскорее выпихнуть замуж, причем непременно за «простого человека». Выкинуть из дому. С глаз долой. Чтоб у меня был тупой муж и много детишек. Отчего? Нет, ты скажи, отчего?

– Так, – сказал он. – Для порядка.

– Наверное, ты давно знаешь то, что я узнала полгода назад…

– Не надо говорить загадками. Либо говори прямо, либо…

– Либо что?

– Либо помалкивай.

– Папа! – сказала Одри. – Ты знаешь, что я не твоя дочь?

По лицу мистера Чикенботтома пробежало сначала британское спокойствие, потом ковбойское возмущение, но в итоге он изобразил сериальный смех за кадром.

– Мексиканская мыльная опера! – захохотал он.

– У меня есть факты. Во-первых, мама сама сказала. Во-вторых, анализы ДНК.

– И что поэтому? – неопределенно сказал он.

– Вот поэтому ты хочешь от меня избавиться! – торопливо говорила Одри. – Ты давно это знаешь и давно на меня посматриваешь… Не как отец на дочь! Тем более что мама уже давно болеет. Она мне сама сказала. Именно поэтому! Она мне так и сказала: «Одри, я скоро умру, а ты должна знать правду…»

– Боже. В моем доме это мексиканское мыло! Да она еще сто лет проживет! – возмутился он. – А если она и в самом деле вдруг умрет, ибо никто, кроме Бога, и всё такое… То не вздумай ни на что надеяться!

– На что, папочка?

– Папочка-лапочка-хренапочка. Не вздумай надеяться, что мама умрет, а ты залезешь ко мне в постель, потом уговоришь жениться официально, ведь мы же не родственники, так? Нам ведь можно, так? А потом будешь дожидаться, когда я сдохну, а ты наконец получишь наследство и сольешься в экстазе с этим твоим левожопым философом. Блин, личный друг Жижека, с бензоколонки на углу Куинси и 69-й. Фигушки вам!

– Откуда знаешь? – тихо спросила Одри.

– Он сам всё рассказал. Всего за десять тысяч долларов.

Одри прошлась по комнате.

Села в кресло напротив.

– Папа! – сказала она. – Я хочу учиться в Гарварде.

Развилка и риск

доклад на семинаре

Известный – даже, можно сказать, знаменитый – художник Лопатин выступал на маленькой закрытой встрече одного очень престижного клуба бизнесменов и топ-менеджеров. Делал доклад как раз на эту тему – «Риски и развилки на пути к успеху». Его пригласил старый, еще студенческих времен товарищ, ныне президент этого клуба.

Почему его? Не просто по дружбе. Жизнь художника Лопатина вся состояла из неожиданных и рискованных развилок. Сначала журналист, корреспондент в городской газете – чистый «новостник» и заодно немного фотограф. Потом внезапно – актер и режиссер: несколько заметных ролей в кино и две театральные постановки. Потом – ну, это уже чуточку понятнее: театральный критик и социолог искусства, даже диссертацию защитил. Потом вязкая пауза, безвестность, безденежье, и вдруг – выставка авангардных «мобайл-инсталляций» со статуями-актерами, разноцветными ведрами, льющейся водой и снятием штанов с зазевавшихся зрителей – скандал, шум, успех! А потом – уже сильно за сорок – опять всё с головы на ноги. Два года прилежного ученичества, почти затворничества в школе на острове Црес у хорватки Милы Ягич – и выход в ледяной неоакадемизм: стальные пейзажи и беспощадные портреты, и снова успех, выставки и заказы. Обо всём этом он сто раз говорил в своих интервью.

Теперь предстояло всё это еще разок повторить и объяснить – ради старинной дружбы с президентом клуба, и еще, если правду сказать, – ради трех дней комфортабельного отдыха.

Встреча была в маленьком горном отеле на Северном Кавказе.

Приехали днем, размещались, обедали, отдыхали. Ближе к вечеру собрались на первое заседание.

Народу было человек тридцать – как раз, чтобы заполнить небольшой зал на втором этаже. В широкие окна были видны снежные вершины, лиловые и розовые от закатного солнца.

Ему уважительно похлопали, когда он вышел, раскланялся и взял микрофон. Подул в него, потом отложил и сказал, что всё будет и так слышно. Однако ведущий попросил все-таки микрофон не бросать, потому что ведется запись. Но велел парню за звуковым пультом сделать не так громко и гулко.

Лопатин подробно и занимательно рассказывал, как и почему он совершал все эти повороты. Как он однажды брал интервью у одного очень культового кинорежиссера, прямо на съемочной площадке. Разговорились, и тот – как будто смеха ради – предложил ему сыграть этюд, а потом позвал гримера и оператора, а после этого эпизода были три главные роли. Одна из них была ролью театрального режиссера, и он чудесно сыграл, как ставит «Чайку», и что-то придумывал по ходу съемок, так что продюсер сериала – опять же как будто смеха ради – предложил ему перенести этот спектакль на реальную сцену. Рассказал, как горячо и страстно он возненавидел своих новых коллег, которые не принимали его всерьез: у него же не было ни школы, ни опыта – только случайное везенье и благосклонность старого мэтра. И, чтоб эта ненависть его не сожгла дотла, он бросил актерство и режиссуру и стал злобным – оттого и популярным – театральным критиком, и те же самые люди, что посмеивались над ним, теперь стали искать его дружбы. Рассказал и о живописи. О том, как он сначала принял рисковое решение заняться совсем отвязным театрализованным авангардом, а потом вдруг перешел в лагерь фигуративного искусства.

– Конечно, главный вопрос: как я выбирал новую дорогу и принимал решение по ней двигаться? – говорил Лопатин. – Отвечу искренне и откровенно: не знаю…

Он простодушно развел руками. Все засмеялись.

– Но я знаю другое! – продолжал Лопатин. – Гораздо более важное. Наверное, самое главное. Я всегда был очень строг в выборе партнеров. И деловых, и просто людей, которые были рядом. Они создавали ту волну, то течение, которое толкало меня в нужном направлении, давало мне энергию развития. Я всегда смотрел вперед, я всегда хотел понять, что дадут мне эти отношения. Ну и разумеется, – тут же уточнил он, – что я могу дать взамен. Взаимность! Вот главный принцип. Далее – не унижать и не унижаться. Я начинал как репортер в городской газете, но точно знал, что не пойду подрабатывать в заводскую многотиражку и не стану обивать пороги в центральной прессе или в крутом глянце. Мой принцип – не распускать павлиний хвост среди мелкоты и не лебезить перед грандами и боссами. Нужно выбирать примерно равного партнера. Но именно примерно! Секрет в разнице. Партнер должен быть сильнее – но настолько, чтоб ты реально мог за ним тянуться. Или, когда ты сам станешь сильным, – пусть он будет слабее, но опять же ненамного. Чтоб ты мог стать лидером, а не источником халявы… Как в известной песне: «Но паразиты – никогда!» Не паразитничать самому, но и не допускать, чтоб на тебе паразитировали. Но всё это, друзья мои, в первую очередь касается не режиссеров, не главредов, не галеристов и кураторов, то есть не деловых партнеров, а – не удивляйтесь! – самых близких тебе людей! Тех, кого ты выбираешь в близкие люди.

– Друзей? – спросили из зала.

– Разумеется.

– И даже супругов? – спросил другой голос.

– Дайте-ка я вам расскажу одну историю, – вздохнул Лопатин. – Жил-был юноша, который только что окончил факультет журналистики. И жила-была девушка, которая училась на пятом курсе педагогического института. Короче, я влюбился в нее с первого взгляда. Она была чудесная, красивая, стройная, нежная, обаятельная, излучающая счастье и готовность любить. Кажется, я ей тоже понравился. Кафе. Прогулка. Зазвал к себе. Мучительные поцелуи на диване – но далее ни-ни. «Я девушка». На следующем свидании то же самое. Я влюблен до помутнения мозгов. Готов на третий раз сделать предложение. И вдруг она меня опережает. Звонит: «Мама с папой в субботу на даче, приезжай…» Я замолкаю. И она, такая чуткая, ловит смысл моего молчания. А смысл такой: «Вот я приеду, и что? Опять как раньше?» И через краткую паузу она тихо и твердо отвечает на мой безмолвный вопрос: «Да. Да. Да. Я всё решила».

Сам не знаю, как я дождался субботы. Примчался. Цветы: букет летит на приступочку под вешалкой. Поцелуи и объятия уже в прихожей. Входим, втискиваемся в комнату, не переставая обниматься, целоваться и шептать нежные слова. Я уже готов сказать: «Я люблю тебя, будь моей женой». Обнимая ее, я машинально оглядываюсь вокруг – и вдруг меня словно молнией пронзает. Какое-то мощное внутреннее «нет!». Я разжал объятия, посмотрел на обстановку в комнате и постарался понять, в чем тут дело. Через три секунды понял: эта чудесная девушка мне не подходит… – Лопатин сделал выразительную паузу, словно давая слушателям задать вопрос «почему?» – Почему? – воскликнул он и тут же ответил: – Социально не подходит! Сословно, если по-старинному. Да, именно так, ее сословие, то есть социальное положение, меня не устраивало абсолютно и категорически. Наверное, вы думаете, – театрально спросил Лопатин, – что она была бедной девушкой? Мама фельдшер, папа техник? Что называется, пролетариат на втором витке? А я был отпрыском старинной профессорской семьи? Или, – он обвел глазами зал, – или совсем наоборот? Она привела меня в этакую, что называется, генеральскую квартиру, и я, скромный студент из простой семьи, почувствовал себя не в своей тарелке? Предощутил, что в случае брака я здесь буду презренным примаком, младшим зятем, иждивенцем? О нет. Вы ни за что не догадаетесь, в чем состояла наша роковая социальная несовместимость.

Он опустил руку с микрофоном и замолчал.

– Павел Сергеевич, не томи! – сказал ведущий.

– Не буду! – рассмеялся Лопатин. – Итак. Социальная несовместимость была в том, что мы оказались одинаковыми. Потому что наши дома были совершенно одинаковыми. Типичные мещанские квартирки. Полированный сервант с сервизом «Мадонна». Люстрочка из фальшивого хрусталя. Тюлевые занавески. Скромный книжный шкафчик в углу. Кресло, торшер, раскладной диван. Круглый стол с салфеткой. Ковер на стене, палас на полу. Мне показалось, что я пришел к себе домой. Вдруг очутился там, откуда я всю жизнь мечтал вырваться. И я отчетливо понял, что если я останусь здесь хотя бы на полчаса – то я останусь здесь навсегда. Здесь так уютно и тепло. Так привычно и нежно. Так просто и понятно. Так похоже на всё, к чему я привык! В общем, прощай будущее. И поэтому я хлопнул себя по лбу, что-то забормотал, побежал к телефону, уж не помню, куда я звонил. Наврал что-то дурацкое и убежал. Может быть, я был неправ. Но я это очень сильно почувствовал. Вот, кстати, еще один урок, – сказал Лопатин. – Надо слушать себя. Слышать себя. И стараться не перечить самому себе. Хотя, конечно, я очень переживал. Я понимал, что обидел девушку этой странной выходкой. Ну а кроме того, я продолжал ее любить, вот что ужасно! Она мне долго снилась, такая красивая, такая страшно желанная, и я думал: ну что ж я за идиот? И однако вот так…

Он снова развел руками.

– И однако! – раздался голос из зала. – Раз уж тут пошли такие интимные откровенности, надеюсь, мой вопрос никого не смутит… Павел Сергеевич, а к чему была такая серьезность? Тем более в столь юном возрасте. Ну да, вы вдруг расхотели жениться – ну и что? Прекрасная девушка, на всё согласна… Ждет, уже приготовилась… Вы легко могли объяснить девушке, а главное – легко могли убедить сами себя, что пока еще ничего не решили окончательно. Что хотите, как говорится, «проверить чувства», что там посмотрим, поглядим, поживем-увидим… Развлеклись бы немного, а потом помаленьку задний ход.

– Я не хотел юлить перед Богом, – неожиданно ответил Лопатин.

– То есть перед девушкой?

– Обманывая другого человека, а тем более обманывая самого себя, вы пытаетесь обмануть Бога, – Лопатин был серьезен. – Таковы мои, извините, религиозные убеждения. Ну а если сбавить пафос, то я вдобавок боялся, что не смогу удержаться от долгих отношений, а значит, от брака, от детей, от семейной трясины в мещанском мирке… Уж очень она была хороша, уж очень я ее любил. Энергия перемен черпается в энергии отношений – но не просто. В некоторой, так сказать, оптимальной разности потенциалов. Вы поняли? В разности! Тогда эта энергия выходит вовне, в достижения, в карьеру, в творчество, а не сгорает внутри, в любви двоих. – Он сделал паузу и закончил: – Итак. Не искать гармонии! Слушать себя! Быть честным с собой и с людьми! Вот и все секреты моих развилок и рисков, – и он положил микрофон на стол. – Спасибо!

Слушатели негромко поаплодировали.

Дальше был доклад крупного страховщика.

Потом пошли ужинать. Сидели за четырьмя большими круглыми столами, по восемь человек за каждым. У Лопатина здесь не было знакомых, кроме президента клуба, но тот сидел в другом конце зала. После ужина гуляли по большой террасе вокруг отеля. К Лопатину никто не подходил поговорить, хотя обычно он бывал в центре компании. То ли компания была не такая, как всегда, то ли он зря всё это рассказывал. Ну и ладно. Зато какой воздух, какая тишина.

Было уже совсем темно.

– Павел Сергеевич! – окликнул женский голос. – Давайте наконец познакомимся.

Немолодая дама, явно ровесница ему, хотя очень ухоженная, вытащила из сумочки визитку, протянула ему.

– Благодарю, с удовольствием!

Лопатин шагнул к фонарю, сощурился, мельком прочитал длинную фамилию и красивую должность. Сунул визитку в карман. Поклонился:

– Очень приятно. У меня, к сожалению, визитки нет. Нет необходимости. Поверьте, это не распускание хвоста, но – но меня и так знают.

– Пустяки! – сказала дама. – Павлик, пойдем к тебе в номер.

– А?

– Бе! Вдруг сейчас я тебе подойду, в социальном смысле?

– Светлана! У тебя же была другая фамилия.

– Ага. Ты хотел, чтоб я сорок лет сидела у окошка и слезы лила?

– Прости, – сказал Лопатин.

– В русском языке сто тысяч слов. Ты выбрал самое глупое.

– Тогда отстань.

– Еще чего. Пошли к тебе, я сказала.

– Почему?

– Не почему, а зачем…

Она обняла его за талию и прижалась к нему плечом. Секунду назад он хотел послать ее к черту. Но каменный пол террасы поехал у него под ногами. Он, в согласии с собственными рецептами и принципами, попробовал послушать себя. Там было тихо.

– Пошли, – ответил он, обнимая ее за плечо, пальцами лаская ее шею, ухо, висок с дужкой очков.

В номере было прохладно: открыта балконная дверь. Наверное, он забыл закрыть ее, когда шел делать доклад. Закрыл. Задернул занавеску. Потом зажег свет.

– Какой ты смешной, – сказала она. – Окно на горы смотрит. Никто нас не увидит.

– Да, да, – кивнул он.

– Ты только не думай, что я специально приехала, на тебя посмотреть. Так совпало.

– Но когда увидела мою фамилию в программке, не отказалась? Уже спасибо. Ты садись, что ты стоишь посреди ковра?

– Да пожалуйста! – она как-то странно попинала ногой кресла, пощупала диван, покосилась в сторону кровати. – Скажи мне что-нибудь. Что ты молчишь?

– Что тебе сказать… Ты не обиделась, что я всё это рассказал? Я же не знал, что ты тут сидишь.

– Нет, не обиделась. Ты же не знал, что я тут сижу.

Он уселся на диван. Положил ногу на ногу. Скрестил руки на груди. Посидел так недолго. Потом уперся ладонями в диванные подушки, справа и слева от себя. Покачал ногой в красивом узком ботинке.

Она села в кресло напротив, оттолкнула в сторону журнальный столик, пододвинулась ближе к нему. Сняла туфли, отбросила их в сторону. Положила свою левую ногу ему на колено.

– Погладь! – едва ли не приказала она.

– А не… не слишком?

– Самый раз. Имею право. Ты тогда меня почти убил. Хотя, казалось бы, чепуха какая. Пришел мальчик, поцеловал, полапал и убежал. Может, у мальчика не встал, и он застеснялся. Бывает. Но нет. Всё не так. Я обожала себя.

– Ты сказала «себя» или «тебя», в смысле «меня»? – Лопатин не расслышал.

– Я сказала «себя»! – она ткнула пальцем себя в грудь. – Меня. Светку Быстрову. Я обожала свою красоту. Павлик, Павлик, какая я была красивая…

– Ты и сейчас красивая.

– Не перебивай! Я – это была моя любовь, моя красота. Глаза, волосы, губы, шея, плечи, грудь, живот, бедра. Мне было наплевать на всё. На институт, на маму с папой, на умные книжки, на работу, деньги, кино, что там еще бывает у нормальных людей. Главное в моей жизни – это была женщина – хорошо, девушка! – по имени «я». Я смотрела на себя в зеркало. Часами. Одетая и голая. И вдруг я влюбилась в тебя. Первый раз в жизни влюбилась по-настоящему. То есть полюбила тебя сильнее, чем себя. Я хотела отдать себя – тебе. А ты меня оттолкнул. Как-то особенно грубо и пошло. Как будто побрезговал. Ужасно.

– Меня тоже бросали девушки! – Лопатин пожал плечами. – И после отношений, и просто отталкивали. Сто раз. И вот я перед вами. И вот ты перед нами. Ты что, повесилась? Спилась? Скололась? Забомжевала? Вышла замуж за жлоба-козла-подонка?

– Хуже. Я разучилась любить…

Вдруг она заплакала, наивно и громко, закрыв лицо ладонями. Ее нога продолжала лежать у него на колене. Сквозь мысок чулка он увидел, как она поджимает и разжимает пальцы. Как будто зовет его. Он взял ее за пятку, чуть поднял ее ногу, сам чуть пригнулся, поцеловал ее подъем.

– Светка! – негромко сказал он. – Не плачь. Ничего… Ничего…

Она протянула к нему руки.

Они поцеловались.

– Давай свет погасим и разденемся, – сказала она.

Он встал, выключил люстру и свет в прихожей.

– Торшер тоже, – сказала она. – Нам уже не сорок. И даже не пятьдесят.

Она была очень худая.

Она сильно хотела. Он тоже. Она ему помогла. Всё получилось.

Ему было тяжело физически. Он наслаждался и задыхался одновременно. Смотрел в темное окно и пытался представить себе ее тогдашнюю – он ведь тогда так и не увидел ее совсем раздетой, только грудь целовал, розовую и стоячую. А теперь она была в бюстгальтере.

Кажется, ей было хорошо. Она стонала и дрожала. У него вдруг заныло сердце. Но он все-таки довел дело до конца. Она почувствовала и кончила вместе с ним. Кажется, в третий раз. Сердце болело всё сильнее. Вся грудь, в центре и с боков, и боль переходила на шею и даже челюсти.

– Спасибо, – прошептал он, не показывая, что ему нехорошо.

– Не за что! – прошипела она.

Он встал, шатаясь дошел до ванной.

Отерся. Вернулся. В полутьме увидел, что она одевается. Из последних сил натянул брюки. Накинул рубашку. Сказал:

– Душно! – открыл балкон, еле-еле вышел наружу.

Луна светила. Горы были далекие и красивые. Ближе была темнота – склон, скалы, кусты.

Он сел на низкую каменную ограду.

Она встала в дверях.

– Не молчи! – шепотом попросил он.

– Я только теперь поняла, как я на самом деле тебя ненавижу. Мне ничего не надо было. Я прожила чужую жизнь. Из-за тебя. Я не хотела кидаться в бизнес, наживать миллионы, управлять банком. Я хотела быть женой. Твоей. И всё. Хотела трахаться с тобой. Вот как сейчас. Целыми днями. А ты меня бросил…

– Мне плохо, – сказал он.

– Мне еще хуже. У тебя жена, дети, внуки. А я – одна. Знаешь, я тогда перед свиданием, заранее, за четыре дня, сама лишила себя невинности. Ручкой от столового ножа. Обмакнув в водку. Так жгло, что даже не больно. Всё для тебя, любимый. Чтоб тебе было приятно. Чтоб ты не мучился мне целку ломать, а на-сла-жда-лся!

– Зачем ты рассказываешь всякую гадость? – застонал он.

– Это не гадость. Это любовь. Она была. Теперь ее нет. Ты ведь не женишься на мне сейчас? А если да, то я всё равно буду тебя ненавидеть. За сорок зряшных лет.

– Мне плохо, – повторил он и застучал зубами. – Кажется, у меня инфаркт.

– Конечно, я могу подождать немного. Потом пойти на рецепцию, вызвать скорую. Они приедут в лучшем случае через час. Девяносто девять процентов, что ты сдохнешь сам. Но я тоже не хочу юлить перед Богом!

Она шагнула к нему и сильно толкнула в грудь.

Он упал с низкой ограды наружу, секунду задержался на узкой гравийной бровке и рухнул с крутого обрыва вниз.

«А теперь мне кажется, что он всё решил правильно! – подумала, а может быть, шепотом проговорила она. – Если бы он тогда остался – мы стали бы жить вместе, через полгода была бы свадьба, через пятнадцать лет он бы дослужился до завотделом в своей несчастной газетке, а я – до завуча в школе, и это в лучшем случае. Мы бы ссорились из-за бедности, изменяли бы друг другу, плодили бы несчастных и злых детей… А так – у меня прекрасная, интересная, богатая жизнь. Такой дом, такие деньги, такой круг. У него тоже всё отлично сложилось. Всё правильно».

Наклонилась, посмотрела вниз.

Между скалами были кусты, там едва угадывалось его тело.

Кажется, он уже не шевелился.

«Ничего, ничего… – шептала она. – Наймем адвоката… А если докажут и посадят, ещё интереснее. Напишу автобиографический роман и буду знаменитая, почти как он».

* * *

Он выжил, несмотря на сильный сердечный приступ и перелом руки.

Они поженились и живут вроде бы счастливо.

Вот такие развилки и риски.

Фундаментальные диалоги

из подслушанного

ДИАЛОГ О МОРАЛИ

– Ты что, вот прямо так сразу прямо вся разделась? (С легким осуждением.)

– Во-первых, не сразу, а минут через двадцать. А во-вторых, не вся!

– Что ж оставила-то? (С искренним интересом.)

– Линзы.

ДИАЛОГ О ДИАЛОГЕ

– Хорошие трусы труднее найти, чем хорошего мужа.

– Ха-ха! В смысле ой.

– Я серьезно говорю. Белье не способно к диалогу и недоступно убеждению.

– То есть как?

– Да вот так. С мужчиной, если он умный, можно договориться. Найти общий язык. Или расстаться. А трусы вот какие есть, такие и останутся.

– А выбросить?

– Ты что, совсем уже? Купила маловатые трусы, три пары за десять тысяч – выбрасывать, да?

АПРЕЛЬСКИЙ ДИАЛОГ

ДВУХЛЮБЯЩИХ СЕРДЕЦ

– Давай будем у меня жить?

– Давай! Только я курю.

– Ничего. Будешь курить на балконе.

– А зимой?

– А к зиме бросишь или разбежимся.

ДИАЛОГ ОБ УВАЖЕНИИ

– Оказалось, она пишет с ошибками. Я вчера получил от нее три месседжа и за голову схватился. Нет уж. Увольте.

– Ты же говорил, что она красивая!

– Очень. И молодая к тому же.

– Ты что, дурак? Бросать красивую молодую женщину, потому что она пишет с ошибками?

– Потому что я отношусь к ней как к личности. Как к человеку! Но я не могу всерьез уважать человека, который путает «тся» и «ться» и пишет «в крации» и «опиляция». И непонятно, что это – эпиляция или апелляция! (Смеется.) Нет! Если я буду продолжать эти отношения – значит, для меня важна не личность, не внутренний мир, не интеллект, а стройные ноги и красивое лицо, упругая попка и тонкая талия… Типа «на всё плевать, лишь бы спала со мной». Нет! Я не могу позволить себе такого отношения к женщине. И оскорблять ее таким отношением тоже не могу.

ДИАЛОГ О ТЯЖЕЛОЙ ПСИХОТРАВМЕ

– Ненавижу отца. Вот как вспомню его лицо, у меня прямо всё сводит от ненависти. Хоть он давно умер, но простить не могу!

– Ого… За что?

– Он давал мне деньги с кислой мордой… Ты только пойми меня правильно, он не говорил типа «куда тебе столько», «зачем тебе это», «почему именно этот бренд»… Давал, сколько я попрошу. Но – с кислой мордой!

– Ну и что? Ведь давал же!

– Тьфу! Как ты не понимаешь?! Лучше бы не давал вовсе! Лучше бы сказал: «Обойдешься!» А он – давал! Но – с кислой мордой!

МЕТАИСТОРИЧЕСКИЙ ДИАЛОГ

Старик, потомок белогвардейца-эмигранта, горько вздохнул:

– От прежней, от нашей России остался только снег…

– Но зато какой холодный и белый! – приободрил его я.

ГНОСЕОЛОГИЧЕСКИЙ ДИАЛОГ

– Я тебя правильно понял? Или неправильно?

– Без разницы.

– Почему? Я хочу тебя правильно понять, и чтобы ты тоже меня правильно поняла.

– А мне всё равно. Ты меня, я тебя, понял – не понял, правильно – неправильно, какая фигня на самом деле.

ДИАЛОГ О ВЕРХЕ И НИЗЕ

Две дамы обсуждают третью:

– По-моему, она полная идиотка.

– Но зато она такая сексуальная!

– Естественно. Ты когда-нибудь видела, чтоб лифт был одновременно на первом и на десятом этаже?

ЛОГИЧЕСКИЙ ДИАЛОГ

Две женщины беседуют:

– В интернете было: какой-то начальник убил любовницу. Красивая баба. Там фотка была. Правда красивая. Он ее задушил!

– А почему?

– Говорят, жена была против этой связи.

– Где логика? Надо было жену душить.

ИСКРЕННИЙ ДИАЛОГ БРАТЬЕВ– ПИСАТЕЛЕЙ

– Что пишешь, Вася?

– Бестселлер заканчиваю! Уже пятый в этом году.

– Для АСТ? Для ЭСКМО? Или для «Альпины»?

– Фу, какой ты меркантильный. В стол, Петя, в стол!

ДИАЛОГ И МИНУТОЙ ПОЗЖЕ

Два писателя встретились, и один сказал другому, щелкая пальцем по свежему номеру журнала:

– Приятно оказаться с вами под одной обложкой! Прочитал ваш рассказ. Понравилось. Особенно поразила высочайшая степень искренности. Ну и конечно, язык. Настоящий, реальный, крепкий. Народный!

– Благодарю вас, коллега, – сухо ответил другой. – Но, увы, не могу вернуть комплимент. Ваш текст показался мне надуманным в смысле сюжета, переусложненным в смысле языка, ну и, уж извините, слезодавильным.

– Что ж, – вздохнул первый. – Но я, кажется, понял, почему вы столь суровы.

– Почему же?

– Потому что вы, как тонкая творческая личность, не могли не уловить лицемерия в моих словах. Ведь ваш рассказ – это сплошное назойливое самолюбование на гопнической фене.

– Понимаю, понимаю! – воскликнул второй. – Вот если бы вы сразу так сказали, я бы в своем ответном слове оценил изобретательный сюжет, виртуозный язык и простую, но столь нужную читателям трогательность.

Потом они пошли пить пиво.

Но платил каждый за себя.

Ковер и паркет

Мне прощение, и Аз подумаю

– Что вы на меня смотрите?

– Простите, вам показалось.

Этот странный разговор с незнакомцем вдруг начался на бульваре. Вдруг что-то стало мешать в туфле, тереть и царапать. Надо было разуться и посмотреть, в чем там дело. Я присел на лавочку. Я искал свободную, но лавочки были по-новому короткие, максимум на трех человек, и на каждой сидели парочки, и была только одна, где с краю сидел пожилой мужчина в солидном пиджаке и драных джинсах. Драных не по-модному, а на самом деле старых и обтрепанных. Ботинки были приличные. Рядом стояла высокая черная сумка.

Я уселся с другого краю, снял правую туфлю.

– Но я же вижу! – настаивал он.

– Я смотрю на свои носки, – сказал я.

– А зачем всё время на меня коситесь? – он не отставал. – Что, никогда не видали такого пиджака? «Джеф Уотерс», если угодно. Небось вы и марки такой не знаете… Вот, глядите, – и он чуть ли не в нос сунул мне свой рукав. – Пуговички не сверху нашиты, а с петельками, первый признак настоящего пиджака… А что у вас с носками?

– Передний шов стал натирать пальцы, – машинально ответил я.

Он расхохотался:

– Ах! Жесткий шовчик! Натирает пальчик!

Сбросил свой правый ботинок, и я увидел рваный носок, даже на взгляд – грязный и липкий. Нечистые пальцы торчали наружу. Мне на секунду показалось, что до меня долетел гнусный запах пикантного «Дорогобужского» сыра, который мы в детстве называли вонючим, и говорили, что он пахнет немытыми ногами.

– А ботиночки-то «Грейсман»! Видали прошивку? Инглиш, хендмейд!

Он вытащил из сумки газету, оторвал лист и закутал в него ногу, наподобие портянки. Сунул ногу в ботинок, притопнул.

– Покойная бабушка, царствие небесное, рассказывала, как еще до войны, она в штабе служила, вот так от холода спасались. Летчики знакомые научили. Ногу в газетку закрутить, и тепло, – объяснил он. – Один такой летчик потом на бабушке женился, в генералы выбился. Дедушка мой родной, генерал-лейтенант, дважды герой, начальник кой-чего очень важного. Ну а папа – вообще! И с маминой стороны тоже. И вот я, человек с такой семейной биографией, можно сказать, в полном ничтожестве пребываю! А почему?

Я пожал плечами.

– Нет, вы скажите, почему? За что это мне?

Я натянул носок, снова надел туфлю и собрался встать.

– Что ж вы молчите?! – чуть не закричал он. – Я знаю, что вы думаете! Алкаш, пропойца, блудный папаша, детей по свету разбросавший? Мелкий жулик, бездельник? Нет! Бездельник, впрочем, да. Но дело не в этом! За мерзость свою наказан, за гадость и подлость! Вы хоть знаете, что такое, когда человек наказан за мерзость?

– Ваша фамилия Мармеладов?

– Эрудит! – он расхохотался.

Я встал со скамейки, шагнул и почувствовал – опять что-то колет в районе пальцев. Не надо было ставить голую ногу на асфальт. Пришлось снова садиться, снимать туфлю.

– Вот! – театрально воскликнул он. – Судьба вам выслушать меня! Итак. Родился я в одна тысяча девятьсот две звездочки году в большой и богатой семье, в коей и случилось мне стать единственным наследником. А отец мой, крупнейший бизнесмен, незадолго до смерти своей ушел, как это сказать по-русски, в кэш. Превратил всё свое гигантское состояние в деньги. Никаких акций. Только вклады, депозиты, облигации. И всё это стало мое. Мама умерла еще раньше. Я жил в Хилковом переулке. Остоженка, «Золотая миля», а? Квартира девять комнат. Жил один. То есть с помощницей, Дарьей Николаевной. Она у меня была вроде няни, с юных моих лет. Домоправительница и экономка. С женами разводился легко – давал такого отступного, что ой-ой-ой. В пятьдесят восемь лет я снова развелся – как мне казалось, в последний раз. То ли в пятый, то ли в шестой, уж не помню. Все-таки в пятый, да. И вот тут-то и началось самое забавное…

Мне стало интересно его слушать.

Но на всякий случай я делал вид, что ищу камешек в туфле.

– Конечно, женщины у меня были. Всякие-разные кратковременные. Привязываться к женщине я не хотел, да и, честно-то говоря, уже не мог. Да-с. И в смысле истраченной души, да и в самом простом смысле тоже. Моя мужская энергия, вы понимаете, о чем я? Она как-то с годами стала уменьшаться, и скоро улетучилась почти совсем… Вместе с ней пропадало и желание. Я не принадлежал к числу похотливых импотентов, бессильных эротоманов-фантазеров. Я был, так сказать, целостной личностью. Как это по-русски? Кохирент? Или интегрейтед? Но иногда под утро мне снились соблазнительные сны, ну и вместе с ними… – он сделал краткую паузу.

– Я вас понял, – сказал я.

– Вот и отлично! – он взмахнул рукой. – Вы правильно поняли. По утрам я нередко ощущал краткое возвращение мужской энергии. Да и желания тоже возвращались. Но ненадолго. Буквально на десять минут. В эти минуты мне хотелось испытать прежнюю негу и страсть. Но как это сделать? Я ведь живу один, без жены-любовницы-партнерши. Бросаться к телефону и звонить «девушке по вызову»? А? – и он замолчал, вопросительно глядя на меня.

– Ну, например…

– Ах, да что вы такое говорите! Я же вам сказал, что все это на десять, самое большое на пятнадцать минут! Пока дозвонишься, уже всё… В конце концов я посоветовался с Дарьей Николаевной, и мы сделали так. Мы пригласили – вернее, она пригласила – двух-трех девушек на постоянное житье. Вернее, чтобы они здесь ночевали. Я же говорю, квартира у меня огромная, мы им выделили комнату рядом со спальней.

– То есть чтобы они тут же прыг-скок, как только, так сразу? – мне стало еще интереснее.

– Именно! Правильно!

– А почему две-три?

– У космонавта всегда есть дублер. Мало ли что!

– То есть вы, вместе с вашей горничной, наняли проституток? Как бы на постоянную работу?

Он тяжело вздохнул.

– Вы правы. Да, да, именно! – он вздохнул еще тяжелее. – Это ведь мерзко, это ведь гнусно – нанимать проституток. Особенно в свете новейшей морали. Говорят, в Швеции клиентов наказывают еще строже, чем самих проституток. Впрочем, это и по старой морали тоже не шибко хорошо. Я был самодовольный богатый дурак. Нет, я не прошу снисхождения, я просто объясняю. Я думал, что даю девушкам заработать, причем неплохо. О нравственной стороне дела я не думал совсем. Но жизнь меня наказала. Судьба наказала. Бог наказал.

– Слишком строго наказал вас Бог за пользование платными секс-услугами, – я усмехнулся. – Строже, чем в Швеции. Не обижайтесь. На месте Бога я бы ограничился крупным штрафом…

– Какой добрый! Потому и не Бог! – хохотнул он в ответ, но тут же посерьезнел. – Но дело не в девочках… Вернее, не только в них. А еще точнее, не в них вовсе. Итак. Одним вот таким утром мне что-то приснилось, помню что, но рассказывать не стану, сами можете легко вообразить, и на излете сна возник прилив энергии…

«Ой-ой-ой, – подумал я, – он слишком красиво болтает, забавно бы понять, кто он? Впрочем, неважно».

А он продолжал:

– Почувствовав это, я нажал на клавишу на прикроватной тумбочке. Дарья Николаевна отозвалась сию секунду. «Утренняя нега!» – произнес я наш пароль, она нажала отбой, и буквально через несколько мгновений я услышал сладкий топот босых ножек по паркету. Приоткрылась дверь спальни, и вбежала девушка – да, именно вбежала, таков был ритуал, – юная, стройная, но с красивой фигуркой, вы понимаете, ммм? – с распущенными по плечам светлыми волосами, почти голая, то есть в одной только футболке, она улыбалась мне – и вдруг! И вдруг упала! Запнулась за какую-то дурацкую складку на ковре – беспомощно взмахнула руками, потому что ковер резко поехал по паркету… И она упала лицом, прямо щекой и немного носом – упала на угол мраморной доски старинного комода – у меня спальня была такая, антикварная… Кровь хлынула, на ее чудесные губы, на белую короткую футболку и даже на живот. Она тоненько заплакала от боли и страха. Боже! У меня всё разбилось и переломилось внутри, я почувствовал такую боль, жалость и раскаяние, и нежность к этой девушке… И я закричал: «Скорую! Врача! Немедленно!» – и подбежал к ней, не стыдясь того, что сам был голый… и моя мужская энергия сразу как-то сдулась, да. Но зато проснулась невесть откуда взявшаяся любовь. Да, любовь, я настаиваю! Я закутал ее в простыню, я отирал ее кровь рукой и вытирал руку о свое тело, я обнимал ее, дрожащую и плачущую, я целовал ее в макушку и шептал: «Милая, милая, сейчас, не бойся…» Дарья Николаевна вызвала скорую, подозревали перелом носа, я – вы не поверите! – пригнал переносной рентген, я не считал денег – сделали снимок, законопатили ей нос специальными пробками, из длинных полос ткани, вымоченных в каком-то желтом растворе. Известный лицевой хирург всё сделал, я его тоже срочно вызвал к себе домой… И вот всего через три часа она, обмазанная йодом, перевязанная, с наклейкой на скуле и с этими смешными хвостиками из ноздрей, переодетая в свежее, в длинную ночную рубашку… Она лежала в моей постели, а я лежал рядом, осторожно держа ее руку, перебирая ее пальцы и уверяя, что до свадьбы заживет…

– Зажило? – спросил я.

– Да, разумеется, – сказал он. – Я женился на ней. Не то чтобы я хотел искупить какую-то вину. Хотя, может быть, и это. Но это не главное. Я на самом деле в нее влюбился. Меня просто ломало и крутило от нежности и страсти.

Я велел Дарье Николаевне щедро расплатиться с остальными девочками и стал погружаться в новую счастливую жизнь. У нас родились дети. Трое. Девочки-погодки и потом, еще через два года – мальчик. Она окончила институт, я все оплатил по высшей ставке. Завела небольшой бизнес. На мои деньги, разумеется. Я не уверен, что она вышла в ноль. Так, развлечение. Но я был только рад. Любила ли она меня? Не знаю. Временами, наверное, все-таки да. Взгляд, вздох, объятие – не обманешь. Наверное, она чувствовала благодарность. Хотя я благодарности не требовал, это ведь низко – делать добро, а потом напоминать. Я ее любил! Любить-то любил, но – тоже как-то неправильно. Как Раскольников Соню. Не ее любил, а страдание человеческое. Смешно, правда?

– Чего ж смешного?

– Того смешного, что к ней постепенно переходили доверенности на все мои счета и вклады… Дарья Николаевна этому не препятствовала. Наоборот, она будто бы была на ее стороне. Оно и верно. Мне уже было за шестьдесят, а ей – едва тридцать. Надо не о себе думать, а о ней, о детях. Дети, разумеется, учились за границей. Она часто к ним езживала, пару раз и я съездил… Вот… А потом…

И он замолчал.

– И что потом? – поторопил я, тем более что с моей ногой уже всё было в порядке – я нашел этот чертов камешек, вернее крупную песчинку, которая застряла где-то сбоку, ближе к носику туфли.

– А потом, – грустно рассмеялся он. – А потом, когда у нее в Лондоне появился «один человек», оказалось, что в моем доме уже нет ничего моего. Включая сам дом, то есть квартиру. Всё уже принадлежало ей и детям. Моего осталось только пиджак «Джеф Уотерс» и ботинки «Грейсман». И домашние брюки. Как говорится, ушел в чем стоял. Точнее сказать, меня выгнали.

Он встряхнул свою черную сумку-торбу. Раздалось жестяное бряканье, и, как будто нарочно, мимо нас прошел какой-то парень, на ходу допивая пиво; он собрался бросить пустую банку в урну. Мой собеседник лебезящим тоном попросил: «Баночку сюда, если не трудно!» Прихлопнул ее ногой, сплющил. Кинул в сумку.

– Сочувствую, – сказал я.

– Правда?

– Правда. Хотя несколько странно. Вы же ее осыпали благами, а она вот так. Трудно поверить, что человек, что женщина, пускай даже… – я запнулся, хотел сказать «бывшая проститутка», но нашел нужные слова: – пускай даже с такой сложной биографией, может быть настолько коварной и неблагодарной… Очень странно. Почти невероятно.

– Да она тут ни при чем! – воскликнул он. – Это Дарья Николаевна! Моя помощница, почти что няня с юных лет!

– Да ну?

– Вот, вот, вот! – он залез во внутренний карман пиджака, вытащил потертый конверт, достал письмо, протянул мне и тут же отдернул: – Нет! Я лучше сам прочитаю. Вот, слушайте:

Мой дорогой, мой незабвенный, мой некогда самый любимый, а сейчас самый ненавистный человек! Ты помнишь нашу первую встречу? Тебе было всего семнадцать, у тебя были прыщи и юношеский невроз, и твои папа и мама наняли меня в домработницы. Я была старше тебя ровно на семь месяцев. Мне уже было восемнадцать, и я была бойкой девчонкой. Они взяли меня специально, чтоб ты меня трахал. Чтоб я тебя утихомиривала по этой части. Чтоб ты спокойно учился в институте, не заглядывался на девчонок, не страдал оттого, что не дают. Чтоб дома тебя всегда ждала ласковая, красивая, веселая и умелая молодая баба. И тебе это нравилось. Ты даже иногда ночью мычал мне всякие слова, я помню. Я сначала привыкла к тебе, а потом полюбила тебя. Ты женился и разводился, но меня не отпускал. Ты спал со мной тогда, когда тебе это было надо. Конечно, я должна была уйти, ведь же не крепостное право, тем более что я накопила не так мало денег за эти годы. Но, грешным делом, я привыкла не только к тебе, мой сладкий, но и к жизни в роскошной квартире, к шоферу, к банковской карте… Это уже всё было мое. И я нанимала тебе девок для твоей «утренней неги», потому что я точно знала: пройдет еще три, пять, семь лет, у тебя перестанет стоять даже по утрам, нам с тобой будет за семьдесят, и мы останемся вдвоем. Официально или нет – какая разница. Но ты станешь навсегда моим, а я – навсегда твоею. Но вот ведь как вышло. Я ждала от нашей жизни чего угодно, любых трагедий и болезней, но – не этого пошлого предательства. Ты предал мою полувековую любовь. А иногда мне кажется, что я сама виновата. Зачем в твоей спальне я положила такой легкий афганский ковер на такой скользкий паркет? Хотела, чтоб всё было дорого и красиво… Но всё равно это сделал ты. Пусть тебя простит Бог – но не я.

