Татьяна Герден

Стрекоза

© Герден Т., 2024

© Оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024 Издательство АЗБУКА®

Часть первая

I

У Cевки Чернихина брюки на угловатых бедрах сидели так низко, что, когда он шел, рубашка, как бы глубоко под тяжелый широкий ремень он ее ни заправлял, все равно через некоторое время выпрастывалась наружу, и, устав на ходу запихивать ее под ремень, он так и ходил с полами навыпуск из-под темно-зеленого твидового пиджака, ладно облегающего его поджарое тело.

Впрочем, при всей небрежности такого вида, дополненного длинным малиновым шарфом, ни одна девица, в поле зрения которой он попадал, не могла пройти мимо, не зазевавшись и не свернув шею, или хотя бы просто пройти, не отметив про себя, что он, Севка, чертовски привлекателен. Хотя разглядеть к тому времени она успевала только три детали: низко посаженные брюки, то и дело выползающую рубашку и походку, немного ленивую и вместе с тем заковыристую, как будто ноги у него чуть длиннее, чем надо, и поэтому ему приходится их слегка подтягивать при каждом шаге, чтоб самому об себя не споткнуться.

Под мышкой Севка часто держал старомодный портфель – потертый, но, похоже, из настоящей кожи, а не из дерматина. На ногах – коричневые замшевые туфли со шнурками такого же цвета, почему-то очень смахивающие на обыкновенные кеды, которые всегда можно было приобрести в «Спорттоварах» по улице Свердлова за двенадцать рублей сорок девять копеек.

Ходил он так и весной, и летом, и даже осенью, лишь чуть поднимая воротник, если моросил дождь или, скажем, дул порывистый ветер. Картина менялась только к декабрю. Ближе к зимним холодам зеленый пиджак сменялся на более плотный, почти черный, чесучовый, похожий на пальто с длинными полами, которые все равно позволяли заметить неровные углы рубашек. Низко, почти на самые темно-серые глаза, Севка напяливал серую, в тон глазам, в темную крапинку кепку, открывавшую посторонним взглядам дерзкий, чуть скошенный затылок. А в остальном вид был такой же, как и летом: джентльменский и одновременно биндюжный. Неудивительно, что встречные дамы озадаченно поднимали брови, дивясь магнетической притягательности несуразного прохожего, а знакомые девицы тихо сходили с ума.

Днем Севка учился в музыкальном училище по классу контрабаса, а вечером три раза в неделю чистил паровые котлы на ремонтном заводе имени Розы Люксембург. По выходным развлекался тем, что играл с парой-тройкой приятелей в преферанс, а когда это надоедало, сочинял музыкальные композиции. Замысел его всегда был сложен, а то, что получалось – изящно и просто. Их мог сыграть на струнах нескольких смычковых инструментов любой сопливый первокурсник.

Еще Севка умел, когда сильно хотел, приударить за дамами. У него мастерски получалось изобразить лихорадочный, блуждающий взгляд несчастного влюбленного, мечтательно косящий куда-то в сторону. Он беззвучно двигал уголками рта – и барышне казалось, что он не находит нужных слов, чтобы выразить переполняющие его чувства. Барышня делалась снисходительной и благосклонной, после чего, как правило, попадалась на Севкину наживку, как рыбка на крючок.

Но особенно удавался ему номер с портретом. Во время романтического ужина в кафе он, небрежно отодвинув тарелку, вдруг хватал салфетку и невесть откуда появившимся вечным пером быстро набрасывал профиль своей визави.

Этому он учился долгих два года, с седьмого по девятый класс ходил после уроков в кружок к талантливому, но, увы, спившемуся художнику Матвейчуку, который по совместительству работал еще и школьным сторожем. Всю жизнь Денис Матвейчук писал женские головки и пейзажи с райскими птицами, такими яркими и живыми, что казалось, головки вот-вот заговорят, а птицы расправят расписные перья, начнут истошно кричать, как павлины на восточном базаре, и упорхнут с холста.

– Когда пишешь портрет, Сева, – бывало поучал ученика уже изрядно подгулявший ко времени занятий Матвейчук, – ты не женщину, которая перед тобой сидит и кокетничает, представляй, а ее идеальный образ, понимаешь?

Сева мотал головой, мол, nicht verstehen, Maestro, но учитель на него даже и не смотрел, а все более увлеченно, совсем неразборчиво бормотал:

– У них у каждой есть свой идеальный образ, Сева, тот, который прячется под напускным равнодушием, или застенчивостью, или, наоборот, распущенностью.

Тут он брал у Севки карандаш, покрепче закусывал в углу рта полуразложившуюся от долгого жевания папиросу и быстрыми резкими движениями начинал править его рисунок, то поднося его к самому носу, как будто хотел получше разглядеть некую таинственную незнакомку на еще незаконченном портрете, то, наоборот, сильно отдаляясь. И из отрывистых, хаотично громоздившихся скучных карандашных черточек вдруг складывался образ древнегреческой богини Афродиты, а вернее, ее повернутой вполоборота гипсовой головки, почти такой же, что стояла на сложенных высокой башней учебниках и ящиках из-под мелкой школьной мебели и отрешенно смотрела слепыми глазницами куда-то вдаль, сквозь мутное окно складского помещения, служившего одновременно и художественной мастерской.

Пепел с папиросы мастера падал прямо на Севкин рисунок и, ударяясь о его шероховатую пористую поверхность, тут же разлетался в незаметную пыль. От учителя терпко пахло красками и разбавителями, а еще алкоголем и немытым телом, но Севка, затаив дыхание, смотрел на творящееся перед его глазами чудо искусства и не смел отвлекаться на наставника, несмотря на природную склонность видеть в окружающем не только прекрасное, но и ужасное.

Матвейчук тем временем продолжал взволнованный монолог, адресованный скорее высшим сферам, чем ученикам, коих, кроме Севы, было двое – рыхлый увалень Жора Студеникин, Севкин одноклассник, которого все, конечно, звали Студебекером, и тощая пятиклассница, имени которой никто, включая, возможно, и самого учителя, не знал, поскольку он называл ее не иначе как Стрекозой: «А ну, Стрекоза, покажи, что там у тебя получилось?» Так ее Севка и звал про себя – Стрекоза.

Пока творилось чудо превращения Севкиных каракулей в богиню красоты, Студеникин лениво почесывался, скрипел стулом и откровенно скучал, а девчонка, распахнув глаза-блюдца, внимательно следила за рукой мастера и густо краснела каждый раз, когда Севкин взгляд соскальзывал с рисунка в ее сторону.

– Так вот, – продолжал учитель сквозь папиросу в углу рта, – настоящий художник – это в первую очередь психолог, то есть человек тонкой духовной организации. В его видении модель приобретает идеальные черты, утраченные в силу жизненных обстоятельств, ну или потенциально в ней намеченные, которые она не имела возможности развить. Во-от, а теперь добавим штриховки с большим наклоном, чтобы оттенить пространственное поле за муляжом.

Тут Студеникин зевнул так, что его собственный рисунок упал на пол. Он смутился, полез за ним и, поднимая, задел башню из книг, служившую подставкой для гордой гипсовой головы богини Афины.

Башня дрогнула, покачнулась, и если бы не Севкина сноровка, позволившая ему в последний момент выкинуть руку и остановить неминуемое падение, то от прекрасной головы остались бы только жалкие черепки.

Матвейчук только процедил: «Студеникин, не отвлекайся», – и густо добавил темной штриховки по краю головы на рисунке, плоско и косо прижав грифель почти параллельно бумажному листу и нажав на карандаш так сильно, что, казалось, он вот-вот треснет.

Кроме самого рисунка, от того урока Севка, конечно, запомнил, как пепел ударялся о его лист и разлетался в прах и как он спас школьный инвентарь или, как его называл иногда Матвейчук, реквизит.

Через год-другой Севка стал больше обращать внимание на слова художника и благодаря тому, что Матвейчук, как и многие творческие натуры, любил повторять свои советы по многу раз, хорошо запомнил не только виды штриховок и тушевок – ровную, поддерживающую форму, и неровную, эту форму опрокидывающую («Делай объем, где твой нажим, пересекай поле однородной штриховки», – это когда перешли на тушь и чернила), но и тактику общения с моделью.

С тех пор он пытался увидеть в каждой девушке, сидящей перед ним, ту, кем она могла бы быть и, наверное, была бы, если бы не ошибки в воспитании, недостаток образования, огрехи в одежде. Но именно это и было для Севки самым интересным.

Все бы хорошо, не будь одного существенного «но». Сам того не подозревая, учитель Матвейчук развил в юном художнике опасную тенденцию «однолинейного» общения с моделью. Севке интересно было только до того момента, пока надо было сотворить новый образ. Но лишь разгадка приходила, чудо искусства тут же почему-то улетучивалось, и как раз когда предмет интереса наконец был полностью художником покорен, ему становилось скучно и хотелось поскорее перейти к периоду «раковины» – так Севка назвал момент отстраненности, наступающий после взрыва творческой энергии. Его раковиной были долгие одинокие прогулки по городу, музыка, сон, преферанс с однокурсниками и чистка котлов на ремонтном заводе.

Поэтому слава за Севкой закрепилась худая – сердцееда-любителя, мастера вскружить барышне голову фейерверком, который заканчивался, как правило, виртуозным написанием прекрасного портрета мимолетной избранницы. После пары-другой пылких встреч удачливый ухажер имел обыкновение внезапно ретироваться и тем самым разбить сердце покинутой красавицы. Поэтому на его удочку попадались только те, кто ничего о нем не знал.

II

Витольд Генрихович Штейнгауз, преподаватель математики и черчения военного училища южного города Песчанска, очень гордился своим происхождением, берущим корни из польского дворянского рода, или шляхты, как любила говорить его бабушка Ядвига, раскладывая гран-пасьянс за лакированным столиком и потягивая вишневый ликер из микроскопической хрустальной рюмочки. Ну да, из шляхты, из рода с явственными следами еврейской и немецкой крови, с незапамятных времен осевшего на юге российской провинции, куда Штейнгаузы бежали еще в XVI веке после разгрома польского войска Османской империей в битве под Цецорой.