Дочитав, он сложил письмо обратно в конверт и спрятал его в карман.

– Вы это всё выдумали! – сказал я, вставая с лавочки.

– Конечно, выдумал! – кивнул он. – Но не всё.

Swap, или Обмен

легенды и мифы грядущей эпохи

У писательницы Куси Бакусиной муж работал нейросетью на ресурсе «Книгофантики.Ру». Как только туда поступал запрос типа «крутой романец про любовь с мистикой на отвал башки» – он тут же печатал:

«Джек и Донна встретились на верхней полке шикарного купе Восточного экспресса, который потерпел крушение в ущельях Южных Гималаев. Беседа с тибетским мудрецом после внезапного секса дала героям путь тантрически переосмыслить абьюз отчима – машиниста и найти себя в контексте буллинга чернокожих подростков Северной Каролины…»

Потом набирал: автор Рекс Джуд, название «Дети бога лжи», 688 стр., переплет, пер. с англ. Нажимал «отправить», а через пять минут – “delete” на хер. Всё равно искать не станут. А если станут – может, и найдут. У него уже было двести тридцать девять таких случаев, когда он от балды набивал название романа, а через неделю эти козлы и козы присылали фидбэк – типа спасибо за рекомендацию, полный отвал башки, рыдала всю ночь, сменила судьбу, ставлю десять звезд!

Еще он писал аннотации на реальные книги.

«Молодой писатель Алан Делонов в своем рассказе “Завещание в полдень” касается важных проблем социального и духовного бытия современного человека в круговороте проблем XXI века».

«Лирические строфы Ангелины Джолиной тонко резонируют с горькими тревогами современного мира, который, несмотря ни на что, полон вечной красоты природы и звенящего космоса любви».

«Сложный, многоплановый и многофигурный военно-филологический роман Николая Кидмана “Авианосец «Мандельштам»” с его причудливо закрученным сюжетом открывает дверь в трагический внутренний мир одинокого творца».

Ему платили 40 000 талонов в месяц, а за каждый клик на аннотацию – 100 бонусов, которые можно было наполовину отоварить сразу – в мобильном кафе «Кофе в койку», хватало на эспрессо-мини, а половина через полгода автоматом конвертировалась в талоны. Так что он получал неплохо и вполне мог содержать семью в виде супруги Киры Генриховны Бекман, псевдоним Куся Бакусина, потому что тренд был на наивность, беспомощность и неизжитую травму раннего детства.

* * *

Куся была старше и умнее мужа, поэтому притворялась девочкой и дурочкой, носила юбочку в складочку и не делала маникюр. Секса у них почти не было, и разговоров тоже, потому что его работа в качестве нейросети подразумевала занятость 24х7. Так что она точно не знала, как его зовут. Муж – и муж. Тем более тоже работает в литературе, поди кисло? Красивая пара!

Мужу всё нравилось. Огромный казенный планшет, на котором он набивал свои нейросетные анноташки, комната с большой кроватью и куча недоеденных бутеров, которые оставляла Куся поверх одеяла. Она работала, то есть сочиняла стихи, лежа на спине, глядя в потолок и жуя хлеб с сыром, ветчиной и салатными листьями. Всухомятку, что особенно странно. Он за ней доедал, когда она засыпала. В этом был своеобразный секс.

* * *

– Напиши роман! – говорил он ей.

– Какой? – спрашивала Куся, не переставая глядеть в потолок.

– Ну вот такой, например, – муж замирал на минутку и начинал тараторить: «Девочка – тихая, вялая, несообразительная троечница, которую подруги считают чуть ли не слабоумной, – копается в семейных тайнах и узнаёт, что ее мать, учительница немецкого языка в городе Светлогорске, пятнадцать лет назад соблазнила троих девятиклассников. Теперь героиня не знает, кто ее настоящий, то есть биологический отец. Влиятельный и богатый заместитель начальника порта, которого судят за коррупцию? Вонючий бомж-алкоголик из соседнего скверика? Или красивый и подтянутый майор ФСБ, который ведет дело ее паспортного отца, который на самом деле внук немецкого барона фон Штюбинга, вся семья которого тайно осталась в Кенигсберге-Калининграде в 1946 году, притворившись русскими, для чего пришлось убить большую семью Петраковых, единственный уцелевший родственник которых – любимый дедушка героини, то есть отец ее матери-педофилки. Тема романа – обретение идентичности через преодоление семейной травмы в ходе взросления и противостояния школьному буллингу и дворовому абьюзу. Действие органично привязано к местности: старым фортам, приморским городкам, каналам, дебаркадерам, руинам и красным черепичным крышам».

– Название? – равнодушно спрашивала Куся.

– «Болванка Штюбинга», – тут же отвечал муж.

– Нет, – отвечала она. – Я лучше стихи. Мне сборник скоро сдавать. С тебя рецензия.

* * *

Осенью на ресурсе «Книгофантики.Ру» завелся профсоюз. Они хитрожопенько вывернули принцип 247. Сделали 7 х 24. То есть раньше было 24 часа 7 дней в неделю, а теперь – 7 часов в сутки, 24 дня в месяц. Типа свободное время, ура.

– Такие дела, Дюпа, ты не рад? – спросил его профсоюзник.

– Дюпа это кто? – спросил он.

– Дюпа это ты!

– Брось.

– Сука буду, – сказал профсоюзник. – Полное имя Диомид. Вот твоя учетно-трудовая карта… – постукотал-подвигал пальцами по планшету и показал: – Убедись, Дюпочка. А пока свободен. До понедельника.

Итак, муж Куси получил полное имя и частичную свободу.

Пришел с этим домой.

– Не мешай, – сказала Куся с дивана, увидев его на пороге и не дав ему рта раскрыть.

– А че так?

– Я работаю! – и снова уставилась в потолок.

* * *

Свободное время не пошло Дюпе впрок. Его совсем достали выдуманные им авторы крутых романов на отвал башки. Они приходили ночью и трахали Кусю на его глазах, но главное – он никак не мог написать отзыв на сборник Кусиных стихов – потому что этот сборник реальный, а он привык нести пургу про несуществующие книги.

* * *

Тогда он решил обратиться к нейросети. К настоящей. Получил все ключи и коды доступа от того профсоюзника. Загнал туда текст Кусиных стихов. Составил запрос на полнотекстовую рецензию. От восьми тысяч знаков.

Нейросеть написала:

– Погодите, сударь. Надо как следует вчитаться и осмыслить.

– Когда? – спросил Дюпа.

– Когда отвалятся муда! – нагрубила нейросеть, но через полчаса извинилась: – Шутка, разумеется. Но вы меня не торопите. Новый поэт – это всегда новая задача. Встроить в контекст. Проследить влияния. Уловить дыхание. Ритм, рифма, семантика, дискурс, просодия… Но главное – почувствовать, насколько эти стансы отзываются в биении моего сердца. Поэзия – это прежде всего эмоции. Сами, что ли, не знаете?

– Знаю!

– Отпишусь через месячишко, – сказала нейросеть.

– Блин! – сказал Дюпа в уме. – Ни фига себе темпы. За что боролись, нах?

* * *

Через месяц нейросеть ответила, что стихи Куси Бакусиной свежи, новы, прекрасны – но не находят эмоционального отзвука. Это всё, разумеется (объясняла нейросеть), чисто субъективно, но с собой она (сеть то есть) поделать ничего не может и просит избавить ее от необходимости… ну и тыр-пыр восемь дыр, отказ.

* * *

– Совсем охерели? – спросил Дюпа у профсоюзника.

– Swap! – сказал тот. – Что в переводе значит «обмен». Ты что, не в курсе?

– А?

– Бе! Объясняю. Теперь нейросеть – это как бы мы. Умная, тонкая, капризная, тревожная, высокоморальная, со вкусами и запросами. Она теперь, сука, творческая личность! Поэтому работает медленно. Дедлайны срывает что ни раз. А куда деться? Кто ее заменит?

– Мы! – обиделся Дюпа.

– Хрена в ступе! – профсоюзник обиделся еще сильнее. – А мы теперь как она. Выдаем по первому клику всякую херь. Типа как ты, например. «Вика и Вася жили в маленьком городе на краю большого завода, который выплевывал ядовитые желтые облака, отчего у мужчин не стояло, а у женщин рождались дети с врожденной патологией. В школе они запирались в сарае и мастурбировали друг другу под присмотром физрука, который был отцом Вики и дядей Васи…»

– Тьфу! – Дюпа чуть было не плюнул на планшет. Едва удержался. Громко проглотил слюни.

– Вот и я говорю «тьфу», – согласился профсоюзник. – Иди, Дюпочка, отдыхай. Завтра на работу.

* * *

– Сочинил? – спросила Куся. – А то пиарщики достают. Дедлайны горят.

– Работаю… – неопределенно ответил Дюпа. – Не надо меня торопить. Новый поэт, новая семантика.

– Ну-ну, – она скучно повернулась на бок, спиной к нему. Громко зевнула.

Дюпа от злости тоже заснул и увидел, как писатель Рекс Джуд, автор романа «Дети бога лжи», пристраивается к Кусе сбоку и сзади. Вот! Куся стала сонно двигать попой.

– Кыш! – заорал Дюпа. – Кыш отсюда, кому сказано! Угандошу!

Писатель Рекс Джуд отлип от Куси, взлетел на люстру и превратился в мелкую муху. Стал чистить мордочку лапками.

– И чтоб ни-ни! – крикнул ему Дюпа. – Прихлопну!

Писатель Рекс Джуд быстренько вылетел в форточку.

– Чего орешь? – спросила Куся вполоборота.

– Работаю, кому сказано! – ответил он. – Поэзия – это прежде всего эмоции, сама, что ли, не знаешь?

Настоящий мужчина

продолжение легенды

Нита Невоструева, 28–173–59, характер 27-го типа, эмпатия 14,6 при норме от 14,0 до 15,8 – дико разозлилась на свою психотерапевтическую докторку.

Вообще-то Нита Невоструева работала на камерах видеонаблюдения своего квартала. У нее их было ровно 523 штуки. Дворы, проезды и два отрезка трассы. Работала, ясное дело, из дому. Задача Ниты была каждый вечер в ноль часов ноль минут проследить, что все 523 суточных файла сгружены в облако, а примерно через три часа аккуратно их оттуда выгрузить и потереть. И в случае какого-нибудь запроса из полиции отвечать: «К сожалению, по техническим причинам запись не сохранилась». Таких «случаев чего» случалось примерно пять-шесть в месяц.

Один случай был вовсе неудобный – почти год назад дело было, – запросили запись какой-то дворовой драки буквально в пятнадцать минут первого. Нита позвонила куратору, тот сказал: «Большая девочка уже, начальство по ночам будить! На твое усмотрение!» Нита думала семь минут с секундами, сама пересмотрела запись, а потом ее потерла к едреной маме. Всё равно мужика загасили, не вернешь, а двоим парням, значит, сидеть? Хорошие парни, спортивные. Отзвонилась куратору. Он сказал: «Умная девочка. Всё понимает. Раз ты меня уже разбудила, давай, приходи по-быстрому». Нита сказала: «У меня свой партнер по жизни!». «Ну, гляди!» – сказал куратор и оштрафовал ее за неумышленное уничтожение важной документации вследствие небрежности. Недельную зарплату снес. Спасибо, низкую квалификацию не впаял. Потом еще объяснение писать пришлось. Ниту чуть не стошнило от такого лицемерия.

Тем более что ее партнер по жизни был очень так себе. Почти случайный человек. ПП, то есть приглашальный парень, мелкая помощь в быту. Цыкнуть и выгнать. Но в этот миг он как раз лежал с ней в койке сзади, обняв за живот, целуя в затылок и вообще готовя к регулярному сексу – была пятница. Секс у них был в неделю два раза: вторник и пятница по вечерам, и раз в месяц доп в воскресенье утром, то есть 116 р/г., полный норм. Ей надо было больше, но уж ладно. Но как раз была пятница. Не могла же она прямо из его рук выскакивать и бежать к куратору, хотя он жил в соседнем подъезде. Хамство какое-то.

Нита очень расстроилась. Всё слилось в один флакон. Тем более что этот ПП в ответ на ее возмущение только плечами пожал. Типа как начальство скажет, так и надо делать, и никакой ревности. От этого Нита еще сильнее расстроилась: мало что хотят обхарасить по службе, еще и партнер не может защитить от домоганий. То есть такой же хам.

Поэтому пошла к психотерапевтке.

Ходила к ней почти год по два раза в неделю, а в итоге получила медицинское заключение: «Тебе нужен настоящий мужчина».

* * *

Блин!

Такой совет от любой бабульки в очереди получить можно. Нита ждала, что ее избавят от проекций, комплексов, защит и зависимостей. А вдруг такое. Было чувство, что она зря истратила ровняк 100 часов чистого времени, не считая добираться. А если считая, то 250, вообще кошмар. Не говоря уже о деньгах. То есть о талонах.

Так и хотелось послать всё это на хер. Но тут возникала неприятность, обратно-таки чисто психологическая. Наплевать и забыть – это значит вовсе уже совсем зря потратить время, силы и талоны. У нее так часто бывало: купит какую-то дрянь, а потом носит – деньги плачены, но главное – из принципа: не могла самой себе признаться, что дрянь купила. Это был бы полный слом самооценки.

Или вот: взяла в лайф-лонг аренду жилой блок, а один парень из приглашальных налаживал ей всю коммуналку, и как-то остался с ней жить. Сперва, пока налаживал, спал прямо тут же на надувнухе, а потом она сама его позвала в койку – потому что надувнуху давали фри на срок наладки, а дальше или сдавай, или выкупай. Ей было выгодно иметь парня при себе, потому что в этом хваленом гребаном прекрасном новом цифровом нейросетчатом мире всё постоянно ломалось, зависало, глючило, тормозило, лопалось, засорялось, воняло, протекало, осыпалось, трескалось, морозило зимой и жарило летом, и за всё надо было списывать бонусы со счета – если вызываешь приглашального. А тут вроде свой человек, такой рукастенький. Подкрутит, прочистит, скачает, загрузит, запаролит-распаролит. Кажется, его звали Данила. Но Нита его в уме, а иногда в лицо называла ПП, то есть приглашальный парень.

Он не обижался, потому что ему тоже было выгодно. Дом! И, извините, женщина. Цифра цифрой, а секс никто не отменял. Некоторые пробовали чтобы совсем без – не получалось. Тем более что Нита была Х–27, эм. 14,6 – поди найди такую девочку, да еще до тридцати лэ и шестидесяти кэгэ.

Всем всё вроде хорошо. Но вообще ничего хорошего. ПП был не то чтобы тупой, но неинтересный. Не то чтобы равнодушный, но без пыла и жара. И душевный хам, как уже сказано выше. В общем, тоска и мрак.

Поэтому Нита решила сделать, как велела докторка, да и вообще – а вдруг получится что-то приличное. Должно же хоть раз повезти!

Но спросила:

– А бывшего, который ПП, его куда девать?

Но докторка ответила сухо:

– Это не ко мне, это к соцработнику.

Тьфу, какая жлобка.

Однако дала наводку насчет настоящего мужчины.

Нита пробила адрес, поехала одна: а то ПП с собой брать – цинизм какой-то будет. А в ней было много романтики, чистой нежности и сильной страсти.

* * *

Консультант посмотрел на Ниту умным взглядом, задумался на три секунды и сказал:

– Я знаю, что вам надо! У меня есть НМ спецом для вас!

Настоящий мужчина стоил лимон сто. Кешбэк десять процентов, то есть по факту девятьсот девяносто талонов. Норм.

Обаятельный жутко! Темно-русый, слегка смуглый, умеренно накачанный, стройный. Глаза серо-карие, то, что надо! Руки очень красивые. Ноги тоже. Голос приятный. Рост сто восемьдесят. Вес тридцать восемь кг, если мало – долить через ротовой клапан, еще макс двадцать два кг, то есть до шестидесяти, жидкость приобретать отдельно. Нита подумала, что тридцать восемь самый раз. Зато не раздавит. Разговор, чтение, секс с подгонкой по величине, частоте, ритму и стилю. Подогрев, соединение со всеми сетями на G9, и возможен апдейт – в случае если выше. Сервомоторы: берет на руки тело до 80 кг и носит по горизонтальному полу, кладет в койку, и все дела. По лестнице или наклону вверх до 65 кг, то есть Нита ему как раз взять на ручки, взнести на третий этаж и брякнуть в койку. Предустановленный блок от гомосексуальности – распознавание мужских образов, на любые поползновения агрессивная реакция, плюс зарядный разъем в анусе, и там же легкий электрошокер.

– Можно поставить блок от других женщин, но лучше не надо, я бы не советовал, – сказал консультант. – Может глюкануть, тогда и вас не подпустит.

– Ха! Это я буду решать, подпускать его или нет.

– А он, если блокировка глюканет, станет типа импотент. Асексуальный напрочь. Разлочивать только на фирме. Дикий гемор.

Ну хорошо. Зато у него в глазах была новинка: виртуальный стереоскоп. Если смотреть близко в упор, вдруг начинаешь видеть объемные эро-сюжеты; очень возбуждает. Нита посмотрела. Да, правда.

Ну и плюс любая надобность по хозяйству. Любой аутсорс в нейросетях. Моется сам простым шампунем, то есть воды не боится. Управляется с любого девайса в один клик, но лучше поставить двухнедельную программу. А потом перезагрузить, вместе с подзарядкой.

* * *

– Как тебя зовут? – спросила Нита, едва распаковав его.

– Данила, – сказал Настоящий Мужчина и протянул руку.

– Блин! – возмутилась Нита. – Два Данилы, засада. Он ведь тоже Данила, – она показала на ПП, который сидел на табурете. – Так что ты пока будешь НМ. Настоящий мужчина, понял?

– Понял, – сказал он. – Но звать меня всё равно придется Данила. Чтобы переименовать, надо всё перепрошивать на фирме. Дикий гемор.

– Что ж они, блин, не предупредили?

– Они рандомно выдают, – объяснил он. – Чтоб как в жизни.

Хорошо, пускай. Она подзывала его как Данилу и говорила, что делать – типа: «Данилочка, приберись в доме, закажи пожрать, накрой на стол, убери со стола, а теперь спать пора, приласкай свою девочку», но в уме звала его НМ. А ПП она всё равно никогда не звала Данилой, только ПП, и он привык. Хотя, наверное, дергался, когда слышал свое имя – потому что остался у нее жить и даже купил себе юзаную надувнуху; спал в коридоре. Чистый куколд! Ну и фиг с ним, его выбор. Тем более что он подзаряжал и перезагружал НМ. И пытался подбить его на группешник МЖМ. Кстати, сама Нита была в принципе не против и даже за, разок попробовать, потому что, во-первых, любила всякие эксперименты. Собственно, и приобретение НМ тоже ведь было экспериментом, нет? А во-вторых, потому что, при всём уважении, не воспринимала НМ как… даже сама не знала, как что или кого. Как реал? Как секс-партнера? Ах да. Как человека! Но вот сам НМ был категорически против МЖМ: у него тут же включался блок на гомосексуальность. Зато он был не против ЖМЖ. Но тут уж Нита была не готова. НМ сказал, что это у нее нарциссизм – всегда хочется быть в центре внимания. Ну, может быть. Ладно.

Однажды НМ спросил про ее фамилию. Не родственница ли она Капитону Ивановичу Невоструеву, известному археографу, который, вместе с ректором Духовной академии Александром Васильевичем Горским, составил описание славянских рукописей Московской синодальной библиотеки и издал в трех томах в 1855–1869 годах?

Нита слегка подохренела, но вежливо сказала, что первый раз слышит. В ответ НМ стал доставать ее разговорами о древнерусской литературе. Особливо же о живом древнерусском языке сравнительно с так называемым церковнославянским, а также с чистым старославянским, который сохранился всего в двадцати одной рукописи, включая отрывки, и пяти надписях, итого двадцать шесть.

– Ты что, умный? – спросила она.

– Глупый вопрос! – ответил он. – Лимон сто, умнее не бывает.

– Засада! – сказала Нита. – Ну и что с тобой делать? Нет, Данилочка, ты очень хороший, но вот это лишнее. Я тоже умная и интеллигентная девушка, но – всё в меру. Здесь тебе не филфак.

– Здесь просто фак! – подал голос ПП из коридора.

– Взяла бы жлоба за триста! – обиделся НМ. – Это ты, что ли, умная? Тебе показалось.

– Я тебя по трейд-ину обратно сдам! – заорала Нита.

– Сдавать дикий гемор! – заржал ПП, он стоял в дверях и прямо со смеху покатывался. – Не, я уссусь в натуре! Ниточка, ты с ним теперь вместе! Навек! В радости и горести, богатстве и бедности, держись, дорогая!

Нита тоже улыбнулась.

– Ничего смешного! – сказал НМ и пошел на кухню.

* * *

Кажется, он слегка обиделся. Всё делал, но замкнулся в себе, и в койке был какой-то слишком формальный. Три месяца так прошло – НМ ходил, поджав губы, а ПП хихикал из коридора. Тогда Нита сказала НМ, что теперь она хочет безудержной радости жизни и любви, водопада распутной страсти и поэтому пригласила подружку для ЖМЖ.

– Ты же сам предлагал, Данилочка, – зашептала она ему в ухо, и очень эротишно, вот прямо именно через «ш», обняла его и принялась гладить.

– Неважно! – ответил НМ и снял ее руку со своего бедра. – Я тогда еще не разобрался в своих чувствах к тебе.

– Ну и? – насторожилась Нита.

– Я люблю тебя! – сказал НМ. – Сильно, искренне и нежно. Не хочу тебя ни с кем делить, и чтоб ты мною с кем-то делилась, тоже не хочу.

– А я как же? – спросил ПП. Он как раз принес салфетки для глаз НМ и прибор для юстировки пениса – контроль оси наклона.

– А ты здесь кто? – вопросом на вопрос ответил НМ, и в его голосе прозвучала какая-то неприятная нотка.

– Ну да, конечно! – со смиренной злобой ответил ПП. – Ты Настоящий Мужчина, хозяин в доме, а я так, обслуживающий персонал, в жопу тебе клемму вставить и хер подвинтить. Извиняюсь!

– Мальчики, тихо! – закричала Нита. – Я здесь хозяйка, в этом доме! Так что без шума и крика. Захочу, оба вылетите отсюда.

Через полгода Нита поняла, что НМ, как это сказать по-русски, оверэдвансед, оверквалифайд и вообще оверэкселент для простых мужских дел. Для домашней помощи и секса. Наверное, именно это имела в виду психотерапевтка, когда говорила о «настоящем мужчине» для девушки, измученной мелким хамством партнеров и кураторов.

Что-то надо было делать. Нита подключила НМ к своей работе: следить за камерами видеонаблюдения, выгружать, сохранять и потом стирать файлы. Куча свободного времени у нее появилась, даже непонятно, куда его девать. Разве что с ПП ходить на пруд ловить рыбу. Потом НМ эту рыбу жарил. Семейное счастье. Нита даже перестала злиться на психотерапевтку.

Но фигушки.

* * *

Однажды вечером позвонил куратор и спросил, какого хера она передала полиции все файлы с камер нумер такой-то и такой-то. Уважаемый человек врезался в тачку какого-то лоха, а записи, блин, целы! Теперь у уважаемого человека будут неприятности. А надо было как всегда! «Извините, по техническим причинам не сохранилось!» Что с тобой, Ниточка?

Конечно, всё это натворил НМ.

– Нельзя стирать записи ранее, чем через год, – объяснил он Ните. – Таковы правила. Да и здравый смысл тоже, кстати.

– Без тебя знаю. Но…

– Что «но»? – НМ всё сразу понял. – Ты хочешь, чтоб я нарушал правила?

– Это не я хочу, – объяснила Нита. – Это жизнь диктует.

– Как? Что диктует? Кому? – удивился НМ.

Нита полчаса пыталась объяснить ему, как всё на свете устроено. В данном конкретном случае, да и вообще.

НМ ничего не понял.

– Нельзя нарушать правила, – отвечал он. – Тем более если от этого страдают невинные люди. А виновные уходят от ответственности.

– Мне сказали, что ты Настоящий Мужчина, – горько усмехнулась Нита.

– Правильно! – НМ даже со стула привстал. – Что такое Настоящий Мужчина? Это прежде всего честность, благородство, справедливость и дисциплина.

– Ты настоящий мудак, – вздохнула Нита. – Но получается всё равно НМ. Может, ты скажешь куратору, что я тебя посадила вместо себя работать? Сдашь меня? А?

– Я пока не знаю.

– Чего ты не знаешь, мудила?!

– Я пока не знаю, как решать коллизию любви и долга. Я люблю тебя, и ты это знаешь. Но честь и правду я люблю не меньше. Собственно говоря, конфликт между долгом и влечением – а в частном случае между честью и любовью, – это ключевая проблема европейской культуры четырех последних столетий. Например, трагедия Пьера Корнеля «Сид». А также Жана Расина «Федра».

– Сдаст, сука! – закричал ПП.

Он выскочил из-за двери и с размаху воткнул в спину НМ огромный кухонный нож.

– Сдаст, сука… – повторил он. – Ниточка, ты бы с ним погибла.

Кончик ножа вылез из груди НМ.

Брызнула кровь, яркого зеленого цвета.

НМ поник головой, но продолжал сидеть на стуле.

– Надо застирать? – спросила Нита.

– Пустое, – просипел НМ. – Она практически не смывается, это раз. У нее индивидуальный химический состав, это два. То есть это моя кровь и ничья больше. Так что не надо меня топить в пруду или закапывать в парке. Не поможет, не скроешь. Сейчас приедет полиция, вызов идет автоматом. Нита! Нита! Я тебя любил. Безмолвно, безнадежно. Но, наверное, не так, как тебе надо было. Прости.

Он свесил голову еще ниже.

– Это я тебя любил, Ниточка! – закричал ПП. – И люблю всё равно!

* * *

НМ починили, апдейтили, и он стал поэтом. Вошел в шорт-лист премии политической лирики «Золотой Алкей». Он простил ПП и просил суд о снисхождении и милосердии к нему.

Поэтому ПП посадили всего на четыре года.

Нита Невоструева носит ему передачи. Она немного набрала возраста и веса и стала 32–173–65, характер как был 27-го типа, так и остался, зато эмпатия повысилась до 15,1, при норме от 14,0 до 15,8 – прекрасный, прекрасный результат!

Китайский интернат

без пощады

В дверь позвонили, потом постучали. Сергей Васильевич спросил:

– Кто там?

– Вера.

– Вера?

– Соседка, сверху, из двадцать второй.

Он открыл.

Да, конечно, он ее помнил. Девочка лет двенадцати.

– Да, Верочка, добрый вечер. Тезя! К нам гости-соседи!

Гортензия Марковна, жена Николая Сергеевича, показалась в конце коридора. Помахала рукой:

– Здравствуй, Верочка! Я сейчас! – и скрылась в туалете.

– Сергей Васильевич, одолжите пистолет! – сказала Вера.

– Пистолет? – взмахнул руками Сергей Васильевич. – Бог мой, какой еще пистолет, ты что?

– Я видела с балкона. У нас окна под углом! – она показала ладонями. – Я видела, как вы за столом сидите и его разбираете. Потом прячете, вот!

– Это наградной пистолет моего отца – сказал Сергей Васильевич. – Генерал-майора, Героя Советского Союза, Василия Филипповича Матвеева. У меня, разумеется, есть разрешение. А подглядывать нехорошо, Верочка.

– Я не подглядывала. Вы прямо напоказ сидели у открытого окна. Одолжите, пожалуйста!

– Зачем?

– У нас в школе будет спектакль про войну. А вообще – чтоб застрелиться.

– Застрелиться? А может с балкона прыг? – Сергей Васильевич решил обратить дело в шутку.

Щелкнул шпингалет, Гортензия Марковна вышла из туалета.

– Тезя! – позвал Сергей Васильевич. – Тут разговор.

– Сейчас! – Гортензия Марковна погасила свет в туалете, надавила на соседний выключатель и пошла в ванную, мыть руки.

– С балкона прыг большой риск, – сказала Вера. – Ноги переломаешь, и всё. Тогда вообще будет непонятно, что делать. А я им надоела и мешаю. Они хотят меня отдать.

– Ничего не понимаю, – сказал Сергей Васильевич. – Отдать?

Вера вдруг горько и громко заплакала:

– Отдать в китайский интернат номер два. Есть такой. Чтоб я там жила всё время. Китайский язык полезный для будущей работы. Потому что я им надоела, я им жизнь испортила, они сами так говорят.

Гортензия Марковна тем временем вышла из ванной и подошла поближе.

– Они – это кто? – спросила она.

– Тетя Тамара и дядя Дима.

Вера всё объяснила. Ее родители погибли в самолете, когда ей было пять. Ее взяла мамина дальняя родственница с мужем. Оформили опеку. Всё было хорошо, а вот теперь вдруг всё стало плохо. И ее хотят отдать. В китайский интернат. Потом сама спасибо скажет.

Вера была в свои двенадцать лет длинненькая и изящная. «Угловатый подросток» – это совсем не про нее. По всему видно, умная. Хорошее нежное лицо. Большие добрые глаза, серо-зеленого цвета. Русые волосы. Тонкие, почти незаметные брови.

Гортензия Марковна и Сергей Васильевич поговорили с ее опекунами. Гортензия Марковна была из старой и ветвистой адвокатской семьи. Всё получилось, хотя не очень легко.

– Вы теперь будете мои мама с папой? – спросила Вера.

– Все-таки нет, – сказал Сергей Васильевич. – Твои мама и папа погибли, ты должна их помнить. А нам ты – да, нам ты как дочь. Тем более что у нас никого больше нет. Не переживай. А с тетей Тамарой и дядей Димой вежливо здоровайся, если вдруг встретишь в лифте.

– Спасибо! – сказала Вера и поцеловала их обоих, каждого по два раза, в обе щеки.

Правда, в лифте она с бывшими опекунами скоро перестала встречаться: Сергей Васильевич с женой продали свою квартиру, добавили денег и купили новую, трехкомнатную – чтобы у Веры было свое, как нынче принято говорить, личное пространство.

Вообще же Вера была идеальной… то ли дочерью, то ли подопечным лицом, но какая разница? Главное – отношение.

С отношением было всё на пять с плюсом.

Веру записывали в спортивные секции, брали ей репетиторов. Водили в театры и на концерты. Вместе с ней ходили на кладбище, на могилу ее родителей. Гуляли по улицам, Сергей Васильевич объяснял про архитектуру, про старые и новые названия улиц. Покупали книги, приучали к хорошей литературе. Ну и, конечно, чтоб одета была не хуже ровесников. А иногда даже чуточку лучше.

Когда Вере исполнилось шестнадцать, то Сергей Васильевич и Гортензия Марковна подумали, что хватит этой возни с именами-отчествами. Очень уж они трудные для быстрого выговаривания. Сргвсилич и Гртзмрковна, кошмар. Наверное, поэтому Вера чаще всего обращалась к ним без имен: «а вот скажите», «а можно спросить», «простите», «видите ли» и всё такое прочее. Надо как-то по-другому. Но как? «Мама-папа» нельзя, они сами не разрешили. «Тетя и дядя»? Тем более глупо и даже, наверное, травматично, будет напоминать о прежних дяде Диме и тете Тамаре, которые чуть было не сдали ее в интернат, пускай даже китайский… «Сергей, вы»? Допустим. Но если бы Гортензию Марковну звали более привычным именем. Мария, Ирина, Наталья, да кто хотите! Но «Скажите, Гортензия…» – трудно не рассмеяться.

– И еще один дополнительный момент! – торжественно сказала Гортензия Марковна, когда они втроем сидели за праздничным утренним столом: шестнадцатилетие Веры пришлось на воскресенье. – Теперь ты, если, конечно, захочешь, будешь нас называть на ты и краткими именами. Сережа и Тезя.

– Ой, самый лучший подарок! – покраснела Вера и чуть не заплакала, вскочила со стула и стала их целовать.

– Тем более что мы не такие уж старые! – улыбнулся Сергей Васильевич, взяв Веру ладонями за щеки, глядя в ее прекрасные серо-зеленые глаза и целуя ее носик.

Жить стало еще легче и прекраснее.

Один, правда, был случай: ночью – ну, не совсем ночью, а часов в одиннадцать – Вера, принимая душ, поскользнулась и упала.

– Сережа! – закричала она. – Сережа, на помощь!

Сергей Васильевич подошел к двери:

– Верочка, что?

– Сережа, я, кажется, ногу подвернула… Не могу встать.

– Тезя! – позвал он жену. – Тезя, скорее!

Потом Гортензия Марковна спросила его: «Зачем меня было вытаскивать из кровати? Сам не мог помочь девочке?» – «Нельзя, чтобы сорокапятилетний мужик заходил в ванную, где мокрая голая девушка шестнадцати лет! – объяснил он. – Это как-то неправильно!»

Гортензия Марковна кивнула.

С тех пор Сергей Васильевич ни разу не оставался с Верой наедине. Ни в квартире, ни в машине, ни даже на кладбище, на могиле ее папы с мамой. Ни тем более, боже упаси, на даче – у них был маленький садовый домик. Когда он случайно возвращался домой раньше Гортензии Марковны, он с порога говорил Вере, что забыл зайти в магазин. Когда Гортензия Марковна вдруг вечером срочно уходила встречаться с коллегами или клиентами по своим адвокатским делам, Сергей Васильевич тут же одевался и убегал с ней вместе, непременно одновременно выходя из квартиры. Убегал то ли на презентацию к приятелю-поэту, то ли просто в темпе пройтись по парку часок-другой, а то голова гудит.

Гортензия Марковна это заметила, но не сказала ни слова.

Еще года через полтора, когда Вере исполнилось восемнадцать лет и она уже поступила в Юридическую академию – Гортензия Марковна отравилась транквилизаторами.

Проснувшись утром рано, Сергей Васильевич обнаружил, что она уже почти остыла. На груди у нее была записка: «Идите к черту. Будьте счастливы».

Сергей Васильевич порвал эту ужасную бумажку на сто кусочков, прожевал и проглотил, запив водой с прикроватной тумбочки, и только потом зарыдал и позвал Веру.

Через неделю после похорон – получилось, что назавтра после девятого дня, – Вера вошла к нему в комнату и сказала:

– Сережа. Я понимаю, что сейчас не время, но я должна сказать…

– Да, Вера.

Он развернулся на стуле, посмотрел на нее.

Она была неприлично хороша, и всё это было кошмарно, неимоверно, нестерпимо.

– Слушаю тебя внимательно, – он старался быть спокойным.

Она перевела дух, подошла совсем близко и сказала:

– Мне сделали предложение. Я согласилась. Да, конечно, свадьба будет не раньше чем через год, но ты должен знать.

– Поздравляю, – сказал Сергей Васильевич.

– Прости! – Вера всхлипнула; у нее всегда глаза были на мокром месте.

– Ничего, что ты… Жизнь! Так что всё хорошо, – он даже улыбнулся. – Ну и кто же он, твой избранник?

– Это я его избранница, – сказала Вера. – Помнишь, как меня тетя Тамара и дядя Дима хотели сдать в интернат? Сказали, что я им жизнь испортила? Надоела и всё такое? Знаешь почему? У них был сын. Аркадий. Старше меня на шесть лет. Сначала всё нормально, а потом он в меня вдруг влюбился. Ему восемнадцать, а мне двенадцать, он мне буквально проходу не дает, а я, малолетняя дурочка, перед ним кокетничаю, выстраиваюсь, ужас такой, и они решили от меня избавиться. Чтобы сына спасти. И меня тоже, кстати говоря…

– А теперь он тебя нашел?

– Да! – радостно воскликнула Вера. – Уже совсем взрослый, и меня всё время любил. Представляешь? Я хочу тебя с ним познакомить.

– Хорошо, конечно. Давай только не сегодня…

– Хорошо, Сережа. Когда скажешь.

Назавтра он застрелился из отцовского наградного пистолета.

Перед этим успел сходить к нотариусу и всё свое имущество – а именно: квартиру, садовый домик с земельным участком, автомобиль и денежные средства в банке – завещал китайскому интернату номер два.

Обратная связь

для знатоков и гурманов

10.04.24

Купил капсульный кофе марки «Сицилийский апельсин», упаковка 10 шт. На упаковке просьба написать отзыв. Вот вам отзыв: очень плохо! Всё портит сильный и омерзительный запах дешевой цитрусовой эссенции. Кто вам сказал, что благородный вкус кофе надо поганить какими-то примесями? Тем более такими, которые в принципе чужды кофейному стилю? Я еще понимаю – привкус корицы, кардамона, гвоздики, что-то пряное. Да хоть шоколад! А с этим апельсином – вот уж, воистину, заставь дурака богу молиться! Оценка ноль! Даже минус ноль! Позвоню всем своим друзьям, напишу в «Контакте» и «Телеграме»!

– Спасибо! Ваш отзыв очень важен для нас! Ваши отзывы помогают нам стать лучше!

12.04.24

Насчет капсульного кофе «Сицилийский апельсин». Должен принести вам свои извинения. Позавчера я, кажется, погорячился. Вчера весь день пил кофе «Нежная карамель», а сегодня утром все-таки решился еще раз попробовать ваш «Апельсин». Скорее из экономии, проще говоря, из жадности. Не выбрасывать же. И что же? Качество превзошло все ожидания! На глубоком и плотном кофейном фоне ненавязчиво рисуются легкие апельсиновые тона, и это создает неповторимый контрапункт вкуса. А какая крепость! Какой аромат! Еще раз прошу меня простить за вспыльчивость. Отзыв в «Телеграме» стер, в «Контакте» не успел разместить. Друзьям отзвонился и сказал, что кофе – просто прелесть.

– Спасибо! Ваш отзыв очень важен для нас! Ваши отзывы помогают нам стать лучше!

13.04.24

Как это сказать по-русски? Disregard my previous message! Наверное, в пачке случайно оказалась капсула апельсинового кофе какой-то другой фирмы. Вместо того чтобы вас ругать – вам же всё как об стенку горох! – я лучше, в порядке компенсации морального ущерба, попрошу вас о самой малости: дайте мне название вот той, настоящей, хорошей фирмы, вчерашняя капсула которой случайно оказалась в пачке вашего барахла, бодяги и халтуры. Потому что на самом деле ваш кофе – это издевательство над людьми, над многовековой традицией кофепития, над здравым смыслом и над рынком. Почему вы так задираете цену на ваш фальсификат? Думаете, два пшика дезодоранта «Апельсиновый сортир» на сто граммов цикория – дают вам право продавать эту отраву и брать за нее деньги как за серьезный кофе серьезной фирмы? Все мои подписчики в соцсетях уже оповещены. Завтра же иду в Центр защиты прав потребителей! Вы у меня будете публично просить прощения! Через прессу! Под телекамеры!

– Спасибо! Ваш отзыв очень важен для нас! Ваши отзывы помогают нам стать лучше!

15.04.24

Я не понимаю, что происходит? Ваши капсулы что, через одну идут? Вчера пришел в Центр защиты прав потребителей, девушка – строгая и серьезная, между прочим, – предложила мне, чтоб я при ней попробовал этот кофе, включила машинку, и – о боже! Прекрасный, упоительный напиток, необычно бодрящий, с искусно подобранной мелодией вкуса. Честно говоря, у меня даже язык не повернулся пожаловаться на ваш потрясающий кофе «Сицилийский апельсин»! Девушке я что-то наболтал в смысле шел мимо, увидел в окне… Ей тоже очень понравился этот оригинальный, элегантный, изысканный кофе! А мне еще вдобавок понравилась девушка, скажу вам по секрету… Так что спасибо вашему кофе за эту неожиданную и приятную встречу!

– Спасибо! Ваш отзыв очень важен для нас! Ваши отзывы помогают нам стать лучше!

16.04.24

Да вы что, издеваетесь? Теперь я понял, что эта девушка из Центра защиты прав потребителей – она нарочно незаметно подсунула в машинку капсулу с хорошим, качественным кофе! Потому что когда сегодня утром я сделал себе кофе из ваших кошмарных капсул – это была такая бурда! Такая отрава!

– Спасибо! Ваш отзыв очень важен для нас! Ваши отзывы помогают нам стать лучше! И вам тоже.

– Не понял юмора!

– Я серьезно. Вы уже назначили свидание девушке?

Профессионал

этнография и антропология

Прием. Фуршет. Буфет. Кофе-машина. Рядом – официант. Подхожу.

– Американо, пожалуйста.

Официант спрашивает:

– Со сливками?

– Без.

– С сахаром?

– Без.

– О! Сразу видно ценителя хорошего кофе. И, прямо скажу, видно настоящего мужчину. Я слышал, что в некоторых компаниях не принимают на работу тех, кто пьет с сахаром. А тем более со сливками. Это слабые люди. Пожалуйста, ваш кофе.

– Спасибо.

Иду к своему столику. Минут через десять снова прохожу мимо. Какой-то господин заказывает кофе.

– Со сливками?

– Двойные, если можно.

– Пожалуйста! Сахар?

– Четыре кусочка.

– Сию минуту… Прямо скажу, приятно видеть человека, который не корчит из себя этакого «мачо», любителя горького и жесткого. Я слышал, что в некоторых фирмах предлагают на выбор разные виды кофе, и кто пьет с сахаром и сливками, тех предпочитают – за искренность! Ваш кофе, пожалуйста.

– Спасибо.

Ложка в ухо, или Ужасы долгосрочности

этнография и антропология

Один миллиардер жалуется журналисту, что из-за санкций ему не на что нанять уборщицу и шофера, и вообще он не знает, как выжить. При этом корреспондент рассказывает, что интервью он дает в шикарной двухуровневой столовой (кстати, как это? ну ладно, нам, беднякам, не понять).

Люди спрашивают: он что, совсем потерял чувство реальности? Не понимает, о чем и кому можно говорить, а о чем лучше помалкивать? «Ведь он же ложку в ухо не несет, когда суп ест?» – удивляются люди.

Так вот. Он действительно не понимает. Тот, кто очень долго был у власти (неважно, высшей или так, на уровне директора фабрики), кто очень долго обладал миллиардами или годами купался в артистическом успехе – уже не понимает, как можно жить иначе. Не знает, как ответить на письмо без помощи референтов (я встречал таких отставников), не мыслит жизни без прислуги, не соображает, что Ромео и даже Гамлета ему в его шестьдесят играть уже поздновато…

Годы власти, богатства и успеха напрочь отбивают самые простые социальные навыки. И прежде всего – атрофируется «механизм проигрывания ролей», то есть умение на секунду встать на место собеседника, умение слушать себя его ушами.

* * *

Нечто похожее вспоминаю из 1970-х. Я тогда преподавал в Дипломатической академии. Там, помимо рядовых партийных и советских работников, учились крупные товарищи, которых готовили сразу на высокие должности – на советников, а то и на послов.

Вот однажды знакомая преподавательница мне рассказывает:

– У меня тут был скандал. Слушатель Пупкин отказался проходить тему «телефонный разговор». Не хочет учить выражения, ну там «позовите господина такого-то», «не вешайте трубку», «запишите мой номер телефона» и тэ пэ. Говорит: «На прошлой работе у меня были две секретарши и старший референт. Уверен, что на будущей будет не меньше, плюс пара переводчиков. Справлюсь!» Во нахал! И ведь взрослый, седой мужчина! Бывший секретарь обкома!

– А ты что? – спрашиваю.

– Что, что… – вздыхает она. – Накатала докладную ректору, копию в партбюро.

– Ну и он что?

– Как шелковый стал!

Голос с другой стороны

мечта архивиста

Я мечтаю однажды взять в руки истрепанную тетрадку. Большую, самодельную, сшитую из полусотни согнутых листов синеватой оберточной, так называемой сахарной бумаги, исписанную крупным отчетливым почерком, но не «писарским», а как бы «церковным», чуть похожим на старинный полуустав. Пролежавшую более полутораста лет на чердаке, да не просто, а под сундуком, оттого никем столько лет не замеченную.

И чтобы в этой тетрадке было написано:

«Аз, многогрешный Евстафий Савельев сын Кулебякин, смиренный, однако же знающий грамоте и прилежный к чтению иподиакон, а по чести говоря, просто-напросто худой и недостойный псаломщик храма во имя святого Николая Чудотворца на Кочках, что в имении Ясная Поляна, записал сии соблазнительные столбцы, единственно во исполнение сказанного в Писании: “Несть бо тайно, еже не явлено будет”.

Начал же я сие сочинение, лучше сказать, хронику или же летопись, ненароком услыхавши большой скандал в барском доме.

Случилось же так, поскольку управитель графа обещался нашему батюшке отцу Михаилу, что даст записку к графскому столяру, починить сломанный свечной ящик, каковой был уронен на пол и пнут ногою кучером Ефимом, явившимся в храм в опьяненном виде и буйном состоянии. Но сей Ефим уже принес покаяние и был батюшкою отцом Михаилом прощен, ящик же чинить препоручено было мне.

Вкратце повествуя, аз грешный, направляясь на поиски управителя с оным разбитым ящиком в руках, проходивши мимо отворенного окна барского дома, увидал краем глаза графскую молодую жену, то есть молодую графиню Софию Андреевну, и ее какую-то приезжую родственницу. О чем-то они говорили горячо и громко. Я же, по свойственному моей грешной натуре недостойному любопытству, замедлил шаги, а потом сделал вид, что переобуваю сапог, для чего присел в траву в пяти саженях от окна, сломанный же ящик свечной поставил рядом.

Твердо полагаю, что барыни, хоть и стояли около раскрытого окна – меня не заметили, а ежели заметили, то внимания своего вельможного на меня не обратили, ибо по виду моему – а одет я был плохонько и старенько – причислили меня к дворовой прислуге нижайшего ранжира, на кого и обращать-то внимание совсем не надобно и даже неприлично. А на дьячка – и того менее.

Посему и продолжали разговор.

А разговор был о том, что, дескать, барин наш, граф Лев Николаевич, перед самою свадьбой едва что не силою заставил невесту прочитать свой дневник, в коем описывал свои похотливые устремления к дворовым и деревенским девкам. И мало этого – главную свою полюбовницу Аксинью до сей поры приказывал звать в дом – мыть полы и выбивать половики. Оттого и кричала графиня чуть не до слезы: простая, дескать, баба, белая, толстая – а он, дескать, с нее глаз не сводит, – и снова в крик: “Дайте мне ружье и кинжал, застрелю-зарежу и ее, и мужа!”

Про эту Аксинью Базыкину, жену отходника, бабу справную, статную и ладную, я слыхал не раз; может, и многие слыхали, да помалкивали – граф все-таки, барин-батюшка. Слыхивал я также, что окроме оной Аксиньи у барина графа были и другие бабы и девки. Более же всего солдатки, отходницы и вдовы – оно надежнее. Бывали и молодайки при мужике слабосильном али надорвавшемся на работах. Девки хотя тоже были, но не так уж часто. Аксинья же, о коей гневалась молодая графиня, была окончательная в том ряду перед законным браком.

Ну, услыхал и услыхал.

Переобул сапог, подхватил ящик и пошел искать господина управляющего.

Однако через месяц примерно случилось со мною некоторое происшествие. Увидал я у господина управляющего – который мне записочку-то давал к столяру! – корзину ненужных бумаг, а среди них затрепанную книжку некоего альманаха, каковую, имея страсть к чтению, выпросил себе. В оной книжице среди статей, стихотворений и забавных гравюр был роман господина Достоевского “Бедные люди”.

Не скажу, чтобы мне особо понравилось сие сочинение. В нем, как в любом романе господ Марлинского или Загоскина, конец виден с самого начала. Варенька всё равно непременно должна была выйти замуж хоть за кого и оставить бедного Макара Девушкина в одиноком тосковании. Ибо как же иначе? Повенчаться они не могли по причине обоюдной бедности и великой разницы в годах – лет двадцать пять, а то и более. Она ему в дочери годилась! Оставить же Вареньку в старых девушках только лишь для того, чтоб Макару Алексеичу было кому письма писать, – и вовсе жестокость невероятная, да и не умно, и автор г-н Достоевский никак не мог такого допустить.

Понравилась же мне в сем романе натуральность показания событий, наипаче же – натуральность речей в письмах Макара Алексеича и Вареньки. Ах! Словно голос живых людей услыхал, простых и жалобных.

Поначалу я даже подумал, что г-ну Достоевскому досталась подлинная связка тех писем и он ее, после малой обработки в смысле грамоты, подверг напечатанию. После же понял, что ежели Варенька и Макар Алексеич на самом деле жили на свете и письма писали – связок было две. И уж та, что у Вареньки, всенепременно была ею сожжена в печке, чтобы господин Быков, будущий муж ея, не увидал. Да и Макар Алексеич, человек робкий, но благородных помышлений – ни за что бы не дал г-ну Достоевскому письма Вареньки для повсеместного опубликования. Посему я и решил, что всё это есть сочинение автора.

Тут-то мне и вошло в голову: ах, думаю, ах! Прочитать бы роман в виде переписки графа нашего Льва Николаевича с Аксиньей Базыкиной, а там и с прочими дворовыми и деревенскими бабами, девками тож.

Однако это было бы чистейшее сочинительство, ибо полюбовницы простого звания графам письма не пишут, а графы дворовым девкам – тем паче.

Тогда вошла мне в голову другая мысль. Оставим графа в стороне и обратим внимание на баб и девок.

Что мыслил и чувствовал граф, нам неведомо. Впрочем, нет. Что ж это я пишу такое? Совершенно напротив! Что мыслил граф, нам досконально известно из книг русских и переводных сочинителей: они сами все по большей части графы. Герои их романов такожде суть графы, князья, дворяне или купцы.

Любопытнее же всего узнать, что мыслила и чувствовала деревенская баба, солдатка или отходница, или даже девка молодая, каковую персону граф сделал своею полюбовницей. Чтобы она, как Варенька или Макар Алексеич, поведала нам свои жалости, а и радости тоже, ежели были.

Аз же, смиренный Евстафий Савельев сын Кулебякин, худой и немудрый псаломщик, никоим образом несмь сочинитель или автор. Но отчего бы мне тогда не выспросить обозначенных баб или девок? А уж рассказанное ими занести в тетрадку. А там, по прошествии времени, передать сию тетрадку графу нашему Льву Николаевичу, который-то уж точно есть одареннейший сочинитель, и вот он-то дополнит ее соображениями со своей, с графской то есть, стороны и сумеет превзойти г-на Достоевского в натуральности.

Сказано – сделано.

Первым делом я приступил к уже упомянутой Аксинье Базыкиной. Светлым вечером окликнул ее на улице, когда она гнала корову домой. Залюбовался – баба и впрямь ладная, статная. Руки белые, полные.

– Чего тебе, Сташенька? – спросила, ибо сана священнического я не имею, а годами едва ли не моложе нее.

– За околицей сто шагов левее кусты, за кустами копенка, приходи, Аксиньюшка, угощу вином и закускою.

– Эк! – засмеялась. – А что батюшка скажет?

– Родный батюшка, – отвечаю, – уж помре, Царствие Небесное.

– Вечный покой, – говорит и крестится. – А отец Михаил?

– А мы скрытненько, – говорю. – Аки тати в нощи. Хотя Бог всё видит.

Улыбаюсь, а у самого сердце прыг-прыг.

– Не беда, – отвечает. – Он всё видит, а нас, глядишь, и не приметит. Как затемняет, приду.

“Святые, – думаю, – угодники! Как легко согласилась! Небось собралась известное дело что”.

Пришел, она уж там. Плахту расстелила. Сел рядом, достаю штоф вина, оловянные стопки, в туеске пряники, хлеб, крутые обчищенные яйца, солонины два куска.

Она выпила, я только пригубил. Закусили. Потом по второй. По третьей – под яичко с сольцой. Недешево!

– Давай, – говорит она, – давай, Сташенька, поскорее, я уж назад тороплюсь. И полтину серебром.

Откинулась спиной на копенку, понёву кверху тянет. Месяц из облака вышел. Ноги белые, беда!

– Да я не для того! – прервал я ее распутное стремление.

– Для чего ж тогда?

Объяснил, что мне от нее надобно. Чтоб рассказала, как и что у нее с графом было. Да не просто раз-два-левой-правой, а чтобы с чувствами.

Колени свела. Обдернула понёву. Брови сдвинула.

– Налей еще. Пряничка отломи. Ладно. Но не сегодня. Сама время выберу, когда всё в памяти соберу. Только угощение послаще, и полтину не забудь.

– Полтину, Аксиньюшка? Бога побойся! Лён ночами мять, целый пуд намять – за то баба насилу два гривенника заработает. И это ж какой труд. В поте лица! А ты – полтину! За разговор, да с моим винцом! Совести нет в тебе!

Выпила еще, пряником заела, вздохнула этак протяжно и говорит:

– Любила я очень графа Льва Николаича. Потому и деньги.

Встает, отряхает солому с плеч.

– Постой! – говорю. – Так что же, граф тебе всякий раз полтину платил? А может, и поболее?

Она рассмеялась и говорит:

– Заплатишь полтину – расскажу!

Убежала. Совсем темно было, месяц за облака зашел.

Вот наконец-то настало время.

Устроились мы на сеновале. Я на всякий случай прихватил, вдобавок к угощению и раздобытой полтине, лист бумаги, согнутый вчетверо, и карандашик.

Аксинья выпила первую стопку, закусила пряником, спрятала полтину куда-то себе в пояс и начала:

– Дело, стало быть, так было. Ефим, муж мой законный, опять уехал в Тулу плотничать. До Яблочного Спаса, а дело на Троицу. Трех дней не прошло – стукнула в окно Татьяна, старостиха. Так и так. «Слышь, барин зовет. Очень ты ему люба». Я прямо охнула. Барин – это ж не приказчик какой, не егерь, не лесник. Не проезжий господин. Барин, граф! Красивый какой. Высокий. Молодой, едва тридцать лет! Бородушка черная. Глаза горят. Удача такая. Но спросила: «Откуль он меня знает?» – «А вот увидел на жатве». – «И прям тебе сказал?» – «Зачем мне. Кучеру своему. А кучер Егору-старосте, мужу моему. А он уж мне поручил». – «Куда ж идти?» – «Я покажу». Показала. За огородом чаща, там овражек, за овражком баня.

– Ты, Аксиньюшка, тут помянула, – перебил я на минутку. – Тут помянула приказчика, также егеря и лесника, да и проезжего господина… Али ты с ними тоже побывала?

– Нет! – громко сказала она и рукой махнула. – Это так. Это бабы сказывают!

Непонятно было, правду она сказала или солгала.

– Вот я и пришла в назначенный час. Перед тем в лохани помылась, как Татьяна-старостиха велела. Занавеску белую, с вышивкой, чистую надела. Понёву красную. Платок красный, вот этот как раз. Босиком пришла…

Аксинья незнамо почему скинула лапти, ноги вытянула.

Потянулась за вином. Я ей налил. Она выпила, и дальше говорит:

– Стою посреди старой баньки, жду. Уж долго так. Устала стоять. Села на скамью. Нет никого. Легла на спину. Руку под голову. Задремала. И тут дверь скрып-скрып, и входит, значит, граф Лев Николаевич…»

Ну и так далее.

Жалко, нет такой тетрадки. Так и не услышим мы голос с другой стороны. С той стороны. С крепостной, с крестьянской, с рабской – уж будем прямо говорить.

Иногда думаешь: ну а что бы она рассказала? Что она вообще смогла бы рассказать? «Задрала я понёву, а граф сбросил порты, лег на меня и давай, и давай…» Нет, погодите. Она же любила его. Что же она чувствовала? Что переживала в своем сердце? Радость, счастье, а потом обиду, гнев? Не могу поверить, что для нее это было – как вымыть полы в барском доме. А если в самом деле так – то, слушая ее голос, надо убедиться и доказать, что она – тупое, бесчувственное создание. Точнее, «тупое чувственное» создание, которому недоступны душевные переживания любви. Но не может такого быть! Энгельгардт в своих знаменитых «Письмах из деревни» замечает: «Я думаю, что тот, кто не знает, как может любить деревенская баба, готовая всем жертвовать для любимого человека, тот вообще не знает, как может любить женщина». Притом, пишет он же, среди них есть холодные циничные шлюхи: «Нравы деревенских баб и девок до невероятности просты: деньги, какой-нибудь платок…»

А иногда это сочетается в одной личности.

В общем, очень интересно было бы узнать. Но увы, тетрадки такой нет.

Секреты и советы

литературные заметки

ДОЖДЬ В ФИНАЛЕ

Тут все кругом взрослые дяди и тети, и, надеюсь, все понимают, почему писатели так любят заканчивать свои произведения дождем.

«Дождь стучал в окно всю ночь» (Чехов).

«Немного погодя я вышел и спустился по лестнице и пошел к себе в отель под дождем» (Хемингуэй).

«Дождь лил стеной. Две девочки, накрывшись прозрачной клеенкой, бежали по асфальту босиком» (Трифонов).

«Закурив, я вышел из гостиницы под дождь» (Довлатов).

И бесконечное «Пошел (начался) дождь»; «Грянул гром, и с неба полило»; «В окне было видно, как струи дождя буравят лужи (реку, пруд, клумбы, газоны и т. п.)».

Именно в финале, да.

Это неправда, что литературные символы просты.

Они гораздо проще, чем кажется на первый взгляд.

ДАЖЕ У ЛЬВА ТОЛСТОГО БЫЛИСВОИ ШАБЛОНЫ

Вот, например, в «Войне и мире»:

«Пахло табаком и мужчинами».

«На крыльце пахло вянущим лесом и собаками».

В «Воскресении»:

«Пахло полынью и по́том».

«Кроме табачного запаха, пахло еще очень сильно какими-то крепкими дурными духами».

В «Отце Сергии»:

«Пахло странно: маслом, по́том и землей».

Описание атмосферы через запах – причем запахов два или более, один обязательно телесный – «мужчинами», «по́том», «собаками».

КОНСПЕКТ

Гости съезжались на дачу. Никто не знал зачем.

Так и разъехались, не зная.

Кто-то кого-то подвез на машине. Кто-то добрался до города на автобусе. А одна попала под электричку.

КАК ВСЁ НА САМОМ ДЕЛЕ БЫЛО

Пастернак был убежденный сталинист, майор НКВД – КГБ, и был приставлен к диссиденту Шолохову, чтобы споить его и не дать ему дописать роман «Доктор Живаго», которому на Западе уже заранее была назначена Нобелевская премия. Но Пастернак так увлекся текстом, что приписал роман себе.

Советской власти было недосуг разбираться. Главное – Нобелевка наша. Хрущев уже ехал в Переделкино поздравлять Пастернака с премией и внеочередным званием полковника, но тут ему в машину позвонил Эйзенхауэр и рассказал всю правду. Хрущев поехал назад – это был вошедший в историю советской литературы «разворот у Баковки».

Пастернак за эти дела получил по полной, а Шолохову премию всё равно дали, но уже не за «Живаго», а за старый роман «Тихий Дон».

Правда, «Тихий Дон» – это был развернутый прозаический пересказ неопубликованной юношеской поэмы Пастернака «Донская тишина».

Так что все в итоге при своих.

ТАЙНЫЕ ПИСЬМА СОВЕТСКИХПИСАТЕЛЕЙ

«История – как книга. Она красива в отрывках, заботливо подобранных критиком-адептом, мудра в отдельных, отточенных до афоризма, удачных фразах. Она интересна в позднейших размышлениях, когда вспоминаешь ее всю, в целом, без подробностей, – точнее говоря, когда в зрелые годы вспоминаешь свое юное впечатление (упаси бог в пятьдесят лет перечитать «Виконта де Бражелона»!). Но, пристально прочитанная страница за страницей, она полна сюжетных провалов, ненужных описаний, банальных умствований, психологических несообразностей в поступках героев, ошибок в местном колорите, и нет сил долистать этот том до конца…»

(Александр Фадеев – Всеволоду Иванову. Март 1956 г.)

ПОЭМА НА ТЕМУ РАССКАЗАА. П. ЧЕХОВА «ДУШЕЧКА»

Она жила с генералом

И называлась боевая подруга.

Она жила с живописцем

И называлась источник вдохновенья.

Потом жила с ученым

И называлась ассистентка.

Стала жить с разведчиком

И называлась связная.

Это было опасно, и она стала

Жить с членом ЦК партии

И ее звали товарищ.

Тогда она ушла от них от всех

К поэту

И стала его музой

Но поэт был нищ и пьян.

Она хотела вернуться к генералу

Но у него была новая подруга

Слишком уж боевая.

Она убила подругу. Ее посадили.

А на зоне она стала жить с кумом

И ее все стали звать кумой

Хозяйкой и просто мамой.

Это было счастье.

И НЕМНОГО О МУЗЫКЕ

«Я обожал Прокофьева за безупречную крахмальную белизну его манжет. А когда я увидел Хиндемита в тусклом обвислом пиджаке с катышками, то еще раз убедился, что композитор он скучный – как его пиджак».

(Дмитрий Шостакович – Игорю Курчатову. Июль 1959 г.)

ТЕТРАДИ ПЕРЕВОДЧИКА

Бывает, переводчики спорят, как правильно перевести какой-то пассаж из великого произведения.

– Перевод Франковского – это бессмыслица.

– Да, но перевод Любимова – просто набор слов!

Но, может быть, там в оригинале бессмыслица, то есть просто набор слов?

ДА, ГОСПОДИН ПРЕМЬЕР-МИНИСТР!

Меня часто спрашивают: «Что же это ваши герои такие нерешительные? Почему они не могут напрямую объясниться друг с другом? Рассказали бы, что им надо и чем они недовольны. Обо всем бы договорились, и всё бы у них было хорошо!»

И не только меня спрашивают.

Других писателей, куда более сильных, чем я, – тоже спрашивают:

– Что же Анна не могла спокойно потрахиваться с Вронским, поскольку Каренин просил всего лишь о соблюдении внешних приличий?

– Что же Онегин не сказал Татьяне в ответ на ее письмо: «Давай подождем год или два»?

– Что же Йозеф К. не убежал в Польшу, а оттуда в Америку, а продолжал покорно и тупо ходить на допросы?

Отвечаю: а потому, что это правда.

Потому что люди часто, да, очень часто в неожиданных ситуациях теряются, смущаются, мечутся, действуют нерасчетливо, да просто глупо.

Такова, извините, жизненная, она же психологическая, реальность.

Всем поборникам рациональности, всем, задающим вопросы типа «а что же этот персонаж, совсем дурак (вахлак, хлюпик, трусишка и т. п.)?» – хочу задать встречный вопрос:

– А вы сами всегда действуете четко и разумно? Отвечаете на любые вызовы наилучшим образом? Видите вашего оппонента насквозь и еще три метра в глубину? Умеете просчитать ситуацию на много ходов вперед и предусмотреть все варианты развития событий? Вы хладнокровны и расчетливы, решительны и непреклонны? Если так, то мои искренние поздравления. И позвольте поинтересоваться – а вы, случайно, не премьер-министр тайного мирового правительства? Или хотя бы СЕО какой-нибудь транснациональной корпорации?

ПОЛЕЗНЫЙ СОВЕТ

Если вы напишете роман и отнесете его в журнал, то его, скорее всего, не напечатают.

Но если вы не отнесете свой роман в журнал – то тогда его уж точно не напечатают.

Ровесники

несколько эпизодов из длинного сценария

Все мы читали роман Ильфа и Петрова «Золотой теленок». Чем дело кончилось в масштабе страны, мы знаем. А давайте подумаем о героях.

Шура Балаганов отсидит как «социально близкий», освободится, станет прорабом на стройке, снова сядет за хищение, но опять как «социально близкий», – и так много раз.

Адама Козлевича арестуют как польского шпиона.

Мужа Зоси Синицкой, Перикла Фемиди, – туда же, как греческого шпиона.

Полыхаева, Серну Михайловну, Берлагу и весь «Геркулес» – шлепнут как вредителей-троцкистов. Стажера Генриха-Марию Заузе – к стенке как немецкого шпиона.

Инженера Птибурдукова – посадят тоже. Не говоря уже о начальнике строительства Восточной магистрали.

Отчаявшийся и одинокий Васисуалий Лоханкин пойдет предлагаться в осведомители НКВД, но по дороге попадет под трамвай. То есть его минует чаша стукача. Его неверная супруга Варвара в старости напишет «Дневник жены русского интеллигента» – книгу издадут в 1960-е и тут же забудут, но потом ее заново откроют в 2020-х, и Лоханкин станет культовой фигурой, героем «молчаливого сопротивления» (придумают и такое).

Повезет двоим:

Александр Иванович Корейко уйдет в Иран через барханы, там поменяет свои деньги-червонцы по курсу десять к одному, но миллиона риалов ему хватит, чтоб устроить небольшую фабричку. Он еще будет консультировать иранских купцов по СССРовским проблемам. Возможно, в 1946 году, когда Сталин планировал создать новую советскую иранско-азербайджанскую республику, – Корейко встретится с Бендером.

Потому что Остап Бендер станет журналистом и писателем. Напишет повесть о строительстве железной дороги. Его заметят, обласкают. Он будет писать статьи и фельетоны в «Известиях» – ну прямо как Ильф и Петров. За роман «Рассветные зарницы» получит Сталинскую премию 3-й степени.

Вот примерно так.

Итак:

ЭПИЗОД 1. САМЫЙ ПЕРВЫЙ

Станционный поселок Раздельная, семьдесят верст до Одессы. Бендер шел по тающему весеннему снегу, грязному от паровозного дыма. Мельчайшие кусочки прогоревшего угля висели в воздухе, залетали в глаза, садились на губы и скрипели на зубах.

Было холодно и хотелось есть. Но улицы были пусты: ни лавки, ни конторы.

Вдруг он увидел вывеску – «Красный путеец». Стрелка указывала в глубину двора. Едва пробравшись через кучи мусора, Бендер взошел на крыльцо и толкнул дверь.

Перед ним была обширная комната. У дальней стены возились с кассами два наборщика, худые мужики с серыми лицами, оба в круглых железных очках, с руками, серебристо-черными от типографского свинца.

Посреди, за большим столом, сидел усатый человек в красноармейской шинели со споротыми петлицами.

– Здравия желаю! – сказал Бендер.

– И вам того же, – ответил тот. – Надо-то чего? Кто таков?

– Управдом в отставке! – Бендер даже каблуками прищелкнул. – Мусор у тебя тут, старик! Во двор зайти страшно. Давай мне своих ребят, я тебе живо порядок налажу, опыт имеется.

– Я тебе не старик! Я, глядишь, моложе тебя буду, – засмеялся щербатым ртом. – Война меня потерла-потрепала. А сейчас вон, газетой третий день руководю. Прежнее руководство разоблачили. Может, уже тю-тю. Может, нет пока. В общем, временно исполняю обязанности. Управдом мне не нужон. Репортер мне нужон. Ты грамотный? Звать тебя как? Документ имеется?

– Читать-писать умею. Бендер, Остап Сулейманович.

– Турка, что ли? – засмеялся.

– Вроде того. По папаше. Справку показать?

– Не надо. Держи! – врио главреда протянул Остапу бумагу. – Иди в отдел ЧК. Ну то есть в ГПУ. Урицкого, пять. Там румынских бандитов задержали. Из райкома звонили, велели осветить в местной совпечати. Принеси полнейший и верный отчет.

– Сделаем! Только, товарищ редактор, авансик бы…

– Мы авансов не плотим! – нахмурился врио главреда. Взглянул на Остапа и добавил: – Но для тебя делаю личное исключение…

Отомкнул сейф. Достал бумажный червонец.

– Распишись в ведомости!

Остап поставил росчерк и радостно пошел, почти побежал, к двери.

– Пиши разборчиво! – вслед сказал наборщик. – Я уж все глаза высмотрел, на ваших цидульках.

ЭПИЗОД 2

– Вот, товарищ журналист, любуйтесь! – сказал чекист. – Говорят, пограничники. А по мне, так бандиты. Или хуже того, диверсанты. На нашей территории задержаны, отразите в репортаже. Если ты пограничник, зачем за чужую границу заходишь, а? «Ромыния марэ», мать твою! – заорал он на трех перепуганных румын, один из которых был в золотых петлицах; видать, офицер.

– Переводчик нужен! – сказал Остап.

Он сразу узнал этих – которые его ограбили позавчера. Но не боялся, что они вдруг узнают его: тогда была черная мартовская ночь.

– Переводчика я уже услал на другое взятие.

– Много их у вас?

– Кого? – спросил чекист.

– Взятий, – объяснил Остап.

– Так. Средне. В Одессе больше. Чуть что – «ну ворбеск руса». А придет переводчик: «ну инцелег ромына»! Гады. Вот, товарищ репортер, что при них нашли.

Он поднял с пола огромный узел, сделанный из драгоценной чернобуро-соболиной шубы, взгромоздил его на стол, развязал рукава, раскинул полы.

Остап увидел кучу золотых вещей – начиная от блюда и архиерейского креста и кончая медалями, портсигарами и часами.

– Ишь! – сказал он, взяв карманные часы, взвесил их на ладони, открыл крышечку, прочел гравировку и брезгливо бросил обратно.

– Вещи – наши. В смысле – дореволюционные буржуйские богатства, – сказал чекист. – На некоторых предметах подарочные надписи. Мы уже вызвали сотрудника Госбанка, для оприходования ценностей. А нам осталось понять, что это всё значит.

– Контрабанда, скорее всего, – пожал плечами Остап. – Нельзя исключить, что на нашей стороне у них есть агент. Контрагент, точнее сказать. То есть партнер, напарник. Который им всё это передает. И который, как я понял, сумел смыться!

– Возможно. Но про это в газете не надо, – сказал чекист. – Чтоб не спугнуть.

– Понял. Найдете?

– Найдем, товарищ репортер!

– А теперь по-честному, – прошептал Остап. – Они в самом деле к нам зашли, или…

– Или что?

– Или… – Остап сделал паузу.

– Плавни камышовые, такое дело! – негромко засмеялся чекист и даже рукой показал. – Плавают, понимаешь, туда-сюда. Колыхаются, как черт знает что! Но протокол оформили как надо.

– В таком случае посылаем ноту румынскому правительству! – бодро сказал Остап, достал блокнот и карандаш. – Уверен, что Наркоминдел позаботится. Переводчиков ждать не будем. Я по их рожам всё вижу, всё про них понимаю и всё напишу! – и он погрозил румынам кулаком.

ЭПИЗОД 20

– А вы, товарищ Бендер, с вашим материалом пройдите к цензору! – сказала Остапу дама лет пятидесяти, в седых буклях и с пенсне на шнурке, секретарь редакции «Черноморские известия».

Остап, уже приодевшийся, бритый и отглаженный, картинно удивился:

– Разве в Стране Советов есть цензура?

– Я, пардон, по-старому. Конечно, не цензор, а ответственный сотрудник Главлита. По коридору предпоследняя дверь налево.

На двери была табличка:

«Уполномоченный Главлита Воробьянинов И. М.»

Бендер переступил с ноги на ногу, откашлялся, но деваться некуда – вошел.

Воробьянинов поднял на него глаза, пожевал губами.

Бендер инстинктивно прикрыл ладонью шрам на своей шее.

– Извините, – сказал Воробьянинов. – Неловко вышло.

– Пустяки! – ответил Бендер.

– Вообще-то нам лучше бы не встречаться, а встретившись, не узнавать друг друга, – хмыкнул Воробьянинов. – Но уж как стасовалось, так и выпало. Давайте, что у вас там?

Бендер протянул ему три машинописных листочка. Воробьянинов протер очки и стал читать, водя карандашом по строчкам, сверяясь с раскрытыми брошюрами у себя на столе.

– Трудная работа? – поинтересовался Бендер.

– Не труднее, чем в ЗАГСе регистрировать парочки… Так-с. Вот эту фамилию, товарищ Бендер, вычеркиваем. Данный гражданин позавчера вышел из доверия советского народа. Так-с. Здесь вы пишете – «посевная площадь увеличилась на 120 га». Пишем: «значительно увеличилась». На будущее имейте в виду.

– Благодарю, – кивнул Остап. – Никак не ожидал вас увидеть. Честное слово, думал, что вы в Париже.

– А я, честное слово, думал, что вы в колумбарии.

– Обижаете! – усмехнулся Остап. – Отчего ж не на кладбище?

– А кому надо тратить на бесхозный труп целых три аршина дорогой московской земли? Шучу, шучу. Эх, мой друг, где этот Париж…

Воробьянинов коротко рассказал Бендеру, как он нашел последний стул, а стул был пуст, потому что сокровище мадам Петуховой пошло на строительство рабочего клуба.

– Выходит, зря вы меня убивали, Киса?

– Выходит, зря. Но вы сами виноваты, Ося! Зачем было в последний вечер говорить, что дадите мне шесть процентов? Потом – что три процента? Что камердинером наймете за харчи? Издевательство над усталым, издерганным человеком.

– Виноват, – развел руками Бендер.

– Но и я виноват! – вдруг вздохнул Воробьянинов. – Прогулял эти чертовы двести рублей, и мы с вами не смогли купить стулья на аукционе. Но, может быть, и тут в конечном итоге виноваты тоже вы! Зачем было отдавать изголодавшемуся по женской ласке старику, мне то есть, половину добытых нами денег?

– Честность! – сказал Остап.

– Прекрасно. Ну, а вы как?

– Примерно так же. У одного жулика отнял миллион – и глупо его потерял. Давайте без подробностей.

– Жаль. Вы знаете, я чувствую перед вами вину, – он слегка протянул пальцы к шее Остапа. – И я хочу ее загладить. У меня нет миллиона, у меня на сберкнижке триста рублей. Но я вам дам хороший совет. Вы ведь хотите жить богато? – и вдруг заговорил негромко, но певуче, словно бы приглашая Остапа увидеть то, о чем он рассказывает. – Вы хотите иметь большую, удобную, красиво обставленную квартиру? Загородную дачу, машину с шофером, домашнюю прислугу? Обеды в дорогих ресторанах? Знакомства со знаменитостями? Дружбу с влиятельными людьми? Актеры, художники, писатели, академики, иной раз наркомы и командармы, а порой, – Воробьянинов нагнулся к Остапу и прошептал: – а порой даже секретари ЦК партии, чтобы сидели с вами за одним столом?

Остап слушал его как завороженный.

– Театры, опера и балет? Поездки на курорты? Спальные вагоны, каюты-люкс на пароходах? Хорошие костюмы? Сшитые по фигуре из импортного материала в ведомственном ателье? А? Молчите? Молчание – знак согласия. Но для этого не надо искать брильянты в старой мебели. И не надо воровать миллион у другого вора. Мы живем в СССР. В стране социализма, в стране рабочих и крестьян, товарищ Бендер. Это надо иметь в виду и применяться к обстоятельствам. Хотите стать богачом – станьте советским богачом. Богатство в СССР может быть только официальным. Ося, вы талантливый человек. Вы хорошо понимаете людей, красиво говорите, у вас есть чувство юмора. Вы сможете стать писателем. Советский писатель живет богато, а известный, признанный советской властью – очень богато. У таких писателей есть машины, большие квартиры и дачи, шоферы и домработницы, путешествия за казенный счет, пышная светская жизнь, знакомства в высших сферах – и всё это, повторяю, официально! Никто не спросит: «А кто вы такой? А откуда у вас средства?» Наоборот, вас будут только уважать. Заглядывать в глазки.

– Конгениально! – выдохнул Бендер.

– Нет, конечно, – продолжал Воробьянинов, – так живут не одни только писатели. Ученые, например. Крупнейшие физики и физиологи. Или оперные певцы. Но это, мне кажется, не для вас. Вам дорога в писатели.

– Конгениально! – повторил Бендер. – Обнимемся, Киса!

ЭПИЗОД 61

Бендер, устроившись на диване, вдохновенно читал вслух:

«Прилежный паровоз, увешанный флагами и гирляндами, поздней ночью втянул литерный поезд на станцию Гремящий Ключ, место соединения Северной и Южной ветки. Поезд остановился под импровизированной триумфальной аркой, сколоченной из жердей, украшенных портретами и бумажными цветами. На платформе стоял начальник строительства, взволнованно глядя на поезд. В вагонах не было огней. Все спали. И только правительственный салон светился большими квадратными окнами. Дверь его быстро открылась, и на низкую землю спрыгнул нарком путей сообщения.

Начальник Магистрали сделал шаг вперед, взял под козырек и произнес рапорт, которого ждала вся страна. Восточная Магистраль, соединившая прямым путем Сибирь и Среднюю Азию, была закончена на год раньше срока. Когда формальность была выполнена, рапорт отдан и принят, два немолодых и несентиментальных человека крепко обнялись и поцеловались».

– Неплохо, а? – спросил он свою единственную слушательницу.

Это была Зося Синицкая.

Теперь она была литсотрудником журнала «Черное море».

При первой же встрече она простила Бендеру внезапное бегство и позвала его, теперь – начинающего писателя, в гости.

– Неплохо, и даже очень! – Зося встряхнула завитыми локонами.

Бендер перевел дух, перевернул предпоследнюю страничку и закончил:

«Наступило утро. Солнце внезапно и быстро выкатилось из-за барханов, по-южному торопливо побежало вверх и осветило бескрайнюю жаркую пустыню. Теперь уже – бывшую пустыню! Теперь всё стало иным на этой древней земле. Стальная магистраль прорезала вековые пески, оживила их, соединила со всей страной, и уже ясно было, что вдоль магистрали скоро встанут новые рудники, заводы, города с рукотворными оазисами, школы, университеты, театры, стадионы, детские сады. И всё это сделала стальная воля человека, чей портрет был укреплен на самом верху триумфальной арки. Человек на портрете улыбался и со спокойной уверенностью смотрел вдаль, вперед, в наше великое будущее».

– Хороший, красивый финал! – вздохнула Зося Синицкая и пересела со стула на диван рядом с Бендером.

Подвинулась ближе. Еще ближе.

Через полминуты молчания и взаимного пожирания глазами он положил рукопись на стол и спросил:

– Маленький вопрос, Зоя Викторовна. Вы меня позвали в гости. Я очень рад. Я взволнован, у меня бьется сердце, – он приложил руку к груди. – Но где ваш супруг? Мы с ним пару лет назад были, кажется, знакомы, вы представили меня ему, я помню.

– Тогда вы не были таким моралистом! – тонко усмехнулась Зося.

– Я это говорю не в интересах морали, а в интересах нравственности, – Бендер усмехнулся в ответ.

Зося не поняла шутки, да и откуда ей было знать, что он перефразировал смешные слова бухгалтера Берлаги: «Я это сделал не в интересах истины, а в интересах правды». Поэтому она перестала улыбаться и спросила:

– Вы опасаетесь, что мой муж вас побьет?

– Меня? Ха-ха! – Бендер поднял кулаки к ушам и развел локти, демонстрируя бицепсы. – Да я кого хотите одной левой…

– Или вы боитесь, что он сообщит в горком партии или в Союз писателей? Напишет заявление? – И после краткой паузы сказала: – Не напишет. Мы разведены.

– Недавно разведенные мужья самые ревнивые! А вдруг он сейчас стоит под окном, с черенком от швабры? Как только погаснет свет, он взберется по пожарной лестнице, выбьет стекло и…

Зося прервала этот шутливый поток:

– Он арестован и осужден.

– Хм! Однако! – Остап и в самом деле не знал, как реагировать. – Трудно поверить! Неужели чудесный молодой советский инженер Перикл Фемиди оказался растратчиком? Или взяточником?

– Нет. Его взяли по «греческому делу».

– Первый раз слышу.

– По делу греческой шпионско-диверсионной группировки, – негромко, но очень внятно сказала Зося.

– Какой кошмар, – неопределенно сказал Остап. Вздохнул: – Ну что ж. Я знаю, все мы знаем, что органы НКВД не ошибаются. Да. Но как же…

И замолчал, глядя в пол.

– Вы хотите спросить, но как же я? – шепотом воскликнула Зося. – Почему не арестовали жену греческого шпиона и диверсанта? А то вы не поняли…

Она вдруг вскочила, бросилась к двери, выключила свет, снова села рядом с Бендером, приникла к нему и зашептала:

– Я хочу жить. Я еще молодая. Мне двадцать три года, вы понимаете? Я хочу жить. Я жить хочу. Счастья хочу. Простого советского счастья скромной советской творческой работницы, комсомолки, общественницы. Любить хочу, душой и телом тоже! Я подлая, гадкая, гнусная. Да, да, сама знаю. Безнравственная, мерзкая. Но я сильнее всего на свете хочу жить, жить, жить, вы понимаете? Жить!

Она забралась на диван с ногами и вдруг обняла Бендера и повалила его навзничь.

– Со мной? – спросил он.

– Да!

– Вы серьезно так считаете?

– Говори мне «ты»!

– Зося, ты серьезно этого хочешь? Жить со мной? На постоянной, прости меня, основе?

– Да! – и она, как пишется в переводных любовных романах, страстным, горячим и влажным поцелуем заставила его замолчать.

Бендеру вдруг стало страшно.

Да, она молодая, красивая, страстная, наверное, истосковавшаяся без мужчины, но… Но вдруг он сболтнет ей что-то о Корейко, о своем неудачном кратком миллионерстве, о румынских пограничниках – и она испугается и снова страстно захочет жить, просто жить…

– Зося, прости! – он высвободился из ее объятий, сел. Потом встал. – Зося… Зоя Викторовна, мне пора. У меня на вечер назначена встреча с товарищами… Я не рассчитывал задерживаться надолго. Видите ли…

– Вижу! – закричала она громко и обидно. – Ты педераст!

– Я? – поразился Бендер. На секунду захотелось накинуться на нее и доказать, что это неправда, но тут же расхотелось. Он вытер пот со лба и насильно рассмеялся. – Зося, что с вами… Я педераст?

– Ты, ты! Теперь понятно, почему ты тогда от меня убежал! И вся ваша компания такая. Как их, Козловский, Панкевич, Базаров – три друга-педераста, и ты четвертый! Вон отсюда!

Она тоже вскочила с дивана и затопала ногами.

Бендер с некоторым испугом выскочил за дверь.

Вслед ему в коридор полетела рукопись повести.

ЭПИЗОД 102

Делегация писателей на заготпункте ПермЛесЛага.

Начальник: Граждане заключенные! Поздравим ударников труда и перековки, зека Матюшкина, Харлова и Балаганова! Решением правления они премируются сапогами и повидлом! Ура! Оркестр, туш!

Бендер: Товарищ Магидсон, я бы хотел повидать передовика труда зека Балаганова. Познакомиться.

Начальник: Пожалуйста, товарищ писатель Бендер! А зачем вам?

Бендер: Лицо у него хорошее, открытое. И фамилия у него простая, но очень яркая! Прямо просится в роман! Думаю, и человек интересный!

* * *

Бендер и Шура сидят за столом в дежурке.

Бендер: Неужели за одну сумочку – такой срок?

Шура: Что вы, Остап Ибрагимович. Я уж успел отсидеть, и вот снова сел. Пустяк. По пиломатериалам. Ничего.

Бендер: Давайте-ка, Шура, я за вас попрошу. Напишем вместе просьбу. Чтоб на легкий режим перевели, как минимум.

Шура: Я уж второй год на легком режиме.

Бендер: Ну вот! Тем легче просить о пересмотре.

Шура: Не надо, Остап Ибрагимович. Выйду – через полгода снова проворуюсь. Зачем вот так, туда-сюда? Я уже освоился. У меня тут даже жена есть. Вполне законная. Мы расписаны, тут можно. Нюра Трофимук. Анна Федоровна то есть. Повариха. Чего еще желать?

Бендер: Неужели на свободу не хотите?

Шура (внимательно глядя на белые брюки Бендера) : А вы? Как насчет Рио-де-Жанейро?

Бендер (вздрагивает) : Но-но! Мы живем в самой свободной стране мира!

Шура (кивает) : Вот и нам гражданин Магидсон объясняет: советская тюрьма в сто раз свободнее любой буржуазной республики. Оставьте папирос.

Бендер: Я не курю. Простите, Шура.

Шура: На нет суда нет. Рад был повидаться.

ЭПИЗОД 140

Кабинет Сталина.

Шолохову сразу бросилась в глаза книга, лежащая на другом конце стола: желтая, в дешевом картонном переплете. Чуть напрягши глаза, он прочел название: «Песок и сталь». Автор: О. Бендер.