То, что шляхта в основном представляла собой привилегированное воинское сословие при королях и князьях, особенно волновало Витольда Генриховича, потому что факт этот вторил его интуитивному ощущению принадлежности к сословию воинов и стратегов и несомненной избранности его рода. Поскольку воевать, чтобы продолжить доблестную линию благородных предков, в силу исторической ситуации он не мог, Витольд Генрихович почти полвека назад решил сражаться мелом и указкой на славном поприще образования.

Математику он выбрал как науку, наиболее точно выражающую суть стратегии и тактики ведения боя. Решение каждой математической задачки или доказательство теоремы возводилось чудаковатым преподавателем в ранг битвы за победу разума над темнотой и невежеством, и приводить дроби к общему знаменателю или преобразовывать громоздкие уравнения в простые числа у Витольда Генриховича получалось так же живо, бодро и убедительно, как очинять карандаш до игольчатой остроты старой опасной бритвой, доставшейся ему от дедушки. У доски преподаватель держался торжественно и строго, словно лихой генерал на боевом скакуне. Мощно кроша мел в мелкую пыль, Витольд Генрихович объяснял тему с таким энтузиазмом, что ему завидовали все его ученики – воспитанники военного училища, тщетно пытавшиеся уследить за ходом его мысли.

Даже собственное имя приятно волновало Витольда Генриховича и будоражило его воображение не только оригинальностью, но и символической связью с немецкими корнями, ибо на древнегерманском означало не что иное, как лесной властитель. Если насчет лесного нужно было еще подумать, то властитель как нельзя кстати подходил под историю легендарного происхождения его рода и тревожил затаившееся в нем тщеславие. Витольд Генрихович часто любил произносить свое имя тихо, себе под нос, по нескольку раз, когда бывал один и его никто не слышал, чаще всего стоя у умывальника и причесывая редким гребешком остатки некогда буйной русой шевелюры. Он с удовольствием закусывал нижнюю губу в щекотливом и властно-твердеющем «в», упруго упирающемся в самую ее серединку, а потом, после дерзкого сквозного прыжка в «и» и набора воздуха перед вторым, решительным слогом, его голос гордо взбирался на крутой «тольд», возносивший его к вершине воображаемого утеса, как если бы он был всадником, несущим победное знамя своего полка, чтобы водрузить его там, на самом верху, могучим припечатывающим жестом – «то-ль-д»! Ви-толь-льд! Превосходно!

Поздно женившись и рано овдовев, Витольд Генрихович решил больше не связывать себя узами брака, а нанять домашнюю работницу Глафиру Поликарповну Плют, бывшую буфетчицу того же военного училища, где он работал. Та два раза в неделю приходила готовить и убирать в его просторной квартире в старом «господском» доме, чудом уцелевшем с былых времен, но безжалостно расчлененном советской властью на мелкие соты отдельных квартир. Зимой дом сурово хмурился чернеющим чопорным парадным подъездом, и две белые колонны, расставленные по обшарпанным бокам, торчали, как часовые на посту. А поздней весной он преображался, блаженно утопал в буйно цветущих липах и акациях и душил жителей дома в пьянящих объятиях лета.

От жены, которая когда-то давала частные уроки музыки, Витольду Штейнгаузу остались старый громоздкий Blüthner, на котором после ее смерти больше никто не играл, вследствие чего он пылился и служил подставкой для полки с книгами, и дочь Людвика, поздний ребенок, которого никто уже не ждал, и потому ее появление Витольд Генрихович и его супруга Берта Филипповна восприняли как неподвластное разуму чудо.

Берта Филипповна в свои тридцать девять лет носила дочку очень тяжело, как делала и все остальное, связанное с практической жизнью: тяжело дышала, тяжело болела и тяжело переносила сложности быта и ведения домашнего хозяйства. До и особенно после рождения Людвики к Берте приходилось часто вызывать доктора, а то и карету скорой помощи, мерить давление, считать пульс, прикладывать то горячие, то холодные примочки к вискам и затылку, поить каплями и настойками и посылать студентов в аптеку за лекарствами, неизменно громоздившимися на старине Blüthner’е.

От лекарств исходил сильный бороментоловый запах, и с тех пор музыка у Витольда Генриховича всегда ассоциировалась с аптеками и лекарствами – когда он глотал таблетки, ему слышались мотивы из Бертиных музыкальных пьес, а когда он слушал по радио концертные программы, ему хотелось поскорее выпить аспирину, что раздражало и одновременно очень забавляло его.

Берта Филипповна часто хандрила, особенно на последних месяцах беременности, и, чтобы унять тоску по высшим мирам, из коих случайной гостьей забрела на грешную землю, а именно в захолустный Песчанск, она меланхолически усаживалась за инструмент и, перелистывая тонкими нервными пальцами нотные сборники, долго выбирала, что бы сыграть. Наконец, отпив кипяченой воды из стакана тонкого стекла, накрытого ажурной салфеткой, она закрывала глаза и осторожно, по очереди, трогала клавиши, извлекая из тучного тела Blüthner’а то тихие, то громкие отрывистые звуки мазурки L 67 Клода Дебюсси, и чутко прислушивалась к ним, словно проверяла, та ли это мазурка или какая-то другая, по ошибке выпавшая из-под ее печальных и усталых пальцев.

Иногда в комнату входил Витольд Генрихович и смущенно, на цыпочках, прокрадывался мимо жены, боясь прервать ее исполнение, неслышно садился в кресло у окна и, прикрывая глаза ладонью, высохшей от вечного мела, сосредоточенно вслушивался в музыкальные пассажи, перекатывающиеся один в другой, как горные ручьи, а в конце почти всегда испуганно вздрагивал от последних бравурных аккордов, несмотря на то что слышал мазурку L 67 уже много раз и прекрасно знал, чем она закончится.

– Чаю? – тихо спрашивал он через некоторое время, боясь нарушить продолжительную цезуру, строго выдерживавшуюся после каждого исполнения, и Берта слабо кивала в ответ, потом закрывала ноты и, охая, пересаживалась на диванчик.

Витольд заботливо накрывал ей плечи бежевой вязаной шалью с длинными кистями, а ноги – теплым шерстяным пледом и шел на кухню готовить чай, приободренный оказанным ему доверием. Так прошли почти все девять месяцев ожидания нового члена семьи.

А потом родилась Людвика, маленькая, со снежно-голубой кожей, с рыжеватым пухом на темечке, коротенькая и хилая, как котенок. Она много плакала и ничего не ела. Первые два дня Берта лежала в отдельной палате, практически не двигаясь и не открывая глаз по нескольку часов, как будто ее убили. Так как о естественном вскармливании не могло быть и речи, девочку начали кормить из рожка. Сначала она не понимала, зачем в нее запихивают противно пахнущую резинку, но, раскусив, в чем дело, жадно съедала подслащенную молочную смесь, быстро насыщалась, а наглотавшись лишнего воздуха, липким молочным фонтаном выплескивала почти все содержимое котячьего желудка назад, оттого почти не прибавляла в весе. Нянечки постоянно мыли пол и меняли замаранные пеленки, а Берта сокрушалась о превратностях искусственного вскармливания.

– Ну ясное дело, их перекармливают! – всплескивала она руками. – Но ребенок – это же не мешок, который надо обязательно заполнить! Ребенку необходимо сбалансированное питание. И когда нас только выпишут? – спрашивала она в тон собеседницам, которые также жаждали скорее оказаться дома и там заняться чадами всерьез, хотя в душе очень боялась остаться с дочкой без помощи медперсонала.

Когда Берта и дочка появились в доме, Витольд Генрихович скрепя сердце, но предвидя тяготы нового бытия, договорился с Клашей, домработницей из дома напротив, у доктора Фантомова, и она приходила к ним по утрам три раза в неделю. Убирала, стирала пеленки, приносила продукты, а заодно помогала кормить Людвику и Берту Филипповну, которая часто болела и жаловалась на полное отсутствие аппетита. Сам доктор Фантомов смог избежать каждодневных просьб посетить дом Штейнгауза только благодаря тому, что в основном лечил мужские болезни, и потому в душе радовался, что Берта – пациент не его практики. Но, будучи человеком добродушным, он иногда заходил ее навещать, особенно после встреч с Витольдом Генриховичем на улице. Завидев друг друга издалека, оба старомодно приподымали шляпы и обменивались кивками.

– Что, голубчик, супруга все хворает? – участливо проговаривал дежурную фразу доктор, поравнявшись с соседом, и, не дожидаясь ответа, сам отвечал: – Нда-с, положение у вас, голубчик, незавидное. Ипохондрия, знаете ли, такая штука, с которой не врач должен бороться, а сам пациент. – Тут он замолкал, и оба вздыхали.

– Так вы уж зайдите, доктор, уважьте соседа, – каждый раз взмаливался Витольд Генрихович. – После бесед с вами ей намного лучше!

И доктор, поблескивая позолоченным пенсне, неизменно обещал зайти.

Несмотря на большую занятость, он держал свое слово и приходил, обычно по выходным. Витольд Генрихович тогда собственноручно готовил чай, Людвику уносили в дальнюю комнату, где за ней присматривала Клаша, которая еще успевала сбегать на кухню и соорудить бутерброды с селедочным маслом и брауншвейгской колбасой, купленной и хранимой на случай прихода дорогого гостя. В столовой накрывали на стол, и на изможденном от недосыпания и природной бледности лице Берты начинал слабо, но отчетливо проступать долгожданный румянец.

После ритуального измерения пульса и давления, во время которого он был предельно серьезен, доктор Фантомов слегка растягивал пухлые губы в дружелюбной улыбке и говорил магическое: «Не стоит беспокоиться, все в пределах нормы». И тогда все садились за стол, как будто уверенные в том, что уж теперь ничего страшного не может случиться, и пили красно-кирпичный пахучий индийский чай, тоже хранившийся исключительно для подобных случаев. Берта наливала себе чай в белую чашку с волнистыми краями, такого тонкого фарфора, что она казалась прозрачной на свету, а мужчины пили из стаканов в тяжелых мельхиоровых подстаканниках, черненных под серебро. К чаю подавали на блюдце нарезанный кружками лимон под густым слоем сахара, бутерброды и абрикосовое варенье.