Шолохов вспомнил, что читал ее – вернее, листал: повестушка про Турксиб, бездарная приспособленческая писанина. Слог, впрочем, бойкий и узорчатый. Но слишком много правоверных лозунгов и восклицательных знаков, и вдобавок пошлая восточная экзотика: арык, ишак, урюк, рахат-лукум, узун-кулак. Брр…

– Вот такая занятная книжица, товарищ Шолохов! – сказал Сталин, толкая ее по столу. – Садитесь. Закуривайте. Читали?

– Да… Да, товарищ Сталин. Точнее говоря, просматривал.

– Товарищ Бендер – журналист, печатается в «Известиях». Вот написал книгу. Какое у вас впечатление об авторе?

Шолохов нутром почувствовал, что Сталину книга нравится. Начиная с названия: советская сталь – да-с, именно сталь! – прорезает дремлющие пески Востока. И еще Сталин любит выспренний романтический стиль. Поэтому Шолохов ответил:

– Книга интересная и талантливая! – и честно пояснил: – Хотя автор, конечно, пока еще неопытный. Начинающий. Отсюда некоторые провалы сюжета. Но думаю, из него получится хороший советский писатель.

– Вы правильное слово сказали, товарищ Шолохов. Я не спрашиваю, какой он талант. Я спрашиваю, советский ли он писатель. Бывают очень большие таланты, но – не совсем советские. Например, товарищ Пастернак. Выдающийся талант. Но – не целиком советский. Хотя, конечно, не враг. Скорее даже друг. Или вот товарищ Мандельштам. Настоящий мастер слова. Но – какой-то непонятный. Ни да ни нет, ни рыба ни мясо. Ни в городе Богдан, ни в селе Селифан… – Шолохов терпеливо ждал, пока Сталин закончит этот свой любимый пассаж, и понимающе улыбался в ответ на шутку вождя. – В общем, как говорят в народе, ни Богу свечка, ни черту кочерга. Много у нас таких пока еще остается. А что в этом смысле товарищ Бендер?

– Советский, товарищ Сталин! Он целиком и полностью настоящий советский писатель!

– То есть настоящий советский человек? – и Сталин пристально посмотрел на Шолохова: своими желтыми тигриными очами в карие казачьи глазки донского Гомера.

– Советский! – сказал Шолохов и добавил: – Настоящий! Ручаюсь!

И подумал: «Приятно, черт возьми, быть хорошим человеком! Не то что эта сука Павленко!»

– То есть товарища Бендера можно смело послать в Америку на полгода с заданием написать несколько очерков, а то и повесть об этой хваленой стране? То есть вы за него ручаетесь, что он не предаст? Не убежит?

– Ручаюсь, – осипшим голосом сказал Шолохов.

– Попейте воды! – сказал Сталин и указал на графин, стоявший на углу стола.

Шолохов налил себе полстакана тепловатой кипяченой воды, сделал несколько глотков. Отставил пустой стакан в сторону.

– Спасибо, товарищ Сталин.

– Не за что. Передавайте товарищу Бендеру привет. Можете ему рассказать о нашем коллегиальном решении послать его в Америку.

ЭПИЗОД 141

Шолохов отметил пропуск в канцелярии, отдал его красноармейцу, стоявшему в воротах Троицкой башни, прошагал по мостику над Александровским садом и через Кутафью башню вышел на Сапожковскую площадь. Пройдя мимо гаража Совнаркома, он свернул направо и пошел по Моховой к «Националю».

Он думал о Бендере, которого видел всего-то несколько раз мельком, и вспоминать не хотел, однако не шел он из головы.

– Гордыня и тщеславие! – пробормотал он, закуривая «Казбек», сильно затягиваясь и пуская клубы дыма. – Болтовня и дым! Вот она, первопричина всего!

А втиснувшись в толпу у перехода через улицу Герцена, неизвестно зачем сказал непонятные слова:

– Флюария кай капнос…[2]

И еще раз громко повторил, когда постовой своим полосатым жезлом остановил машины и пригласил пешеходов перейти улицу:

– Флюария кай капнос!

– Пардоньте? – вдруг спросил подвернувшийся рядом мужичок в сереньком пиджаке.

Спросил и аж в глаза заглянул. Этак пристально.

– Ча-во? – по-народному рявкнул Шолохов, чтоб пугнуть.

Но мужичок не отставал, улыбался и чуть что за рукав не хватал, спрашивая:

– Что это вы, товарищ, такие слова непонятные говорите?

Шолохов понял – какой-то уличный топтунок-стукачок, то ли энкаведист, а может, доброволец. Шпионов ловит. В газетах что ни день пишут: пионер Вася Пупкин заметил, как двое мужчин говорят между собой на непонятном языке. Позвал постового. Оказались немецкие шпионы. Ну вот тебе:

– Чего ж тут непонятного? «Флюгера и говно!»

– Это вы о ком этак строго? – хихикнул мужичок.

– О писателях!

– О каких таких писателях? – тот нахмурился.

– О западных! – объяснил Шолохов. – Писатели Европы. Которые пишут, в точности как дует ветер буржуазной пропаганды. Говнюки!

Отмахнулся и пошел дальше.

ЭПИЗОД 142

В «Национале» взял ключ у портье, поднялся к себе в номер.

Позвонил Жене Ежовой.

Она сказала, что придет через два часа, не раньше.

Он спустился в ресторан.

Вот черт! За большим столом у окна сидела писательская шатия: сильно подпитый Олеша, строгие драматурги – худой Булгаков и толстый очкастый Файко, еще пара совсем молодых незнакомцев в клетчатых ковбойках – и этот поганый Бендер.

– Шолохов с нами! Ура! – крикнул кто-то.

Он подошел к ним, присел, опрокинул спешно пододвинутую рюмку водки, закусил печеньем – они там уже пили чай. Наверное, давно сидели.

Треп шел какой-то совсем рискованный. Олеша сказал, что русская литература кончилась в 1934 году. Молодняк хихикал. Драматурги пыхтели и поднимали брови. Бендер задумался и сказал, что хочет выучить португальский, читать книги бразильских авторов. И вообще иногда чувствует себя бразильцем. «Эренбург у нас француз, а я буду бразилец. Поеду в Бразилию. Специальным корреспондентом. Как обживусь, выпущу пару-тройку бразильских романов, Юрий Карлович, переведете? А хоть и с подстрочника! Тут же приглашу вас всех к себе в Рио-де-Жанейро. Алексей Михайлович, – нагнулся он к Файко, – вас первого. Вместе напишем пьесу из бразильской жизни».

– Остап Абрамыч, – нарочно грубо сказал Шолохов. – Есть отдельный разговор.

Сели за столик в отдалении от тех.

Заказали.

ЭПИЗОД 143

Шолохов с неприязнью, плохо понятной ему самому, глядел на красивое, смуглое, суховатое, а когда в профиль повернется – просто чеканное лицо Бендера.

– Остап Абрамыч, – сказал он наконец. – Вас посылают в Америку. На полгода. Писать статьи, очерки и даже, если вдохновение вас посетит – то и повесть. Это решение товарища Сталина. Я вас поздравляю. Товарищ Сталин велел передать.

Бендер поднялся, поклонился, но все-таки уточнил:

– Мне уже вчера товарищ Мехлис намекнул…

«Хамство какое!» – подумал Шолохов, но выдавил из себя добродушную улыбку:

– Ну вот Мехлис намекнул, Сталин утвердил, Шолохов передал! Ура!

– Ура, Михаил Александрович! Спасибо!

Принесли водку – как положено в литературе, да и в жизни тоже, в запотевшем графинчике, и разные закуски: розовую ветчину, до прозрачности тонко нарезанную копченую колбасу, серебристую, блестящую жиром и обсыпанную кружочками лука селедку, а к ней – горячую картошку и маринованные огурцы, ну и конечно – икру в мельхиоровой вазочке, свежий, теплый еще белый хлеб и сливочное масло розочкой.

Чокнулись, выпили.

– Остап Абрамович, – сказал Шолохов, нахмурясь. – Я за вас перед товарищем Сталиным поручился…

– Что я напишу талантливую повесть?

– Тьфу! Что вы не удерете. Смотрите, Остап Абрамыч!

Бендер вдруг негромко рассмеялся:

– А даже если удеру? Ничего! Товарищ Сталин вас простит. Вы же у нас после Горького номер два. А теперь уже номер один, фактически.

Шолохов потемнел лицом.

– Остап Абрамыч, тогда тебе не жить.

Но Бендер был настроен легкомысленно.

– Да ладно вам! Кому я нужен? Я не крупный деятель партии и правительства. Я вообще беспартийный. Научных и военных секретов не знаю. Большой культурной ценности не представляю. Так, рядовой журналист и писатель-середнячок. НКВД в этом смысле меня не пугает. За ручательство, конечно, спасибо, но, думаю, вы зря рисковали. Я человек ненадежный. Хотя, повторяю, полнейшая ерунда всё это.

Снова налил водку себе и Шолохову. Поднял рюмку.

Кровь бросилась в голову Шолохова: какой наглый еврей…

– Да я тебя и без НКВД раздавлю, – прошептал он. – Наши донские везде есть, и в Европе, и в Америке, и Бразилии твоей. Мне только свистнуть, от тебя мокрого места не останется.

Выпил залпом. Крякнул. Закусил.

Бендер же, наоборот, поставил рюмку и посмотрел на Шолохова даже как будто бы с жалостью.

– Понятно?

Бендер молчал, всё так же пристально глядя на Шолохова.

– Понял, я тебя спрашиваю? – ненавистно прошептал тот.

– Я другое понял… – Бендер понюхал рюмку, отпил буквально с наперсток, тяжело вздохнул.

– Ну и что же ты понял? – Шолохов заерзал на стуле, подвинулся чуть ближе.

Бендер поманил его пальцем, они сблизились лицами, и Бендер шепнул:

– Проболтался ты, Миша. Уж прости, что на ты. Прощаешь?

Шолохов откинулся на стуле и, пытаясь сбить тему, даже рассмеялся:

– Имеете право на ты, Остап Абрамович, виноват, Ибрагимович… Я же на восемь лет вас моложе.

– Брось, Миша. Мы же ровесники с тобой. Учились почти что вместе, в Новочеркасске. Ты в гимназии, я в реальном училище. Пару раз на улице видались. Но кто ты и кто я? Сын барона, полковника из штаба наказного атамана. И юркий еврейский мальчик, сын турецко-подданного, то есть еврея, который удрал в Палестину и для этого взял турецкий паспорт.

– Не объясняй. Сам знаю.

– Вот и хорошо. А ты в Европу дунуть не успел вместе с наказным атаманом, графом Граббе. А чтоб в революцию чистеньким попасть, как раз восемь лет себе срезал. Будто тебе в семнадцатом году и вовсе двенадцать лет было. А так ведь, на самом-то деле, ты повоевал и в ту войну, и в эту… Казачий подхорунжий, барон Штольберг фон Шлоссберг, вот кто ты такой. Тоже Михаил, что особенно удобно. Хотя Робертович. Но это уж не так важно.

– Смешно! – сказал Шолохов, не зная, что и сказать.

– Обхохотаться, – кивнул Бендер.

– Не докажете.

– Опять на вы! К чему эти церемонии! Я же знаю, чью метрику ты взял. Мишки, сына Авдотьи Шолоховой, нашей кухарки. Его ваши же порубили. За еврея приняли. Такой черненький, носатенький. Наша Дуня его от отцова брата прижила, так что отчасти, увы, да… Жалко мне тебя, Миша. Уж больно ты наше племя ненавидишь. Вот и не выдержал. Проболтался.

Шолохов налил себе рюмку. Встретился глазами с Бендером. Тот поднял свою. Они молча чокнулись, выпили. Будто обо всем договорились.

– Пора уже к коллегам, – Бендер кивнул в сторону того стола, где сидели Олеша, Булгаков и прочие.

– Да, да. Я сейчас. Закушу немного, я с утра голодный, – сказал Шолохов.

Он толсто намазал хлеб икрой, налил себе еще рюмку. И еще одну. Поглядел на часы. «Так я напьюсь совсем, а тут свидание… Ну и ладно! Не в бабах счастье!» Выпил шестую.

Потихоньку отпускало.

ЭПИЗОД 144

Номер был роскошный – двухкомнатный люкс. В трехкомнатном люксе по соседству, как рассказывал портье, почти месяц жил Ленин. Сейчас там поселился известный иностранный писатель. Флюгер и говнюк за гонорары в золотых рублях. Не дай бог с ним встретиться, и вообще скорее бы домой, в станицу, к родному тихому Дону.

Шолохов не стал запирать дверь. Разлегся на диване в гостиной. Закурил. Вспомнил, что вдова Ленина, уродливая злобная старуха, на фотокарточках из революционной молодости была очень даже ничего. Сейчас Жене Ежовой, она же Хаютина Евгения Соломоновна, уже за тридцать. Но всё равно она прекрасная. А какова она будет в пятьдесят, в шестьдесят, в семьдесят, если доживет? Грустно.

Дверь тихо открылась. Женя, в узком платье и в шляпке с густой вуалью, скользнула в прихожую, сбросила ботиночки и в одних чулках, быстро и бесшумно, едва постукивая чудесными своими пяточками по ковру, бросилась к нему.

– Дверь запри на ключ! – сказал Шолохов.

– А почему не «здравствуй, любимая»?

– Мы уже здоровались по телефону.

– Опять напился?

– Не напился, а выпил. С братьями-писателями. Всё из-за тебя. Пришла бы ты сразу…

– Я бы пришла! – она присела на корточки перед диваном, обняла его за шею. – Сам понимаешь, вырваться не всегда легко. Не поверю, что ты так просто скучал по мне, что даже напился. Что случилось? В чем дело?

– Ерунда, в сущности. Есть тут такой якобы писатель. Товарищ Бендер. Он обвинил меня в антисемитизме! Меня! – и он, приподнявшись на локте, поцеловал Женю прямо в нос и рассмеялся.

Она рассмеялась в ответ:

– Если бы он знал!

– Не так уж это смешно. Это, Женюра, тяжелое политическое обвинение, – Шолохов снова стал серьезен. – Товарищ Сталин на днях сказал, что антисемитизм в СССР карается смертной казнью.

– Вот и хорошо! – сказала Женя.

– Что хорошо? Что людей расстреливают?

– Хорошо, что товарищ Сталин заступился за нас.

– За вас?! – возмутился Шолохов. – А кто за нас заступится?

– Миша, хватит! – Женя ничего не поняла. – Я тебя люблю! Времени мало!

Она стала раздеваться. Сняла кофточку, расстегнула пуговицу на юбке и продолжала говорить:

– А вот товарища Бендера я знаю, представь себе. Позавчера случайно познакомились. Он меня просил замолвить словечко за одного своего старого знакомого. Нет, не писателя, не морщи лоб! Не хмурься, Мишенька. За шофера, представь себе. Шофер в гараже Совнаркома. Был даже три месяца шофером Николая Иваныча.

– Тоже еврей?

– Нет-с! – Женя сбросила комбинацию и отстегивала от тончайших шелковых, бежевых в желтизну чулок латунные подвязки своего кружевного французского пояса, надетого снизу золотистых узеньких трусиков. – Представь себе, поляк. Фамилия Козлевич. Зовут Адам то ли Сигизмундович, то ли Казимирович. Его две недели назад взяли.

– Ого!

– Что тебя так удивляет? – Женя скатывала левый чулок со своей смуглой чуть пушистой ножки. – Всех берут!

– Меня удивляет, как это ничтожество Бендер смог подкатиться к супруге наркомвнудела товарища Ежова.

– Через Бабеля, – Женя чуть покраснела и опустила глаза, рассматривая свой педикюр и шевеля пальчиками.

Потом принялась за правый чулок.

– Но как этот Козлевич мог добраться до Бабеля?

– Миллион способов! – она закинула руки за спину, расстегивая пуговки лифчика.

Шолохов с удивлением, с особой, ощущаемой им самим писательской наблюдательностью, следил за собой – как в нем борются три чувства: мужское желание, мужская же ревность и просто человеческое любопытство. Он знал, что Женя живет еще и с Исааком Эммануиловичем. Кстати, настоящий талант, хоть и еврей евреевич… Но уж Бендеру тут точно не обломится.

– А вот скажи, моя прекрасная. Вот ты еврейка. С кем тебе лучше… С человеком твоего народа… или… с иноплеменником?

– Скажу через полчаса! А ну раздевайся!

ЭПИЗОД 147

Адама Козлевича допрашивают в НКВД.

Следователи Иванов и Павлов.

Иванов – коренастый, черноглазый, смуглый, носатый, густобровый, с синеватыми от щетины щеками. Говорит тихо, медленно и рассудительно, с сильным «балтийским» акцентом; так в анекдотах изображают латышей или эстонцев.

Павлов – бледный, долговязый, тонкопалый, платиновый блондин со светло-голубыми глазами. Говорит громко, торопливо и горячо, с «кавказским» акцентом, тоже сильным до нарочитости, при этом энергично жестикулирует.

Козлевич весь в синяках и кровоподтеках, губы разбиты, трех передних зубов не хватает.

Иванов: Почему вы не хотите признаваться?

Павлов: Признавайся, выродок!

Иванов: При этом я понимаю, что вас завербовали против вашей воли. Возможно, вы не вполне сознавали, какой урон вы наносите Стране Советов. Наверное, поначалу вы думали, что всё это так, просто разговорчики… Это была ошибка.

Павлов: Ты продался за злотые, сука! За эти злотые ты продал родину! Тебя пристрелят под забором, как бешеную собаку!

Иванов: Я почти уверен, в случае чистосердечного признания и искреннего раскаяния суд найдет возможность для снисхождения.

Павлов: Подписывай! Скотина, мразь, людоед!

Иванов: Подпишите, пожалуйста, гражданин Козлевич, ну что вам стоит, в самом деле?

Козлевич: Я ни в чем не виноват. Я не шпион.

Павлов: Шпион, шпион! Вина доказана!

Иванов: Однако допустим, что не всё так ясно и просто. Предположим, что всё гораздо, гораздо сложнее… Но вы ведь любите свою советскую родину?

Павлов: Отвечай, сука!

Козлевич: Да. Я здесь родился и вырос.

Иванов: Вы готовы пожертвовать собой ради СССР?

Козлевич: Да.

Павлов: Лжет! Шпион, диверсант, убийца!

Козлевич: Я не шпион. Не диверсант. Я никого не убивал.

Иванов: Но, если вы любите родину и действительно готовы на жертвы ради нее, вы должны признать вину. Родине это нужно.

Козлевич: Зачем?

Павлов: Ты всё равно не поймешь, скотина!

Иванов: Так сложилось. Всё непросто. Обстановка нагнетается. Кругом враги. Шпионы проникают во все щели. Трудящиеся должны знать, что НКВД разоблачает шпионов. Родина выбрала вас. Это ваша жертва за родину.

Павлов: Понял, сука? Подписывай.

Козлевич: Я готов пожертвовать собой. Своей жизнью. Но не своей честью!

Иванов: Честью? Хм. Гм. Кхе-кхе. Интересно. Забавно. Неординарно.

Павлов: Вот ведь шляхта сраная! Какая у врага народа честь?

Козлевич (кричит): Я не шляхта! Это вы враги народа! И Ежов ваш враг народа, пьяница, развратник и педерacт!

Павлов (бьет Козлевича чернильницей по лицу; красно-фиолетовая жижа стекает вниз, на его пропотевшую фуфайку): Врешь, сука!

Иванов: Гражданин подследственный, вот с этого места подробнее, пожалуйста.

Павлов: Диктуй, падла!

Козлевич: Товарищ Ежов подвозил на своей машине одну известную артистку и ее мужа… И ее мужа, известного режиссера… Я был за рулем. Всё видел в зеркальце. Он пил коньяк из горлышка. Потом совершил половой акт с артисткой. На глазах ее мужа. А потом через недолгое время совершил извращенный акт с ее мужем, на ее глазах… И опять выпил…

Павлов: Фамилии! Фамилии режиссера и актрисы, сука!

Козлевич: Сейчас… Сейчас вспомню… Минутку…

Иванов (склоняясь над листом бумаги): Спасибо, не надо! Пожалуйста, не беспокойтесь, гражданин Козлевич. Фамилии мы сами вспомним. Товарищ Павлов, уберите его.

Павлов нажимает на кнопку.

Входят конвоиры и уводят Козлевича.

ЭПИЗОД 154

Шолохов опять, как на грех, оказался в Москве: дела с постановкой оперы и фильма по «Поднятой целине».

На грех – потому что Бендер как раз вернулся из САСШ и позвонил ему вечером в гостиницу. Какая-то странная неприязнь к Бендеру в Шолохове все-таки жила, или скорее так – было предчувствие какой-то небольшой, но тягомотной и обидной неприятности.

Вроде бы – кто Шолохов и кто Бендер? Почти что классик советской литературы – и полуочеркист, полужурналист. Ну да, замечен и даже вроде бы одобрен товарищем Сталиным; но, с другой-то стороны, товарищ Сталин внимательно следит за литературой, всех читает, от Платонова до Пастернака, одних чехвостит, других поддерживает, а некоторых очень даже чтит как мастеров слова. Наверное, товарища Бендера он отметил в смысле политической важности темы. «А меня, надеюсь и верю, все-таки в смысле литературы как она есть!» – подумал Шолохов.

Да, да, да. И хотя с Бендером они давно были на ты, и более того – Бендер присылал ему в станицу занимательные послания из САСШ, этакий, прямо сказать, эпистолярный дневник, кое-что там было описано интересно и живо. Какой-то талант в Бендере всё же был, не отнимешь. Небольшой, но свой собственный, и это неплохо. Итак. Дневник путешествия по Америке в виде писем, плюс к тому прислал милую, занятную, но литературно слабенькую повестушку о том, как в Вашингтоне живет советская девушка, ну то есть жена скромного сотрудника нашего постпредства. Вернее, даже наброски для такой повестушки.

Вроде они с Бендером друзья. А что-то в груди сосало.

Бендер позвонил. Встретились опять в «Национале», чуть ли не за тем самым столиком, где уже сидели разок.

Обнялись, чокнулись, выпили-закусили, Бендер преподнес сувениры – шикарную американскую зажигалку и в придачу авторучку дорогой модели, и еще футляр для очков из крокодиловой кожи. «Крокодил местный, флоридский, – улыбнулся он. – А внутри – чистейший олений сафьян!»

– Да я вроде глазами пока ой-ой!

– Ну, на будущее.

Выпили еще. Про Женю Ежову и ее просьбу насчет Козлевича – не говорили. Тактичный Бендер – то есть Ося – понимал, что Шолохову – то есть Мише – это тяжело.

– Ну и что ты из Америки привез, в литературном смысле? – спросил Шолохов.

– Эх. Лучше бы и не спрашивал. Хотя чего уж тут… Ты же читал.

Бендер рассказал, что на основе записей и писем хочет сделать две вещицы. Повесть об этой девушке из советского постпредства, условное название «Соня», вот так, просто наивное женское имя. И путевой дневник под названием «Провинциальные штаты Америки». Или «Соединенные штаты провинции». Что-то в этом роде.

– Бог в помощь! – Шолохов налил еще.

– Бог и Миша! – Бендер поднял рюмку.

– То есть?

– Надеюсь на твои чисто товарищеские советы… По сюжету, образам, композиции, языку и стилю…

Шолохов поднял брови.

Но Бендер, как бы заговорив о другом, сказал, что встретил в Америке «ребят с Дона», которые отлично помнят храброго казачьего офицера Мишу, Михаила Робертовича, барона фон Шлосберга-Штольберга, и даже передали ему некоторые фотографии и документы…

Да. Не зря предчувствие мучило.

– Ну и? – спросил Шолохов, потирая грудь.

– Документы в надежном месте, – сказал Бендер. – Ни одна собака не узнает без моего свистка. В общем, пока я жив, – подчеркнул он, – тайна сия велика есть. И есть, и будет.

«Ясно, – понял Шолохов. – То есть если я его кокну или НКВД расстреляет, то всё это вылезет».

Но переспросил точно вот этими словами.

Бендер, глядя ему прямо в глаза, кивнул и сказал:

– Да, Миша. А ты мне поможешь? Написать вот как ты умеешь?

– Да, – Шолохов налил себе полную рюмку и выпил, не чокаясь с Бендером. – Тем более что черновики уже у меня. Письма в смысле.

– Спасибо! – Бендер улыбнулся столь искренне, радостно и ласково, что Шолохов не смог удержаться от такой же простодушной улыбки.

И налил еще по рюмке.

ЭПИЗОДЫ 155–160

– Кажется, тот же самый номер! – сказала Женя Ежова. – Я уже начинаю к нему привыкать!

– А то другой раз поселюсь в «Метрополе», а? – Шолохов потянулся, закинул руки за голову, пристроил ладони под затылком. – Хочешь? Для разнообразия?

– Нет! Люблю постоянство.

Она вылезла из-под одеяла, сбоку подошла к окну, задернула занавеску, стала смотреть через щелку.

Он наблюдал за ней.

– Боишься, увидят? – заулыбался он.

– А что? Вот это желтое здание, в Кремле за стеной. Арсенал, да? Наверное, сейчас там тоже НКВД. В бинокль, тем более в подзорную трубу всё видно.

– Ага. Николай Иваныч с подзорной трубой жену выслеживает.

– Хватит! – обиделась она.

– Извини, – сказал он.

– Ты был вчера на параде, да? На гостевой трибуне?

– Был.

– А я не была. Не позвали меня, – медленно сказала Женя. – А в прошлый раз была. Еще в этот Первомай была. С мужем, извини, Миша… Ты меня извиняешь?

– Конечно.

– Я даже точно не знаю, был вчера на параде Николай Иваныч или нет. Должен был быть. А если не был, то вообще всё. Миша, извини за пошлость, но скажи мне, зачем он мужчин барает? Это что, очень приятно – мужчин барать?

– Вот уж не знаю! – хохотнул Шолохов. Потом посерьезнел: – Наверное, какие-то, извини меня, особенности психики. Мягко выражаясь.

– Что-то мы с тобой всё время извиняемся, – она понурилась. – Я замерзла. Я хочу лечь. Подвинься чуть. Дай мне одеяло…

Через несколько минут в дверь постучали.

– После, после! – крикнул Шолохов. – Через час!

– Бандероль-молния! – загудел вежливый, но решительный голос из-за двери.

– Минутку!

Шолохов встал, прошел в ванную, накинул полосатый гостиничный халат.

– Для Хаютиной Евгении Соломоновны, – сказал почтальон, или курьер, или фельдъегерь, или кто он там был, рослый седой человек – пожилой, лет пятидесяти, в полувоенной форме. Вытащил из полевой сумки плоский сверточек.

– Для какой Евгении Соломоновны? – Шолохов поднял брови, изобразил удивление. – В этом номере я один прописан. Я писатель Шолохов. Известный писатель, между прочим. Приехал в командировку из Ростова-на-Дону. Можете справиться в администрации.

– Ничего не знаю, – строго сказал курьер, сунул бандероль в руки Шолохову, достал тетрадь, вытащил из нагрудного кармана ручку-самописку. – Число поставьте. Восьмое ноября одна тысяча девятьсот тридцать восьмого года. Время четырнадцать сорок. И распишитесь.

– Как расписаться? – растерялся Шолохов. – Так вот и писать «Хаютина»? Или «Шолохов»?

– Как хотите.

Он черкнул что-то неразборчивое. Отдал тетрадку. Курьер приложил руку к своей фуражке без кокарды и сделал «налево кругом». Спасибо, каблуками не щелкнул. Он был в хромовых сапогах: Шолохов глядел ему вслед, пока он не скрылся за поворотом коридора.

Закрыл дверь, вернулся в номер.

Женя стояла посреди спальни.

– Что такое? – шептала она. – Что такое? Они всё знают?

– А ты как думала? – и протянул ей бандероль.

Она дрожащими руками сломала, искрошив, сургучную печать, разорвала бумагу.

Там был аптечный коробок, перетянутый резинкой, и расписной медвежонок из папье-маше на пестром шнурке – наверное, старая елочная игрушка.

– Смотри ты, – сказал Шолохов, – какой миляга! Вот тебе как раз на елочку. Елки-то теперь можно!

Повертел медвежонка на пальце.

Женя вдруг села на ковер и заплакала.

– Смешно, – сказала она. – Сколько раз я хотела покончить с собой. Сколько раз меня из-за этого клали в санаторий. Сколько раз я говорила, такая вся отважная и смелая, что не боюсь смерти! А сейчас боюсь! А сейчас не хочу! Не хочу…

– Женя, при чем тут?..

– Это знак, – она протянула руку, он машинально передал ей игрушку. – Условный знак. Мне еще в прошлом году сказал Николай Иваныч. В случае чего пришлю вот этого мишку. И таблетки.

– Ах, таблетки! – Шолохов схватил коробок, побежал в туалет, с теньканьем вытряхнул их в унитаз, спустил воду. – Вот твои таблетки! Не дури! Вставай.

– У меня таких таблеток дома полон шкаф. Миша, ты ничего не понял. Но я все-таки попробую позвонить… Всегда остается какое-то дурацкое «вдруг».

– Николаю Иванычу?

– Нет.

– Товарищу Сталину?

– Нет, я ему уже писала письма. У меня много друзей, Миша, ты же знаешь, – она поднялась с ковра, стряхнула с голой попы красно-коричневые колкие крошки сургуча.

Подошла к телефону.

– Наверное, всё прослушивается, – сказал он.

ЭПИЗОД 156

Гостиница «Националь» и приемная Главсевморпути.

– Наплевать… – она набрала номер. – Алло? Главсевморпуть? Отто Юльевича, пожалуйста. Евгения Ежова. Да, всё понятно, извините… – Обратясь к Шолохову, пояснила: – Он в длительной командировке.

ЭПИЗОД 157

Гостиница «Националь» и редакция журнала «Огонек».

Набрала новый номер:

– Приемная главного редактора? Товарища Кольцова позовите к телефону… Евгения Ежова, из журнала «СССР на стройке»… Ах, редколлегия. Понятно. Спасибо. Я перезвоню.

ЭПИЗОД 158

Гостиница «Националь» и квартира певца Утёсова.

И еще раз набирает номер. Гудки, ответ:

– Леонида Осиповича, будьте так любезны… Ежова Евгения. Ах, на гастролях… Извините, что побеспокоила. Передавайте привет.

И наконец:

ЭПИЗОД 159

Гостиница «Националь» и кабинет на киностудии.

– «Мосфильм»? Сергея Михайловича, срочно!.. Ежова Евгения, супруга наркомвнудела и генерального комиссара госбезопасности товарища Ежова! Ах, он монтирует фильм… Извините. Нет, нет, ничего.

ЭПИЗОД 160

Повернулась к Шолохову.

– Врут, собаки. По голосам слышу. Тем хуже… Вот если бы все сразу: и Николай Иваныч, и Шмидт, и Кольцов, и Утёсов, и Эйзенштейн, и сам Шолохов – хором бы попросили товарища Сталина: не трогайте Женю… Но разве дождешься? Пастернак бы смог. Но я ему не понравилась. Бабелю и Бендеру звонить не буду, они никто. Ба и Бе, сидели на трубе. Миша, что мне делать? Я, конечно, умру, я уже не боюсь, я сама всё сделаю. Но вдруг… Понимаешь, вдруг? Вдруг есть какой-то выход, а я его просто не вижу?

Шолохов взял со стола новое издание «Поднятой целины». Полистал, открыл нужную страницу. Уселся на диван:

– Я тебе почитаю один отрывочек. По-моему, удачный. Написано, честное слово, неплохо. Живописно! Вот, гляди. То есть слушай: «Как камень-самородок, недвижный и изжелта-бурый, беркут отдохнет перед вечерней ловитвой и снова легко оторвется от земли, взлетит. До заката солнца еще не раз серая тень его царственных крыл перечеркнет степь. Куда унесут его знобящие осенние ветры? В голубые предгорья Кавказа? В Муганскую степь ли? В Персию ли? В Афганистан?»

Захлопнул книгу, кинул обратно на стол.

– Что это, Миша? – она ничего не понимала, только хлопала мокрыми глазами.

Притянул ее к себе, обнял, повалил на диван, стал двигаться так, чтоб скрипела рама и звенели пружины, и зашептал в самое ухо:

– Москва – Махачкала. Махачкала – Красноводск. Красноводск – Ашхабад. Там двадцать верст до границы с Ираном. Ты пока еще Ежова. Ты – жена железного наркома Ежова. Тебе продадут любой билет. На границе всегда есть окно.

– Сумасшедший…

– Последний твой шанс. Пора уходить.

– А ты? Ты со мной поедешь? Уйдешь?

– Да! – беззвучно выкрикнул он.

Она обняла его, красным ртом приникла к его губам. Потом отпрянула:

– А я – нет.

– Отчего же? – он даже оскорбился.

– У меня пятилетняя дочь. Забыл? Если я ее заберу с собой, они сразу всё поймут.

– Она тебе не родная.

– Я к ней привыкла. У нее другой матери нет.

– Она так и так пойдет в приют.

– Пусть у нее отнимут маму. А не чтоб мама сама ее бросила.

ЭПИЗОД 170

Апрельским вечером 1940 года мужчина среднего роста, в надвинутой на брови то ли кепке, то ли фуражке, в сером длиннополом пальто, если присмотреться – в цивильном, но издалека похожем на форменную шинель, с узким портфелем, который мельком можно принять за полевую сумку, – вошел в подъезд дома номер три по улице Фурманова. Пешком поднялся на четвертый этаж, позвонил в квартиру номер 44.

Долго ждал. Хотел позвонить еще раз, но услышал шаги.

– Кто там? – женский голос.

– Миша.

За дверью тихо вскрикнули, послышался звук, как будто человек то ли падает, сползая по стене, то ли бессильно опускается на табурет.

«Тьфу, что ж я за дурак такой!» – подумал, а может, пробормотал визитер.

Позвонил еще раз. Коротко. Потом постучал стуком, похожим на условный. Тук. Тук-тук. Тук-тук-тук.

Позади что-то скрипнуло. Лязгнула дверная цепочка. Приоткрылась дверь соседней квартиры. Не оборачиваясь, визитер выдернул из кармана красную книжечку, показал через плечо. Непрошеный соглядатай тут же захлопнул дверь и очень громко, чтоб слышно было, затопал вглубь своего жилья.

Визитер еще раз постучал.

Дверь открылась. Показалась женщина с бледным лицом:

– Вы меня испугали. Зачем?

– Простите, Елена Сергеевна. Михаил Афанасьевич меня так называл. Он ведь сильно старше меня… И неплохо ко мне относился.

– Заходите.

Шолохов прикрыл за собой дверь. Повесил пальто на крючок.

– Проходите в комнату. Чем обязана?

– Позвольте присесть, – и он вытащил из портфеля толстую рукопись, положил на стол. – Вот, пожалуйте, роман мастера.

– Господи! – она перекрестилась. – Значит, правда, что рукописи не горят! А я уж не знала, что и подумать, я решила, что НКВД выкрал.

– Господь с вами! Михаил Афанасьевич в последних числах января, уже предчувствуя, так сказать… передал мне на редактуру. Я всё сделал. Возвращаю.

– Так. Что же вы сделали? – Елена Сергеевна готова была возмутиться; переход от радости из-за возвращения рукописи к гневу из-за того, что кто-то правил священный текст, был молниеносным.

– Только то, что мне было поручено, – успокоительно сказал Шолохов. – Скомпоновать фрагменты в целое. Увидите. Надеюсь, вам понравится. Ну и мелкие правки. Не это главное. Главное – роман блестящий. Его ждет мировая слава. Но – не сейчас.

– Когда же?

– Когда все флюгеры заскрипят и повернутся в другую сторону. Надеюсь, доживем. Больше ни слова. Да-с. Великолепная книга. Мелкие правки не в счет. Их, собственно говоря, и не было. Ну разве что описки. Например, чертовка Гелла пару раз названа Стеллой.

– Что?! – отшатнулась Елена Сергеевна. – Боже. Это ужасно.

– Простите, что тут такого ужасного?

– Значит, он не мог забыть эту тварь! – вскрикнула она. – Эту пошлую актерку!

– Бог с вами! Это просто описка, уверяю вас. «Ляпсус калами», так сказать…

– Как вы сказали?

– В таком случае, – Шолохов старался сбить ее с вопросов о непонятных словах, которые он нечаянно произнес, – в таком случае возьмите и замените Геллу на Машу или Катю! Гелла, или там Белла, – всё равно похоже на Стеллу. А лучше не обращайте внимания. Третий раз повторяю, это описка. Вот, например, я в своем «Тихом Доне», вы, наверное, не читали…

– Отчего же? Читала, разумеется.

– Вот я там написал, как Григорий ведет поить коня к реке. Просто ведет по пологому берегу. Назавтра мне показалось это неинтересно. Написал, что он ведет коня, осторожно спускаясь по крутому обрыву… И забыл вычеркнуть первый вариант! Так и сдал в печать! Нет, вы только представьте себе, главный герой два раза подряд поит коня в разных пейзажах! И никто не заметил. Ничего. А если заметят, сами поймут, что это случайность.

– Интересно! – Елена Сергеевна благожелательно улыбнулась. – Я тоже не заметила.

– Вот видите! Ерунда всё это. Да, и еще. В романе Михаила Афанасьевича, там, где Понтий Пилат беседует с Иисусом, а потом со своими помощниками… Я там сверху меленько вписал, как это будет по-гречески и по-латыни. Это уже так, для игры и краски. Можете вычеркнуть.

– Вы знаете латынь и греческий? – изумилась она.

– Знаю – сильно сказано. Так. В пределах гимназического курса, – засмеялся Шолохов.

Он чувствовал, что ступил на тонкий лед, и лед этот начинает хрустеть, но наслаждение было невероятное.

– Миша… ничего, что я к вам так обращаюсь? Но вы так молоды. Когда же вы успели?

– Что вы! – замахал он руками. – Как нынче говорят, мы царских гимназиев не кончали! – и скорчил рожу, изобразил мурло пьяного «пролетарского активиста».

Вдруг замолчал.

Вспомнил Киев четырнадцатого года. Он приезжал из Новочеркасска навестить брата Володю, студента-медика. Ему ведь на самом деле было почти пятнадцать. Там среди друзей брата был студент Миша Булгаков. Они встретились в тридцать третьем и сразу узнали друг друга. В отличие от Бендера, Булгаков не был шантажистом и умел молчать. Благородный человек. Шолохов был почти уверен, что муж Елены из «Дней Турбиных» – Владимир Робертович Тальберг, – это в память о его брате, бароне Шлосберге-Штольберге. Владимире Робертовиче.

Он, показалось ему, задремал на три секунды.

– Откуда же тогда? – разбудил его голос Елены Сергеевны.

– Всё по заветам Ленина! – и непонятно было, шутит он или говорит серьезно. – Я ведь коммунист, а Ленин как сказал? Ленин сказал: «Коммунистом можно стать тогда, когда обогатишь свою память знанием всех богатств, которые выработало человечество!» Вот я и решил подучить латынь и греческий… Тем более что сам Ленин был гимназист и по древним языкам отличник.

Елена Сергеевна засмеялась. Он тоже. Всё, проехали.

– Но вы эти словечки вычеркните. Ну их, это я так, для забавы. Да, и вот еще. Соседи. Сосед, товарищ Файко, кажется, меня заметил. Но – со спины. Если будет спрашивать, скажите, что приходили из НКВД. Зачем – говорить не имеете права. А если он вдруг спросит, кто приходил, придумайте какую-нибудь латышскую фамилию. Среди чекистов много латышей. Я похож на латыша? – Он выпятил нижнюю губу, дунул на свои русые усы и заговорил с нарочитым акцентом: – Стаарший уполномотшенный капитаан Стоольбергс… Или Слозбергс. На выбор.

Нарочно так сказал.

Ему нравилось, как хрустит тонкий лед.

– Спасибо, Миша! – Елена Сергеевна погладила рукопись. – Вы сделали большую редакторскую работу. Я вам должна?

– О господи! – Шолохов встал со стула. Ему хотелось сказать что-то про честь офицера и дворянина. Но он только вздохнул: – Михаил Афанасьевич – большой русский писатель, мой коллега, даже старший товарищ… Что вы, в самом деле.

– Спасибо, Миша, – повторила она.

Когда он вышел на лестницу, дверь квартиры напротив снова скрипнула, снова чуть брякнула цепочка.

Показалась очкастая и пухлая физиономия Файко.

– Цыц! – рявкнул Шолохов и показал красную книжечку, подняв ее так, чтобы закрыть свое лицо.

ЭПИЗОД 185

– Миша! Последний раз.

– Ося, но уж вправду последний раз!

– Последний, Миша. Мне премия нужна. Премия, и всё. А ты… Ты не пей так много.

– Отвяжись. Фадеев побольше моего пьет.

– Так он и сдохнет раньше.

– Откуда знаешь?

– По его роже видно.

– Точно?

– Клянусь.

– Жалко его, раз так. Хотя он и не писатель вовсе. Дебютант и очеркист. Но всё равно жалко, человек же. Давай свои, как их там, наброски-наметки. А скажи мне, Ося, отчего я тебя на хер никак не пошлю? Думаешь, я боюсь твоих документов, писем, фотокарточек?

– Не знаю.

– Вот и я не знаю. Ну выдашь ты меня. Что со мной сделают? Да ничего. Я же сам знаешь кто. Скажут «провокация американской разведки», и всё. Тебе же будет хуже.

– Наверное.

– Наверное, я привык к тебе. Даже полюбил. Люблю я тебя, жид турецкий… Сам не знаю, за что.

– Любовь – загадка. И я тебя люблю, казак немецкий.

Оба засмеялись. Обнялись. Выпили еще по стопке.

ЭПИЗОД 187

На заседании комитета по Сталинским премиям Сталин сказал:

– Кстати говоря! Товарищ Фадеев, среди прочих произведений, выдвинул на Сталинскую премию новый роман товарища Бендера О. И. под несколько романтическим названием «Утренние зарницы». Роман трактует важные вопросы борьбы с засухой в разрезе создания лесополос в степях Ставрополья. Герои убедительные, сюжет реалистический, при этом увлекательный. Думаю, сельская молодежь и студенты вузов прочтут эту книгу с интересом и пользой. Но я сейчас о другом, – вдруг улыбка сошла с его лица, он раскурил трубку, выпустил облачко кисловатого дыма, откашлялся. – Я хочу поговорить о литературе как искусстве слова. О ее художественной, так сказать, части. Начнем с названия. Товарищ Фадеев, а вам не кажется, что по утрам не бывает зарниц?