После мужчины оживленно беседовали об образовании, медицине и международных новостях, а Берта Филипповна, сев за фортепьяно, наигрывала разные мелодии, пробуя, что больше подойдет к теме разговора. С ее плеч сползала шаль, карие глаза наконец блестели, и, когда собеседники устраивались в креслах у окна, из-под ее пальцев градом сыпались этюды Шуберта, Равеля и Черни.

Иногда после музыки доктор и Витольд выходили во двор. Доктор – чтобы покурить трубку, а Витольд – чтобы составить ему компанию. Клаша убирала со стола, а Берта, включив торшер с большим оранжевым абажуром и декадентcкой бахромой, раскладывала пасьянс, благодаря Бога за то, что малышка Людвика еще спит и не портит сказочный вечер надрывным непрекращающимся криком.

Вскоре мужчины возвращались, и после одной-двух партий в шахматы или в пикет доктор церемонно откланивался. Витольд с Бертой взволнованно обсуждали детали удавшегося вечера, а Клаша, перед тем как помыть посуду, стояла в кухне и, глядя в окно, жадно подъедала нежно-розовые кругляши брауншвейгской с прибранных со стола тарелок и блаженно отхлебывала из своей чашки с надломленным ушком остывший чай, предварительно положив туда две ложечки сахару и еще одну – абрикосового варенья.

В это время обычно с диким ревом просыпалась Людвика, и Клаша, поспешно запихивая последнее колечко колбасы в рот, нервно грела на водяной бане молочную смесь в градуированной бутылочке, гремела недомытыми тарелками и безудержно, до желудочных колик, икала от слишком быстрого поглощения пищи. Вечер подходил к концу, а супруги еще долго обсуждали доброту, образованность и удивительный интеллект гостя.

III

Чистить паровые котлы Севка, конечно, вызвался не по собственной воле. Случилось так, что последний ухажер его моложавой тетки Серафимы, рабочий ремонтного завода имени Розы Люксембург, оказался начальником смены по чистке котлов. Когда Серафима, стройная брюнетка с густо подведенными глазами и неизменной ниткой кругленьких бордовых бус на смуглой лебединой шее, допустила его в свой дом, где после смерти сестры жила вместе с Севкой, ухажер первым делом поинтересовался, чем занимается ее племянник. Услышав, что Севка учится игре на контрабасе, Теплев (так звали ухажера) промолчал и опять спросил:

– Ну это я понял. А чем он, того, серьезно занимается? Ну деньги как зарабатывает?

По красноречивой паузе Серафима и Севка поняли, что занятия музыкой Теплев не может принимать всерьез, и пришлось соврать, что они ищут ему работу.

– А чего ж ее искать-то? – удивился Теплев и достал из кармана пачку «Беломора». – Пусть ко мне в бригаду идет, котлы будем вместе чистить, – сказал он и прищурил глаза так, будто предлагал Севке отправиться с ним в кругосветное путешествие и уже представлял, как они вместе пересекут экватор под парусами.

Севка от возмущения ничего не сказал, только нервно сглотнул и вышел вo двор, чтобы чем-нибудь не запустить в Теплева. Но через день Серафима, поставив перед племянником тарелку вареников с вишней и полив их сметаной, смешанной с сахаром и вишневым соком, тихо спросила:

– А что, Сева, может, и впрямь на завод пойдешь? Всего-то три раза в неделю ты им и нужен, а платят вроде неплохо. – И назвала такую сумму, благодаря которой Севка мог бы не только по два раза в день ходить в кино, регулярно обедать в столовке музыкалки и пить ситро рекой, но и водить иногда дам в кафе, а то и на концерты приезжих знаменитостей в зеленый театр по вечерам.

Поэтому, хотя по дурацкой привычке никогда сразу ни с кем не соглашаться Серафиме он ничего не сказал, на следующий день, зная расписание Григория (так звали Теплева), он прямо пошел к нему на завод. Там его презрительно оглядели с ног до головы, особенно обратив внимание на малиновый шарф и вылезающие из-под пиджака лоскуты рубахи, провели в просторный цех, где все звенело, свистело, шипело и грохотало, отчего разговаривать можно было только криком и понимать, что говорят, не на слух, а внимательно читая по губам собеседника, и, гаркнув «Григорий, к тебе тут какой-то стиляга пришел», оставили среди нагромождений валов, турбин, изогнутых труб, извилистыми лабиринтами нависающих над головой, запыленных и заржавевших решеток, неровными горами сложенных в ряд, и, конечно, котлов. До появления Григория в Севкином сознании произошла интересная динамика: в первую минуту он хотел смыться и стал изучать пути отступления, поскольку его провожатый – маленький человечек в засаленной спецовке и шлеме с защитными очками на лбу – уже исчез, но в следующую минуту Севкин взгляд упал на строение, похожее на старый паровоз с двумя выступающими дверцами-сферами и цилиндрическими трубами-коллекторами, как ему потом объяснили.

На «голове» у строения была хромированная панель с тремя глазами – датчиками температурного режима, а сбоку торчала дымовая труба, совсем как у обыкновенной печки, и чем-то этот «паровоз» вдруг напомнил ему родной контрабас. Он был такой же большой, нелепый, с широким массивным корпусом и узкой трубой, похожей на шпиль, уходящий в потолок. Севка подумал, что и звуки, наверное, из него исходят такие же низкие, глубокие и проникающие в душу, включись он в работу и запыхти мотором – или что там у него на самом деле пыхтит и движется. От этой мысли он невольно засмотрелся на агрегат. Через минуту Севка решил, что смыться он всегда успеет и что, в принципе, можно попробовать. Тут подошел Теплев и, вытирая руки от смазки грязной тряпкой, что-то радостно заорал, но из-за шума ничего слышно не было. Однако это было уже не важно. Так музыкант Севка начал работать на ремонтном заводе и чистить котлы.

Сначала у него ничего не получалось, несмотря на то что он по правде старался. Теплев надрывал глотку, таращил глаза, сплевывая иногда через плечо – такая у него была привычка, когда он волновался. Все было напрасно: Севка путался, совал винтики не в те пазы, забывал открытыми предохранительные клапаны, совал руки под работающие вентиляторы, нарушая технику безопасности, и, кроме того, задыхался от сажи, пыли и токсичных испарений, начинал по сто раз кряду чихать, сморкаться и полностью выходил из строя как человеческая и рабочая единица.

Григорий нервничал, грозил ему кулаком, ругался, но из-за шума в цеху ничего не было слышно, и Севка на это мало обращал внимания. В обеденный перерыв они шли в заводскую столовку, и тогда обессиленный, но не сдающийся Теплев, набрасываясь на пережаренные котлеты с фигурно выложенным водянистым картофельным пюре, скупо политым ложкой растопленного масла, отводил душу и костерил Севку на чем свет стоит:

– Взял же я тебя, мама дорогая, на свою голову, не иначе как черт попутал! Ни ума, что называется, ни фантазии. Вроде ты на дурака, Всеволод, не похож, но ни бельмеса не соображаешь в нашем деле. И откуда только у тебя руки растут? Эх! Кабы не Серафима Федоровна, послал бы я тебя куда подальше, видит бог!

Севка молчал, слушал причитания Теплева и жевал гороховое пюре с гуляшом, политым едким томатным соусом, от которого у него потом по полдня бывала жуткая изжога, но он радовался хоть этому, потому что Григорий взялся первые недели его кормить за свой счет. Талоны же на обед, которые ему как ученику мастера при этом полагались, Севка любовно накапливал, и такая экономия казенных харчей очень пришлась ему по душе. Он был экономный по натуре и предпочитал деньги и еду надолго растягивать, если, конечно, получалось.

Несмотря на стоны и страдания мастера, уже к третьей неделе, когда Теплев решил-таки от Севки избавиться и даже присмотрел ему место в фрезерном цеху, у его ученика вдруг наконец стало что-то получаться. Теплев не верил своим глазам, но факт был налицо – почему-то Севка перестал совать пальцы куда не надо и включать рубильник, когда кто-то лез в агрегаты отверткой. Слава богу, не придется его отфутболивать, думал Григорий. А то не видать ему стройного стана Серафимы Федоровны. И то сказать, дама она была хоть куда, но имела строгие принципы и более всего дорожила благополучием племянника, не только ради него самого, но ради сестры, портрет которой висел в гостиной на самом видном месте.

Григорий сначала ревновал Серафиму к Севке и недовольно буркал, когда она его первым делом спрашивала про успехи ученика, а один раз даже не на шутку вспылил:

– Ну что ты заладила, понимаешь? «Как Сева, как Сева?» Тошнит уже! Не бойся, не помер. В кино поперся после смены бездельник твой. – Теплев вытер после мытья руки поданным Серафимой полотенцем. – Про меня вот не спросишь, как да что. Может, я еле живой пришел, так нет, она – «как Сева»!

Недовольный уселся за стол, громко зацокал ложкой о тарелку с борщом. Методично опустошив тарелку, Григорий утерся рукавом и понемногу стал приходить в себя. «Догорел закат над морем», – сладким голосом зазвенела Елена Петкер из радиоточки над этажеркой с вышитыми салфетками и семью костяными слониками, каждый из которых упирался своему товарищу хоботом в хвост. Вторя гитарному перебору, теплевское сердце размягчилось и начало слегка ныть – это было его обычное состояние в присутствии грозной подруги. «Волны ласково с ветром спорят», – безмятежно лилась песня, словно подчеркивая напряженность обстановки.

Серафима ничего не говорила, только молча подавала второе – макароны по-флотски с доброй горкой чуть пережаренного лука, любимое блюдо Теплева, – и ждала, пока тот оттает. Время от времени она строго поднимала крутой дугой намеченные темным карандашом брови-ниточки и показывала, что в таком тоне продолжать эту беседу не намерена.

«Легкой чайкой на просторе», – не унималось радио.