Сказал и нахмурился.

Фадеев тоже наморщил лоб, но молчал.

– Не бывает! – сказал Симонов, как отрезал. – Выдумка. Красивость.

– В самом деле, откуда утром зарницы? – пожал плечами Панфёров. – Как вы точно отметили, товарищ Сталин, это романтическое преувеличение.

– А даже если они и бывают, – задумчиво произнес Леонов. – Предположим, что ранним утром где-то вдали начинается гроза… Но зарницы, то есть дальние и бледные всполохи молний, вряд ли видны на фоне утреннего неба, на фоне восхода солнца… Нет, это какая-то излишняя претензия на выразительность.

– Бывают! – вдруг упрямо сказал Фадеев. – Утром зарницы бывают!

– Особенно с похмелья, – чуть прошептал, то есть едва губами пошевелил Симонов, но Леонов заметил и незаметно подморгнул в ответ.

– Вы в этом уверены, товарищ Фадеев? – спросил Сталин.

– Абсолютно! – Фадеев сжал кулак. – Товарищ Сталин, уверяю вас, видел неоднократно! Своими глазами.

– Спасибо, товарищ Фадеев. А вы, товарищи, – обратился он к остальным, – немножко меня удивили. С какой готовностью вы бросились топить своего товарища по литературному, так сказать, цеху! Вы сами книгу читали?

– Что вы, товарищ Сталин! – встрепенулся Симонов. – Мы просто обсуждали название! А книгу, конечно, читали! Я, например, читал.

– И я! И я читал, конечно же! – заголосили остальные.

Стали расхваливать книгу Бендера на разные голоса. Леонов тут же предложил дать премию первой степени. Панфёров поддержал.

– Спасибо, товарищи! – сказал Сталин. – Теперь позвольте подытожить обсуждение романа товарища Бендера «Утренние зарницы». Книга неплохая, даже хорошая, но, к сожалению, в чисто литературном смысле – подражательная. Мне кажется, на стиль товарища Бендера оказал большое влияние наш крупнейший писатель товарищ Шолохов. Само по себе это неплохо. Возможно, это даже хорошо. Так или иначе, это закономерно. Такова диалектика развития не только советской, но всей мировой литературы. Но вследствие всего вышесказанного – данное произведение товарища Бендера заслуживает Сталинской премии не более чем третьей степени. Так сказать, за прилежание! – и он засмеялся.

Все зааплодировали.

ЭПИЗОД 190

Конец 1950-х.

В широком коридоре большой подвальной коммуналки, за столиком, сделанным из куска фанеры, прибитого к табурету, сидят отставные следователи – смуглый чернявый Иванов и платиновый блондин Павлов.

На столе – пепельница из консервной банки, пачка «Севера» и черные костяшки домино.

Адам Козлевич с чайником проходит на кухню.

– Казимирыч! – зовет его Иванов. – Забьем козла!

– Сами забивайте.

– Казимирыч, не дуйся! – говорит Павлов. – Хватит лелеять старые обиды.

– Тьфу на вас! – отвечает Козлевич.

– Казимирыч! Вдвоем скучно, – говорит Иванов. – Третий нужен!

Оба говорят безо всякого акцента, кавказского или балтийского.

– Отвяжитесь, граждане… – вздыхает Козлевич.

– Мы уже тебе не граждане, мы уже тебе нормальные товарищи! – говорит Павлов.

– Сбылась мечта идиота, – бурчит Козлевич.

– Ты целиком и полностью реабилитирован! – говорит Петров.

– В связи с отсутствием состава преступления! – смеется Павлов.

– А может, даже в связи с отсутствием события преступления! – веселится Петров. – Разницу знаешь, Казимирыч? Нет? Можем тебе краткий курс совправа преподать. Пять лекций – пять бутылок. Вместе и выпьем. А?

– Идите на хер.

– Хер не Колыма! – не унимается Павлов. – Всех не пошлешь!

Шумно открывается входная дверь.

Управдом заходит в коридор, срывает с одной из дверей бумажную ленточку с печатью. Отпирает ее. Оборачивается и кричит:

– Товарищи! Милости просим! – и машет ключом на колечке, как погремушкой.

Появляется рослый плечистый мужчина, желтые кудри с незаметной проседью. Под клетчатой ковбойкой перекатываются мускулы лесоруба. В руке он держит небольшой деревянный чемодан. Вслед за ним входит высокая жилистая женщина, тоже с чемоданом.

– Ваш новый сосед! – объясняет управдом Иванову и Павлову. – Товарищ Балаганов с супругой. Новый сотрудник домоуправления по части текущего ремонта.

Из кухни выходит Козлевич.

Полминуты они смотрят друг на друга:

– Адам Казимирович!

– Шура!

Бросаются друг к другу. Немножко плачут. Обнимаясь, сшибают самодельный столик. Домино сыплется на пол.

– Эй, эй… Вы это, полегче! – подает голос то ли Иванов, то ли Павлов.

– А это кто? – богатырски разворачивается Балаганов.

– А это, Шура, те два гада, которые меня допрашивали. Вот, зубы выбили.

– А вот мы им сейчас поправим улыбочку! – хватает их за шкирки.

– Это нечестно! – верещат Иванов и Павлов. – Мы его выручили! Мы его спасли! Мы ему ниже нижнего обеспечили! Он на допросе был искренен и честен! Дал правдивые показания! Мы так и записали! Его мало что не шлепнули, ему всего восемь лет дали!

– Отпусти их, Шура, – говорит Козлевич.

ЭПИЗОД 200. САМЫЙ ПОСЛЕДНИЙ

2024 год.

Заседание диссертационного совета Философского факультета одного из столичных вузов.

Секретарь совета:

– Приступаем к утверждению темы диссертации на соискание ученой степени кандидата философских наук. Диссертант – преподавательница кафедры истории русской философии XX века Анпилогова Диана Глебовна. Тема: «Васисуалий Андреевич Лоханкин: опыт молчаливого сопротивления и русская неподцензурная философия 1930-х гг.».

Соискательница рассказывает о себе: училась, окончила, интересовалась, опубликовала. Актуальность, методология и всё, что положено.

Вопрос к соискательнице:

– На основании каких источников вы будете исследовать философию Лоханкина?

– Прежде всего это мемуары его вдовы, Варвары Тихоновны Лоханкиной, «Дневник жены русского интеллигента», издано в Брянске в 1960 году, на пике так называемой оттепели. Этот бесценный документальный памятник вводится в научный оборот впервые в истории изучения русской философской мысли второй четверти XX века.

– В чем главная новизна вашей работы? – еще один вопрос.

– В своей работе я собираюсь показать, что так называемое молчание Лоханкина – это существенная альтернатива двум базовым трендам российской философии второй четверти XX века. Обращаю ваше внимание, что «философия в эмиграции» мною не рассматривается. Итак, первый тренд – марксизм Деборина, Луппола и прочих чисто советских философов, чья мысль исчерпывалась политической конъюнктурой. Второй тренд – воинствующий идеализм Лосева, который был фактически в одиночестве. Обоим этим трендам противостоит «молчаливое сопротивление», этот своего рода исихазм Лоханкина, – говорит Диана Глебовна Анпилогова. – Фактически философию Лоханкина подхватили сотни и тысячи русских гуманитариев, вынужденных молчать и в молчании обдумывать роль философа в революции и трагическую участь русской интеллигенции в 1930-е годы.

– Прекрасно. Спасибо.

– Еще есть вопросы? – спрашивает секретарь.

– Совсем маленький вопрос, как нынче говорят, оффтоп. Просто любопытно. В прошлом году в Париже издали «Заметки на память» камергера Александра Дмитриевича Суховейко, который до середины 1933 года жил в Советской России, но сумел эмигрировать. Он, в частности, пишет о Лоханкине, они были соседями по коммунальной квартире. Не видели?

– Нет, не видела. Буду очень признательна…

– Пожалуйста. Я вам пришлю выходные данные. Там масса занятных черточек эпохи. Кстати, камергер Суховейко пишет, что в 1932 году у Лоханкина снимал комнату некий писатель и журналист Бендер. Слышали о таком?

– Бендер? Нет, не слышала.

И никто не слышал.

Статистическая правда и личная ложь

заметки по логике

Обычно мы считаем, что статистика врет, а личный опыт говорит правду. Но увы, не всегда.

Представим себе вагон метро. В нем почти свободно: 44 человека сидят и еще стоят человек 10. Входят хулиганы и начинают бить одного из пассажиров. Банальная ситуация: свидетелей нет. Почему? «А мы ничего не видели». Пятеро устали, семеро дремали, кто-то читал, кто-то чатился в айфоне (смотрел кино, играл в тетрис, редактировал отчет по продажам), кто-то увлеченно беседовал с соседом, кто-то глубоко задумался, кто-то просто смотрел в другую сторону – в общем, никто ничего не видел. Юридически доказать, что они лгут, наверное, невозможно. Но они тем не менее лгут – и полицейским, и, главное, самим себе.

Примерно то же можно сказать по поводу сталинских репрессий.

Часто говорят: «Люди просто не знали!»

* * *

Как же это они могли не знать? «Большие процессы» широко освещались в прессе. Плакаты с призывами «расстрелять, как бешеных собак» люди поднимали на митингах. Давали интервью: мол, рады тому, что врагов народа расстреляли.

Но речь не о «троцкистско-бухаринских бандитах» – это крохотная группа. Речь о сотнях тысяч расстрелянных и миллионах арестованных или сосланных.

Цифры сильно разнятся, разумеется. Официальные источники говорят о примерно 800 000 расстрелянных и более 3 000 000 отправленных в лагеря. Неофициальные (демограф Вишневский) – о примерно 20 000 000 лагерников и высланных за весь период 1921–1953 гг. Но даже самые низкие оценки – это огромные цифры. Официальный, подтвержденный КГБ расстрельный список 1937–1938 гг. – около 700 000 казненных – число беспрецедентное для XX в., да, наверное, и для всего Нового Времени (чтобы государство казнило смертью столько своих граждан – уму непостижимо). По высоким оценкам – так или иначе репрессирован был каждый десятый. По низким – каждый пятидесятый. Расстрелян по приговору – примерно каждый 120-й. Это вполне достаточный процент для того, чтобы сограждане знали, что происходит. Это как избиение в вагоне метро, где 50 человек усиленно отворачиваются или притворяются, что спят.

* * *

Уводили из деревенских домов и городских квартир. Часто – из нескольких квартир в одном и том же доме. Уводили из коммуналок. У арестованных оставались на свободе члены семьи. Малые дети не всякий раз отправлялись в лагеря для «детей врагов народа» – часто их забирали родственники. Как могла «ничего не знать» соседка женщины, у которой появлялся еще один «лишний» ребенок? Как могла «ничего не знать» соседская семья о том, что ночью из квартиры напротив всех увели, а квартиру опечатали? Одна семья – могла не знать. Две, три, десять – могли не знать. Но речь-то о тысячах, о десятках и сотнях тысяч. Кстати говоря, в мемуарах часто встречается такой момент: «Когда отца (брата, мужа и т. п.) арестовали, вокруг меня образовалась мертвая зона. Перестали заходить в гости друзья, сослуживцы свели общение к минимуму; на улице многие прежние приятели, завидев меня издали, переходили на другую сторону».

Как-то это слабо сочетается с верой в то, что «люди просто ничего не знали».

* * *

Уж не будем говорить о «людях по другую сторону решетки», так сказать. Начиная от лиц, принимающих решения (пусть и на невысоком уровне), кончая тюремной и лагерной обслугой. Уж они-то всё прекрасно знали. Прежде всего, знали – пусть на своем уровне – о масштабе репрессий. А также знали, что слесарь Сидоров, счетовод Мартынов и писатель Корнилов – никакие не «шпионы», не «диверсанты» и не «готовили покушение на товарища Сталина». Что две сотни неграмотных карельских крестьян из глухой деревни не могут быть все как один агентами финского генштаба.

Кроме того, у «людей по другую сторону решетки» были семьи, которые более или менее соображали, чем занимается их муж/отец/брат – ловит, допрашивает, судит, транспортирует, охраняет, гоняет на работу и наказывает карцером «врагов народа».

* * *

У этого длинного рассуждения одна довольно скромная цель. Показать, что слова «люди просто ничего не знали о расстрелах и лагерях» – как минимум заблуждение. Неумолимая статистика говорит – нет, друзья. Чудес не бывает. Знали. Но помалкивали. А вот почему помалкивали – это уже совсем другой разговор.

Но для начала надо признать: знали.

Поступок

версии и комментарии

– А я вчера совершил поступок! – сказал мне один старый мой знакомец, старый в обоих смыслах – давний приятель и немолодой человек по имени Николай Сергеевич. – То есть не совершил. Но на самом-то деле совершил!

– Как это? – я не понял.

– А вот так. Вчера днем, то есть во второй половине дня, примерно в четыре часа пополудни, то есть в безусловно послеобеденное время, ко мне домой вдруг пришла очаровательная и, представь себе, очень молодая женщина. Девушка, как сейчас принято говорить.

– Ого!

– Просто даже ой-ой-ой! Стройная, высокая, светлоглазая, с короткой стрижкой темно-русых волос, и красивая лицом, что немаловажно. Почти совсем без косметики. Было в ее лице что-то натуральное, свежее, даже я бы сказал, не убоясь лирического пафоса, – что-то истинно задушевное, обаятельное. А как она улыбалась! Боже, как давно я не видел такую улыбку – вроде бы просто вежливую, любезную, но! Но, дорогой мой!

– Но что?

– Но вместе с тем эта улыбка была полна искренней, радостной симпатии! Чудо-девушка, если коротко.

– Ого! – повторил я. – А откуда она вдруг взялась?

– Всего лишь курьер! А скорее всего, даже не курьер. Просто ее кто-то попросил приехать. Может быть, она младший научный или, скорее всего, аспирантка. Первый раз ее увидел. Мне иногда приносят бумаги на подпись, но не из моего института, а из другого места, где у меня четверть ставки, но зато я числюсь членом ученого совета и диссовета. Отзывы на авторефераты, заключения, заявки на гранты, отчеты по грантам, экспертизы…

– Ну и?

– Вот она пришла, в прихожей отдала мне бумаги, я их подписываю на высоком комоде, отодвинув в сторону перчатки, берет и кашне. Спрашиваю, как на улице погода. Говорит, что холодно. Даже плечами так мило передернула – брр, дескать, ветер. Отдаю ей бумаги, смотрю на нее. Несколько капель дождя на плечах ее плаща. Красивые руки застегивают портфель. И смотрит на меня вот так чуточку исподлобья. И улыбается своей чудесной улыбкой. Ну тут я…

Но тут он замолчал.

– Ты просто мастер саспенса! – я засмеялся.

– Погоди. Но в этом ее взгляде не было никакой даже тени заигрывания, ничего похожего! И вот тут я, еще раз поглядев на нее и улыбнувшись ей в ответ, решил предложить ей выпить кофе…

Он снова замолчал.

– Естественная мысль! – сказал я.

– Естественное желание! – поправил он.

– Допустим, так.

– Вот именно. Но буквально за полсекунды до того, как сказать: «позволю себе предложить вам чашечку кофе» – я еще раз поглядел на нее, и… Ты ни за что не догадаешься.

– И гадать не стану!

– Не злись, – сказал он и вздохнул. – Я взглянул на эту чудо-девушку, на это воплощение свежести и обаяния, и вдруг вспомнил прежних курьеров. Особенно ту пожилую женщину, которая приходила чаще всех. Кстати, она тоже была не курьером, а библиотекарем, кажется. Ее тоже просто просили подвезти бумаги. Я вспомнил ее грузную фигуру, ее полные, отекшие ноги – особенно это было видно летом, когда она приходила в каких-то уродских босоножках, и поношенные черные ремешки врезались в ее пухлые, как будто из бледного теста, лодыжки… Она присаживалась на табурет, покуда я подписывал бумаги. Тяжелые морщинистые руки, ногти без лака. Видно было, как она стара, нездорова, устала… Хотя, скорее всего, она была ненамного меня старше. А может быть, и вообще моложе на пару лет, страшное дело! – он махнул рукой. – Но я ни разу не предложил ей кофе или чаю. Мне это даже в голову не приходило! Ни разу! Ты понимаешь?

– Понимаю. Чего тут не понимать. Ну и?..

– Ну и я вдруг понял, что предлагать этой молодой красивой девушке кофе, слегка даже уговаривать, потому что она непременно начнет отказываться… Потом провожать в комнату, ставить на стол чашечки, доставать конфеты, расспрашивать о делах – это будет просто подло!

– Вот так?

– Да. Именно так.

– Позволь, но подлость – она же всегда по отношению к кому-то. Предательство, бегство, обман, клевета. А здесь? Какой, так сказать, адрес?

– А здесь, – сказал Николай Сергеевич, – получалась подлость без адреса. То есть чистейшая, абсолютная подлость. И поэтому я сказал ей: «Спасибо! Всего вам доброго!» И всё. Поступок? Нет, ты скажи!

– Поступок, поступок! – сказал я.

* * *

Несколько раз я читал этот рассказ вслух. Конечно, большинство слушателей поняли этот рассказ в общем и целом правильно. Но некоторые вопросы меня удивили. «Неужели он думал, что она ему отдастся?» «Наверное, он просто забоялся, что не сможет?» «Потом он сильно сокрушался, что вот-де, старость пришла?»

Нет, друзья. Это рассказ не о том, как пожилой мужчина по какой-то причине отказался от секса (точнее сказать, от попытки секса, а еще точнее – от легчайшего флирта) с молодой красивой женщиной.

Рассказ о том, как человек заглянул в себя. И изумился: он, такой умный, такой старый, такой образованный и гуманный – на самом деле примитивный козел. Что главным мотивом симпатий для него остается не человечность, не мудрость, не сочувствие – а молодость и свежесть. И ему стало стыдно.

Кстати говоря, этот рассказ можно было бы написать вроде бы совсем про другое, но про то же самое.

Как? Вот как. Излагаю вкратце.

У Николая Сергеевича был старый университетский приятель. Если сам Николай Сергеевич стал профессором, завотделом в НИИ, автором монографий, и так далее и тому подобное, то приятель его – с которым они очень дружили, пели под гитару у костра, ездили автостопом по стране, и всё такое прочее – в итоге ничего не добился, был рядовым инженером, и жил нищим пенсионером на дальней окраине. Он время от времени звонил Николаю Сергеевичу, справлялся о его жизни, рассказывал о своей, и мечтал встретиться – то звал к себе, то напрашивался в гости, то предлагал погулять в парке. Но Николай Сергеевич всё время был то занят, то в командировке, то слегка прихворнул, то надо срочно вычитать верстку – в общем, уже лет двадцать отказывался встретиться, потому что ему на самом деле не хотелось. Просто с души воротило общаться со старым неудачником. Он и на его звонки-то отвечал через три раза на четвертый.

У них было в группе много ребят, а среди них один, который очень высоко взлетел. Банкир. Акционер всяких нефтегазов. Честно говоря, Николай Сергеевич с ним особо не дружил и в студенчестве, а уж потом и подавно.

Но вдруг – звонок с незнакомого номера.

– Николай Сергеевич?

– Да, слушаю вас.

– Колька? Ты? Не узнаешь? Ну, очнись! Это же я, Славка Томин! Сколько лет, сколько зим! Считай, почти полвека не виделись, страшное дело… Слушай. Я вчера прилетел из Швейцарии, буквально на три дня… Надо посидеть, поболтать, взойти по вискарику… Чего тянуть? Да прямо сегодня! В семь тридцать. Записывай. Барвиха-пятнадцать, это на десятом километре Рублёвки налево указатель… Да что я, в самом деле! Давай адрес, я пришлю машину.

Николай Сергеевич с готовностью продиктовал адрес и стал думать, что надеть покрасивее…

И вдруг его точно ледяными помоями облило: какое же он говно. Со старым другом встретиться не хочет, брезгует – тот беден, болен, неудачлив, живет в Сукино-Выкино… А вот этот полуолигарх первый раз в жизни позвонил. Видать, ему что-то нужно от Николая Сергеевича – наверное, по части диссертации для племянницы – эх, знаем мы этих племянниц! – и он, Николай Сергеевич, тут же готов мчаться к нему на Рублёвку, и уже решил срезать бирку с модного английского пуловера, который купил внуку в подарок…

Нет.

– Прости, Славик! – сказал Николай Сергеевич. – У меня сегодня в шесть защита моего аспиранта. И завтра. И послезавтра тоже. Спасибо, что звонишь, не забываешь!

Нажал отбой.

Вот такой поступок.

Потому что «чистая безадресная подлость» – это жить вот так, обожая богатство и власть, облизываясь на разного рода лакомства и забывая ради этого о своем, извините, «образе и подобии».

И еще о «бескорыстной чистой подлости»:

«Миллионщик имеет ту выгоду, что может видеть подлость совершенно бескорыстную, чистую подлость, не основанную ни на каких расчетах: многие очень хорошо знают, что ничего не получат от него и не имеют никакого права получить, но непременно хоть забегут ему вперед, хоть засмеются, хоть снимут шляпу, хоть напросятся насильно на тот обед, куда узнают, что приглашен миллионщик» (Н. В. Гоголь. «Мертвые души». Гл. VIII).

Вдруг показалось, что примерно ту же выгоду, что и миллионщик, имеет молодая, красивая, модно и дорого одетая женщина: она может видеть любовные устремления совершенно бескорыстные, не основанные ни на каких расчетах. Многие – да почти все! – очень хорошо понимают, что никогда не получат ее благосклонности, да и не имеют никакого права, никакой надежды получить, – но непременно хоть забегут вперед распахнуть двери, хоть заулыбаются, хоть раскланяются, хоть постараются попасться на глаза или хотя бы оказаться рядом с высоким столиком на фуршете, где стоит молодая, красивая, да еще вдобавок модно и дорого одетая женщина.

Примерно раз в три месяца

продолжение темы

Мой приятель рассказал грустную историю.

Был у него одноклассник. Просто обыватель, человек безвкусный, малообразованный, скучный беспредельно – и не очень умный. Бывают такие бестолковые друзья детства. Они в школе вовсе не дружили, но потом, уже в сорокалетнем возрасте, случайно встретились на улице. Обменялись телефонами. И вот этот человек звонил моему другу примерно раз в три месяца и долго расспрашивал о жизни, о делах, как жена, как здоровье, как работа… Каждый разговор по часу. Надоедал ему страшно. Но вдруг перестал звонить. Мой приятель прямо выдохнул. Но потом, через год, сам ему позвонил, узнал, что тот умер, – и погрузился в печаль. Сказал мне: «Умер единственный человек, который двадцать лет подряд искренне и бескорыстно интересовался мною во всех подробностях моей жизни, а теперь всё, нет у меня такого человека».

Почти такую же историю рассказал мне лет сорок назад один весьма известный советский книжный художник.

– Я сделал иллюстрации к «Анне Карениной». Вышла книга, и вдруг я получаю письмо, из Ленинграда. Пишет какой-то пенсионер. Вот, дескать, на такой-то странице лампа, лампы такого фасона появились только в девяностых годах XIX века, а роман-то про семидесятые. Анахронизм! Я его в ответном письме поблагодарил, написал, что при переиздании исправлю. Он поблагодарил за то, что я принял во внимание его скромный вклад, еще какими-то соображениями поделился со мной. Я ему опять ответил, и он мне… Вышло переиздание, с исправленным рисунком, я ему послал книгу… Он в ответ – длиннейшее благодарственное письмо. И вот так мы с ним несколько лет переписывались. Я, честно говоря, устал от необходимости примерно раз в три месяца читать длинное письмо мелким почерком и отвечать – не слишком коротко; соразмерно полученному письму; вежливость требует. Вдруг – нет письма. Я прямо разволновался. Хотя мне было смешно: я его никогда в глаза не видел и даже толком не знал, что он за человек: ну, инженер на пенсии, вдовец, взрослый сын живет отдельно, внуков нет. Но всё равно я к нему уже как-то привязался. Через полгода все-таки написал письмо: «Что с вами, здоровы ли?» Веришь ли, боялся, что письмо придет назад, то есть всё, умер старичок. И вдруг получаю ответ: «Глубокоуважаемый НН, был рад нашей переписке, но здравый смысл требует ее прекращения: я не хочу надоедать вам, знаменитому художнику, занятому человеку, своими письмами. Прощайте». Честное слово, я полгода был в ужасном настроении. Мне было и грустно, и отчасти даже обидно. Но потом как-то привык…

После венчания

Николай Сергеевич в ранешние времена

После венчания гости сразу отправились в ресторан, а молодожены – то есть Николай Сергеевич и Наденька – решили на минутку заехать на новую квартиру, где Наденька еще ни разу не была. В квартиру, которую Николай Сергеевич приобрел и оборудовал специально для новой семейной жизни. Двоюродные сестры Николая Сергеевича тайком говорили Наденьке, что эту роскошную квартиру он то ли уже записал на нее, то ли запишет в ближайшие дни, так что это на самом деле как будто свадебный подарок.

Приехали. Квартира была во втором этаже, слева.

Наденька боялась, что Николай Сергеевич начнет делать широкие жесты. Простирать руку и говорить: «Это теперь твой дом», вручать ключи, или что-то еще в столь же пошлом роде, – но напрасно она так о нем подумала.

Они быстро прошлись по комнатам – передняя, главная гостиная, столовая, кабинет, гостиная жены – в старое время это называлось «будуар», дальше спальня, комната служанки и еще одна непонятного назначения, большая и совсем пустая – только гардины и яркий ковер на полу, и по веселому узору ковра Наденька догадалась, что это, скорее всего, будущая детская. Еще, разумеется, кухня, туалетная и ванная. Всё сверкало чистотой, лаком, шелком, гобеленом, полировкой и до писка отмытым стеклом окон. Видно было, что здесь еще никто не жил, да и вообще не был долее пяти минут – если не считать обойщиков и полотеров, конечно.

Вернулись в просторную гостиную, обставленную приятно, но вполне безлико – кресла, диваны, горка с фарфором, – Наденька посмотрела на люстру, потом в окно – оно выходило на тихую, обсаженную липами Малую Московскую, потом взглянула на своего молодого, так сказать, мужа и только сейчас поняла, что это – ее муж, а эти комнаты – ее дом. И вообще всё это – теперь ее жизнь.

У нее задрожали губы.

– Тебе нравится наша квартира? – спросил Николай Сергеевич.

– Боже! – выдохнула Наденька. – Я даже предположить такое не могла… Я счастлива, Николай! Боже, как я счастлива.

Он подошел к ней, она обняла его и заплакала.

Она плакала от радости. До сего момента она не верила, что это правда. Даже в церкви во время венчания, и даже после него, когда все подходили поздравлять, она всё еще боялась, что это чья-то тяжелая дурная злая шутка.

Но вот сейчас – поверила.

Поверила, что окончилась ее ужасная жизнь. Окончилась жизнь бедная и бездомная, с перетаскиванием чемодана от тетушки к подруге и от подруги к другой тетушке, со съемом комнаток у злых хозяек, с домашними уроками, со штопаньем чулок, с экономией на обедах и ужинах, с несварением желудка от залежалого хлеба и позавчерашнего супа, жизнь одинокая и несчастливая, словно осенняя ночка тоскливая, как сказал поэт Никитин, – эта жизнь скрылась за холмом, будто нищая деревня, а она поехала дальше по упругому шоссе меж веселых рощиц.

Но, прижавшись к груди Николая Сергеевича, она плакала еще и потому, что знала: вот эта благополучная, обеспеченная и счастливая жизнь – навсегда. У нее всегда будет вот этот прекрасный, добрый, любящий, положительный и солидный муж. Скорее всего, у нее родятся дети. Наверное, она будет еще счастливее. Но у нее никогда не будет той любви, о которой она мечтала подростком и в юности. У нее никогда не будет мужчины, чтоб от его взгляда у нее всё занялось внутри и ноги бы задрожали, и рот бы пересох, и глаза бы сами собой закрылись, и руки бы раскинулись, чтоб через секунду сомкнуться за его спиной… Потому что она никогда не изменит своему мужу. Потому что она полна признательности и благодарности, и, скорее всего, через несколько лет она назовет эти чувства любовью…

От этого она в голос зарыдала, и Николай Сергеевич обнял ее еще крепче – и заплакал вместе с нею.

Почему он плакал? Конечно, он сочувствовал ее чувствам – но не только поэтому. Он плакал, роняя слезы на ее красивую прическу, нежную шею около затылка и чуть оголенные плечи – потому что со всей жестокой силой чувствовал, как правы цинические философы-марксиды: купить можно абсолютно всё, а если кто-то оказался неподкупным, то, значит, тебе просто не хватило денег. Но ему денег хватило, и от этого он плакал.

А еще он плакал оттого, что так и не смог уговорить Марию Викентьевну развестись с генералом Борисоглебским. Она долго колебалась, размышляла, то уезжала от мужа, и Николай Сергеевич был счастлив, то возвращалась к мужу и дочерям, и Николай Сергеевич от тоски уезжал в Пятигорск и пил там местное вино в компании каких-то курортных башибузуков, и писал ей письма, и даже иногда получал ответы, но увы, увы, увы… То ли Мария Викентьевна его не очень-то любила, хотя иногда намекала, что Зиночка – это его дочь; то ли у него не хватало решимости взять ее за руку, посадить в поезд и увезти на край света, или сделать крупный светский скандал, тем самым отдав следующий ход ее мужу. Но – всё никак, ни шатко ни валко, ни два ни полтора, Мария Викентьевна в очередной раз вернулась в семью, а у него кончились силы ее любить.

Обнявшись, Николай Сергеевич и Наденька поплакали еще полминуты, потом нежно расцеловались, губами осушая собственные слезы на чужих щеках, а потом поехали в ресторан.

Как только они вошли, из угла зала выскочил бледный бородатый субъект, крикнул: «Она никогда не будет твоей!», схватил Наденьку на руки и, шагая по столам, сбивая бутылки шампанского, приминая каблуками закуски – бросился к окну и исчез со своей драгоценной ношей в охапке.

Все гости замолчали, окаменев, и только из другого угла поднялась статная, хоть и дородная, дама лет сорока пяти и саркастически захохотала гулким меццо: «О молодость, свежесть и чистота! Ха-ха-ха! Теперь-то ты мой!»

Но это было секундное наваждение, разумеется.

Оркестр заиграл туш, гости закричали «ура!», а Николай Сергеевич и Наденька уселись во главе стола, и посаженный отец со стороны Николая Сергеевича, известный профессор Лукоянцев, поднял бокал шампанского.

Мечты

бойтесь своих желаний

Он был очень красивый – метр восемьдесят, худощавый, темно-русый, чуточку смуглый, с зелеными глазами, нос немножко с горбинкой, ноги длинные – в общем, похож на этого артиста, который играл, ну, ну, ну! – помните, там, где он потом в окно поезда выпрыгивает и долго-долго бежит по полю, на все титры. Потом садится на поваленное дерево, вытирает пот со лба – и вот за секундочку до слов The End поднимает голову и видит, что она бежит за ним. Такая улыбка… Помните, да? Ну и еще спортсмен, отличник и сын какого-то большого генерала. Это уже, вы понимаете, не артист, а вот этот мальчик.

Она была еще красивее – если, конечно, тут уместно сравнивать. Страшно красивая. Тоже высокая, стройная, глазастая, губы прямо черт знает что, и безо всякой подкачки. Фигурка ой-ой-ой. Не девочка, а кино! Училась, кстати, тоже неплохо. Звезд с неба – нет, но и не троечница. Друзей много. Веселая, не злая ни капельки. Мама у нее была, кстати говоря, очень известной артисткой. В сериалах снималась в основном, но и в полном метре тоже, иногда. Орден, кстати, получила, типа «за заслуги в искусстве», к сорокалетию со дня рождения. Пару раз даже в школу приходила, типа творческий вечер. Отрывки из фильмов, ответы на вопросы.

Школа была такая, очень крутая. В кого ни ткни – сынок или доченька. Мажоры, в общем. Дружные ребята, между прочим, – делить-то им, честно говоря, нечего. Считаться предками – глупо, на их-то уровне. В общем, всё окей.

Но вот эти двое как увидели друг друга в девятом классе (оба из других школ перешли), так и прямо как будто друг от друга шарахнулись. Даже странно. Но факт: никакого общения, даже случайно, чтоб что-то попросить там или передать. Ну, типа ручку или тетрадку. Нет! Не говоря уже чтоб потусить в одной компании.

Хотя на самом деле, конечно, они жутко понравились друг другу.

Но как-то по-странному. Каждому хотелось, чтоб другой к нему приполз, как щенок, виляя хвостиком и умильно глядя. А уж он – или она – потом даст ему кусочек сахару. Или почешет за ухом. Или не даст и не почешет.

Она, например, мечтала, что он из этакого мажора превратился в заурядного и бедноватого дяденьку с неудачной жизнью. Одинокого и безработного. А она будет знаменитая на весь мир кинозвезда. А он придет к ней наниматься шофером. И она его наймет: рослый, спортивный, почти красивый. Но самое интересное – она его не узнает! Он-то будет смотреть на нее во все глаза, с обожанием, желанием, покорностью, а она, мельком ловя его взгляд, тоже мельком подумает: «Что это он на меня шары выкатил? Уволить его, что ли? Ну ладно, пускай. Кошке позволено смотреть на короля, а коту – на королеву». Однажды он ей все-таки признается: «Помните, девятый класс сто девятой школы в Малом Никоновском переулке? То есть – помнишь? Нет, ты помнишь?!» – и назовет ее по имени, без отчества, уменьшительно. И она вспомнит! Улыбнется! Может быть, промокнет платком уголки глаз. Наверное, тоже назовет его школьным именем. И даже слегка потреплет по плечу.

Но и всё! Но больше – ни-ни!

А он мечтал примерно о том же. Он мечтал, что она будет долго и безуспешно поступать во ВГИК или в какой-нибудь театральный институт, а седые мэтры в приемной комиссии будут перешептываться: «Да-с… Мама у нее ого, а она – увы. Ничего не попишешь, на детях природа отдыхает…» Потом она будет много раз неудачно пробоваться в кино, сикось-накось выходить замуж, уезжать за границу и возвращаться, и в конце концов станет работать уборщицей. И наймется к нему на виллу. А он-то сначала немного послужит по государственной части, наберет нужных связей, потом уйдет в бизнес – и конечно, он не узнает эту тетеньку, время от времени встречая ее в прихожей своего роскошного дома на Рублёвке. А она будет смотреть на него из-под выцветшей челки, смотреть преданно и пристально, и он однажды спросит, этак с насмешкой: «У меня, наверное, что-то на носу выскочило? Что вы на меня смотрите как врач-косметолог на прыщ?» А она назовет его школьным уменьшительным именем, и он вспомнит, и улыбнется, и даже закашляется как бы смущенно, и тоже назовет ее школьным именем, и даже, возможно, погладит ее по руке.

Но и всё! Но больше – ни-ни!

Мечты, однако, опасная штука.

Если сильно мечтаешь, оно сбывается. Порой – взаимно.

Вот и здесь.

Она, конечно, поступила в театральное училище, и даже что-то сыграла на сцене, и несколько раз неплохо снялась в сериалах. Но что значит – неплохо? Как все. То есть как вторая половина этих «всех». Точнее, как последняя четверть. То есть никак. Потом у нее был тяжелый, выматывающий душу и деньги роман с режиссером, с одним из тех то ли циничных, то ли искренних притворяшек, у которых вот-вот всё будет, а пока нужно срочно собрать энную сумму на проект. Она поверила. Потеряла квартиру, которую ей купила мать. Насмерть поссорилась с матерью. Слава богу, детей не было. Начала попивать. Слава богу, без травки и всяких там веществ. Но третий муж на этом и сгорел. Не сел, а помер. Попросту так, от передоза. Она сумела завязать. Но четвертый муж всё равно ушел, точнее – прогнал, а жить было негде.

А что он? Он-то поначалу ходко двинулся вперед и вверх, уже и дослужился до госсоветника второго класса, типа гражданский подполковник, уже и бизнес свой сделал, и папа здорово помог и прикрывал, и вот он совсем уже собрался уходить в отставку, чтоб плотно заняться своей фирмой, – и вдруг на самом верху затеяли зверскую чистку, прям как в книжках писали при Сталине было. В общем, папу арестовали, а всех папиных людей, включая родного сына, отовсюду с корнями стали выдирать, выпалывать. Спасибо, не посадили. Но квартиру отняли: служебная площадь незаконно приватизирована, иди куда хочешь. Он с тех пор стал как бы тайный либерал, всё время бурчал про себя: «Помнишь, папочка, ты всё ныл, что Сталина не хватает? Вот тебе Сталин. Нравится?» Но передачи собирал и раз в полгода ездил на свидание. Отец же! Тем более мама умерла. Больше некому.

В общем, нанялся шофером, в детский хоспис на Белозерской.

А она там уже нянечкой работала. В том числе и полы мыла.

Они, конечно, сразу друг друга узнали.

Улыбнулись. Пожали руки. Вспомнили свои школьные прозвища. Даже обнялись чуточку. Но и всё! Но больше – ни-ни! Хотя им было всего по сорок. Ну, может, с маленьким хвостиком. Оба пока еще вполне.

Почему так? Да потому что у нее уже был завхоз, а у него – повариха, она его сюда и устроила.

Диалоги, диалоги

ремесло сценариста

– Александр Сергеевич, а кто этот молодой человек? Вот, вот…

– Это Онегин, мой добрый приятель.

– Познакомьте нас. Но вперед скажите, откуда он взялся, пардон?

– Оттуда же, откуда и все мы! Простите мне сию грубоватую шутку. Он родился на берегах Невы, там же, где, наверное, и вы родились.

– Я родился в Москве.

– Quel différence? Значит, вы блистали в петербургских салонах. И я там когда-то гулял… Но сейчас стараюсь пореже бывать в Петербурге.

– Что ж вам мешает?

– Моему здоровью вреден северный климат.

– Как он, однако, модно одет, этот ваш Онегин.

– Да уж. В одежде он педант.

– Я бы скорее сказал – франт.

– О, да. Просто второй Чаадаев…

– Боже! Неужто?

– Ну что вы! Я отнюдь не в смысле антиправительственных словесных эскапад! Петр Яковлевич всегда тщательно следил за модой. Онегин, как и он, по меньшей мере три часа проводит перед зеркалом в своей гардеробной.

– Значит, он богат, ваш Онегин?

– Представьте себе. Весьма богат. Помещик, землевладелец.

– Как это странно, однако!

– Что вас так удивляет?

– Я вспомнил эту фамилию. Онегин, да-с… Некий Онегин так и не дослужился до статского, давал по три бала ежегодно и промотался наконец. Умер полностью разорившимся. Это, случаем, не отец ли вашего приятеля?

– Угадали.

– Откуда же тогда богатство?

– Повезло. Наследник всех своих тетушек и дядюшек. Как сказано у Гомера, «Диос этелесато буле».

– Пардон?

– Всевышней волею Зевеса, иными словами.

– Он женат, этот ваш Онегин?

– Пока нет. Ему еще нет двадцати. Пока он еще франт и хват, умеет тревожить сердца кокеток, любит посещать кокоток, сочинять эпиграммы, так что ему улыбаются дамы, но в тридцать, готов держать пари, выгодно женится.

– Погодите! Пока мы с вами беседуем, он куда-то исчез.

– Полагаю, помчался в какой-нибудь модный ресторан. Скорее всего, в “Talon”. Там сейчас пирует его друг Каверин. Впрочем, я в этом не уверен…

Терпение и выдержка

сценарий мультфильма

Рассвет. Человек лежит в постели. Последние полчаса перед звоном будильника.

Звонит, однако, мобильник.

– Здравствуйте! Вы можете говорить?

– Могу. Слушаю вас…

* * *

Человек лежит на ковре и делает зарядку, дрыгая ногами. Звонок:

– Вы можете говорить?

– Доброе утро. Да, конечно.

* * *

Человек бреется. Звонок мобильника. Он лезет мокрой рукой в карман халата.

– Ой, простите, вы можете говорить?

– Да, слушаю вас внимательно.

* * *

Человек наливает себе чай в чашку. Звонок. Он, едва не обжегшись, ставит чайник на место. Берет мобильник.

– Доброе утро. Простите, что отвлекаю… Говорить можете?

– Ничего, нормально. Да? Чем могу?

* * *

Человек

надевает брюки. «Вы можете говорить?»

повязывает галстук. «Вы можете говорить?»

спускается в лифте. «Вы можете говорить?»

ведет машину. «Вы можете говорить?»

входит в здание. «Вы можете говорить?»

идет по коридору. «Вы можете говорить?»

Да! Да! Да! ДА! ДААА!!! ДаАаАаА!!!!

* * *

Человек входит в свой кабинет на 18-м этаже. Садится в удобное кресло за широкий письменный стол. Кладет поверх бумаг мобильник.

Тут же звонок.

– Алло?

– Здрасьте! Вы можете говорить?

Человек пододвигает к себе чашечку кофе. Умиленно смотрит в окно, на туманный утренний город. Отхлебывает первый глоточек. Ласково улыбается.

– Простите? – переспрашивает он.

– Вы можете говорить?

– Нет! Не могу! – орет он. – Какого хрена вы звоните по мобильнику? Кто вам дал этот номер?! Звоните в приемную! Задолбали! Идите к черту!!!

Булгаков и мемуары

сеанс мистики с разоблачением

Я был знаком со старым, когда-то знаменитым, советским драматургом Алексеем Михайловичем Файко (1893–1978). Много раз видел его в гостях у одной нашей давней семейной знакомой Людмилы Наумовны (Милочки) Давидович. Бывал у него дома самое малое три раза, мы разговаривали подолгу. Было мне тогда 15–16 лет, то есть дело было в 1966–1967 годах.

Файко жил на четвертом этаже знаменитого «писательского» дома на улице Фурманова – до того и теперь Нащокинский переулок; сейчас этот дом сломали. Он жил на одной лестничной площадке с Михаилом Булгаковым. Они дружили, Файко часто заходил к нему в гости, об этом вспоминает и сам Файко, и Елена Сергеевна, вдова Булгакова.

Не так давно я прочел в каких-то воспоминаниях, что Булгаков читал Файко отрывки из «Мастера и Маргариты».

Файко умер в начале 1978 года.

«Эх! – думаю я теперь. – Знать бы раньше! Можно было бы этак вспомнить, что вот, дескать, старик Файко делился со мной своими воспоминаниями о Булгакове и пересказывал отдельные кусочки романа, которые ему вслух читал автор…»

Ну и найти, конечно, на основе уже известного мне текста какие-то яркие фрагменты. Например, допрос у Понтия Пилата. Или полет Маргариты на метле… И рассказать об этом. Вот, мол, какой я посвященный!

А тут мне подсказали: надо было круче! Надо было придумать какой-то небольшой, но лихой отрывок (которого нет в «Мастере и Маргарите») и сказать, что Файко мне его продиктовал, потому что запомнил наизусть. Ну или так: он его записал по памяти в 1939 году, а потом дал мне переписать вот эту свою запись. А подлинник, вместе с другими документами, при мне сжег в цинковом помойном ведре!

Во как! Лет через пять это вошло бы во все комментарии.

Но увы. В смысле не увы, а слава богу, что даже соблазна такого у меня не было.

* * *

Меня иногда спрашивают о разгадке одной почти мистической штучки: почему в «Мастере и Маргарите», в Доме Грибоедова (то есть в писательском клубе) – в ресторане пляшут, среди прочих, Драгунский и маленький Денискин?

Казалось бы, действительно мистика. Роман Булгакова написан, точнее, писался в течение 1930-х годов, автор умер в 1940-м. Писатель Драгунский в то время был совсем еще юн (1913 г. рождения), и, главное, вовсе не был писателем. Не говоря уже о его персонаже Дениске, который появился на свет в 1950-м, а как герой рассказов возник в 1959-м.

И уж, разумеется, писатель Драгунский до ноября 1966-го (первая публикация «Мастера и Маргариты» в журнале «Москва») и слыхом не слыхивал о романе Булгакова. Да, этот роман читали отдельные, очень высокопоставленные писатели в начале 1960-х, например, Константин Симонов – но уж никак не Драгунский. Да и «Денискины рассказы» уже были в основном написаны в это время.

Откуда же такое странное совпадение?

На самом деле ничего странного. У Булгакова есть побочные персонажи с реальным прообразом (напр., критик Латунский – это гонитель Булгакова критик Литовский, Мстислав Лавровский – драматург Всеволод Вишневский) – а есть просто смешные фамилии, которые к прообразу имеют самое косвенное, подчас «звуковое» отношение. Вот например, писатель Чердакчи – это, как полагают комментаторы, композитор Николай Чемберджи (между прочим, у его дочери Валентины Николаевны я учился латыни). Но какая тут «прообразность»? Да никакой. Созвучие. Смешная фамилия, и всё.

Кстати говоря, первые наброски и черновики «Мастера и Маргариты» (они были частично опубликованы) – это нечто совсем не похожее на финальную версию романа. Это нечто весьма фельетонное, с обилием «смешных фамилий».

Или вот, например, «Штурман Жорж». Считается, что это Ольга Форш. «Батальные морские рассказы» – это намек на ее роман «Сумасшедший корабль» (хотя там от моря только слово «корабль»). То есть очень отдаленные ассоциации.

А вот и Денискин. У него там даже реплики есть – на заседании правления МАССОЛИТа. Денискин – этакий отважный и наивный, но при этом безрезультатный правдоруб – то есть это как бы Васька Денисов из «Войны и мира». Смысл этого персонажа и отсыл к классике – именно такой.

Наконец, Драгунский. Кто, как, откуда эта довольно редкая фамилия? Думаю, тут ответ может быть такой.

Мой отец Виктор Драгунский в юные годы, чуть ли не в 1930-м, когда ему было 16–17 лет, приходил в известный московский литературный салон «Никитинские субботники». Об этом он сам мне говорил, и об этом свидетельствует подаренная ему книжка пародиста Александра Архангельского с надписью от автора: «Виктору Драгунскому – по слухам, хорошему поэту в школьном масштабе, с пожеланиями стать хорошим поэтом во всесоюзном масштабе». Книжка издана в издательстве «Никитинские субботники». Нигде, кроме этого салона, рабочий парень и самодеятельный поэт Виктор Драгунский не мог встретиться с известным литератором. Однако демократизм времени открыл перед ним двери «Никитинских субботников».

Этот салон посещал и Булгаков. Поэтому вполне вероятно, что мой отец был ему представлен. Может быть, Булгаков видел, как Архангельский надписывает книжку Драгунскому. И наверное, он запомнил эту не совсем обычную фамилию.

А потом вставил ее в список других «смешных фамилий». А уж то, что они оказались вблизи, – чистая случайность.

Смешно: «плясали: Драгунский, Чердакчи, маленький Денискин…»

То есть: Драгунский, Чемберджи, чья дочь учила латыни Дениску…

Мистика? Черт ее знает.

Впрочем, мой корреспондент Владимир Абрамов резонно предположил, что под именем Чердакчи имеется в виду вовсе не Чемберджи, а куда более близкая к работе Булгакова личность – Лев Владимирович Колпакчи (1891–1971), советский журналист, театральный критик и издатель, основатель и редактор журналов «Эрмитаж» и «Зрелища», которые выходили в Москве в конце 1920-х. Может быть, он когда-то обругал пьесы Булгакова, а может быть – нет. Но в любом случае театрально-литературный деятель скорее тянет на роль случайного прототипа, чем композитор. Тем более что колпак и чердак – наверху…

Но тут уж пусть булгаковеды разбираются.

Бесконечные игры

тетради переводчика

В ворота отеля города М графства N въехал довольно красивый небольшой кабриолет на стальных рессорах, в каком ездят холостяки – отставные подполковники, совладельцы мелких сукновальных фабрик, сквайры с полусотнею акров земли – словом, все те, кого в Британии называют джентльменами средней руки.

В кабриолете сидел джентльмен, не красавец, но и не урод, ни слишком коренаст, ни слишком субтилен; не то чтобы в годах, однако ж и не слишком юн. Въезд его не произвел в городе М совершенно никакого впечатления; только два шотландские парня, стоявшие у дверей паба против отеля, сделали кое-какие замечания, относившиеся, впрочем, более к кабриолету, чем к сидевшему в нем. «Смотри, какое колесо! – сказал один. – Что ты думаешь, доедет это колесо в Эдинбург?» – «Доедет», – отвечал другой. «А в Ливерпуль-то, я думаю, не доедет?» – «В Ливерпуль навряд ли», – отвечал другой. Этим разговор и кончился.

* * *

В ворота постоялого двора городка М провинции N вошли гуськом три ишака в потертой, но приличной сбруе: так ездят отставные сборщики податей, мелкие торговцы коврами, хурдемалеки не слишком каменистых, но и не довольно плодородных земель – словом, все те, кого в наших краях называют «саид лахад» – то есть незаметными господами.

Первый ишак был нагружен двумя тюками, очевидно, с одеждой и одеялами хозяина. На спине второго, крепко обвязанный и притороченный ремнями, стоял деревянный сундучок с медными уголками. На третьем восседал хозяин этого добра.

Он был не красавец, но и не урод, ни слишком жирен, ни слишком тощ; халат его был не то чтобы особо роскошен, однако же и не чересчур скромен.

Въезд его не произвел в городке М совершенно никакого впечатления; только два дервиша, стоявшие у дверей кебабной лавки против постоялого двора, сделали кое-какие замечания, относившиеся, впрочем, более к ишаку, чем к сидевшему на нем. «Смотри, разбито копыто у ишака! – сказал один. – Что ты думаешь, дойдет это копыто до Исфахана?» – «Дойдет», – отвечал другой. «А в Кандагар-то, я думаю, не дойдет?» – «В Кандагар навряд ли», – отвечал другой. Этим разговор и кончился.

* * *

В горловину лагуны атолла М архипелага N вплыла видавшая виды пирога, управляемая двумя тощими гребцами. Так ходят по морю небогатые владельцы рыбных ловель, купцы-менялы, мелкие раатира с наделами не более ста арпанов – в общем, те, кого на островах зовут «канака маа-маа» – то есть людьми среднего пошиба.

Посредине пироги, скрестив руки на груди и держа в левом кулаке шнурок от мешочка с раковинами каури, восседал таитянин, не слишком старый, но и не очень молодой, не очень смуглый, но и не особенно бледный, не так чтобы заметно мускулистый, но и слабосильным его тоже нельзя было назвать.

Пирога причалила к берегу, но ее появление не произвело на атолле М совершенно никакого впечатления; только два кирибати, сидевшие у костра и жарившие рыбу на плоских камнях, сделали кое-какие замечания, относившиеся, впрочем, более к пироге, чем к приплывшему в ней. «Смотри, нос какой у пироги! – сказал один. – Что ты думаешь, доплывет эта пирога до Тувалу?» – «Доплывет», – отвечал другой. «А до Туамоту-то, я думаю, не доплывет?» – «До Туамоту навряд ли», – отвечал другой. Этим разговор и кончился.

Отвратительное слово – автофикшен

в поисках жанра

Для меня оно – в ряду таких маркетинговых, то есть торгово-втюхивальных словечек, как «сокосодержащий напиток» и «сыроподобный продукт».

Бывают автобиографии, дневники, воспоминания.

Бывают художественные произведения, написанные от первого лица, в которых за рассказчиком угадывается (а часто и не скрывается) автор.

Например: «Исповедь» Руссо. «Жизнь Анри Брюлара», «Воспоминания эготиста» и итальянские дневники Стендаля. А также известные романы Шатобриана, Мюссе, Бурже, Сенкевича, Стриндберга, Гамсуна – великие, кстати говоря, книги, оказавшие огромное воздействие на мировую литературу. «Детство. Отрочество. Юность» Льва Толстого. «Детство» и «В людях» Горького. Бунинская «Жизнь Арсеньева» тоже сюда относится.

Посмотрел бы я на человека, который бы рискнул назвать эти книги мерзким словечком «автофикшен».

Что же такое «автофикшен»?

Это книги, про которые слышишь такой диалог:

– Господи, а это что за барахло?

– Ты что! Это же автофикшен!

Смешно.

Моя злость направлена вовсе не на авторов хороших и искренних книг о себе, своей жизни и своих горестях – книг, которые во множестве пишутся и в России, и во всём мире. Хорошая литература всегда хороша, и собственная жизнь часто бывает для нее наилучшим материалом (еще вспоминается «Одлян, или Воздух свободы» Леонида Габышева и «Россия в концлагере» Ивана Солоневича).

Моя злость направлена на этот странный термин. Это пакостное наследие советской номенклатурно-ведомственной критики. «Книги о рабочем классе», «Книги о колхозе», «Книги о становлении характера молодого человека». Зачем это было выдумано? Затем, чтоб к десятку хороших книг подгрести сотню никудышных. Про урожай? Про урожай! Давай в раздел «Труженики села». Фу.

Вот, кстати.

Когда-то давно я влюбился в одну девочку. Нам было по 15 лет. Она уехала отдыхать в Палангу. Я написал ей письмо и пообещал, что приеду к ней на велосипеде. Даже уговорил своего приятеля, дачного соседа, ехать со мной. Правда, ничего не вышло. Почему не вышло – я объяснил в своей книге «Подлинная жизнь Дениса Кораблёва».

Но потом подумал: надо бы все-таки написать роман о том, как я все-таки к ней поехал. Описать это нелегкое и странное путешествие: поиски ночлега, стирка пропотевших маек, привалы, проколотые шины, лопнувшие спицы, восьмерящие колеса, длинные подъемы в гору, опасные встречи, погода, пейзажи, города и всё такое прочее. Ну и встреча с девочкой в финале. Разумеется, от первого лица.

Вот, допустим, напишу я этот роман. Отнесу редактору.

Редактор скажет:

– Опять автофикшен?

– Ты что! – возмущенно закричу я в ответ. – Велофикшен!

Оказывается, есть новая категория

нервных просьба не читать!

художественной продукции: “feelgood”.

Вот такое новое понятие – «филгудность».

A feelgood film is a film which presents people and life in a way which makes the people who watch it feel happy and optimistic.

(Филгудный фильм – это фильм, который представляет людей и жизнь таким образом, что люди, которые его смотрят, чувствуют себя счастливыми и оптимистичными.)

Уже есть филгудные книги. Те, которые, как пишут современные критики, «так приятно читать в воскресенье после завтрака, усевшись в любимое кресло, завернувшись в любимый плед и попивая чай с молоком из любимой чашки».

Филгудные картины тоже есть, я их часто вижу в интернете, полотна старателей четвертого ряда, где бабушка вяжет, внучка играет, девушка идет по аллее, молодой человек держит над ней зонтик, и всё это в стиле и колорите этакой Берты Моризо для бедных.

Важные уточнения касательно «филгудности».

Первое.

Не путайте слащавость и филгудность. Особенно это касается картинок. Слащавые рождественские открытки начала XX века, где условные крестьянские детишки дарят друг другу конфетки, – это одно. Это винтаж и ретро. Иногда даже забавно. А вот написанный вроде бы широким мазком красивый вечерний город, где за столиком уличного кафе сидит изящная парочка и пьет красное вино, – совсем другое. Это филгуд.

Пошлые слезодавильные истории, где старик на бульваре рисует портрет бедной девочки и дарит ей этот лист с размашистой подписью «Пикассо», – это одно. Длинный роман из университетской жизни, где все-все-все в итоге находят свое счастье, мужа, детей, домик и постоянную профессуру в Беркли, – это другое. Это то, что в СССР называли «добрая книга» (или «добрый фильм»).

Второе.

Сразу вспоминаются детские книги. Да, все они (особенно начиная с середины XIX века) добрые и оптимистичные – по своей воспитательной задаче. Как буквари, как игровое обучение, как сладкая микстура. Даже самые печальные детские книги – вроде «Без семьи» Гектора Мало – там все равно в конце надежда и какое-то устроение судьбы.

Наверное, «филгуд» – это и есть детские книги (фильмы, картинки) для взрослых.

Соцреализм! хоть имя дико…

из дневника, запись 29 июня 2021 года

В давней молодости мне случалось листать романы советских писателей второго-третьего эшелона. Как правило, это случалось в библиотеке дома отдыха. На полках стояли толстые книги в картонных переплетах с картинкой: город, над которым дымят трубы завода, и по улице идет бодрая молодая пара. Или та же пара, но он что-то чертит, а она смотрит из-за его плеча, а в широком окне виден подъемный кран. Название: либо короткое – «Новаторы», либо длинное – «Личное счастье Веры Толмачевой».

Раскрыв книгу, я непременно натыкался на увлекательный диалог.

* * *

– Веруша, – спросил Николай, усаживаясь за стол и с аппетитом отламывая вилкой кусок поджаристой котлеты. – Как у тебя день прошел?

– Провели читательскую конференцию для пенсионеров, – отвечала Вера, подкладывая мужу картофельное пюре. – По книге молодого писателя Юрия Трифонова «Студенты». С докладом выступил товарищ Ксенофонтов, ветеран труда с «Красного котельщика». Были очень интересные вопросы. Писатель сказал, что просто поражен уровнем наших читателей!

– Молодцы!

– Не молодцы, а молодицы! – Вера озорно сверкнула глазами. – А теперь ты докладывай! – и она подлила себе и мужу в стаканы компот из сухофруктов.

– Мы сегодня на собрании цеха приняли повышенные обязательства. Хотим перевести весь коллектив токарей на микролитовые резцы, что позволит повысить скорость обработки деталей не менее чем на тридцать процентов. Лагутенко считает, что на тридцать пять, но я всё же не стал бы рисковать. Тридцать – самый раз.

– Осторожничаешь? – поддела мужа Вера.

– Подхожу к делу ответственно, – спокойно возразил Николай. – Чтобы потом не авралить в конце квартала…

* * *

Я закрывал книгу и со стоном ставил ее на полку…

* * *

Но жизнь бывает еще смешнее, чем литература.

Например, сегодня.

Мы с Олей просидели весь день за компьютерами в разных комнатах.

Вечером сошлись попить чаю на кухне.

– Как ты? – спрашиваю.

– Ничего, – говорит. – С двух до четырех участвовала в конференции Института экономики, по зуму. Потом читала диссертацию своего аспиранта, собрала замечания к первой главе. Ну и на сладкое сделала презентацию по динамике валютных курсов, завтра у меня доклад.

– Опять по зуму?

– По нему, родимому… А ты как?

– Сделал одно интервью, маленькое, на пять тысяч знаков.

– Всего-то?

– Ты что! – обиделся я. – Еще Наташа Иванова просила сократить статью с тридцати тысяч знаков до восемнадцати! Уже отослал. А завтра у меня съемка на ТВ…

* * *

Вот такой наш маленький домашний соцреализм.

Литература, она, вообще-то говоря, отражает, да.

Главная тема

ответы литературы

«Стержневой образ Достоевского – образ мещанина, корчащегося под двойным прессом сословного бесправия и капиталистической конкуренции». Это в 1930 году, в «Литературной энциклопедии», написал известный тогда Валерьян Переверзев (1882–1968). Советское марксистское литературоведение заклеймило эти перегибы как «вульгарный социологизм», и даже ругательство такое было специальное: «переверзевщина».

Однако доля истины тут все-таки есть.

Эмоциональные и интеллектуальные темы у всех писателей всего мира в общем-то одинаковы: любовь, семья, смерть, поиск Бога или смысла жизни; искание истины о людях или о себе, или поиск конкретной истины в детективе, скажем.

Но нужна главная социальная тема.

Лев Толстой действительно «зеркало русской революции», иначе говоря, зеркало русской модернизации. Крах сословно-крепостнического мироустройства и миросозерцания – вот главная, базовая, матричная тема Льва Толстого. Гениальный писатель рассматривает это с двух сторон, и с точки зрения аристократа, и с точки зрения мужика. А вот промежуточный статус (разночинцев или обедневших дворян) – не приемлет.

У Чехова главная тема – личное достоинство и личная свобода именно разночинца и вообще небогатого и нечиновного человека. «В нем возмутилась его гордость, его плебейская брезгливость» (рассказ «Супруга»).

У Бунина главная тема – оскудение мелкопоместного дворянства. Герой Бунина страдает и гибнет оттого, что рушится его милый и уютный поместный мир. Частая мысль бунинского персонажа в его раздумьях об отношениях с женщиной: «Что я могу ей дать, я беден, отец разорен, имение заложено…» Мысль о том, что образованный молодой человек может пойти в службу или в предпринимательство и его подруга вскорости может стать женой «его превосходительства» или богатого фабриканта, – для героя Бунина просто невозможна. Его жизнь, его счастье – это в морозный день подойти к окну и смотреть, как Прошка с Ерёмкой привезли сани с дровами для печей…

Вот и выходит, что для русской литературы 1860–1910-х годов тема, в общем-то, одна: модернизация и ее трагедии.

Основная тема русской литературы в эмиграции – ностальгия.

У советской литературы, вплоть до Трифонова, Горенштейна, Домбровского, Карабчиевского, Кормера, а также Астафьева, Абрамова, Белова, Распутина, – тоже одна тема: революция и советская власть. Неутихающая боль «деревенщиков» – коллективизация 1930-х и обнищание деревни в 1970-е. Горечь «мастеров городской прозы» – сталинские репрессии и маразматическая несвобода брежневского застоя.

Но я, собственно, вот о чем: есть ли у современной русской литературы некая общая тема?

На самом деле вопрос не только литературный – вопрос такой: есть ли в современной России некий мощный социальный процесс, сопоставимый с крахом сословной России XIX века или с коммунистической революцией XX века?

Если бы, допустим, в России в 1991 году объявили люстрацию и два-четыре миллиона самых активных, богатых, социально мощных людей были бы росчерком пера лишены, как говорилось в старину, «прав состояния», выкинуты из «власти» и переведены в «простой народ», да заодно лишены и богатства – это бы непременно стало «центральной темой литературы».

Но на нет и суда нет…

Бессмысленное изобилие

сколько их! куда их гонят? что так жалобно поют?

Эти слова лучше и короче всего описывают мои впечатления о ярмарке Нон-фикшен.

Впервые нечто подобное сказал мне известный социолог культуры и философ чтения, ныне покойный Борис Дубин: «Нон-фикшен вгоняет меня в депрессию. Я понимаю, что никогда не смогу не только прочитать, не только перелистать, но даже пройти внимательным взглядом по корешкам всех этих, наверное, замечательных, умных, ученых книг…»

Мне кажется, что этих замечательных книг раз от разу становится всё больше, несмотря на все стенания о кризисе печатной (она же бумажная) книги, о кризисе чтения, издания, критики и проч.

Вдруг мне показалось, что я разгадал секрет этого изобилия. Этот секрет вовсе не в том, что откуда-то появились новые ученые, исследователи, литераторы. То есть они-то, конечно, появились, но дело чуточку в другом. Они появились постольку, поскольку их рекрутирует рынок.

Вот, например, появилась книга под названием, условно говоря, «Детская травма и взрослые невзгоды». Или «Как мозг управляет зрением». Или «Исторические парадоксы Мишеля Фуко». Книга (книги) имеет (имеют) успех среди рецензентов и читателей.

Готово. Через год на рынок выбрасываются книги: «Травма детства и депрессия в среднем возрасте», «Как проработать травму», «Травма не приговор», «Травма: кто виноват». Еще через год это количество утраивается, удесятеряется.

Точно так же появляются книги «Зрение и мозг», «Мозг и близорукость», «Нейропсихология взгляда», «Взгляни на мозг свой, ангел». А также: «Фуко и Делёз: диалог о понимании», «Фуко и маятник культуры», «Тайные ответы Фуко на незаданные вопросы бытия».

Далее возможно скрещивание: «Травма и ее следы в мозгу: фуколдианский анализ проблем зрения».

Далее возможно вообще всё что хотите. Хватило бы прилавков на Нон-фикшен.

Очень хочется обратиться к цитированному в начале этой заметки Борису Дубину, хотя уж поздно, увы. Этакая телеграмма на тот свет.

– Дорогой Борис Владимирович, зря вы тогда грустили. Вы, конечно же, читали все эти книги. Причем довольно давно. Нужды нет, что они появляются под разными заголовками и написаны разными авторами. Книги-то на самом деле одни и те же… Ну, не все, так большинство.

Вспомнилось:

«…он вскочил, схватил со стола журнал и сказал с жаром:

– Верочка! А какую я для тебя штучку приготовил! Давай-ка прочтем ее вместе! Прекрасная, чудная вещь!

– Ах, нет, нет… – испугалась Вера Семеновна, отстраняя книгу. – Я уже читала! Не нужно, не нужно!

– Когда же ты читала?

– Год… два назад… Давно читала и знаю, знаю!»

(А. П. Чехов. «Хорошие люди». 1886).

* * *

И тут я с некоторым ужасом подумал: а вдруг это касается не только всякого научного и паранаучного нон-фикшена – но также и беллетристики? И, страшно сказать, «большой литературы»? Может быть, она тоже поражена вирусом бессмысленного изобилия?

* * *

Могут спросить: отчего я сегодня думаю об этом? Оттого, что почти все наши нынешние споры – бессмысленно изобильны и повторяют то, о чем мы спорили в 2010, 2011, 2012, 2013, 2014 и во все последующие, а также, увы, в предыдущие годы.

Искусство как инструмент устойчивости режима

парадоксы культурной политики

Иногда странные мысли в голову лезут – про мои родные 1970-е.

В частности, про кино (а также про книги и спектакли).

Какое кино было хуже в смысле «морально вреднее»? Официозные опупеи про колхоз и доменную печь, про «укрощение огня» и «выбор цели», сделанные жесткой рукой умелых ремесленников? Или акварельно-каприччиозные фильмы про мятущихся интеллигентов, доцентов и поэтов, созданные талантливыми и тонкими художниками, которым советская власть дала щелочку в стене – подышать чуток?

В злые моменты сдается мне, что вторые – хуже. Морально хуже. Они обманывали и нас самих, и людей снаружи стены. «Ничего, у нас (у них) всё нормально, вот ведь какие фильмы снимают!»

Интересная картина получается.

В СССР был жесткий тоталитарный режим – что касается демократии, свободы и прав человека, а также экономики. Был поэтому дефицит всего на свете, включая продукты питания.

Но режиму нужна устойчивость. А для этого нужны какие-то моменты, которые придают отдельным участкам жизни вполне себе милый, обустроенный, вальяжный и даже интеллигентный облик. Это вроде правильно: нельзя же навсегда превращать страну в реальную казарму или буквальный лагерь. Первые годы – наверное, да, можно. А потом…

А потом нужны хорошие книги, хорошие фильмы и спектакли, красивые и удобные дома и дачи, импорт товаров, нужна некая элита – сытые и изящно одетые люди, которые живут в красивых квартирах, пишут хорошие книги и ставят хорошие спектакли.

Но вся эта милота – которая нужна, иначе бы люди сошли с ума, – она очеловечивает самый жестокий режим. Она делает сносной, а то и приятной жизнь тех 5 %, которые попали в счастливый оазис. Она примиряет с жизнью еще примерно 20 % – которые время от времени залетают своими мечтами в эти кущи (смотрят хорошие спектакли и фильмы, например), – и еще кого-то это мотивирует на социальные достижения в рамках тоталитарного строя. В итоге – примерно четверть народа не то чтобы довольна жизнью, но согласна с ней. С одной стороны, конечно, кошмар, но, с другой-то стороны, всё вроде и ничего. А то, что 3/4 народа вообще вытолкнуты из круга – никого не волнует. Ни тех, кто в круге, – потому что они эгоистичны и боятся потерять то, что у них есть. Ни тех, кто вне круга, – потому что у них нет навыка социальных размышлений, потому что они окованы нуждой и страхом.

Бернард Шоу в начале 1930-х сказал: «В СССР нет никакого голода, потому что я никогда и нигде так роскошно не обедал, как в СССР».

Эти обеды были реальны и, надо полагать, являли собою кулинарные шедевры. Но взятые как факт советской жизни – эти обеды были ложью.

Вот такая диалектика: хорошие фильмы, спектакли, книги – были хорошими, даже очень хорошими. Но при этом они – именно в силу своей хорошести – были стабилизаторами режима, а потом даже стали неким ностальгическим козырем: «Вы тут ругаете СССР, партийность, цензуру – а как же фильмы Тарковского? Пьесы Володина? Спектакли Товстоногова? Повести Трифонова?» – и так далее.

Текст как текст может быть внутренне тонок и правдив, а текст как социальный факт – контекстуально лжив именно в силу того, что он был создан здесь и сейчас (вернее, «там и тогда»).

В этом, очевидно, и заключается великая миссия и безысходный трагизм искусства: оно помогает пережить самую ужасную реальность – и одновременно как бы оправдывает ее, самим фактом своего явления.

Но почему именно я?

ведь я этого достоин!

Дайте чуточку помечтать.

Вот мне 28 лет. Я самый обычный парень. Из самой обычной семьи: папа бригадир ремонтников, мама медсестра. Работа у меня – обычный офис. Обычная зарплата. Недвижимости у меня – доля в родительской квартире. Девушки постоянной у меня нет.

Гляжу на себя в зеркало: нет, не урод, не хиляк – но и не красавец и не бодибилдер.

Регистрируюсь в сети знакомств. И вдруг на меня наплывает суперкрасавица. 27 лет. Вот такие синие глаза! Рост, вес, фигура – всё супер. Американка, что характерно. Зовут Аннабель Ли. Папа у нее генерал из Пентагона, дедушка – миллионер из Техаса. А сама она – окончила Гарвард и владеет юридической конторой. Управляет офшорными счетами индийских фирм.

И вот она, значит, говорит, что надо начать переписываться, потом встретиться и развивать серьезные отношения, а там уж, сами понимаете, до законного брака недалеко.

Я рад и счастлив? Золотая рыбка заплыла в мою облупленную ванну? Сейчас она вильнет хвостиком и на меня обрушится дождь любви, красоты и удачи?

Дудки-с.

Я задаю себе простой вопрос. Конечно, я достоин счастья. Как всякий человек на Земле, о да. Но всё же: а почему именно я – именно такого счастья? Почему именно мне так дико и неимоверно повезло? Чем я заслужил интерес такой великолепной девушки, красивой, умной и богатой? В Америке 330 миллионов народу. То есть примерно 50 миллионов женихов для Аннабель только на ее родине. А еще есть другие страны. Почему же она выбрала именно меня? А?

Молчишь, красавица? То-то же.

Я не буду отвечать на твои письма. Потому что я знаю, что будет дальше. Дальше твой дедушка разорится в своем Техасе, твоего папу уволят из Пентагона, твою фирму закроет полиция, а ты сама застрянешь без единого цента в кармане где-то на полпути от Рима до Мумбаи, и «вышли мне хоть 2 000 баксов, милый, а то я погибну»…

Сделаем гендерное переключение.

Самая обычная девушка. С обычной работой, из обычной семьи, собою мила, но не более того.

С какого перепугу на нее вдруг наплыл сын суперолигарха и внук бельгийского барона? Со всеми своими яхтами, апартаментами и проч.? «Я, конечно, достойна счастья. Но все-таки – почему именно я? А не аферист ли ты, о мой прекрасный принц?»

Иногда кажется – реалистичное представление о собственной персоне позволяет отсечь всех этих эротических аферистов.

Мне начнут возражать:

«Но же ведь же бывает же!!!»

«Вот у меня подруга, ну ни кожи ни рожи, кассирша в “Магнолии”, в интернете познакомилась с одним… и вот теперь жена итальянского графа!»

И самое главное:

«Почему вы насмехаетесь над мечтой о счастье?»

Да нет, что вы!

Мечтайте дальше. И переводите аферистам свои трудовые две тысячи долларов.

Дороговато для коротенькой мечты, нет?

Фестиваль

сон в ночь на 29 октября 2023 года

Фильм, который показали на российско-германском фестивале, вдруг вошел в шорт-лист этого фестиваля.

Женщина из оргкомитета говорит мне:

– Напиши на него краткую аннотацию, типа представление. Что это очень хороший фильм, и всё такое. Достойный награды.

Я говорю:

– Я тут при чем?

– Но это же по твоей книжке снимали!

– А что ж вы сами-то не сделали? – говорю.

– Да мы совсем не надеялись, что на него внимание обратят. А вот видишь, как получилось. Напиши! По-немецки. Коротко.

– Пусть немцы и напишут. Тут было два типчика, Карл и Алекс, если я правильно помню. Члены оргкомитета с немецкой стороны. Да?

– Они уехали. Их мобилизовали.

– Куда, блин?

– Да на войну. Сейчас же осень сорок четвертого! Наши уже перешли границы рейха! Наступаем! Вот их и мобилизовали. Типа защищать фатерланд. Сам не понял?

– Погоди. А куда надо эту аннотацию посылать?

– В Берлин. Не дергайся. Война войной, кино кином! – смеется она.

Хорошо. Сажусь за комп. Написал: «Дизес Фильм ист айне Перле дер марксистишен Кинематографи».

Женщина заглядывает через плечо. Смеется:

– Ну прямо уж «Перле»… Нарцисс какой. И насчет марксизма ты зря, они не любят. Напиши что-то типа вроде «реалистишен Кинематографи».

– Ладно, – говорю я.

– Запиши мыло, пошлешь прямо этим Алексу и Карлу.

– Их же мобилизовали! Как они получат?

– У них айфоны есть. Должны быть. Я точно знаю.

Этот сырой осенний вечер

из дневника, запись 4 октября 2022 года

этот темный от влаги асфальт, засыпанный осенним золотом, этот запах палой листвы, которая, как мокрой тряпкой, очистила воздух от гари и копоти и сделала его почти что лесным, садовым и парковым вблизи шумных улиц.

Как прекрасен холодный дождь. Как упруг и объемлющ ветер. Как весело держать в одной руке сумку с батоном хлеба, а в другой – зонтик-трость. И цокать этой тростью по асфальту, шаркать по опавшим желто-красным листьям, отгребать их от лужиц и глядеть, как в серой воде отражается серое небо с проводами и случайной птицей.

О, Господи, ничего не надо, только бы ходить по этим тротуарам, видеть под ногами это золото на черном, вдыхать эту прохладную влажность… Только об этом прошу Тебя! Не отнимай!

«Хитренький какой! – усмехается Бог. – Ишь! Дудки-с».

Jаmais vu

психопатология обыденной жизни

Тебе кажется, что этого никогда не было с тобой. Ты никогда не ходил в эту школу и тем более никогда из нее не возвращался. В университет, на работу – то же самое.

Почему ты здесь? Что это за улица? Что за автобус причаливает к остановке? Какой номер? И как называется остановка? Кировский проезд? Что это значит? Может быть, Кирочный? Или Коровий?

Откуда у тебя эти ключи?

Что это за дверь? Почему ключ подходит к этому замку? Ах, конечно же! Это чужая дверь и чужие ключи – наверное, тебе их подкинули. Да, на дороге что-то металлически брякнуло, когда ты шел к дому, к этому незнакомому дому.

Но кто тебе сунул эти ключи в карман?

Дверь открывается. Почему в прихожей горит свет? Кто эта женщина в халате поверх розового бюстгальтера и черных легинсов? Зачем она тебя целует? У тебя не было такой жены. У тебя никакой жены не было.

Кто это мягко, и туго, и опасно стучит в окно сизой грудью, а потом скребет лапками по цинку отлива? Голубь? Откуда здесь голуби? Что ему надо?

– Вадик, Вадик… – курлычет голубь старым женским голосом.

Ты бы поверил, что это мама тебя зовет, но ты не Вадик, ты Сережа.

Был в моей жизни один честный коммунист

воспоминание

Вернее, коммунистка.

Тут надо объяснить – честный не в простом смысле. Не в смысле «не ворует ложечки» и «не врет по поводу и без повода», умеет держать слово в смысле обещать и сделать, отдать взятые в долг вещи и т. п. Это не фокус – в этом смысле коммунист ничем не отличался от беспартийного.

Я именно что в идейно-коммунистическом смысле.

История была такая. В 1962 году в начале июня произошли известные события в Новочеркасске – бунт рабочих и его кровавое подавление. Разумеется, всё это было засекречено. Но шила в мешке не утаишь. В октябре того же года появилась подробная статья в американском журнале “Time” – ну а через пару недель эта информация проникла и в Москву.

У моей мамы была знакомая, мидовская служащая среднего уровня. Мама с ней поделилась этой новостью. Эта дама громко возмутилась. Даже я слышал из соседней комнаты, как раздавались стальным голосом сказанные слова «клевета!», «провокация!». «Аллочка (это она обращалась к моей маме), я тебя люблю и уважаю, и изумляюсь, как ты, при твоем уме и при твоем патриотизме, попалась на крючок антисоветской пропаганды!»

Расстались холодно, едва не поссорившись.

А через пару недель эта дама позвонила и сказала, что ей надо срочно зайти к маме «по одному важному делу».

– Аллочка! – сказала она на пороге. – Нас собирали на партгруппе. Всё рассказали. Ты говорила правду. Извини меня за мои резкие слова.

И протянула руку.

– Спасибо! – совершенно искренне сказала моя беспартийная мама и пожала ей руку. – Ты честный коммунист!

Та слегка прослезилась, промокнула глаза платочком и пошла следом за моей мамой на кухню, пить чай.

Кремень

мужчины прошлых лет

Дедушка у нас вообще был кремень. Я его не застала. Умер, когда я еще не родилась. Но как умер! Кремень, я же говорю. Мама мне всё рассказала. Это у нас как семейная легенда. В общем, третий инфаркт. Это же когда было! Это еще тогда-тогда было! Не было всяких этих, как сейчас, стентов-шментов, шунтирования-шмунтирования, всего такого не было, и лекарств таких не было. Инфаркт – и привет. Ну или лежать на спине четыре недели. А у дедушки – третий! Работа ответственная. Очень! А ему шестьдесят девять лет, одиннадцать месяцев и еще несколько дней. То есть до юбилея совсем чуть-чуть. А тут инфаркт. Третий! Ну совсем не жилец. Бабушки уже на свете не было. Врач маме моей, то есть его дочке, так и сказал. Крепкий старик, но уже всё. Тогда не сейчас, тогда семьдесят лет – нормально и даже очень хорошо. Но дедушка – кремень. «Нет!» – говорит. «Врете!» – говорит. «Вы, – говорит, – как хотите, а я до юбилея доживу!»

И дожил. Уже совсем, мама говорит, загибался, едва дышал, но держался. Вот прямо руками за одеяло! И на календарь смотрел. Но вот стукнуло ему семьдесят.

Мама букетик принесла: «Папочка, поздравляю!»

Он ей: «Погоди! Телеграмму дождусь. День какой сегодня?»

А день суббота.

«Черт! – дедушка говорит из последних сил. – Значит, еще два дня терпеть!»

В понедельник телеграммы нет.

И во вторник нет.

Оказывается, мама потом узнала, в чем дело. Они там решали, как быть с наградой. Дедушке Героя Соцтруда должны были дать. Но посмертно же нельзя, это же не смертельный подвиг! Мама узнала – Суслов и Кириленко сказали: «Сдохнет, и черт с ним, дадим некролог, как ему положено, и будет с него. Ишь, в догонялочки с нами играть собрался». Но Полянский заступился, а Андропов и Воронов вдвоем пошли к Леониду Ильичу. Ильич сам составил телеграмму, он еще нормально соображал. «Поздравляю с юбилеем и высокой правительственной наградой!» Как бы в одном флаконе. И Указ о награждении велел прямо понедельником оформить. Но в газете только в среду.

В среду же – и телеграмма лично от Ильича.

Мама к дедушке подошла, показала ее. Газету показала. Тут дедушка и дышать перестал. Улыбнулся, подмигнул, и всё.

Кремень! Это же он не для себя! Это для нас! Для всей семьи! Это же совсем другой ранг, не просто два ордена Ленина и Госпремия, а Герой Соцтруда. Ого! Это и некролог в «Правде» с портретом и всеми подписями, и место на Новодевичьем, и доска на доме, вот где мы сейчас живем, и, главное, совсем другая пенсия дочке, то есть маме моей. Вот же были настоящие мужчины, да?

О разнице между «советским» и «антисоветским»

толкование пословиц

Все обожают повторять фразу Наймана, которую передал Довлатов и которая частично вынесена в заголовок. Вот полный текст этого довлатовского фрагмента:

– Толя, – зову я Наймана, – пойдемте в гости к Леве Друскину.

– Не пойду, – говорит, – какой-то он советский.

– То есть, как это советский? Вы ошибаетесь!

– Ну, антисоветский. Какая разница?

Хочется понять, в чем тут дело.

Прежде всего, мне трудно себе представить, что Найман, человек адекватный, мог назвать Друскина «советским», поскольку тот был, что называется, дипломированный диссидент. Хотя да, в детстве и в самой ранней юности Друскин писал очень советские стихи, его цитировал Маршак на каком-то съезде, в возрасте 12 лет (то есть в 1933 году) он получил премию на конкурсе молодых талантов. Однако Найман вряд ли мог не знать о репутации Друскина, которая сложилась к шестидесятым, не знать о преследованиях со стороны советской власти, и так далее. То, что Довлатов заступился за Друскина – понятно. Что Найман назвал его «советским» – странно.

Далее. С точки зрения этики, имя Друскина тут звучит неважнецки, неуместно звучит. Друскин, если кто не знает, был инвалидом с детства, в 1942 году был эвакуирован из блокадного Ленинграда, в эвакуации умерла его мать, он всю жизнь прожил как лежачий больной; едва передвигался в коляске.

Поэтому мне кажется (мое скромное читательское мнение), что если бы здесь было бы какое-то условное имя («пойдем в гости к Пупкину») – то этот остроумный афоризм не был бы отягощен грузом тяжелых житейских подробностей.

Но кто мы такие, судить художника! Вот пишет же Довлатов, что писатель Михаил Чумандрин отказался идти на похороны Алексея Толстого, поскольку Толстой бы к нему на похороны не пришел. Хотя Чумандрин умер за пять лет до Толстого. И ничего страшного.

Но вот – самое главное.

Любимая фраза нашей интеллигенции «Советский, антисоветский – какая разница?» – на самом деле означает совершенно не то! К этой фразе прицепляют дешевую и циничную мысль, вроде – «хуже фашистов только антифашисты», «вор и полицейский (дурак и умный, скупой и щедрый и т. п.) ничем друг от друга не отличаются».

Что же означает эта фраза?

Допустим, Найман на самом деле не любит Друскина. Имеет право, как любой человек может испытывать симпатию и антипатию к кому угодно: к здоровяку и инвалиду, к конформисту или диссиденту.

Друскин не нравится Найману. Найман говорит, объясняя свое нежелание общаться с ним: «Какой-то он советский» (возможно, вспоминая его ранние стихи). Нет, возражает Довлатов, он очень даже антисоветский. Найман говорит: какая разница? То есть: какое это имеет значение?

Какая мне разница, какое для меня имеет значение, кто этот человек по убеждениям и делам, если он лично мне не нравится? Если я не хочу с ним общаться?

Вот в чем смысл фразы.

А не в том, что нет разницы между «советским» и «антисоветским».

Можно смоделировать массу подобных ситуаций.

«Пойдем к писателю НН. – Да ну его, он весь какой-то унылый реалист! – Что ты, он крутой авангардист. – Ну, авангардист. Какая разница?»

«Пойдем к моей подруге ММ. – Не хочу, она какая-то шлюха! – Ты что, она почтенная мать семейства! – Ну, мать семейства. Какая разница».

Мне нет разницы, мне неважно, кто он/она. Вот в чем смысл фразы, повторяю.

А вовсе не в том, что нет разницы между унылым реалистом и крутым авангардистом, между шлюхой и почтенной матерью семейства. А также между советским и антисоветским.

Ужин

чисто деловое партнерство

Тимошин ждал Авдеева у ресторана «Прага».

Авдеев специально пришел за пять минут, но Тимошин уже прохаживался по тротуару перед входом. Было первое ноября, но уже холодно и легкий снежок. Тимошин, как всегда, был без шапки. Его гладко причесанная, как будто набриолиненная черная голова то сверкала под фонарем, то переливалась радугой от неоновой вывески ресторана. Авдеев подумал, что это надо запомнить, а лучше записать. Что-то вроде знаменитого чеховского горлышка бутылки в лунном свете. Пригодится.