Когда же Серафима увидела, что Григорий виновато собирает крошки со стола в большие ладони-лопаты, покрытые плотным налетом навечно въевшейся в пальцы сажи, мой ты их – не мой, три – не три, она медленно достала из позолоченного портсигара папиросу «Дюшес», вставила ее в мундштук, безжалостно выключила радио на фразе «Ты спешишь ко мне, мой желанный» и вышла во двор, где села на низенькую табуреточку под раскидистой шелковицей. Дерево густо разбрасывало черные ягоды в глубокую пыль. Жители дома на них, конечно, нещадно наступали и давили, и, выпуская такого же цвета сок, растоптанные ягоды заливали двор чернильными пятнами, будто кто из школьников, живущих по соседству, пробежал и по дороге уронил чернильницу-непроливайку.

Серафима сидела на табуреточке, глотала дым и строго и сосредоточенно смотрела куда-то перед собой, иногда только поднимая правую руку – она всегда держала папиросу только левой, – чтобы поправить бордовые бусы, которые норовили при движении повернуться замком вперед. Эта поза означала одно – что теперь ее очередь злиться, и Григорий уже не знал, как к ней подступиться, и был не рад, что так не к месту вспылил. По двору лениво прохаживались пузатые голуби, пялились на эту сцену и гортанно квохтали, как куры, выискивая в пыли что-нибудь ценное.

Григорий достал свой «Беломор», но только мял его и продувал от табачных крошек, никак не решаясь заговорить. Он то присвистывал на голубей, то косился на свою царицу Савскую. Но она умела держать паузу как никто другой, что твой прокурор на суде – вечно. Наконец выпалил:

– Ну прости, опять сорвалось, ну работает нормально твой Сева, все путем, ничего ему не будет. А? Сим? Ну Си-има, ну хочешь, я за мороженым сбегаю? Или, хочешь, в кино сходим?

Увидев, что Серафима на втором варианте подняла бровь и скосила на него сахарно-ореховые глаза, Григорий уже бежал в дом за пиджаком и бумажником. Проскочив мимо нее назад, поспешно всовывая руку в рукав и на ходу надевая кепку, радостно крикнул:

– Когда вернусь, чтоб готова была. – И исчез за калиткой.

Дождавшись, когда он скроется из виду, Серафима медленно встала, как пантера после дневного сна, расправила руки, на минуту засмотрелась на ветви шелковицы, узкими косами свисающие на старую черепичную крышу бесконечно длинного дома, вмещающего кроме них с Севкой еще три семьи, и, повернувшись на каблуках, пошла к себе – причесаться и принарядиться для похода в кино. Так-то!

IV

Кроме игры в пикет и затяжных шахматных партий, у Штейнгауза и доктора Фантомова имелось еще одно развлечение, которое оба обожали, но часто откладывали от визита к визиту, пока Берта не поддавалась на уговоры разрешить им отвлечься от музыки и обратить свое внимание на более серьезное занятие. Дело в том, что Витольд собирал старые револьверы, или, по военному определению, огнестрельное оружие ближнего боя. Точнее, коллекцию начал его отец Генрих, когда сам был безусым мальчишкой, бегал в реальное училище с ранцем на спине, дразнил голубей по дороге домой и писал фривольные записочки на немецком востроглазым воспитанницам из женской гимназии напротив булочной Квасова по Фонтанному переулку, дом 2/1.

Первый револьвер, кольт 36-го калибра образца 1851 года, подарил Генриху его отец, военный инженер, который купил его по случаю в Санкт-Петербурге у знакомого, тоже инженера, только что вернувшегося из Лондона, где уже начали выпуск кольтов под названием Navy Sheriff. Это было чудо оружейного мастерства, ибо оно соединяло в себе лихую дерзость Дикого Запада с европейским эстетством и отточенностью аккуратной формы. Кроме художественной гравировки на рамке и подрамных щечках рукоятки, его ствол украшала надпись на латыни, вырезанная для пущего изящества готическим шрифтом: Non timebo mala. Что Витольд Генрихович, что доктор Фантомов могли разглядывать ее часами, не дыша, по очереди трогая выемки и выпуклости каждой буквы: Витольд заскорузлыми от мела, а доктор – пухлыми и чувствительными пальцами, сладостно ощущая прохладу, приятную тяжесть и округлость ствола.

В коллекции были и другие достойные экземпляры, например золоченый ремингтон, классический Smith & Wesson 625 1988 года, бельгийский Spirlet M. 1869-го и еще пара занятных вещиц. Но все-таки морской кольт затмевал остальных своей красотой. Положив его на атласную красную подушку с желтыми кистями, мужчины смотрели на револьвер, не отрываясь, как если бы перед ними лежал украденный только что алмаз «Око света» из приключенческого романа Стивенсона, и они, подобно заядлым авантюристам, упивались долгожданным мигом его обладания.

Каждый при этом думал о своем: Витольд Генрихович – о том, как он мог бы воспользоваться кольтом, загляни в их квартиру вор или бандит, и как бы приятно запахло порохом после звонкого выстрела в негодяя. Доктор же представлял себе пациента, закрывающего ладонью по неосторожности простреленный левый глаз, из которого сочилась кровь, а в другой руке сжимающего приснопамятный кольт, и как он, Фантомов, накладывает ему швы, а тот в благодарность за спасение глаза преподносит ему оружие в подарок. Но тут заходили Берта или Клаша, хлопали дверьми, оба мечтателя вздрагивали, и все очарование грубо прерывалось.

Берта не одобряла мужниной страсти к оружию и военщине. Ей казалось признаком дурного тона посвящать свое время рассматриванию вещи, которая расценивалась ею чуть ли не как предмет хозяйственного обихода – не по разрушительной функции, конечно, а по утилитарной направленности. По женскому разумению, в изначальном замысле револьвера не было никакого творчества, фантазии, сумасбродства, которые всегда имелись в музыке, и потом, он издавал режущий слух звук – оглушительный хлопок, как в кинофильмах про шпионов и ревнивых мужей, когда приходилось зажмуривать глаза и прикрывать уши, ожидая драматической развязки.

Еще больше Берту злило то, что она оставалась одна с Людвикой и Клашей (муж уводил Фантомова в свой кабинет), жутко скучала и старалась прервать их идолопоклонническое любование оружием, то и дело заглядывая в комнату и задавая никчемные вопросы, например – в котором часу Людвика последний раз кушала и не пора ли ее кормить. Витольд Генрихович при этом так туманно и непонимающе смотрел на жену, словно та вопрошала его о таком пустяке по-арамейски. Иной раз она открыто посмеивалась над ними, интересуясь, кого на этот раз они задумали убрать – не очередного ли пациента доктора, которого уже не стоило лечить.

– Имейте в виду, я все вижу, злоумышленники, – глупо хихикала Берта.

Доктор смущался, краснел и прятал глаза за пенсне, а Витольд раздраженным голосом увещевал жену:

– Право же, неостроумно, совсем неостроумно. Предложите лучше нам с доктором ликеру с бисквитами.

Берта надувала губы, но все-таки слушалась мужа и наказывала Клаше подать ликер с бисквитами, а мужчины, смущенные, как будто их уличили в чем-то постыдном, словно юнцов, пробующих курить под крыльцом школы, разочарованно собирали чудесные экспонаты в футляры и кофры и, обиженно кряхтя, шли на улицу.

Доктор курил трубку и покашливал от неловкости момента, а Витольд никак не мог отойти от мысленного созерцания своей коллекции, и его взгляд, блаженно обращенный куда-то вперед, на самом деле уводил назад – к минуте таинственного и необъяснимого поклонения небольшим предметам из резного металла и дерева, имеющим над ним какое-то глубинное, происходящее из тьмы дремучих веков магическое влияние. Смертоносная игрушка XIX века странным образом связывала скромного учителя математики с предыдущими поколениями Штейнгаузов, яркими пятнами блеснувших в истории Германии и Речи Посполитой, а может, и других воинственных держав.

Мимо проносились вихри упавших с липы листьев, дул пронизывающий ноябрьский ветер, от него и от едкого дыма трубки Фантомова слезились глаза, но увлеченный коллекционер этого не замечал. Сейчас он был слишком далеко: где-то под вратами Священной Римской империи, на болотистых берегах Эльбы или в местечке Витшток, в XVII веке, в рядах немногочисленных имперских войск, отстаивающих корону и территории Габсбургов в битве со шведами и королевской оппозицией. Взгляд его мутнел, он ничего не видел вокруг себя, а его чуткое ухо настороженно ловило команды генерала фон Хацфельда, доходящие до него чудесным образом сквозь пелену суровых времен: «Musketen in den Startlöchern! Feuer! Nehmen Ziel! Feuer![1]»

Когда же доктор Фантомов, давно закончив курить, деликатно кашлял, беззвучно шевелил ртом и озадаченно вглядывался в помертвевшее лицо компаньона, видения далекой старины сизыми струями расплывались в осеннем тумане, и Витольд Генрихович испуганно вздрагивал, постепенно приходя в сознание. Только тогда он понимал, что доктор все это время не просто жевал губами, а довольно громко почти кричал ему на ухо:

– Голубчик, Витольд Генрихович, с вами все в порядке? Идемте скорее внутрь, а то вы совсем замерзли.

Доктор заботливо брал своего заторможенного собеседника под локоть, поднимал ему воротник, чтоб хоть немного защитить его от пронизывающего ветра, и оба шли внутрь.

Фантомову было невдомек, что, возможно, в подобную минуту какие-нибудь двести лет назад тело бравого обер-офицера Штейнгауза падало как подкошенное на зыбкие норд-остские пески, сраженное шальной шведской пулей.

V

Бабушку Серафимы и Калерии, Севкиной матери, звали Калипсо Елевтери, из чего было ясно, что по женской линии они были из греков. Это, видимо, от нее, гордой греческой бабки, обе сестры переняли крутой нрав, долгий тяжелый взгляд, который временами не каждый мог выдержать, и прочное убеждение в том, что женщинам красота дана свыше – управлять мужчинами. Ни одна, ни другая никогда толком не работали, но всегда находили крышу над головой, защиту и преданность какого-нибудь кавалера, хотя замуж не торопились, оставляя за собой право свободного выбора между претендентами на их руку и холодное, но тем не менее чуткое сердце.

В период между царствами, как говорила Калерия, то есть в момент отсутствия определенного обеспеченного покровителя, она подрабатывала уроками пения, а также тем, что собирала садовые или полевые цветы, сортировала их по разноцветным кучкам, высушивала, зашивала в раскрашенные и вышитые ткани и продавала как подушечки-саше, которые пользовались успехом у мещански настроенной публики, большей частью – у сентиментальных дам среднего достатка. Севка запомнил мать по этому иногда нежному, но часто довольно удушливому запаху сухих цветов белой сирени, ландыша, ноготков, лаванды, лепестков розы или корочек апельсина, в которые летом она добавляла по нескольку капель прохладных душистых масел – мяты и сосны, а зимой и осенью – корицу, ваниль, гвоздику, мускатный орех, имбирь и даже перец.

Маленький Севка сидел у матери на коленях, нюхал навязчивые ароматы, запускал ручки в только что упакованные, но еще не завязанные разноцветными ленточками подушечки, выпотрашивал их в два счета и тут же сильно чихал, а мать смеялась и, чтоб не портил ее работу, грозила ему тонким пальчиком с покрытым коралловым лаком ногтем. Вокруг на столе валялась куча любопытных предметов: золотистые шнурочки, кожаные плетеные бечевки, тесемки из шелковых ниток, которые смешно назывались мулине, лоскутки разноцветной ткани. Ему никогда не было скучно – все можно было потрогать, потрепать, рассеять по столешнице, а то и разорвать на мелкие кусочки.

Еще интереснее становилось, когда Калерия брала Севку с собой на уроки пения. У нее был довольно низкий, волнующий альт от ля малой октавы до ля второй, звучавший то драматично, то торжествующе, и она умела себе ловко подыгрывать, как тогда говорили, на фортепьянах. Пока Калерия в просторных гостиных или на залитых солнцем верандах распевала незатейливые версии знаменитых оперных арий с детками тех же сентиментальных дам среднего достатка, считающих своим долгом привить своим отпрыскам хоть какие-то навыки музыкальной грамоты, Севка сидел, как правило, на кухне с прислугой и угощался чаем с вареньем, а если совсем повезет – то сахарной нежно-розовой пастилой. Лакомство таяло во рту, а вместе с ним таяло и Севкино сердце, ибо мать не часто его баловала сластями, а он их очень любил.

Отца своего Севка не знал, но тогда, в далеком детстве, ему не говорили, что кроме матери должен был быть кто-то еще, а позже ему было уже все равно, потому что для воспитания ему вполне хватало матери и тетки Серафимы, у которой своих детей не было, а для мужского воспитания – школьных мужчин: физруков, математиков, географов, завхозов и гораздо позже – художника Матвейчука.

Конечно, бывали минуты сомнений, когда он, уже подростком, вглядывался в свое зигзагообразное отражение в осколке старого зеркала, прислоненного к умывальнику на общей кухне, и, сравнивая себя с матерью – ее оливковый цвет лица, гордый нос с горбинкой, чарующие влажные глаза цвета засахаренного ореха и волнистые каштановые волосы, – понимал, что его серые цепкие глаза, светлая кожа на щеках и скулах, тонкие бледно-розовые губы, прямой нос, светло-русые, темнеющие к корням вихры, острый мальчишеский подбородок были, что называется, из другой оперы. Но задавать вопросы он не любил, а еще больше не любил получать на них неожиданные ответы, и поэтому отец для него был фигурой более условной, чем реальной.

Тем более что на памяти Севки мать «выходила замуж» раза два, но ненадолго. Сначала это был высокий офицер расквартированной на периферии воинской части – статный, с черными усами, с чубом под черной фуражкой и в таких же черных сапогах. Он приносил Калерии пышные букеты гладиолусов и красочные жестяные коробки леденцов с надписью «Монпансье», которые почему-то тут же открывал и сам начинал употреблять одну конфетку за другой, запихивая их за щеку, отчего все время казалось, что у него флюс.

Мать оставляла Севку Серафиме, надевала шляпку с вуалькой и уходила гулять с усатым кавалером. Возвращалась она очень поздно, а то и через несколько дней. Севка скучал по ней, плакал и утешался, только когда Серафима давала ему коробки от леденцов. Он складывал туда конфетные фантики и бежал играть на двор с соседскими мальчишками. Ему обычно не везло, и домой он возвращался с пустыми руками – и без фантиков, и без коробок, часто с оттопыренными от трепки ушами, если сильно проигрывался. С тех пор он ненавидел леденцы.

Но скоро воинскую часть расформировали, и усатый офицер уехал по назначению в другой город. Первое время мать получала от него письма, открытки и даже денежные переводы, но потом переписка как-то заглохла, и Севка был счастлив, что она больше не уходит надолго из дома невесть куда. Однако не прошло и года, как появился другой жених – крепко сложенный и уверенный в себе партийный работник, как между собой его называли сестры, в темном пиджаке с галстуком до пояса и в темно-серых брюках тонкого, дорогого сукна, которое не стояло колом, как ткань на дешевых брюках, а элегантно струилось вдоль ноги, создавая эффект стройности даже там, где ее не было и в помине.

Под мышкой жених держал портфель, откуда всегда, когда приходил, со словами «А ну, молодежь, пойди погоняй голубей» вынимал гостинцы для Севки: мандарины, шоколадные батончики в пестрых обертках или деревянные машинки с большими колесами и с веревочкой. И Севка с Серафимой шли в парк или в кино, а когда возвращались домой, жениха уже не было, но на столе обычно стояли три белые полураскрытые розы в высоком хрустальном бокале, а рядом с ними – остатки вкусного ужина: огромные маслины, жирными покатыми боками лениво плавающие в рассоле, нежно-желтого цвета сыр в крупных дырочках, ароматная буженина, куриное заливное на заказ и обязательно недопитая бутылка мадеры, которую Калерия смущенно выносила на кухню и прятала в шкаф.

Серафима хмурилась, а Калерия неестественно смеялась, хватала сына под мышки и кружила его, пока он не начинал истерично хохотать от щекотки и вырываться, и от нее пахло не цветами из саше, а чем-то терпким и чужим, как будто лекарством, похожим на горько-сладкий детский пертуссин от кашля. Наверное, таким и был вкус этой самой мадеры, думал Севка. Зато на другое утро они с Калерией шли в магазины и покупали всего, чего только душа ни пожелала. Калерия возбужденно примеряла шляпки в ателье у модисток, долго выбирала туфли на каблучках, набирала много разных заколок для волос, бус и сережек, а Севке – какие-нибудь игрушки.

Потом с пакетами и сумками они заходили в кафе «Снежинка», где девушки в накрахмаленных наколках на взбитых волосах подавали им в высоких серебряных вазочках три шарика мороженого: один белый, другой – розовый, а третий – коричневый. Сверху в Севкиной порции ледяное чудо было залито вишневым сиропом с парой вишен, а у Калерии посыпано мелкой шоколадной стружкой и тертыми орехами. Сироп часто был засахаренный, крупинки красных кристаллов приятно лопались на зубах, и это было так вкусно, так прекрасно, что у Севки от счастья захватывало дух. Калерия любовалась тем, как он с удовольствием ест, но почему-то глаза у нее были при этом грустные.

– Мам, ты чего? – спрашивал ее Севка, положив в рот полную ложку быстро тающего лакомства, но Калерия ничего не говорила, а только пододвигала вазочку к нему поближе и показывала на салфетку, чтобы он утерся, если замарается.

Визиты партийного работника учащались, но Севка уже не злился, а ждал их, вернее, конечно, не их, а последующих прогулок за покупками и неизменного похода в кафе «Снежинка». Мать больше не делала пахучие саше и не пела оперные партии своим ученикам. Как-то она сложила ноты в пухлую папку и перевязала ее атласными веревочками, собрала лоскутки ткани, золотистые тесемки и шелковые шнурочки в большой целлофановый пакет и убрала все это богатство прежних дней в платяной шкаф, где они с Серафимой хранили зимние вещи, плотно закрыв его скрипящие створки. Теперь уже Севке почему-то стало грустно.

Под Новый год Калерия сообщила, что на какое-то время уедет, а Севка останется с Серафимой, но он не должен плакать, потому что скоро она возьмет его к себе. Когда он спросил куда, мать улыбнулась и, потрепав его по щеке рукой, давно уже пахнущей не мятным маслом и сиренью, а душными духами «Красный мак», подаренными гладковыбритым женихом с портфелем, ласково сказала:

– Ты скоро сам увидишь. – И, накинув роскошную горжетку из черно-бурой лисы с настоящими лапками, мордой и хвостом, свешивающимся с плеч, надела на аккуратно причесанные в дорогой парикмахерской волосы с модными заколками шляпку с вуалькой, новые полусапожки на каблуках и с ремешками, нервно схватила небольшую сумку с вещами, кивнула Серафиме и ушла.

Серафима почему-то начала сморкаться, хотя до этого у нее не было простуды, а Севка побежал во двор проверить, есть ли свежие следы на снегу – птиц там разных, домашних животных, ну кроме шелудивого соседского Тузика. Но следов почти никаких не появилось, во дворе было пусто и скучно, а тихо падающий снег холодными стайками снежинок противно попадал за шиворот. Севка быстро вернулся домой и вскоре лег спать, думая о матери. Скорей бы она взяла его к себе! Скорей бы! Поворочавшись с боку на бок еще с полчаса, он заснул.

Больше Севка никогда ее не видел.

VI

Берта в молодости была похожа на Глорию Свенсон или на продолговатую расписную вазу с тщательно подобранным парадно-праздничным букетом, скорее всего, с какими-нибудь георгинами или пуансеттиями. Она была немногословна, меланхолична и производила впечатление уставшей от жизни оперной дивы. Узкие брови безупречной дугой очерчивали ее чуть удлиненные выпуклые глаза, посверкивающие из-под ресниц странным для карих глаз холодноватым блеском, а маленький рот с чуть выпирающей нижней губой благодаря помаде № 34 фабрики ВТО темно-бордовым пятном на палевом лице напоминал пьяную вишню на сладком ванильном пудинге. Берта часто закручивала обесцвеченные по моде и завитые ровными волнами на горячих гвоздях пепельно-русые волосы в многослойные шелковые и атласные тюрбаны так, чтобы была видна только часть прически, на плечи набрасывала накидки с кистями и вышитыми крупными маками и передвигалась медленным пасо-фино[2], как сказал бы друг ее юности Жора Периманов, тапер кинотеатра «Гаврош», что по Красноармейскому переулку, 4, бывшему Никольскому. По утрам до службы Жорж ходил на бега, пока их не закрыли как пережиток буржуазного быта, а по вечерам играл на разогреве публики до киносеанса, чтобы заработать на ставки и бокал портвейна с куском сыра, и знал он о лошадях все или почти все.