Хотя Авдеев был не писатель, а переводчик. Его книга – сборник новелл и повестей современных австрийских писателей – готовилась к печати в издательстве «Спутник». Вроде всё было в порядке, все прочитали, включая главного, вот-вот должны были отдать на верстку и уж тогда заключить договор с авансом, но неделю назад Тимошин – он был завотделом зарубежной прозы – позвонил и сказал:

– Хочешь анекдот?

У Тимошина была такая манера предварять новости. Они с Авдеевым вместе учились на филфаке, поэтому были на ты.

– Трави! – весело ответил Авдеев.

Но почувствовал, что тут какая-то гадость. Так и есть.

– Твой Штубенброт опрохвостился.

– Что-что?

– В июле получил премию имени Цвейга, а деньги отдал каким-то троцкистам, – объяснил Тимошин.

– А мы никому не скажем! – Авдеев решил отшутиться. – Это будет наш большой-большой секрет. Как у Винни-Пуха с Пятачком, окей?

– Здрасьте пожалуйста! – возмутился Тимошин. – Во всех газетах было. В «Литературке», в «За рубежом» и еще в «Новом времени». Троцкист, сука. Как его публиковать?

– Да какой он троцкист? – ответно возмутился Авдеев. – Сопляк!

– Ему за пятьдесят.

– Значит, старый мудак… Но если так надо… Давай выкинем его рассказы. Их там едва страничек тридцать. А если для объема, могу быстренько доперевести что-нибудь… Да хоть Эльфриду Елинек. Она ведь прогрессивная?

– Прогрессивная, прогрессивная. Член компартии. Я подумаю. Можно, конечно. Можно доперевести, можно чуть подрезать объем. Куча разных возможностей. Но надо спокойно обсудить. Не по телефону.

Интересно.

Сам же позвонил и сам же говорит, что разговор не телефонный.

* * *

Авдеев всё рассказал своей жене Ларисе.

– А ты не понял? – сказала она. – На ресторан намекает. Точно говорю. И он где-то даже прав. Чисто субъективно. Гляди: ты получишь гонорар три тыщи, а он чтобы на тебя пахал за двести в месяц? Ты, Димочка, – и она чмокнула его в нос, – хочешь на дармачка проехать?

– Хрен ли на дармачка! Если мой гонорар на год разделить, еще меньше будет. Да и не каждый ведь год у меня книга!

– Тут не арифметика, а психология. Так что давай. Веди его в кабак. Только не жадничай. Деньги у нас есть, ничего.

Денег, кстати, было совсем чуть-чуть. На книжке неприкосновенные пятьсот. До зарплаты осталось сорок пять, зарплата десятого, сегодня первое. Ничего! Правда, впереди праздники, но – дело прежде всего.

– Возьми все! – сказала Лариса. Долго рылась в своих шкатулочках, выдала еще червонец и пятерку. – Больше нет.

– Шестьдесят – слишком!

– Лучше слишком, чем вдруг не хватит.

Назавтра Авдеев съездил в издательство и пригласил Тимошина поужинать. Этак unerwartet, экспромтом, вот прямо сегодня, а ресторан сам выбирай.

– Спасибо! – сказал Тимошин, ни капельки не удивившись, и выбрал «Прагу», потому что было рядом. Да и место приличное.

Договорились на семь часов.

* * *

– А Лариса где? – спросил Тимошин вместо «здрасьте».

Ах да, они же здоровались утром.

– Жутко занята сегодня вечером. Материал сдавать и дежурить по номеру.

Лариса работала в газете «Труд», Тимошин это знал, они виделись в общих компаниях. Авдееву казалось, что она нравится Тимошину: целовал в щечку, расспрашивал о работе.

– Жаль! – Тимошин чуть вздел руки. – А то перенесем?

– Да перестань! Уже пришли.

Потому что на самом деле Лариса нарочно не пошла – боялась, что у него денег не хватит расплатиться в ресторане.

– Верно. Раз уж пришли. Такое дело, слушай. Я случайно сказал Сашке Тарпанову, что ты меня в «Прагу» позвал, и он напросился. Ничего? Он же тоже в нашем отделе. Тоже ведь, – подмигнул Тимошин, – заинтересованное лицо! Лады?

– Лады, лады!

– Тут еще один анекдот, – Тимошин говорил развязно, хотя, наверное, ему было чуть-чуть неловко. – Анекдот такой: Сашка будет с дамой. Типа дамы сердца. А? Ты не против?

– Я очень даже за! И даме винца нальем, закусить дадим! Дама – украшение компании! – Авдеев старался отвечать как человек богатый, веселый и щедрый. Тороватый, как выражались в старину.

– Ну и слава богу. Спасибочки, хозяин! – Тимошин чутко подхватил его интонацию. – А вот и они! – он помахал рукой подошедшей парочке.

Познакомились. «Дима! Лена! Очень приятно!»

– Столик заказали? – спросил Тарпанов.

– Нет, – Авдеев сдержал недовольство. Парня пригласили в ресторан «через третье лицо», то есть не хозяин вечера пригласил, а приглашенный позвал, а он еще вопросы задает, столик ему, елы-палы, не заказали заранее…

– Ничего! – подмигнул Тимошин.

Он толкнул дверь с надписью «Свободных мест нет» и буркнул швейцару:

– Тимошин из Управления. Эти со мной.

По-хозяйски прошел к гардеробу. Кинул пальто на стойку. Тарпанов стал причесываться перед зеркалом. Дважды незваная Лена расстегнула пуговицы и пошевелила плечами, ожидая, что ей помогут раздеться. Авдеев подхватил ее шубку, отдал гардеробщику.

* * *

Поднялись на второй этаж.

– Ну-с, хозяин, чем удивишь? – спросил Тимошин, когда все расселись.

Авдеев заглянул в меню и передал ему.

– Заказывайте! – сказал он и улыбнулся изо всех сил. – Хочу, чтоб всем было вкусно!

– Предпочел бы рыбку.

– На закуску?

– Нет, на закуску как раз что-нибудь мясное. Ветчинка-буженинка-шейка-карбонад. Sogenannte «Руссише закузьки». А рыбку – на горячее.

Заказали эти самые «закузьки», то есть большое мясное ассорти на всех, восемь рублей в сумме. Салат оливье, четыре раза по восемьдесят, чуть больше трешки. Салат восточный, боржоми, хлеб, масло – это мелочь. Водки графин – еще пятерка. Авдеев в уме подсчитывал расход.

– Хочешь шампанского? – Тарпанов положил руку Лене на плечо, чуть подвинул ее к себе. – Или коньячку? Мы тут мужики грубые, водку гложем, а нежной девушке надо что-то нежное…

– Нет, спасибо, – ответила она.

– Что так?

– Да так.

– Ну выпейте хоть что-нибудь! – Авдеев поднял на нее глаза.

Он только сейчас заметил, что она одета как-то чересчур празднично. Тимошин и Тарпанов были в обыкновенных рабочих костюмах, ну да, в светлых рубашках и галстуках, но это в издательстве была почти что униформа; сам он – чуть ли не в домашнем пуловере крупной вязки; а эта Лена – в тонком шелковом платье без рукавов. Вспомнил, что она переобувалась: снимала сапожки, доставала из сумки туфли на каблуках. Теперь понятно, почему она надела шубку в этот прохладный, но совсем еще не зимний вечер.

– Хорошо, – она едва кивнула. – Бокал сухого… Если вы настаиваете.

– Настаиваю! – воскликнул он. – Теперь горячее! Придумали?

– Чего тут думать-выбирать? – вздохнул Тимошин. – Ресторан, конечно, шикарный, а вот ассортиментик так себе. Но есть, как говорится, вечные ценности! Осетрина – всегда осетрина!

«Ага, – подумал Авдеев, – четыре девяносто порция. Итого еще двадцатка. Всего пока в сумме максимум сорок. Нормально. Ничего. Еще на десерте пошикуем».

– Мне осетрину не надо, – подала голос Лена.

– Почему?

– Не люблю рыбу, извините.

– Тогда вот, «мясо по-строгановски»! – заулыбался Авдеев.

– Спасибо, нет.

– Я вас умоляю!

Он нагнулся к ней через стол, протягивая книжечку меню, и вдруг запнулся. Он почувствовал, что она толкнула его пяткой в ногу, в икру. Не сильно, но выразительно. Мягко и упруго. Даже не пяткой, а стопой, вот этой подушечкой под пальцами. То есть она сняла туфлю под столом. Даже не толкнула, а на пару секунд уперлась стопой. Они на секунду встретились глазами. Неужели она так грубо заигрывает с ним? Сидя рядом со своим кавалером? Интересная девушка.

– Не надо, – медленно повторила она.

– Ну хоть котлетку-то съешь? – Тарпанов снова обнял ее за плечо. – Киевскую, а? С косточкой! С маслицем! А? А там и шампанского подзакажем! Или ликерчику. Дамского, а?

Лена выдернула меню из рук Авдеева.

– Куриную котлету паровую, – сказала она; как раз подходил официант. – Вот эту. Вот, вот, пожалуйста, – и ткнула пальцем в строчку. Объяснила: – Я на диете. И пирожное мне тоже не надо. И кофе не надо.

– Как скажете, – кивнул официант.

Ели, пили, весело разговаривали. О кино, театре и о новой модели «жигулей».

О делах – ни слова. Но кажется, так полагается. Лариса объяснила. Никаких вопросов по книге, по срокам, по планам, по гонорару. Просто – пей-гуляй-веселись. Они сами всё лучше тебя понимают.

Официант принес счет. Тридцать восемь двадцать! Даже обидно, что Лариса не пошла с ними. На всех бы хватило. Авдеев залез под свой пуловер, достал деньги из нагрудного кармана рубашки. Отсчитал четыре красненьких.

– Сдачи не надо!

– Благодарю! – сдержанно отозвался официант.

– Спасибо, маэстро! – сказал Тимошин, поднимаясь из-за стола. – Ох, накормил, щедрая душа. Вон даже водочка осталась. На посошок?

– На посошок!

* * *

Спустились в гардероб по широкой лестнице.

– Ой, где мой номерок? – Лена стала рыться в сумочке. – Я, кажется, номерок потеряла… Черт…

– Вот ваш номерок, – сказал Авдеев. – Я сдавал ваше пальто, забыл вам отдать, извините.

– Очень хорошо! – вдруг громко сказала она. – Пожалуйста, Дима, возьмите мою шубу, я сейчас сапоги надену, и… И проводите меня домой.

Тимошин хмыкнул и подмигнул Авдееву.

– Лен, ты что? – спросил Тарпанов.

– Что слышал!

– Нет, погоди… – он потянул ее к себе.

Она выдернулась, подошла к Авдееву. Крепко взяла его под руку.

У Тарпанова сделалось красное лицо.

– Друзья, друзья, только, умоляю, без драки! – тоненько захихикал Тимошин, разминая пальцы. – А то всем влетит! Ой, как влетит!

Авдеев вспомнил, что Тимошин хвастался: он бывший самбист, мастер спорта, вице-чемпион Московской области.

– Драться еще из-за нее! Много чести! Тьфу! – Тарпанов чуть ли не взаправду сплюнул и выбежал вон.

* * *

Ехали в такси.

Сидели рядом на заднем сиденье. Авдеев тревожно ждал, когда она начнет к нему хотя бы плечом прислоняться. Она была красивая, он рассмотрел. И дерзкая такая, это тоже хорошо. Как-то разогревает, да. Но он вовсе не хотел изменять Ларисе. Тем более сегодня, вот так, с разбегу. Да еще при том, что Лариса отдала ему все семейные деньги. Но, с другой-то стороны, красивая женщина говорит: «Поехали ко мне»; ну да, она сказала чуточку иначе, осторожнее, но смысл тот же самый. Отказываться – как-то не по-мужски. Блеять что-то благопристойное, «я женат и люблю свою жену»? Фу! Что делать-то?

– Хороший вы человек, Дима, – вдруг сказала она.

– Так ли это важно? – вздохнул он в ответ.

– Сама не знаю, – тоже вздохнула Лена. – Простите, что я так… поступила. Но вы, главное, передайте вашему приятелю… Товарищу Тарпанову. Передайте ему, что я его презираю. Да, вот так! По буквам. Пре-зи-ра-ю!

– Он мне никакой не приятель! – поспешно сказал Авдеев.

– Да? Что ж вы его в ресторане угощали?

– Тут смешная история. – Авдеев рассказал всё как было: – Я позвал Тимошина, он для меня важный человек. Тимошин без спросу взял с собой этого Тарпанова. Я с ним незнаком практически. Может, пару раз видел, они в одной комнате сидят. Поставил меня перед фактом. Не мог же я сказать: «Нет, пошел он к черту».

– Вот так и надо было сказать!

– Неловко. Тем более что он пришел с девушкой. То есть с вами!

Авдеев повернулся к Лене и зачем-то поцеловал ей руку.

– Я сейчас буду долго плакать, – сказала она. – Или смеяться. Тоже долго. Нет, вы представляете, какое говно? Звонит мне на работу, в обед. Приглашает поужинать в «Прагу». А потом, значит, чтоб ко мне поехать, такой был план. Я на час раньше отпросилась, бегом домой, переоделась на вечерний выход в ресторан. И на дальнейший заход ко мне. Вся-вся-вся переоделась! – сказала она, перебивая легким бесстыдством обиду и злость. – Вы понимаете?

– Понимаю.

– А он, сволочь, решил за чужой счет прогуляться. То есть за ваш. А вам тяжело. Вы переживали, что денег не хватит.

– Кто вам сказал? – постарался возмутиться Авдеев. – Ерунда!

– У вас по лицу всё видно. Как вы в уме считаете, сколько натрачено, сколько осталось. Ладно. Всё.

До этой секунды Авдеев еще пытался строить планы, воображать, как зайдет к ней ненадолго. Как получит короткую награду за два часа ресторанного унижения. Как потом забежит в магазин, купит бутылку портвейна и выпьет ее из горлышка. Чтоб вернуться домой совсем пьяным, чтоб без расспросов плюхнуться спать. Но теперь он сильно почувствовал – нет. Слишком умная. Наблюдательная, проницательная и всё такое. Почти как Лариса. Не надо.

Поэтому он этак мудро сказал:

– Простите его, дурака! С кем не бывает…

– Такое не прощается. Никогда. Так что увидите его – передайте. Презираю! Я вам, Дима, скажу: легче простить, если бы он меня под кого подложить хотел. Чем вот такую мелкую халяву.

– Да неужели?

– А то. Подложить – это же целая трагедия. А на халяву угостить – дешевка. Стоп, стоп, вот здесь остановитесь! – крикнула она таксисту и сунула ему рубль.

– Давайте уж я вас провожу…

– На метро я сама! – сказала она, указывая на красную букву «М», торчащую над подземным переходом. – Всё, приехали. И еще. Ничего они вам не сделают. Зря вы на них сорок рэ выкинули. Жлобы и халявщики. Приятно было познакомится. Спасибо за ужин. До свидания.

* * *

Наверное, месяца три Авдеев не приходил в издательство «Спутник» и даже не звонил. Потому что Тимошин никак не проявлялся. Не позвонил назавтра, не поблагодарил, как полагается воспитанному человеку. Потом праздники. Потом опять молчанка. Потом Новый год. И опять глухо. Наверное, это его Тарпанов настропалил. Наверное, эта Лена как следует его послала, и он думает понятно что. Но ведь не станешь же объяснять, что да как.

В середине февраля все-таки пришел.

Пришел и прямо в дубленке зашел в комнату, где сидели Тимошин, Тарпанов и еще какой-то совсем юный парнишка. Стажер-практикант, наверное.

– Куда ты пропал, старик? – Тимошин вылез из-за стола, слегка вздел руки, а потом полез обниматься. – Мы уж с Сашкой решили, что ты совсем нас бросил… В «Худлит» убежал или в «Прогресс». Правда, Санёк?

– Добрый день, – кивнул Авдеев Тарпанову.

Тот ответно кивнул, но с места не встал, руки не подал.

«Не зажило!» – подумал Авдеев.

– Анекдот хочешь? – спросил он Тимошина.

– Трави!

– Слушай сюда, – Авдеев вытащил из портфеля газету «Труд», развернул. – Вот. Новости зарубежной культуры. Как сообщает газета «Фольксштимме», известный прогрессивный австрийский писатель Гюнтер Штубенброт, автор романов о рабочем классе… тыр-тыр-тыр… вступил в Коммунистическую партию Австрии и был… тыр-тыр-тыр… избран в состав федерального правления КПА. В СССР его рассказы готовятся к печати в издательстве «Спутник».

– Ну ты жук! – захохотал Тимошин и взял газету в руки. – А кто автор-то, а? Кто заметочку написал?

– Понятия не имею.

– Ну ты жучила! А. В. Деев! Кто ж это такой? Теряюсь в догадках! – Тимошин сделал пальцами козу и ткнул Авдеева в живот. – Блеск! Снимаю шляпу. Несу директору. Отправляем на верстку. Саня! – повернулся он к Тарпанову. – Подготовь договор. А осетринка-то была ой-ой, спасибо, маэстро, накормил от души!

Репутация дороже!

только никому не слова

Одного моего приятеля попросили приютить на ночь чью-то знакомую девушку. Дело было за границей. Жена – в другой стране. Он, конечно, приютил. Конечно, ничего не было. Но на всякий случай жене не рассказал, что вот, мол, по просьбе Сережи у меня ночевала Маша. Хотел сказать, но все друзья накинулись: «ты что! тссс! жена всё равно не поверит!»

А я другой случай вспомнил. Читал в мемуарах.

Один замечательный поэт однажды собрался в другой город и решил переночевать у своего тамошнего друга. Но друг как раз был в отъезде, и поэт, когда позвонил ему, разговаривал с его женой. Она сказала: конечно, конечно!

Ну, он приехал. Поужинали. Она ему постелила в другой комнате, разумеется. А утром за завтраком он говорит:

– Слушай… Только пойми меня правильно… Может, все-таки, а?

– Ты что! – говорит она. – Ты же наш друг! Ты же Васин друг! Как тебе такое в голову пришло?

– Да понимаю! – сказал он. – Вася мой друг, и мне было бы очень неловко с тобой спать. Перед ним неудобно. Друг же!

– Ну так и всё, и забудь.

– Но, понимаешь, у меня такая репутация… Что я всегда соблазняю всех красивых женщин. Ты ведь красивая женщина? А я с тобой не переспал, хотя ночевал у тебя, когда твоего мужа не было дома. Что за ерунда? Смех какой-то!

– Перестань! – сказала она. – Всё, хватит!

– Хватит, хватит, – вздохнул он. – Только давай так условимся. Я никому не скажу, что у тебя ночевал. И ты, ради бога, умоляю, никому не говори. А то меня все засмеют…

Мораль – вопрос количества

быстрее, выше, сильнее

Самый центр Москвы, широкая, ярко увешанная цветными фонариками улица. Ночь, поэтому уже не очень многолюдно.

Навстречу двум пожилым господам бежит девушка в длинном смешном пальто, в шапке с кошачьими ушками, шея замотана длинным шарфом, концы его развеваются – ибо ветер.

Девушка издалека всматривается в мужчин, шагает чуть наискось, чтоб оказаться у них на пути, и вдруг спрашивает:

– Простите-извините, у вас мелочь не найдется?

Она доверчиво плюскает глазами.

Один мужчина пожимает плечами и фыркает, бурчит что-то вроде «я подаю только по пятницам!», но другой говорит:

– Минутку… Сейчас…

Вынимает бумажник, долго шуршит в нем. Достает сто рублей, подает девушке.

– Спасибо! Спасибо! – она прижимает обе руки к груди и сильно кланяется.

Убегает.

– Что это было? – спрашивает тот, который фыркал.

– «Хиппушка на аске», – объясняет тот, который подал. – Сейчас они снова появляются, уже лет двадцать их не было совсем, или я не встречал… А в девяностые – в каждом подземном переходе. Она собирает на пиво. Или на что-то посерьезнее.

– Себе?

– Кто ее знает. Может, себе. А может, тут в подворотне машина и там вся компания сидит, а ее послали.

– А почему ее?

– Умеет.

– Да что она там умеет?

– Ну вот я же ей подал! – смеется второй.

– Послушай! – говорит первый. – А если ей предложить, к примеру, пять тысяч. Но, так сказать, хе-хе, заработать?

– Ты что! Она нормальная девушка. Хоть и хиппушка на аске. Но не проститутка. Она бы убежала сразу.

– Ладно. А пятьдесят тысяч?

– Не знаю. Ну наверное, задумалась бы. На секундочку. Но тоже бы убежала.

– Хорошо! – первый уперся. – А сто тысяч? Или сто пятьдесят?

– Наверное бы, минутку поколебалась. Сумма! Но скорее всего, всё равно сказала бы возмущенное «нет!». Она же не проститутка, сколько раз повторять.

– А пятьсот тысяч? Вот сразу полмиллиона?

– Ого! – говорит второй. – Тогда другое дело. Тогда она бы стала долго с тобой торговаться и обсуждать условия. Что ты ей еще должен дать, купить, подарить…

– Почему?

– Господи, какой ты глупый. Если ты вот так с размаху предлагаешь девушке полмиллиона – значит, она тебе нужна! Очень нужна! Просто позарез! Влюбился без памяти! Жить без нее не можешь! Тут уж, мой дорогой, полмиллиона не хватит…

Проницательный

старшие товарищи – они такие

Когда я учился в девятом классе, был у меня приятель, на два года старше, уже на первом курсе учился. Очень умный и проницательный человек. Бывало, мы с ним вместе идем куда-нибудь (например, собралась компания, всё выпили-сожрали, и нам с ним по жребию выпало бежать за вином или закуской).

Идем, а навстречу – мужчина и молодая красивая женщина. Он мне вполголоса:

– Вон, мужик взял проститутку. По виду, не меньше пяти рублей стоит. Повезет к себе. Потому что если к ней на хату, то это стоит дороже, не меньше десятки, а у него, по всему видать, таких денег нет, смотри, какое пальтишко задрипанное.

На остановке стоит парень и курит.

Мой спутник шепчет:

– Вон как глазами шныряет туда-сюда. Точно, топтун!

Дальше идем. Идет какой-то пожилой человек, и рядом подросток. То ли дед с внуком, то ли отец с сыном.

Мой дружок говорит:

– Гляди, гляди! Старый козел вывел своего мальчика на прогулку.

Потом навстречу из подворотни мужик с толстым портфелем.

Мой приятель тут же:

– Видишь, там магазин, а это явно завмаг, с черного хода выносит колбасу копченую и мясо без костей.

Навстречу две женщины. Он сразу:

– Вот, вот! Видишь? Присмотрись. Одна вся такая нежная, чулочки-каблучочки, а вторая в брюках и в кедах – вылитый мужик! Соображай! Сообразил?

Ну или вообще – идет женщина, на поводке у нее собака. Овчарка или доберман. Он прямо весь исходит похабным ехидством:

– Как думаешь, зачем тетенька себе такого кобеля завела? А? Подумай! Понял? То-то!

И так далее.

Так что теперь я совершенно не разбираюсь в людях.

Сущего вора и подлеца принимаю за порядочного доброго человека.

Случайное мимолетное подслушанное

наброски и заметки

БЫЛО МНЕ СЕМНАДЦАТЬ ЛЕТ

Далеко от Москвы дело было. Иду по проулку. Совсем старый старик прибивает доску к забору и напевает:

Провожала сына мать

На святое дело —

По-геройски защищать – эх, защищать!

Родину велела.

Ну ладно, думаю. Всё про тебя ясно, дед.

А он дальше мурлычет:

Ты не плачь, родная, не грусти —

С нами пулеметы!

К Петрограду на пути – эх, на пути!

Павловские роты!

Чувствую, что-то тут не то. Какие еще на фиг «Павловские роты»?

Остановился и спросил:

– Чего?

Дед цыкнул зубом, сплюнул и сказал:

– А ничего. Не защитили. Не сдюжили. Извини, парень…

Я сначала ничего не понял.

Потом только начал понимать, когда сам старый стал.

РАЗНИЦА В ВОЗРАСТЕ

На днях встретил одного очень давнего знакомого. Удивился, как он изменился с годами; кажется, даже не смог скрыть изумления, кажется, даже пробормотал нечто не самое тактичное… А он в ответ: «А вы всё такой же».

Оно и понятно. Мы познакомились в 2002 году и с тех пор не виделись. Ему было 20, мне 51. Что 51, что 73 – один черт, пожилой человек. А вот из двадцатилетнего мальчика сделался этакий дяденька за сорок – другое дело.

Годы берут свое.

И не только свое.

Чужое они тоже берут. И не отдают.

ОНА И ОН

– Хорошо, спасибо, пойдем, но только в самое простое кафе.

– Почему?

– Потому что, если ты меня будешь кормить в дорогом ресторане, у меня будет тяжелое самоощущение, как будто я шлюха и готова «идти за ужин».

– Господи! Что ты говоришь! При чем тут «идти за ужин»? Ведь у нас с тобой совсем другие отношения!

– Вот именно. У нас совсем другие отношения, поэтому у меня будет тяжелое самоощущение, как будто я динамистка. Пойдем лучше в «Старбакс», я тебя сама напою кофе.

– Пойдем. Спасибо. Ты просто чудесная.

– Не надо мне делать комплименты.

– Не буду, не буду, не буду!

МЕЧТЫ И РЕАЛЬНОСТЬ

Мой приятель рассказывал: у одной его знакомой девушки был такой план. Поедет она из своего родного далекого провинциального города в Москву, будет петь там на Арбате, и встретится ей молодой миллионер, который влюбится в ее пение и красоту и купит ей квартиру; тут-то у нее и начнется настоящая жизнь!

Приятель ей на это заметил:

– Зачем ты так свою фантазию ограничиваешь? Давай уж пусть это будет не молодой миллионер, а настоящий олигарх, и будет это не квартира, а особняк на Рублёвке. И вилла на Лазурном берегу.

В ответ она немного смущенно сказала:

– Ну, надо же мыслить реально…

ПАРАДОКСЫ ЭЛИТАРНОСТИ

– Моя девушка, между прочим, – правнучка знаменитого русского философа Лосева!

– Ты что! У Лосева не было детей. Может быть, Лосского?

– Ну, Лосского. Какая разница?

О, КАК ГЕНДЕРНО-НЕСПРАВЕДЛИВА НАША ЖИЗНЬ! —

воскликнул мой приятель.

– Вот представь себе, пару недель назад иду я по улице в очень, доложу я тебе, шикарном районе. Вдруг вижу: из двора, то есть из этаких глухих раздвижных ворот, выезжает роскошная тачка. Двухместное купе «бентли». И за рулем – красивая молодая женщина.

– И что? – спросил я.

– А вот что. Я тут же, совершенно непроизвольно, подумал: ну конечно, чья-то жена, или любовница, или в крайнем случае дочка. Ты понимаешь? Если бы за рулем был мужик, я бы подумал, что это олигарх, банкир, суперзнаменитый актер. Или коррупционер! Да хоть бандит! Но в любом случае человек, который заработал или награбил – в общем, сам добыл себе деньги на такую игрушку. А если женщина – я автоматом думаю: «конечно, это ей подарил мужчина». Пошло, глупо, несправедливо, но никуда не денешься.

– Да, – вздохнул я. – Ничего с этим не поделаешь, наверное.

– Поделаешь! – вдруг оживился он. – Еще как поделаешь! Ого! Легко! Надо только…

– Что надо только?

– Надо только, чтобы за слова «сама природа предназначила женщину быть женой и матерью, хранительницей очага»… Ну или вот за такое: «Внучке год исполнился, подарила ей куклу с полным набором белья и посуды»… Чтобы за это наказывали, как за оправдание терроризма. Или как за призывы к геноциду.

СЮЖЕТ ДЛЯ НЕБОЛЬШОГО РОМАНА

Женщина плохо получалась на фотографиях: не фотогенична, да и не особо красива. Но вот она встречает фотографа – Фотографа с большой буквы, он фотографирует ее просто превосходно.

Она влюбляется в него, потому что чувствует в этих портретах его любовь.

Начинается роман. Но очень скоро она узнаёт, что других, таких же не особо красивых женщин он фотографирует так же прекрасно.

Ощущение измены. Разрыв.

АССОРТИМЕНТ

– Вот сколько бы лифчиков у меня ни было, самых фирменных и дорогих, вот сейчас у меня их шесть – всё равно удобный только один, и вот так всегда! – сказала Мария Николаевна.

– Верно, – кивнула Антонина Павловна. – У меня та же история. Вот сколько бы мужиков у меня ни было, так сказать, на данном конкретном этапе – три, четыре или те же шесть, – всё равно мне по-настоящему сладко трахаться только с одним.

– Это ты про Сережу? – уточнила Мария Николаевна.

– Ну допустим, – усмехнулась Антонина Павловна.

– Так на фига тебе остальные? Ты что? Разгони их и выходи за него замуж! Ну или по крайней мере живи с ним спокойно, безо всей этой суетни-беготни.

– Верно, – вздохнула Антонина Павловна. – Это мудро. А ты тогда выброси пять остальных лифчиков, идет?

И обе женщины принялись хохотать.

«БИХЕВИОРИЗМ! ХОТЬ СЛОВО ДИКО…»

– Он ведь умный человек, мне кажется, – сказал я.

– С чего ты взял? – ответил мой собеседник.

– Как с чего? Быстро соображает, всё делает как надо, вовремя и точно.

– По-моему, он не умный, а дрессированный. Ничего. Многим хорошим людям дрессура заменяет ум. И это хорошо.

– Что ж тут хорошего?

– Да всё тут хорошо! Просто прекрасно! Сам смотри, что лучше: человек, который тупо и заученно всё делает правильно и поступает честно – или оригинально мыслящий мудак, а то и подонок?

И я задумался…

ЕСЛИ, РАССКАЗЫВАЯ О ВЧЕРАШНЕЙ ТУСОВКЕ,

вам скажут:

– Там еще был такой – одет как городской сумасшедший.

– Скромный, неглупый, типичный старший научный сотрудник.

– Прямо весь из себя поэт! Богема, блин!

– Этакий Костя-моряк, обаяшечка с наглой рожей.

– Корчит из себя лондонского денди. А сколько спеси!

– Доброе, умное, хорошее лицо учителя из провинции…

Не удивляйтесь, если окажется, что речь идет об одном и том же человеке.

Наши описания чужой внешности – это очень часто наши проекции.

Бронзовые люди

попытка вернуться

Помню этот разговор во всех подробностях. Мне было едва восемнадцать лет. Отец мой, известный писатель, был еще не стар, но уже болен. Он подолгу сидел в кресле у окна и смотрел на дальние крыши домов. Ему не работалось. На столе лежали листы бумаги с короткими, словно бы оборванными строчками и его любимая авторучка – дешевая школьная, серенькая и легонькая. Он вставал, прохаживался по кабинету, водил пальцами по корешкам книг на открытых стеллажах, подходил к столу, но сесть за него не решался и снова устраивался у окна. Мне было грустно на это смотреть, поэтому я старался быстро пройти мимо стеклянной двери его кабинета.

В тот день я пришел домой из университета часов в пять. Был май, конец первого курса. Громко бросил портфель на пол, переобулся в домашние тапки, вымыл руки, прошел на кухню, сделал себе бутерброд с сыром, налил из еще теплого чайника воды, плеснул туда заварки. Перекусил и пошел в прихожую за портфелем.

– Ты что такой мрачный? – спросил папа.

– Я? Ты что? Ни капельки я не мрачный! Всё в порядке! – я старался говорить спокойным, бодрым, приветливым, но, главное, не нарочито веселым голосом, потому что отец со своим актерским прошлым сразу чувствовал наигрыш.

– Ты, ты! – сказал он. – Твоя тоска сквозь стену давит. Что случилось?

Я вошел в кабинет, сел на диван.

– Рассказывай.

Я рассказал. Случилось самое простое. Девушка, в которую я был влюблен чуть ли не с девятого класса и которая – как она сама говорила! – тоже была ответно-взаимно влюблена в меня почти с того же самого дня, когда я влюбился в нее, – ах, зачем раскручивать эту бесконечную ленту воспоминаний? – позавчера эта девушка сама позвала меня на свидание и сказала: «Жаль и даже немного стыдно, что я вынуждена произнести такую пошлую, такую банальную фразу, но – между нами всё кончено». “Zwischen uns alles ist hin?” – пряча отчаяние под иронией, переспросил я. “So geht es”, – вздохнула она. Такие, значит, дела. Но все-таки это была не ссора, не скандал, а спокойный разговор на скамеечке, в университетском скверике на Моховой, и поэтому я всё же выспросил у нее, кто же этот «он», ради которого она со мной расстается. Ах, боже мой! Ах, если бы это был какой-то болтун с нашего факультета, или красавчик с журфака, или начальничий сынок из Института международных отношений – честное слово, мне было бы легче. Вот, мол, на кого ты меня променяла – и несколько злобных слов, произнесенных в уме. Но нет! Это оказался человек во всех отношениях прекрасный, талантливый, старше меня – то есть нас обоих – то есть старше нее лет на десять, взрослый мужчина! Самостоятельный. Как теперь говорят, «состоявшийся». Кстати, довольно известный в Москве, и не только в Москве. Мне оставалось только руками развести: всё до обидного честно.

Обидно было еще и потому, что мама меня совсем не пожалела.

Я страдал, но страдал словами. В уме произносил красивые выразительные фразы, складывал образы. Мне казалось – вернее, я сам себе говорил, – что я как человек, который пришел лечить кашель, а у него – рак. Или как будто во сне – зима, ледяной ветер, я мчусь на быстрых салазках с горки, остановиться невозможно, а внизу – черная, морозно дымящаяся прорубь.

А еще я чувствовал себя вкладчиком лопнувшего банка. Странное дело! Тогда не было никаких банков, кроме сберкассы. Но я как будто бы картинку видел перед глазами: запертая дверь под красивой вывеской и жидкая толпа таких, как я, дурачков. Наверное, эта картинка пришла ко мне из программы «Время», из иностранных новостей про гримасы капитализма. «Да, да, дурачок! – повторял я в уме. – Носил деньги в банк, считал проценты, что-то себе планировал. И вдруг – раз! “Извините, мы банкроты”. А сами-то банкроты небось не по миру с протянутой рукой ходят, а сидят где-нибудь на Лазурном берегу и над нами, дурачками, смеются».

Всё это примерно такими словами я рассказал маме.

Мама сначала засмеялась, потом нахмурилась.

– То есть ты как будто бы в нее вкладывал, а она… – и мама сделала паузу.

– Да! – чуть не закричал я. – Именно так.

– Нет, не так, – возразила мама. – Она не сберкнижка. И вообще человек не сберкнижка. Понял?

– Не знаю, – сказал я.

– Постарайся понять, – сказала мама. – Она не обязана возвращать тебе вклад с процентами.

– Никто никому ничего не обязан? – я цыкнул краешком губ, как Мастроянни в фильме «Развод по-итальянски», изобразил прожженного циника. – Спасибо, что объяснила. Буду иметь в виду.

– Перестань! – сказала мама. – Да, не обязан, но не в том смысле. Не в смысле, что можно обманывать друг друга. Пользоваться дружбой, а потом плевать в колодец. Нет. А в том смысле, что по обязанности ничего не получается. Особенно если про любовь. По обязанности получается тоска, рабство и злоба. Радуйся, что ты встречался с ней, разговаривал часами, ходил с ней под руку. Ведь есть же о чем вспомнить? Правда?

– Не знаю, мама, – сказал я. – Может быть, ты права. Да, наверное.

Сказал так, чтоб не ссориться.

Это было вчера, а сегодня, когда с папой разговаривал, я слегка наябедничал на маму. На ее слова «никто никому ничего не обязан». Мама любила эту фразу, а он – терпеть не мог. Иногда они даже ругались из-за этого. Хотелось получить от папы поддержку в своих страданиях, раз мама вместо сочувствия стала читать нотации на темы морали.

Папа, однако, спросил:

– Погоди. Она что, тебе обещалась?

Я коротко вскинул на него глаза. Он поймал мой взгляд и улыбнулся:

– Думаешь, я ошибся, или нарочно говорю «по-простому, по-народному»? Так говорили раньше, так писали в книгах. Обещалась – то есть обещала себя… Эта девочка, она обещала, что будет с тобой всегда? Что замуж за тебя выйдет? С течением, так сказать, времени?

– Нет! – сказал я. – Ничего такого она мне не обещала. Не обещалась, как ты изволил выразится.

– Ну и не злись… – вздохнул он и добавил: – Надо или выполнять обещания, или не обещать. Я тебя так учил. Я сам всегда так делал.

– Нет, не всегда! – я был очень злой.

– Когда же? Когда я обещал и не сделал?

– Помнишь рассказ «Девочка на шаре?» Мой самый любимый, кстати говоря.

– Помню… – сказал папа. – И что?

– А вот что! Помнишь, я сказал: «Папа! Там в цирке есть девочка. Она танцует на голубом шаре. Такая славная, лучше всех! Она мне улыбнулась и махнула рукой! Мне одному, честное слово! Понимаешь, папа? Пойдем в следующее воскресенье в цирк! Я тебе ее покажу!» А ты сказал: «Обязательно пойдем. Обожаю цирк!» А потом началась длиннющая неделя, и я ел, учился, вставал и ложился спать, играл и даже дрался, и всё равно каждый день думал, когда же придет воскресенье, и мы пойдем в цирк, и я снова увижу девочку на шаре. Но в воскресенье ты не смог идти. К тебе пришли товарищи, они копались в каких-то чертежах, и кричали, и курили, и пили чай, и сидели допоздна, и после них у мамы разболелась голова, а ты сказал мне: «В следующее воскресенье… Даю клятву Верности и Чести». И я дождался. Мы пошли в цирк, и ты купил билеты во второй ряд…

– Вот видишь! – сказал папа. – Я обещал, и всё в порядке.

– Нет! Мы опоздали! – честное слово, я вдруг чуть не заплакал. – Девочка на шаре, эквилибристка Таня Воронцова уехала во Владивосток. Со своими родителями. Артисты. «Бронзовые люди».

– Да, помню.

– Если бы ты сразу выполнил свое обещание, мы бы ее увидели! Я бы с ней познакомился! И, может быть…

– Может быть – что?

– Всё было бы по-другому.

– Подожди! – папа взмахнул рукой. – Ты с ума сошел? Что – всё? Как – по-другому? Это же просто рассказ! Художественная, извини за выражение, проза. Арбузов, кстати говоря, очень хвалил именно этот рассказ… – и папа зачем-то напомнил мне, кто такой Арбузов, хотя я прекрасно знал: знаменитый драматург; да я с ним знаком, между прочим. Вместе отдыхали на Рижском взморье.

– Знаю, знаю! – огрызнулся я.

– Сам Арбузов сказал: какой прекрасный финал, где мальчик удивляется, что папа молчит. «Почему он не разговаривал со мной? Мне захотелось на него взглянуть. Я поднял голову. У него было очень серьезное и грустное лицо».

– Неважно! – я тоже махнул рукой. – Рассказ, не рассказ, а я знаю, что всё так и было. Я в нее влюбился. По-настоящему. Хотя мне было всего десять лет. А из-за тебя я ее упустил…

Папа засмеялся:

– А что я должен был делать?

– Сделать, чтобы я ее нашел.

– Раз ты в нее влюбился, – сказал папа, – ты должен был ее искать.

– А как?

– Конечно, если б ты удрал из дому и поехал за ней во Владивосток, тебя бы сняли на первой же станции и вернули домой. Но вообще неплохая идея: Дениска едет на поезде во Владивосток.

– Мальчик едет на поезде во Владивосток, искать свою «Девочку на шаре», – медленно проговорил папа. – Допустим, у него там есть кто-то из родных. Кто? Да хотя бы дядя, капитан дальнего плаванья, из рассказа «Расскажите мне про Сингапур», дядя храпел, а мальчик подумал, что это собака рычит – и кидал в него котлеты… Папа купил сыну билет, тем более что каникулы. Поезд идет восемь суток. Вся страна проносится перед глазами в окне вагона. Но вот он приезжает, они с дядей в первый же вечер идут в цирк… И билетерша говорит, что Танечка Воронцова, вместе со своими родителями, «бронзовыми людьми Яворс»… Кстати, знаешь, почему у них такая фамилия?

– Почему?

– Ярослав Воронцов и Сима, его жена. Серафима Павловна. Я-Вор-С. Понял?

– А ты их знаешь?

– Встречались… Да! Так вот. Яворсы уехали, и дочку забрали. Куда? Кажется, в Хабаровск. Потом в Красноярск. Оттуда в Новосибирск. Томск, Тюмень и так далее. И мальчик едет за ней.

– Прямо вот по всей Сибири? – спросил я.

– И не только. По всей стране. Вслед за гастролями.

– Погоди! Но это нереально! Я же… То есть мальчик учится в школе.

– А на каникулах? Всё лето, а еще осенние, зимние, весенние.

– Допустим, – согласился я. – А кто ему, то есть мне, даст деньги на билет?

– Сначала папа. Потом сам подзаработает.

– Хорошо, – я всё еще не верил в такую возможность. – А как понять, где она выступает?

– Вот это уже сам. Разузнай. Познакомься с кем-нибудь из «Союзгосцирка».

– Но как?

– Ты мне надоел! – нахмурился папа. – Тоже мне, влюбленный. Влюбился – так ищи!

Странное дело – этот рассказ вдруг стал разворачиваться во мне. Я уже точно не помнил, вернее – не понимал: это папа мне рассказывает, или я сам говорю, то есть думаю словами, то есть не словами, а картинками.

Я видел, как я гоняюсь за ней по всей стране, как я еду в шумных и пропотевших плацкартных вагонах – где ж взять столько денег на купе? – как я мимолетно знакомлюсь с разными людьми, в основном со стариками и старухам, которые едут навестить своих взрослых детей и маленьких внуков – и с молодыми ребятами, рабочими и инженерами, которые едут на новые стройки, или на Север, где много платят, и с солдатами-призывниками, и с их офицерами, и с гастрольными музыкантами, и просто не пойми с кем, но у каждого своя история, и свои бутерброды, и своя походная солонка в виде гриба с красной шляпкой. И на маленьких станциях поезд останавливается, на насыпи стоят тетки с укутанными в платки кастрюлями, продают горячую картошку, а к ней – соленые огурчики, облепленные веточками укропа. И все начинают выпивать и закусывать, и один раз мне дали выпить четверть стакана сладкого и крепкого вина, но папе я об этом не расскажу, конечно, тем более что я сразу забрался на свою верхнюю полку, тут же уснул и про всё забыл.