Правда, к тому времени, когда Берта с Витольдом встретились – случайно, на вечере отдыха в летнем театре, куда его буквально силой притащила сослуживица, бухгалтерша Куковкина, давно пытавшаяся по доброте душевной женить чудаковатого математика и тем самым облагородить его одинокий и, как ей казалось, неустроенный быт, хотя он никогда никому на одиночество не жаловался, – Берта была уже не первой молодости, да и сам Витольд тоже. Но оба были из породы людей, которые в годах выглядят интереснее, чем в юности, добавляя к своей природной привлекательности то, что французы называют charme et le style или comme il faut.

В тот весенний, подернутый дымкой вечер Бертина талия уже была менее изящной, а локоны, выбивающиеся из-под тюрбана, удивляли глаз не пепельным цветом, а медным, по новой моде, но она все же привлекла внимание старого солдата, как о себе почему-то часто думал в третьем лице, Витольда Генриховича.

Давали Брамса. Давали – было громко сказано: студенты местного музучилища, где тогда почасовиком работала Берта, старательно выводили «Колыбельную» – скрипки дрожали в неопытных руках молодых музыкантов, как будто они никогда не брались за смычки, альты вторили с каким-то малозаметным, но достаточно лихорадочным опозданием, а дирижер неистово перегибался через пюпитр, чтобы, видимо, не игрой оркестра, так телодвижением доказать, что он-то уж точно знает, как надо исполнить такое деликатное произведение.

Оказалось, что Куковкина некогда работала бухгалтершей в музыкалке, и они с Бертой, заметив друг друга, жеманно обменялись улыбками через ряд. Рассеянно взглянув в сторону вслед за Kуковкиной, Штейнгауз сначала споткнулся взглядом о лиловый тюрбан Берты, затем о ее перламутровые бусы, плавно расположившиеся на бледной благородной шее, укутанной то и дело сползающим на покатые плечи пестрым боа, и вдруг ощутил какоето волнение, почти такое же, что и у самих молодых музыкантов, впервые игравших на публике и не всегда попадавших в нужные ноты. Мелодия «Колыбельной» Брамса была сентиментально-прекрасной, очень подходила к плывущему мимо майскому вечеру, разбавленному запахами сирени, и возродила у Витольда воспоминания детства.

Вот тихим майским вечером он сидит на скамеечке во дворе просторного двухэтажного дома по улице Аркадьевской, 15, отцветает сирень, по двору летают пушинки от одуванчиков, уютно ухают горлинки, а на синем небе плывут, плывут бесконечной чередой малиновые облака, подсвеченные заходящим солнцем. Воздух пахнет теплом, землей со свежих клумб, цветами и чем-то еще – тем, чему нет названия, потому что оно создается не только снаружи, но и изнутри, и оттого на душе так тревожно и так хорошо.

Рядом никого, но в окнах заметны фигуры отца, матери и прислуги, они поочередно мелькают, движутся вместе и вразнобой – возятся с приготовлением ужина, ожидая гостей. От предвкушения застолья, которое скоро разразится шумом, восклицаниями, смехом, звоном приборов, выскакиванием пробок от шампанского, игрой на рояле, становится еще веселей. Жизнь только начинается, и неизвестно, что там будет впереди, но об этом не хочется думать. Витольд встает со скамеечки, от неожиданности сизые голуби вспархивают на козырек подъезда и, смешно вертя головами, косятся на мальчика круглыми глазками с выразительными черными ободками. При ходьбе на ногах скрипят новые лаковые ботинки, он любуется аккуратно завязанными шелковыми шнурками, сует руку в карман штанов и ощущает приятный холодок и тяжесть перочинного ножика, который он вчера выменял на свою матросскую шапку с ленточками, ту, что ему подарила тетка из Севастополя. И хотя шапочка была красивая и всамделишная, он в ней почему-то стеснялся ходить, а когда родители спросили, где подарок севастопольской тетки, Витольд покраснел до ушей как рак, но твердо соврал, что ветром унесло, когда бегали у речки. На том от него и отстали.

Тут музыка прервалась, и Витольд, очнувшись от видения, поймал взгляд выразительных карих глаз совсем рядом от него, встрепенулся, как те горлинки на козырьке парадного, и сообразил, что музыка, оказывается, и не прерывалась – она просто плавно перешла в мелодию голоса, который странным образом был связан с полуленивым, но одновременно внимательным взглядом, мерцающим среди лилово-маково-палевой гаммы красок, как будто специально подобранной к вечеру, маю, Брамсу и видению его детства.

Ему снова показалось, что отец и мать где-то совсем рядом, близко, возятся с приборами, ожидая гостей, и все опять только начинается, и конца этому счастью просто нет и быть не может. Перед его носом мелькнуло пестрое боа, и Витольд, как по команде, двинулся вслед за ним, а вернее, за дамой, идущей чуть впереди. Куковкина шла рядом с ней, обе были увлечены разговором, слова которого Штейнгауз хоть и слышал, но не разбирал. Все это напоминало ему игру в фанты: одна дама называла какие-то фамилии, очевидно, общих знакомых, а другая рассказывала о них, как бы гадая или оглашая приговор: что с каждым упомянутым было, что происходит сейчас и что с ним, возможно, случится в будущем.

Вечер сгущался, зрители расходились по домам, и тени случайных прохожих чернели, удлинялись, напоминая геометрические зигзаги на картинах кубистов. Кое-где зажглись первые фонари, заскрипели сверчки, сильнее запахло резедой, но, когда дамы свернули в переулок Перова, стало совсем темно, даже зябко, и тогда Штейнгауз мог определять, где идут его попутчицы, только по запаху их духов – дешевых и душных, напоминающих земляничное мыло Куковкиной и вполне загадочных – ее собеседницы, распространявшей сполохи витиеватых восточных нот, когда она, по всей видимости, поправляла боа (они совсем не шли к прямолинейному запаху «Земляничного» мыла).

Тут дамы остановились и, спохватившись о своем спутнике, развернулись к нему. Штейнгауз едва на них не налетел, а Куковкина тут же делано воскликнула:

– Ах, я совсем про вас забыла, Витольд Генрихович, простите, заговорились, вот что значит долго не видеться. Берта, знакомьтесь. Штейнгауз, Витольд Генрихович, мой сослуживец по училищу, преподаватель математики. И, между прочим, холостяк, – и она глупо подхихикнула, как кокетливая семиклассница.

В густых сумерках лица Берты почти не было видно, но Витольду почудилось, что она опять прищурила и без того полузакрытые глаза. Берта слегка наклонила голову и протянула ему узкую руку в черной капроновой перчатке. От руки пахнуло уже знакомыми восточными нотами – имбиря, корицы или тамаринда. Витольд пожал руку и чуть наклонился корпусом вперед, как будто хотел поцеловать перчатку, но не поцеловал, так как целовать ткань ему показалось неуместным. Выпрямившись, он заглянул в темный силуэт Бертиного лица и, несмотря на густоту теней, различил пристальный взор, скользящий по его фигуре. Пока их взгляды несколько мгновений приценивались друг к другу, оба чувствовали явное замешательство, странно переходящее в волнение и, как следствие первого и второго, загорелись искоркой взаимного интереса.

– Меня зовут Берта, – сказала Берта, играя интонацией своего имени как нотами из Брамсовой «Колыбельной», хотя Куковкина уже представила ее – Берта Кисловская.

– Очень рад, – пробормотал Штейнгауз, не узнав своего голоса, подсевшего от долгого молчания, смутился и поправил галстук, словно не был уверен, есть ли тот на месте.

Они помолчали, и Куковкина, переводя взгляд с одного на другого, быстро затараторила:

– Ну вот и познакомились, я тоже рада. – Она опять подхихикнула и, подхватив Штейнгауза за рукав, повернула назад. – Нам пора, до свиданья, Берта Филипповна, а знаете что, приходите к нам на вечер выпускников, в первых числах июня, ага, ну так я вам позвоню.

Витольд хотел было предложить проводить новую знакомую до дома, но Куковкина, предварив его порыв, махнула головой в сторону одноэтажного строения, еле видневшегося из-за густых кустов белой невесты.

– Так вот же ее дом, мы незаметно до него и дошли. – Она потащила Штейнгауза в обратную сторону. Витольд кивнул Берте и медленно последовал за своей неуемной сослуживицей, несмотря на то что ему этого совсем не хотелось.

По дороге Куковкина продолжала тараторить без умолку про выпускной, про несносное освещение на улицах города, про то, что, если бы не Штейнгауз, она бы непременно сломала ноги в такой темноте. Тут с оглушительным ревом подъехал запоздалый автобус, они заскочили в него почти на ходу, сели на заднее сиденье, и в чернеющем стекле автобусного окна Витольду все еще мерещился Бертин силуэт, неспешно таявший за забором и зарослями белой невесты. Когда он пришел домой, снял пиджак и развязал душивший его весь вечер галстук, вдруг все вокруг показалось ему чужим и пустым, он долго не мог заснуть, прислушиваясь к глухим ударам сердца, о существовании которого давно забыл и не подозревал, что оно, оказывается, есть, никуда не делось да еще умеет так часто и громко стучать.

Через полгода он женился на Берте.

VII

Когда Севке исполнилось шестнадцать и он, сияя от гордости, сообщил, что принят в музучилище на струнные по классу контрабаса, Серафима побелела и весь день молчала, а потом, выпив в тот же вечер армянского коньяку, что по выходным доставала из буфета на кухне, внезапно сообщила ему чужим глухим голосом, что Калерию убили. Партийный работник застрелил, когда она, пожив с ним около года, влюбилась в нищего музыканта, игравшего на контрабасе на террасе ресторана «Причал» напротив их шикарной трехкомнатной квартиры с прислугой по улице Костанди, утопающей летом в каштанах и липах, куда она в тот злополучный декабрьский полдень уехала от них навсегда.

Калерия сначала просто приходила его послушать, заказывала мартини в бокале на изящной ножке с треугольным верхом-юбочкой, в котором, как зеленая рыбка, плавала неповоротливая маслинка. Потягивая мартини, Калерия зачарованно слушала, а еще больше – смотрела, как он играл. Но скоро стало ясно, что и юный музыкант стал приходить в ресторан чаще обычного, чтобы поиграть для загадочной поклонницы, которая наблюдала за ним мечтательными глазами цвета засахаренного ореха и не могла не вызывать тайного обожания всего музыкального коллектива, включая самого молодого контрабасиста.

Севка слушал Серафиму молча, уставившись на коньячную пробку на столе, и казалось, что ему не хватает воздуха и что он больше не сможет дышать так же свободно, как раньше. Он будто видел перед собой террасу ресторана «Причал», залитые солнцем цветущие липы, плывущий от жары асфальт, разодетых дам, игриво поднимающих бокалы с шампанским и подмигивающих музыкантам, а за террасой – просторный зал, нарядную Калерию в розово-кремовых тонах, одиноко сидящую наискосок от окна, через которое хорошо виден оркестр. Она поглощена вкрадчивой поступью саксофона и нервным пиццикато контрабаса.

Аккорды струнных напропалую флиртуют с нотными перепадами клавишных, так же как и тщательно скрываемые, но ловко перехватываемые взгляды музыкантов и гостей.

От этих взглядов по телу пробегают огоньки и кружится голова, потому что так же, как и невысказанные слова, они судорожно ищут возможности вырваться из груди и достичь точки пересечения где угодно – на отполированной поверхности пола, в бликах бутылочного стекла, в запонках снующих с подносами официантов, в глубине случайно пойманного отражения в зеркалах.

Когда Серафима снова проговорила слово «застрелил», Севка ясно услышал, как в симфонию лета, джазовой импровизации и тайных страстей врывается резкая нота тромбона – это на террасу входит партийный работник, как каменный гость, жаждущий отмщения, как чужеродное тело, никак не вписывающееся в яркий праздник легковесной, но по-своему прекрасной жизни. Лицо его перекошено гримасой то ли злобы, то ли отчаяния, в руках неизменный портфель, он открывает его, подходит к Калерии, она смущенно ему улыбается, но на этот раз вместо мандаринов и шоколадных батончиков в красочных обертках он вынимает пистолет и направляет на нее.

Калерия ничего не успевает понять, тут же со всех сторон несется громкое fortissimo оркестра, с ним смешивается звук выстрела, из-за этого совпадения никто ничего не замечает, а дальше – дальше в замедленном движении Калерия сползает на пол с резного стула с высокой спинкой, и ее воздушный наряд из розово-кремового медленно становится багряно-красным. Пятна темными кругами расползаются по ткани, как бензиновые разводы в лужах, струйки крови бегут по бледнеющему на глазах лицу, и изумленный оркестр наконец перестает играть.

Севка обхватил голову руками, закрыл глаза и тихо застонал. С тех пор эта картина снилась ему несколько раз с различными интервалами: то раз в месяц, то раз в год, и чаще всего, когда он совсем о ней забывал. Но даже после длинных перерывов она непременно возвращалась к нему и переигрывалась заново, с размытыми или, наоборот, новыми подробными деталями. Иногда трагедия происходила почему-то с участием Севки, в таком случае пистолетное дуло наводилось прямо на него и нагло заглядывало бессмысленным пустым зрачком ему в глаза. Севка пытался увернуться, но было поздно, и он буквально чувствовал, как перед самым его носом воздух взрывался твердой волной оглушительного звука и падал в лицо жестким ударом сгустка алой крови и черной нестерпимой боли, после которой наступала жуткая тишина. В общем, было полное ощущение, что тогда убили не Калерию, а его самого.

В такие ночи он кричал во сне, а Серафима вскакивала с постели и, полусонная, в папильотках и шлепанцах на босу ногу, застегивая на ходу домашний халат и ежесекундно шепча: «Феулимо, феулимо![3]», бежала на кухню и оттуда приносила ему стакан ледяной воды.

Севкины зубы цокали о стекло, он жадно глотал воду, смотрел на Серафиму блуждающим взглядом. В темноте ему казалось, что у нее на голове сидят сразу пять-шесть мертвенно-бледных бабочек-капустниц, которые шевелятся, вот-вот вспорхнут и улетят в окно. В висках у него гулко стучало, к горлу подступала тошнота, потом он долго и мучительно рвал и снова, как в горячке, пил ледяную воду, засыпал только через час-другой, чтобы наутро проснуться совершенно больным – в липком поту с лихорадкой на губах.

Серафима терпеливо отпаивала его горькими травами, забывая переодеться, поесть и снять с головы папильотки, и, когда он засыпал, она долго молилась перед ликом святого Пантелеймона, по-гречески, как научила их с сестрой бабка Калипсо. Сквозь туман лихорадки Севка слышал поток щелкающих и прицокивающих звуков, часто неожиданно перетекающих в скользкие и гладкие, как морская галька, согласные, о которые упруго ударялись бегущие волны протяжных, певучих гласных. В этом потоке слышались и легкий соленый ветер, трепавший запутанные серебристые косы маслиновых деревьев, и крики чаек, зовущих своих собратьев на пир среди рыболовных сетей, и яркие блики высокого солнца, заливающего морскую гладь слепящим глаза сиянием. Было непонятно, откуда возникали эти образы в Севкином больном мозгу, но они приходили всегда, когда он изредка слышал греческую речь дома, по радио или в кино.

Ни Калерия, ни Серафима почти никогда не говорили на греческом, за исключением тех случаев, когда не хотели, чтобы кто-то третий понимал их разговор. Но в минуты Севкиных болезней Серафима, думая, что он ее не слышит, отодвигала занавеску, где почти в самом углу недалеко от окна висела икона святого, и сначала тихо, а потом громче и громче, так, что слышны были отдельные слова, горячо молилась. Это была маленькая, очень старая, выписанная маслом на почерневшем, изъеденном насекомыми дереве икона, почти потерявшая свои первоначальные краски. Изрядно потускневший и закопченный от лампадного масла – бабка Калипсо всегда жгла перед иконами свечи и лампады – рисунок скорее напоминал бежево-кирпичные размытые пятна, чем образ святого. Но если приглядеться, то в этих пятнах можно было различить лик молодого человека с кротким, проницательным взглядом, одетого в коричневый хитон. В одной руке у него была коробка с тремя отделениями, похожая на старинную шкатулку для драгоценностей, а в другой он держал длинную ложку с крестообразным наконечником.

Первый раз Севка увидел, что за занавеской что-то есть, когда был еще маленьким. Он случайно увидел эту «картинку» во время игры в прятки с соседским мальчиком Лешей Антиповым. Севка тогда спрятался за занавеску и, ожидая, пока Леша найдет его, от нечего делать посмотрел наверх, где и заметил картину на стене, и удивился, почему ее прячут. На его расспросы обе – и мать, и тетка – ничего не сказали, только попросили картину не трогать и никому про нее не говорить. Но Севка потихоньку занялся ее исследованием: дождался, пока обе уйдут за покупками, встал на стул и, чихая от пыли, скопившейся на занавеске и в темном углу, с любопытством рассмотрел картинку. Шкатулка и резная ложка в руках у юноши в кирпичном хитоне ему понравились больше всего, и еще ему показалось, что юноша был похож на них обеих – на его мать и Серафиму, – у него были те же темные выразительные глаза, густые каштановые волосы, и смотрел он так же, как и они: внимательно, строго и чуть страшновато, как будто видел то, чего другие видеть не могли. И Севка для себя решил, что это какой-нибудь родственник, про которого взрослые не хотят рассказывать, и на этом успокоился.

То, что это была икона и что на ней изображен святой, он узнал многим позже, когда кошмарное ночное видение посетило его после рассказа Серафимы об убийстве матери. Севка спросил тетку, почему она стала говорить по-гречески, когда он полуспал в бреду (или это ему показалось), и она, смутившись и чуть потемнев лицом, глухо проговорила:

– Бабушка Калипсо икону подарила, держу как память о ней, а святого звать Пантелеймоном, он о больных молится, вот я с ним и разговариваю, пока тебе плохо, глядишь, и правда поможет.

– Так ведь никаких святых нет, сказки все это, так в школе говорят, – удивился Севка.

– Для кого сказки, а для кого – правда, – чуть обиженно сказала Серафима и нахмурила брови. Помолчав, она все же добавила: – А ты и не верь в сказки, Сева, тебе не положено, а я так, по привычке верю, как в детстве научили, если не тебе, то хотя бы мне помогает.

И вышла во двор покурить.

Севка подумал, что человеку свойственно верить в чудеса и сказки такие он, человек, сам про чудеса сочиняет, а если бы их не было, то было бы совсем скучно жить, вот и Матвейчук, художник, про иконы рассказывал, будто есть такие, что в темноте светятся, а другие будто плачут настоящими слезами. Только Севка этому не верил и воспринимал эти рассказы как попытку расцветить скучный человеческий быт словесным мифотворчеством. Для него Пантелеймон на иконе так и остался долговязым юношей со шкатулкой и резной ложкой в руках, странно напоминающим ему чертами лица мать и тетку, вроде дальнего родственника. А греческий язык с тех пор будил в нем картины залитого солнцем моря и одновременно воспоминания о ночных кошмарах. В нем было столько же светлого, сколько и черного, столько же красоты, сколько и печали, сочетания тайны и беспричинной тоски.

Больше к этой теме они с Серафимой не возвращались, а когда ему доводилось слышать уже знакомые свистящие звуки греческого, он нервно вздрагивал, как если бы наступал на ускользаюшую из-под его ноги змею.