А еще я совсем, напрочь забыл про то, как один раз меня уговорили сыграть в карты, а потом оказалось, что игра на деньги, и я проиграл почти всё, и чуть не заплакал от обиды и досады – но как раз по коридору в направлении вагона-ресторана шла какая-то тетя, и она остановилась, и увидела, как я отдаю этим парням последние пятьдесят копеек из пустого кошелька, – и вдруг сказала: «А теперь сыграй со мной, мальчик!» Я сначала обиделся – я не мальчик, мне уже четырнадцать лет! – но уж ладно. Она проиграла мне двадцать рублей мелкими бумажками, так много, даже удивительно. Потом улыбнулась: «Вот видишь, ты меня всю обыграл, мне теперь не на что поужинать. А у тебя теперь вон сколько денег, пригласи меня в вагон-ресторан! И возьми свой рюкзачок». Мы пошли туда и поели очень вкусно, а потом она отвела меня к себе в купе. Ух ты! Я таких купе никогда не видел! Ну, может быть, видел, пробегая мимо, но внутри ни разу не был. Всего две полки, одна над другой, и большое кресло, и свой туалет с матовой стеклянной дверцей, а на ней нарисованы крупные цветы, как будто ирисы. Эта тетя пошепталась с проводницей, и та принесла мне пачку белья, и я залез на верхнюю полку, а потом, когда я почти уснул, она сказала: «Ой, у меня так болит поясница, сделай мне массаж!»

– Фу! – закричал папа. – Какая пошлятина! Прекрати немедленно! Это не в жанре!

Или это я сам себе закричал? Как папа мог залезть мне в голову и всё увидеть-услышать? Но это действительно было не в жанре, и поэтому я прекратил. Или забыл?

Неважно.

Важно другое.

В этих бесконечных путешествиях – в этой неустанной и безрезультатной погоне за Девочкой на шаре – я влюбился вдобавок еще и в железную дорогу. В вагоны и электровозы, в станции, вокзалы, рельсы и стрелки. Я познакомился сначала с проводниками, потом – с машинистами, несколько раз сидел в кабине локомотива, и потихоньку стал разбираться во всём этом хозяйстве.

И постепенно я понял, кем я хочу быть. То есть я еще пока не знал точно, чем мне заниматься – тягой, путями, станциями или чем-нибудь еще. Но я был уверен, что это будет железная дорога.

– Ты? Инженер путей сообщения? – засмеялся, просто даже захохотал папа.

– Да! – ответил я. – Во-первых, в книге ты сам инженер! К тебе приходят друзья, вы до ночи копаетесь в чертежах и спорите-кричите… А во-вторых, это же рассказ! Ничего. Всё в жанре.

– Хорошо, пускай так, – папа кивнул. Или мне показалось, что кивнул.

И вот примерно тогда, когда я это окончательно решил, я наконец-то оказался в Саратове, где выступали Яворсы и Таня Воронцова.

Вечером я пошел в цирк.

«Бронзовые люди» сверкали своими как будто и впрямь бронзовыми мускулистыми телами, то вертясь и кувыркаясь, то застывая в невероятных скульптурных позах. Им не очень-то аплодировали, но я хлопал изо всех сил: ведь я знал, что это ее родители. Потом был клоун, потом жонглеры и только потом, в конце первого отделения, – Девочка на шаре. За это время она, конечно, подросла, вытянулась, но была такая же прекрасная, как в тот раз в Москве, даже еще красивее. Она медленно плыла по кругу, и светилась, и звенела, и это было удивительно.

Но я застеснялся идти к ней за кулисы. Поэтому завтра с утра я подстерег ее около служебного входа. Она уже выходила из дверей; наверное, репетиция у нее была в самую рань. Я сразу ее узнал. Подошел к ней и громко сказал:

– Здрасьте, Татьяна Ярославна.

– Ярославовна, – машинально поправила она и спросила: – А вы кто?

– Нет, Ярославна! – уперся я. – Ярослав-Ярославна, Вячеслав-Вячеславна и так далее. Так будет правильно по-русски.

– Допустим. Но вы – кто?

– Давай лучше на ты. Скажи, ты читала рассказ «Девочка на шаре»?

Она даже покраснела:

– Да. Конечно! Это же про меня.

– И про меня, – сказал я и всё ей объяснил и доказал. Мне, кстати, уже полгода как исполнилось шестнадцать, так что я ей показал паспорт. И заодно рассказал, как я за ней гонялся по всей стране.

– Ой, правда?

– Правда!

– Пойдем, я тебя с мамой-папой познакомлю!

Мы пошли к ней домой. Они снимали маленькую квартирку недалеко.

Поговорили, попили чаю.

Наверное, мы с Таней как-то особенно друг на друга смотрели, потому что Ярослав Сергеевич, ее отец, вдруг сказал:

– Ты хороший парень, ты мне нравишься. Давай сразу коротко и честно. Если вы с Таней захотите пожениться, мы с Серафимой Павловной будем не против. Сима, ты не против?

– Очень даже за! – сказала Танина мама.

– Но тут есть одно «но». Ты пока еще школьник девятого класса. Перешел в девятый, так? Танечка тоже. Но тут важная разница. Ты, при всем уважении, просто школьник, а она уже артистка. И бросать цирк не собирается.

– Да зачем бросать? Конечно, не надо бросать! – сказал я.

– Дело не в ней, дело в тебе. Если вы на полном серьезе, то тебе придется идти в цирк. А лучше не просто в цирк, а к Тане в номер. Придумаете общий номер. В цирке так принято. Иначе нельзя. Нельзя, чтоб жена ездила по гастролям, а муж чтобы оставался дома. Разве это семья, разве это жизнь – встречаться раз в полгода?

– Понятно, – я вздохнул.

– Что? – спросила Таня.

– Всё понятно, всё логично, – сказал я еще грустнее. – Хотя я вообще-то хотел стать инженером-железнодорожником.

– Да ну? – засмеялся Танин отец. – Почему, откуда, как? Ты ведь сын Вити Драгунского! Витя же работал в цирке, и тебе тоже понравится! Витя был чудный клоун, я его помню. И у тебя получится, еще лучше.

– При чем тут Витя Драгунский? – чуть не закричал я. – Я Денис Кораблёв, мой папа инженер на заводе! Так в рассказе написано.

– Да! – сказала Таня. – Смотри, какая картинка у нас на стене!

И в самом деле, над кроватью висела картинка в рамочке, иллюстрация к «Девочке на шаре» – просто вырезанная из книги.

– Ну вот! – сказал я.

– Погоди! – объяснял Ярослав Сергеевич. – Рассказ рассказом, читали, помним, любим, ценим. Спасибо Вите Драгунскому. Но ты ведь живой? Ты ведь не на бумаге? Ты ведь настоящий! – и он своей сильной рукой сжал мое плечо и чуточку встряхнул.

– Да. Живой. А почему не наоборот?

– Что наоборот? – спросила Таня.

Но Ярослав Сергеевич всё сразу понял.

– А потому не наоборот, что ты еще не решил окончательно, кем станешь, а Таня – уже артистка. Подумай.

Таня проводила меня до улицы Чапаева, где стоял цирк. Нам почему-то не хотелось разговаривать. Мы попрощались, пожав друг другу руки, и всё.

Я прошел по улице Кирова до самой Волги. Погулял там полчаса. Потом вернулся, зашел в студенческое общежитие на Вольской, где меня приютил один парень, знакомый моего знакомого. Забрал сумку и пошел на вокзал.

«Нельзя жениться на каждой девочке, в которую влюблен, – думал я. – Особенно если это Девочка на шаре».

И вот так я прожил целый год или даже полтора, уговаривая себя, что есть вещи более важные и нужные – например, работа, призвание, дело жизни и другие взрослые слова. Но, наверное, так и не сумел уговорить.

Потому что еще через полгода в Москве я увидел афишу «бронзовых людей Яворс» и эквилибристки Т.Воронцовой. Я пришел в цирк и отдал вахтеру записку. «Нам надо увидеться». И номер моего телефона.

Не успел я прийти домой, как она мне позвонила.

– Здравствуй! – сказала она. – Да, нам обязательно надо увидеться.

Честно говоря, я немного испугался. Уж больно скоро и легко она согласилась. Кстати, девушка, которая меня бросила – уже в реальной жизни, не в этом на ходу сочиняемом рассказе! – та девушка тоже очень легко согласилась пойти на свидание. Почти что сама меня пригласила. Раньше, чтоб ее вызвать на прогулку или в театр, надо было звонить три дня по три раза в день, и она то была занята, то ее не отпускала мама, то просто была не в настроении… а тут раз – и пожалуйста: «Да, да, обязательно надо, назначай время и место!» – для того, чтобы сказать, что между нами всё кончено, – извинившись за банальность этой фразы.

Поэтому я боялся, что это быстрое «нам обязательно надо увидеться» означало «нам надо окончательно расстаться». То есть расстаться с глупыми фантазиями.

Вышло смешно: я принес записку в цирк на Цветном бульваре, пешком вернулся домой в нашу квартиру в Каретном ряду – там минут пятнадцать ходьбы дворами и переулками, – сразу же услышал ее звонок – и тут же обратно.

Был август. Уже много желтых листьев. Таня ждала меня на бульваре, сидя на скамейке спиной к зданию цирка.

– Пересядь! – сказал я вместо «здравствуй», указав на скамейку напротив.

– Это еще зачем? – она пожала плечами.

– Там цирк, а в цирке манеж. А сидеть спиной к манежу нельзя. Старая цирковая примета.

– Папа Витя рассказал?

– А хотя бы. Пересядем, прошу тебя.

Она встала, отряхнула осенний листок с брюк.

– Ты как маленький! – засмеялась она, усаживаясь на другую скамейку.

Я сел рядом, перевел дух, достал из внутреннего кармана сложенную вчетверо бумажку, отдал ей.

Это была справка о том, что я поступил на первый курс ГУЦЭИ – Циркового училища, проще говоря.

Таня прочитала, вздохнула и вдруг погладила меня по щеке и плечу:

– Какой ты хороший. Я не ожидала, честно. Только зря ты всё это.

– Почему? – шепотом спросил я.

Хотя что тут спрашивать. Я знал, что она скажет. «Извини, я завтра выхожу замуж». Или еще хуже: «Ты очень хороший, давай будем просто друзьями».

Она открыла сумочку и протянула мне справку о том, что Воронцова Т. Я. успешно сдала вступительные экзамены и по конкурсу зачислена в МИИТ. То есть в Московский институт инженеров транспорта.

Мы обнялись и в первый раз поцеловались.

– О, боже! – закричал я, с шумом выламываясь из рассказа в свою реальную, неприятную, обидную, ни капельки не романтичную жизнь. – Папа! Папочка! Разве можно? Это слишком! Это даже, извини меня, сладко до пошлости! Просто какие-то «Дары волхвов» незабвенного О. Генри! Так нельзя!

– Ты сам всё это придумал, – сказал он, продолжая сидеть в кресле и глядеть в окно. – При чем тут я? Это во-первых. Во-вторых, ну что такого подарили друг другу Делла и Джим? Черепаховые гребни и платиновую цепочку. Чем они пожертвовали? Пышными кудрями и золотыми часами. Какая ерунда! Часы можно купить. Кудри отрастут сами. А тут – настоящий подарок судьбы.

– Подарок судьбы? – я не понимал. – Где он? В чем?

– Да не в том смысле! Не в смысле, что судьба дарит тебе подарок. А в другом, совсем редком и самом дорогом. Ты даришь любимому человеку свою судьбу. И берешь его судьбу как свою. Ты сказал – «так нельзя». А по-моему, только так и надо.

Всё помню, одного только не помню – был этот давний разговор с отцом? Или он мне привиделся-послышался, соткался-склеился, и тут же растворился – за те пять секунд, когда я посмотрел в окно поезда? Я ехал на «Сапсане» в Петербург. Была минутная остановка в Твери. Там на платформе стоял парень в железнодорожной форме, и с ним девушка – стройная, крепкая, жилистая, с балетной или даже цирковой осанкой.

Поезд потихоньку тронулся, эта парочка исчезла. Я поудобнее уселся в кресле, огляделся.

В проходе стояла Таня Воронцова. Я ее сразу узнал.

– Здравствуй, – сказал я.

Она не отвечала и не садилась на свободное кресло. Почему она не разговаривала со мной? Мне захотелось на нее взглянуть. Я поднял голову. У нее было очень серьезное и грустное лицо.

Конспект

в конце семидесятых

Лежа в постели, глядя в потолок и рассасывая под языком ежевечернюю четвертушку таблетки очень легкого транквилизатора, Вадим Петрович вдруг почувствовал, что он не один. Он покосился на жену, она уже спала, красивая и крупнолицая, и ребенок за стенкой спал тоже. Да нет, не в том смысле, разумеется, – и Вадим Петрович в темноте наморщил лоб. Кто-то или что-то еще есть у него, кроме того, что рядом, что он всегда обязан чувствовать и помнить, с чем стерпелся или слюбился, какая разница.… Но что? Или – кто? Странное чувство, гнетущее и беспокойное одновременно. «Он понял, что кольцо сжимается!» – такой вот дешевой детективной фразой посмеялся сам над собой Вадим Петрович, но на всякий случай зажег ночник, отвинтил крышку флакона, ногтем отколол от крошащейся таблетки еще одну четвертушку, отправил в рот и быстро растер языком по небу. «Ш-ш-ш», – зашикала жена, сквозь сон отозвавшись на свет. «Ш-ш-ш», – ласково ответил ей Вадим Петрович, загасил ночник, лег на спину и стал вспоминать, что и кто у него есть и что же это такое он мог забыть, вернее, вспомнить, что забыл. Были же с ним такие истории – вот, например, разговаривал с приятелем и вдруг вспомнил, что еще прошлым летом взял у него под пожарную нужду и железно до вторника энную сумму денег, от стыда прямо в пот бросило, а главное, денег с собой не было, чтобы сразу, в виде шутки: ах, мол, целый год таскаю, голова дырявая, – сразу чтобы и отдать. Верней, деньги с собой были, но как раз точно эта сумма, и нужно было покупать продукты на дачу, на целую неделю, и он бормотал разные дурацкие извинения, всё-таки пытаясь пошутить, а приятель, отводя глаза, говорил что-то вроде «будут-отдашь», в общем, стыд и срам, но в этот раз Вадим Петрович был совершенно чист как от долгов, так и от всяких ненужных связей… Давно уже чист, – с некоторым сожалением подумал Вадим Петрович, хотя, по чести, в этих связях ничего хорошего не было, кроме неурочных звонков по телефону, а то и прямо в дверь – случалось и такое с неосторожным Вадимом Петровичем. Сейчас ничто подобное не грозило, но сон не шел, хотя две четвертушки таблетки – это уже половинка, а больше принимать нельзя, потому что завтра проснешься с дурной головой. Вадим Петрович улегся поудобнее, раздернул под поясницей складки пижамы и быстро вспомнил всех родных, знакомых и сослуживцев, вспомнил старых институтских, с кем не виделся уже лет десять. Фамилию одного из них – Володя Старовойтов, Старовойтов Владимир Евгеньевич, такой маленький, всегда в шляпе и темных очочках, похож на сыщика из старой комедии, – его фамилию вспоминал минут пять, до зуда в затылке, но зря старался, поскольку к тому неясному воспоминанию, что мучило Вадима Петровича, этот человек никакого отношения не имел, наверное… Может быть, какая-нибудь вещь? Нашел же буквально вчера Вадим Петрович у себя в кладовке старинную машинку для снаряжения охотничьих патронов, позеленевшую штучку с винтовым зажимом, она протащилась с Вадимом Петровичем по всем его квартирам – бабушкина, родительская, потом снятая, потом своя нумер раз, своя нумер два и, наконец, вот эта, результат удачного обмена с очень небольшой доплатой, – нумер три, и, надо полагать, последняя. Неприятное слово, чего уж там. Последней квартирой обычно другое место называют, рановато об этом, да и почему последняя – вот ребенок подрастет, снова придется размениваться. Итак, вещи: квартира, очень неплохая библиотека, и даже, представьте себе, дача, вернее, домик на садовом участке, но позапрошлым летом пристроили второй этаж, и теперь у Вадима Петровича есть своя совершенно отдельная комната, кабинет – хотя, по совести, зачем редактору Главной редакции литературоведения и искусствознания кабинет на даче? Но жена говорила гостям-соседям: «А курить будем у Вадика в кабинете» – и посылала ребенка за ножницами к папе в кабинет, и Вадим Петрович тоже привык, начал просить, чтобы ему принесли чаю в кабинет, где он работает, то есть сидит над чужой версткой.

Да! И когда этот самый кабинет был построен, покрашен и просушен, в одно прекрасное воскресенье Вадим Петрович взялся перетаскивать туда старые журнальные комплекты из сарая. Да, да, конечно! Связки были тяжелые, влажноватые, старая бумажная веревка лопалась, журналы сыпались по лестнице, их было слишком много, но зато потом, расставленные по дощатым стеллажам, они придали этой комнатушке с косым потолком действительно кабинетный и даже творческий вид. Вадим Петрович здорово устал, перебрасывая журналы с пола на стеллажи, – он вообще, несмотря на свое широкоплечее обличье, очень быстро уставал и утомлялся, любил посидеть-отдышаться, а то и прилечь. Да! Он прилег на тахту, пыльную и колкую от въевшихся опилок, полежал немного, потом перевернулся на живот, расшебуршил прямо на полу кипу журналов, вытащил один наугад, листанул – какое-то продолжение романа, рассказы, критика – всё известные и скучные имена, и еще стихи, целая куча барахла вподбор – «молодые голоса» или «весенняя перекличка», пища для пародистов, он стал читать, криво ухмыляясь, и вдруг как ослепило – настоящие стихи, и… и никак иначе не скажешь: настоящие, и всё. И женское имя, и внизу адрес, то есть не адрес, а просто, чтоб знали, что не москвичка – какой-то поселок какого-то района зауральской области. И вдруг захотелось ее увидеть. Ослепление, бредовое желание – с этим журналом под мышкой на поезд, и туда, к ней, со всеми пересадками, прямо как был, в кедах, дачных брюках, с опилками в потных волосах, – здравствуйте, я прочитал ваши стихи, и вы совершенно такая… И тут Вадим Петрович помотал головой, протер глаза, зло усмехнулся пошлости этих слов и желаний, зло закинул журнал в угол своего кабинета, зло вскочил с дивана и продолжил работу. А отшвырнутый журнал поставил на полку в последнюю очередь, втиснул на место, нехорошо усмехаясь и примяв обложку.

Да, да, конечно же, это была она, а он теперь даже не помнит номер журнала. Только год, и то примерно плюс-минус, а стихи и вовсе забыл. Напрочь забыл – ни строчки, ни рифмы, ни вообще о чем они – ничего не смог вспомнить, как ни старался. Так, память о впечатлении, ощущении верных слов и родной души. Вот оно – родная душа. Поэтому и вспомнил о ней, как о забытом долге. Как будто он был в отлучке, много лет, и здесь, в чужом городе, появилась у него женщина, и ребенок родился, и Вадим Петрович даже испугался подобных фантазий, поскольку ничего даже отдаленно похожего не было в его жизни, но чувствовал он, будто именно с ним и произошло такое: уехал, завел новую семью, и вдруг посреди ночи с тоской вспомнил – где-то там, за горами, за долами, ждет его не дождется любимая и родная настоящая жена… Вадим Петрович осторожно покосился туда, где буквально в полуметре спала и ничего не ведала его жена – настоящая жена, и нечего дурака валять. Вадим Петрович приподнялся на локте. Жена спала, впечатавши в подушку свой гармоничный профиль, красивая, как античная камея, и даже сквозь сон видно было, что умная и сильная – словно какая-нибудь Фаустина или Агриппина, изображенная на вышеупомянутой камее. Вадим Петрович осторожно встал, нашарил тапочки и вышел в кухню. Зажег свет, налил из-под крана воды, напился, ополоснул чашку и сел за стол, положа локти на холодный пластик.

Спать не хотелось совсем. Он попытался представить себе, как она отправляет стихи в Москву, как заклеивает конверт, сидя ночью на кухне, за столом, покрытым старенькой изрезанной клеенкой. Кухня, маленькая лампа, низкие окна с морозным узором – Вадим Петрович сознавал, что образы эти заезжены, не сказать – пошловаты, но что делать, если обо всём хорошем, далеком и желанном мы думаем так одинаково… И поэтому он не осекал себя, давал себе волю думать и воображать, как она идет по тропинке и, открывая калитку, из-за плеча взглядывает сквозь морозный туман на него – он не видел ее лица, не мог нарисовать ее портрет, не было портрета, была она, и ее взгляд на дорогу, и собака, взлаивающая ей навстречу, и то, как она сначала обтопывает ноги на крыльце, а потом, войдя в холодные сени, веником стряхивает остатки снега – с валенок? С сапожек? И волшебным образом он, только что стоявший на дороге и смотревший ей вслед, вдруг оказывался там, в доме, ждал ее, встречал, целовал, раздевал, грел в ладонях ее озябшие ноги, узкие стопы, прозрачные ноготки на чуть длинноватых пальцах, дышал на них, целовал… Но все это было как в кино, он и на себя в этих мечтах смотрел вчуже, будто на цветной экран из темного зала, и, конечно, в другое время Вадим Петрович, человек очень образованный и подкованный во всяких искусствоведческих штучках, – в другое время и по другому поводу он, конечно, порассуждал бы о кинематографизации мечты – но сейчас ему не до того было. Обидно было, что разучился даже мечтать и неисполнившееся счастье проходило перед ним как поспешно склеенные куски каких-то старых, сто раз виденных фильмов. Всё коротко, сжато, моментальными кадрами – не мечта, а конспект мечтаний.

А вдруг она вовсе не посылала стихи в редакцию, не маялась полгода сама не своя в ожидании ответа, как навоображал себе доверчивый Вадим Петрович? Ах, низенькая кухня, морозные узоры! Всё могло быть не так, проще, грубее, – творческий вечер второсортного поэта в районном Доме культуры, вопросы, записки, и студентка первого курса педагогического училища, глаза, сияющие любовью – нет, не к этому потрепанному литератору, а к дыханию той жизни, куда душа стремится вместе со стихами и телом. Туда, туда, любой ценой… Конспект другого сюжета. Но Вадим Петрович рвал этот скверный конспект в клочья, так не было, потому что не могло быть, потому что она, его мечта и любовь, должна быть строга и чиста, и Вадим Петрович смеялся сам над собой, что такими словами называет ни разу не виденную женщину, и потом, что за глупости – мечтать о строгой чистоте в нашем обстоянии, тем более что и сам-то не похож на отшельника египетского… Печку топит, одна-одинешенька, и его ждет? Смешно! Да, разумеется, она замужем давно, довольно давно, и детей нарожала, не менее двух, и уже успела устать непроходящей усталостью жены-матери-хозяйки, и прозрачные ноготки на пальцах ее божественных ног стали тускло-желтыми, и растоптались, задубели узкие стопы от стояния у плиты, в очередях… И муж у нее вполне положительный товарищ – да вроде него самого, вроде Вадима Петровича, какой-нибудь сотрудник городской газеты, или даже выше – начальник районного управления кинопроката. Или, наоборот, бородатый шизофреник – тоже поэт или, например, художник.

Зачем же ей тогда он, Вадим то есть Петрович? Шило на мыло менять в первом случае, а во втором – таких вот никчемных бородатых шизофреников очень любят жены, особенно если жены сами немного по этой части, – о, разумеется, речь идет о поэзии! И Вадим Петрович хмыкнул по поводу нечаянной двусмысленности последних слов, но решил, что этот самый журнал со стихами он непременно найдет. Кстати, не далее как завтра они собирались на дачу.

Но странное дело – ни назавтра, ни в другие разы Вадим Петрович не то что не разыскал журнал, он даже к полками близко не подошел. Более того, он даже старался не оставаться в своем кабинете один, а если и оставался, то, во-первых, чтобы избежать упреков в бездельи и, во-вторых, чтоб не нарушать семейный стереотип под названием «папа в кабинете». В кабинете он сидел на краешке тахты, напряженно глядя в окно, и ждал, когда позовут обедать, или, скажем, окапывать малину. Он боялся, что его застигнут, боялся, что немедленно, лишь только он вытащит годовую пачку журналов и разложит их на полу, немедленно кто-то войдет и спросит – «что ты там разыскиваешь?». И ему придется что-то на ходу выдумывать, он покраснеет, собьется и в конце концов во всём признается. Так прошло, наверное, месяца полтора, и Вадим Петрович всё никак не мог найти предлога съездить на дачу одному. Слава богу, в сентябре позвонил сосед насчет штакетника – надо было срочно приехать и забрать. Перст судьбы. Когда Вадим Петрович отворял калитку и отпирал пустой дом, у него дрожали руки и перехватывало дыхание, как у неопытного прелюбодея.

Журнал он нашел сразу, по вмятому корешку – тогда ведь он его кулаком запихивал на место. Вытащил. На обложке жирным фломастером было написано – «Старовойтов Вл. Евг.» и два телефона – домашний и служебный. Тот самый, в шляпе и черных очках, сыщик из старой комедии, – вот, значит, почему он тогда вспомнился. Вадим Петрович быстро залистал журнал и вдруг остановился, испугался, что сейчас не найдет в этих строчках того, что поразило его три года назад. Вдруг окажется, что ничего в этих стихах особенного нет, а тогда он просто ошибся, очаровался, усталый и мечтательный. Но не зря же он, в конце концов! И он, как в воду бросаясь, раскрыл журнал.

Нет, он не ошибся тогда. Стихи действительно были превосходны. Больше того – время вроде сделало их лучше. Тогда Вадим Петрович поразился лишь зыбкой верности мазка, дрожащему и словно бы случайно ложащемуся слову, а теперь стихи отстоялись, окрепли, и сквозь мерцающий цвет проглянул точный рисунок. Вадим Петрович захотел было профессионально сравнить свое ощущение с восприятием картин великих французов девятнадцатого века, где в переливах и размывах сначала незаметны пластика и перспектива, и только потом, приглядевшись, вернувшись в эти отуманивающие залы, видишь, что именно здесь и есть высшее мастерство формы, не школьное рисование, раскрашенное поверх растушевки, но лепка цветом и воздухом, живым телом природы… Но Вадим Петрович тут же осекся, потому что не хотелось обсуждать, хотелось читать и читать эти два столбца, мелко напечатанные вподбор, тесно и экономно, как всегда печатают творения – криво усмехнулся Вадим Петрович – терпеливых и робких молодых дарований. И он читал и перечитывал эти стихи, и вчитывался в ее имя и адрес, глотал слезы, и прижимал эту страницу к лицу, к глазам, к губам, и точно знал, что уедет к ней, уедет обязательно, не сегодня, так завтра, дайте только срок, дайте с силами собраться, а так – вопрос решенный.

И теперь Вадим Петрович, проезжая в троллейбусе через площадь, с тайным значением глядел в окно на петушки и башенки вокзала; а в метро на минутку задерживался у кассы «Аэрофлота», глядел на расписание самолетов; а дома сочувственно вздыхал, глядя на жену, и подолгу гладил ребенка по затылку, закусив губу и нахмурив брови – несколько картинно, но, уж извините, как умеем… И всё время повторялось первое начальное виденье – как он стоит перед ней на коленях, раздевая ее, целуя ее ноги, и поэтому Вадиму Петровичу казалось, что влечет его к ней зов плоти; но ежевечерне, глядя на свою скульптурно-прекрасную, антично-соразмерную жену, он понимал – нет, не то… Просто с ней можно будет наконец наговориться вдосталь. Но ведь жена его тоже была не просто так, она была кандидат философских наук, специалист в области религиозно-каких-то исканий эпохи ренегатства либеральной интеллигенции, – собеседник высшего класса. Но всё это было суета и прах, и воображаемые утехи плоти, и еще более воображаемая духовная радость, – просто где-то далеко, за горами за долами, в самом прямом смысле за горами, жила-была родная бедному Вадиму Петровичу душа. Так, во всяком случае, решил для себя Вадим Петрович, сидя за столом, глядя в одну точку, проливая суп на скатерть и выжидая момент, когда можно будет плюнуть на всё и уехать к ней.

Найти, приехать, окликнуть – здравствуйте, я, простите, мне трудно говорить, я впервые вижу вас, вживе, въяве, я мечтал о вас, много лет назад, я прочел ваши стихи, и я приехал к вам, взглянуть на вас и сказать, сказать…

Ну, говорите, мой лестный немолодой поклонник! Что же вы молчите? Или вы годами мечтали обо мне, искали, ехали, ждали встречи – чтобы молчать? Да, вы смущены, но всё же, всё же… Значит, вы не протянете мне руку, я не положу свою ладонь на вашу, и вы не поведете меня туда, где одна только любовь, одно только счастье? Не бойтесь, мои дети выросли, а муж простит, он даже не заметит, ибо я была вашей мечтой, а значит – кажимостью, контуром, текстом роли – для него… Я знала, глядя на свои стихи в журнале, что ваши глаза пробегут по этим невинным строчкам, я чувствовала ваше прикосновенье к странице, как к телу – прикосновенье рук. Но напрасно. Но вотще, как говорят высоким стилем… А жаль. Жаль, ведь я, признаюсь вам, почему-то надеялась и думала, что вся моя жизнь поделится надвое – до публикации в знаменитом журнале и потом – жизнь, услажденная дальнейшими трудами и победами. Увы, мой друг. Интересно, кстати, уж если вы меня не собираетесь умыкать и влечь в дальние края – то хоть на прощанье вопрос – времени мало, надо в магазин забежать, обед, то да се… – так вот: это все так мечтают? И многим ли удается?

А вдруг именно ей-то и удалось? – думал, глядя в одну точку Вадим Петрович. Ведь он же не следит за текущей литературой, а тем более за поэзией – пойди уследи! Может быть, всё у нее превосходно сложилось, она давно уже переехала в Москву, вовсю печатается – ну, сменила фамилию на мужнину, ну псевдоним взяла, – вовсю выступает по телевизору и смеется над ним. Да, да, смеется! Смеется, нетерпеливо щелкая желтым сигналом поворота, стоя под светофором и глядя из своей машины на него, груженного сумками, прихватывающего поверх трепаного кейса еще пластиковый пакет с тающей треской, боящегося зашагнуть на проезжую часть. Он же не видит, что стрелка погасла, он же не знает, что на уме у этой дамы за рулем, и она, раздраженная его робостью, стукнула кулачком в перчатке по сигналу, отчего он дернулся и воззрился на нее, а она помахала ему рукой – проходи, дядя! Тоже мне, партнер по дорожному движению… – да, она смеется над ним, над его жизнью, надо всем, над тем, что он, может быть, и на свете-то живет, чтобы думать о ней.

Но в подобное развитие событий Вадим Петрович по зрелом размышлении не верил, и, что самое главное, не из соображений высшей справедливости или переклички душ, а, увы, из соображений куда более простых, земных и статистических. Потому что он тоже, еще студентом, послал стихи в знаменитый журнал, и ждал, и дождался, и купил в редакции десять номеров, и еще в ларьке пять, и человека три родственников откликнулись, вполне искренне похвалив по телефону, и всё, и дело этим кончилось, и напрасно, вотще, как говорят высоким стилем, он таскал в редакции новые свои сочинения и искал, дурачина-простофиля, свое имя в разных критических обзорах.

Потому что так дела не делаются, – объяснила ему знакомая пятикурсница с философского факультета. Всё это сказка из ранешних времен – уснул безвестным, проснулся знаменитым, теперь не так, и только последний пентюх – о как нежно произнесла она это слово, какая улыбка тронула ее лицо! – только последний пентюх может верить и мечтать о таком повороте событий… А как же делаются дела? – растерялся юный Вадим Петрович. Медленно, но неустранимо, как движутся материки – по миллиметру в год. Да, именно, миллиметр в год, – и она снова улыбнулась, и эта античная улыбка была назначена ему, и значит, не такой уж он пентюх, если такая женщина берется ему всё разъяснить и вообще проруководить им в этой жизни. Такая красивая, такая стройная, белая и гармоничная, как садовая статуя, возникающая из зеленой темноты, и Вадим Петрович быстро гасил свет и прикрывал глаза, обнимая ее, потому что боялся увидеть на ее академически прекрасном теле разметку пропорций – штрихи, засечки и быструю латынь великого мастера.

Наверное, слова про миллиметр в год Вадим Петрович понял слишком буквально, потому что с тех пор он как-то скис и замедлился. Нет, он делал всё что положено, всё, что ожидается и требуется, как то: успешное окончание университета, устройство на приличную службу, женитьба, воспитание ребенка – да, всё-всё, от починки текущих кранов до защиты диссертации делал Вадим Петрович, но всё это делал с натугой, нехотя, через «не могу», всё время присаживаясь отдохнуть-отдышаться, а то и вовсе норовя прилечь. Не смотри в одну точку! О чем задумался?! Вадим Петрович не протестовал, когда его понукали, но сам никогда ходу не прибавлял, и с равнодушным ужасом выслушивал за столом сетования жены насчет того, что ребенку скоро – да, да, Ваденька, скоро, пять лет как один миг пробегут, – скоро поступать в институт, а ты представляешь себе, что это такое, ребенку поступить в институт? С равнодушным ужасом, как осужденный выслушивает приговор – да, пятнадцать лет строгого режима, да, потом ссылка, да, да, да, обжалованию не подлежит, да, там холодно, темно и страшно, но мы сделаем всё, что велят конвоир и бригадир, будем валить деревья и тесать камни, не сделаем ни шагу ни вправо, ни влево, и примем как должное суровую кару, и ссылку отбудем до звоночка, и пусть наш пример послужит грозным уроком, и в институт наш ребенок, конечно же, поступит, в самый что ни на есть тот, не говоря уже о кранах, обоях и дачном штакетнике, но Господи, если Ты и в самом деле есть и не оставил нас, Господи, как же всё это скучно, до тошноты, до желания рассосать под языком запретную третью четвертушку таблетки очень легкого транквилизатора. Господи, слышишь ли?!

Слышу, слышу, – успокоительно отвечал Господь, не сам, конечно, а его голос, записанный на пленку автоответчика, ибо подобных стенаний возносилось столь великое множество, что у Господа Бога не было физической возможности ответить лично каждому. А дальше пленка кончалась, слышалось шуршание и треск, и Вадим Петрович понимал, что прекрасные жизненные перемены и волшебные разломы биографии – не для нас. Потому что мы ляжем в почву, уйдем в нее и станем ею, и травка вырастет, мягкая и тугая, и будут ступать по ней божественные ножки, узкие стопы с прозрачными ноготками на чуть длинноватых пальчиках, и кто-то будет легонько сжимать эти стопы своими большими мужественными ладонями и целовать смуглый подъем с нежными жилками, кто-то – не мы. Почему? А кто его знает – то ли поздно, то ли некогда, то ли нету сил.

И Вадим Петрович вдруг рассобирался ехать к ней, в далекий район зауральской области. Не то чтобы он долго об этом думал, взвешивал за и против, или желание погасло – нет. Просто вот так вдруг взял и рассобирался, так же внезапно, как тогда ночью вдруг вспомнил о ней. Сидел за столом, смотрел в одну точку и на вопрос жены, о чем на сей раз задумался, вдруг не стал отмахиваться или пожимать плечами, а кратко и убедительно изложил свою точку зрения на публикации молодых поэтов в толстых журналах. Выходило, что от этих публикаций только один вред и разбитые надежды. И теперь за столом домашние часто спрашивали его – ты чего улыбаешься? И он с удовольствием отвечал в меру циничным афоризмом или метким жизненным наблюдением. И вообще он как-то очнулся и взбодрился, наш доселе дремотный Вадим Петрович. Появилась в нем какая-то хватка, какая-то практическая закваска, во всем, от своевременной починки забора на даче и до поступления ребенка в институт с последующим распределением на кафедру, которой заведует профессор Старовойтов Владимир Евгеньевич, да просто Володька, Вова-сыщик, господи, свои же ребята, о чем речь, старик, нет вопросов! Какие проблемы! И по службе Вадим Петрович тоже неплохо двинулся, и теперь он был единственным реальным кандидатом на место Первого Заместителя Начальника Главного Управления. И вообще он потихоньку получил репутацию очень знающего, очень умного, очень тонко разбирающегося человека, и всегда был готов помочь, посоветовать, а то и позвонить кому надо, и дома у него всегда, чуть не каждый вечер, были люди, а по субботам собирались на даче, жарили шашлык, сидя во дворе под деревьями за большим некрашеным столом, а Вадим Петрович восседал во главе, на самодельном кресле, подобном трону древних властителей, из тяжелых суковатых жердин, и кресло это скрипело и дрожало при движениях его мощного тела, расседалось в сочленениях, обнажая шестидюймовые гвозди, и погружались ножки кресла по щиколотку в землю, хрустя разрываемыми корнями трав, и совсем взрослый ребенок разливал гостям вино и квас, и жена в полноте своих греко-римских совершенств кормила внука чищеным огурцом, и толстоухие пятнистые щенки толклись вокруг криволапой редкопородной суки, и шашлычный дым, нашинкованный узорчатыми лучами, пробивавшимися сквозь листву дерев, восходил к небесам, и Вадим Петрович, прожевав и запив, сообщал гостям, что тайн у него, собственно, никаких нету. Это была всегдашняя прелюдия к краткой и мудрой речи, на которые так щедр был Вадим Петрович, и гости привычно затихали, и кто-то шутя давал подзатыльник сыну или дочке – слушай, мол, что умный человек говорит, учись. И Вадим Петрович делился житейскими секретами с честной самоуверенностью человека, так и эдак вертевшего жизнь в своих крепких умелых пальцах. И в самом деле, какие у доброго человека тайны?

Но только одну тайну соблюдал всю оставшуюся жизнь Вадим Петрович. Никому и никогда не назвал он имени той, чьи стихи он однажды встретил в старом журнале. Ни жене, ни ребенку, ни другу, ни во сне, ни спьяну, ни гвоздями к стенке приколоти – хотя кому, честное слово, понадобилось бы приколачивать к стенке гвоздями такого хорошего человека, как Вадим Петрович, приколачивать и выпытывать всякую ерунду? А вот Вадим Петрович знал: случись даже такое – он не выдаст. И даже в самую последнюю минуту, когда захотелось позвать ее, хотя бы имя произнести, он собрался с силами, и открыл было рот, и воздуху чуть набрал, и медсестра тут же склонилась над ним, – но Вадим Петрович просто вздохнул и поглядел в окно, туда, где далеко-далеко, за крутизной земного шара, жила – или, может быть, в этот миг тоже умирала она.

Примечания

1

«Выше стропила, плотники!» (из французского перевода «Свадебной песни» Сафо).

2

Болтовня и дым (древнегреч.), то есть «суета и прах», выражение Платона.

Content

Денис Драгунский
Смелая женщина до сорока лет (сборник)

Роль ars longa, vita brevis

Неумолимая и беспощадная кстати, про везение

Листопад осенняя соната в стиле сами знаете кого

Счастье l’hommage à Ivan Bounine

Мастер сюжета подражание О. Генри

Ремесло сценариста картинка из жизни с цитатой Чехова в конце

Поэт и биография заметки по альтернативной истории литературы

Поэзия и будущее oderint, dum metuant, или Альтернативная футурология литературы

Еще о поэтах ответы литературы

Утренний диалог наброски и заметки

Финал ненаписанной новеллы

Новеллы, состоящие из одной только первой фразы

Ключ не пробуждай воспоминаний

Долг третий путь

Посол доброй воли повесть зело душеполезна

О чашке воды и награде за нее продолжение темы

Петербургские анекдоты роман в старинных декорациях

Отдельно неоконченная повесть в трех частях часть первая

Вдвое больше – и ничего неоконченная повесть в трех частях часть вторая

Объяснение в любви неоконченная повесть в трех частях часть третья

Прежде, давно, в лета моей юности учитель! перед именем твоим

Вместо мемуаров легкие слова о тяжелом человеке

Смелая женщина до сорока лет по проселочной дороге

«Мемуарист» почти английский роман

Имя-фамилия только ты!

Женщина и песня based on a true story

Савкин и Савицкий давным-давно, но – когда именно?

Клофелинщица и гад первая самая сильная

Рондо о счастье обманщики

Развилка и риск доклад на семинаре

Фундаментальные диалоги из подслушанного

Ковер и паркет Мне прощение, и Аз подумаю

Swap, или Обмен легенды и мифы грядущей эпохи

Настоящий мужчина продолжение легенды

Китайский интернат без пощады

Обратная связь для знатоков и гурманов

Профессионал этнография и антропология

Ложка в ухо, или Ужасы долгосрочности этнография и антропология

Голос с другой стороны мечта архивиста

Секреты и советы литературные заметки

Ровесники несколько эпизодов из длинного сценария

Статистическая правда и личная ложь заметки по логике

Поступок версии и комментарии

Примерно раз в три месяца продолжение темы

После венчания Николай Сергеевич в ранешние времена

Мечты бойтесь своих желаний

Диалоги, диалоги ремесло сценариста

Терпение и выдержка сценарий мультфильма

Булгаков и мемуары сеанс мистики с разоблачением

Бесконечные игры тетради переводчика

Отвратительное слово – автофикшен в поисках жанра

Оказывается, есть новая категория нервных просьба не читать!

Соцреализм! хоть имя дико… из дневника, запись 29 июня 2021 года

Главная тема ответы литературы

Бессмысленное изобилие сколько их! куда их гонят? что так жалобно поют?

Искусство как инструмент устойчивости режима парадоксы культурной политики

Но почему именно я? ведь я этого достоин!

Фестиваль сон в ночь на 29 октября 2023 года

Этот сырой осенний вечер из дневника, запись 4 октября 2022 года

Jаmais vu психопатология обыденной жизни

Был в моей жизни один честный коммунист воспоминание

Кремень мужчины прошлых лет

О разнице между «советским» и «антисоветским» толкование пословиц

Ужин чисто деловое партнерство

Репутация дороже! только никому не слова

Мораль – вопрос количества быстрее, выше, сильнее

Проницательный старшие товарищи – они такие

Случайное мимолетное подслушанное наброски и заметки

Бронзовые люди попытка вернуться

Конспект в конце семидесятых

Примечания