VIII

Людвика росла девочкой хилой, но при этом усидчивой и жизнерадостной. Стараниями Клаши, пичкающей ее булочками с маслом и сыром, какао и пряниками с имбирем, и усилиями Штейнгауза, бравшего дополнительные часы в училище, а то и частенько подрабатывавшего репетиторством, она никогда ни в чем материальном не нуждалась, а под руководством матери получала и объем духовной пищи ровно такой, какой ей был положен как учительской дочке – в виде музыки, чтения и бесед об искусстве и литературе. Ей никогда не было скучно или не могло быть скучно, потому что ее день всегда был расписан до минуты.

Школа, уроки, после уроков кружки– танца, хорового пения, рисунка, немецкого языка, поэзии, – потом занятия музыкой с матерью, а математикой и физикой с отцом, опять школа, и опять все по кругу. Отдыхала Людвика редко, поэтому часто болела, простужалась, подолгу надсадно кашляла. Особенно донимали ее мучительные ангины, когда от боли она не могла глотать, и Клаша, по-прежнему приходившая к ним от Фантомовых несколько раз в неделю, убивалась, что Людочка, как она и многие другие называла Людвику, не может покушать сытной гурьевской каши на сливках, с маслом, толчеными орехами и вишневым вареньем с косточкой.

Ребенок сидел на кухне с теплым платком на шее, к лихорадочно горящему ротику девочки Клаша подносила ложку с дымящейся кашей, от которой по всей квартире так вкусно пахло, что даже Витольд Генрихович не мог спокойно проверять курсантские контрольные и править чертежи и время от времени заглядывал в кухню с пером или рейсфедером в руке, ожидая, когда же наконец его позовут к ужину, а Людвика не могла сделать ни единого глотательного движения, и Клаша тихо всхлипывала, утирая кончиком пестрой косынки слезы сочувствия и досады, и снова методично совала ей ложку с кашей, но все непременно шло назад.

Берта заставляла дочь по пять раз в день полоскать горло горько-солеными растворами, прописанными доктором. Потом вызывали на дом медсестру, чтобы та обернутым на узком конце стерильной ватой длинным шпателем мазала полыхающие огнем миндалины Людвики невыносимым по вкусу раствором йода. Девочка вскрикивала, боялась шпателя, пыталась убежать. Ее уговаривали всякими посулами (а чаще пугали, что придется лечь в больницу), жуткое действо, больше всего напоминавшее инквизиторскую пытку, наконец осуществлялось, и она долго после него кашляла, отплевывалась, и по ее личику текли слезы отчаяния и неподдельного горя. Витольд Генрихович закрывался в своем кабинете, чтобы не слышать и не видеть этих душераздирающих сцен, а Берта утирала дочке слезы надушенным и накрахмаленным кружевным носовым платком, сухо приговаривая:

– Ну же, ну же, не стоит столько плакать из-за пустяков, дорогая. Чтобы выздороветь, надо просто выполнять все, что сказал врач, немного потерпеть – вот и все.

– Боли-и-ит, мама, боли-и-и-т, – хныкала девочка.

На что Берта ровным голосом неизменно повторяла:

– Поболит, поболит и перестанет. – Она укладывала дочь в кровать, вызывала из кабинета мужа и шла на кухню пить чай, а Витольд Генрихович садился у кровати и долго читал Людвике разные книги – сказки братьев Гримм и Шарля Перро, пока она была маленькая, а попозже – рассказы Чехова: «Толстый и тонкий», «Жалобная книга», «Хамелеон», «Лошадиная фамилия». Людвика шмыгала носом, тяжело вздыхала, но скоро забывала про хныканье, слезы ее постепенно высыхали, а голубые глаза-блюдца расширялись от удивления, удовольствия и восторга, и она, перед тем как заснуть, все просила отца: «Папа, почитай еще». И он читал ей до хрипоты еще и еще, на разные голоса подделывая интонации чеховских персонажей – дьячков, купчих, стряпчих, земских врачей и гимназистов, и это было так смешно и интересно, что Людвика почти забывала про отвратительные процедуры, горькие лекарства и изматывающие полоскания.

Еще она любила ходить в гости к Фантомовым. Доктор не был женат, но у него часто гостила сестра, умеющая накрывать шикарные столы. Там подавали вкусные кушанья: пироги, торты, печенье, – играли в лото и буриме, потом Берту всегда просили исполнить пару пьес на фортепьяно. Иногда Людвике разрешали погулять по дому доктора, что она очень любила, так как наконец оставалась одна, полностью предоставленная самой себе. Ей никогда не бывало скучно в одиночестве, и она с удовольствием гуляла по просторным комнатам докторской квартиры. Особенно интересно было заглядывать в рабочий кабинет доктора Фантомова, где стояли полки с книгами, жуткими муляжами человеческих органов, раскрашенных аляповатыми красками, и медицинскими инструментами – трубками, резинками, молоточками, биксами и многими другими занимательными вещами.

В углу кабинета стоял прозрачный шкаф, закрытый на ключ, где хранились лекарства в баночках и бутылочках со смешно торчащими прямо из плотно притертых пробок бумажками, на которых виднелись неразборчивые каракули доктора, но не на русском, а на латыни. Этим ее невозможно было удивить – на материном Blüthner’е высились точно такие же склянки с бумажками.

Постояв немного у шкафа, Людвика подходила к книжным стеллажам, занимавшим противоположную от окна стену, выбирала себе книгу потолще, садилась на черный кожаный диван, смотрела картинки и фотографии пациентов – с сыпью на теле, с порезами, ранами и переломами, с толстыми опухолями вокруг шеи, с непропорциональными чертами лица или криво растущими руками и ногами. Она ужасалась виденному, но все равно почему-то любила рассматривать эти картинки и, водя пальчиком по строчкам, чтобы не сбиться, читала с любопытством описания разных болезней – скарлатины, краснухи, ветрянки, оспы, чумы, язвы желудка, полипов кишечника, тромбоза артерий и ревматоидного артрита. Тут гостей звали к столу. Людвика вздрагивала, поспешно захлопывала книгу, клала ее на место и шла в гостиную, ошалевшая от избытка сложной информации, только что почерпнутой из библиотеки доктора. После таких экскурсов в болезни и закоулки человеческого тела есть уже не очень хотелось, и она старалась незаметно переложить куски курицы или телячьи отбивные под кисло-сладким соусом на тарелку отца.

На эти вечера часто приходили два племянника Фантомова, близнецы Саша и Паша, шумные и несносные, старше ее года на два, но по поведению – чистые дети. Они устраивали буйные игры в догонялки, прятки, бои на диванных подушках, плевались друг в друга бумажными шариками из трубочек, и тогда читать книги Людвика, конечно, не могла. В этих играх она всегда играла роль блюстителя правил и вскорости быстро обнаружила, что мальчишки не только не всегда обижают девчонок, но, оказывается, вполне способны девчонок уважать и даже слушаться, стоит только найти способ, как заслужить мальчишеское доверие и заработать себе авторитет.

Саша и Паша полностью подчинились Людвике после второго-третьего визита Штейнгаузов-Кисловских к их дяде, услышав, как однажды эта белобрысая девчонка с большими бантами в косах прямолинейно поправила Пашу, тычущего в картинку с антикварным револьвером в одной из книг Фантомова.

Увидев картинку, Паша восхищенно воскликнул брату:

– Гля, какой наган!

А Людвика, сидевшая рядом, спокойно сказала:

– Не наган, а лебель. – И посмотрела ему в глаза.

Паша чуть не подавился от такой наглости.

– Чего-чего? – заголосил он, с презрением оглядывая сахарно-белоснежную девчонку, посмевшую так бесцеремонно его поправить при брате, которого почему-то считал младшим, хотя разница в их рождении если и была, то только в несколько минут.

– Это ты кому, мне сказала? – не унимался оскорбленный Паша. Но Людвика не испугалась, а спокойно повторила поправку, добавив в свой ангельский голосок толику металлической нотки, какая обычно появлялась у ее матери в разговоре с отцом или другими мужчинами. Людвика заметила, что эти нотки действуют на мужчин «отрезвляюще», как сказала бы Клаша.

– Это не наган, а лебель, – повторила Людвика. – Правда, папа? – спросила она на счастье заглянувшего в этот момент в детскую Витольда Генриховича. Штейнгауз навострил уши, как делал всегда при упоминании названий револьверов, и подошел к мальчишкам, нацелив очки на раскрытую картинку:

– Так-так, посмотрим-посмотрим, ага, конечно, лебель. Ну как же, как же, а что, разве были сомнения, молодые люди?

Паша покраснел от стыда, но, к чести Людвики, она никак не отметила свой триумф, а просто молчала, пока Витольд Генрихович влюбленно бормотал:

– Ясно, образец 1892 года, восьмикалибровый, шестизарядный, и, что интересно, друзья мои, этот револьвер по механике являет собой что-то среднее между кольтом и наганом, поэтому неудивительно, что молодой человек принял его за таковой.

И он начал занудно перечислять отличия одного от другого. Мальчишки слушали его, открыв рот, а Людвика вышла из комнаты, так как она это все слышала по многу раз с раннего детства, ведь кроме чтения сказок отец любил ей показывать атласы старинного оружия с большими иллюстрациями, а некоторые экземпляры его коллекции она и сама видела – отец часто их перебирал, бережно протирал футляры фланелевой тряпочкой и почти всегда при этом проговаривал вслух характеристики того или иного револьвера.

За обедом Паша сидел присмиревший, не крутился, как обычно, и не старался сыпануть перцу в Сашин компот и даже в какой-то момент пододвинул Людвике бокал с лимонадом, видя, что она не может до него дотянуться, а потом шепнул так, чтоб никто больше не слышал, прямо в ухо:

– А ты, белобрысая, здорово в оружии разбираешься. – И шмыгнул носом.

Почему-то теперь Людвика жутко смутилась, залилась краской и наклонила голову низко к тарелке, а Паша восхищенно шептал дальше, отчего у нее по телу забегали мурашки:

– Пошли на улицу, я тебе рогатку покажу, сам смастерил.

Людвика брезгливо хмыкнула про себя, поскольку не увидела большой связи между настоящим коллекционном оружием и пошлой рогаткой, но на улицу с ним пошла, весь вечер в салки пробегала, пришла назад запыхавшаяся, раскрасневшаяся, с разорванным на коленке чулком, но очень счастливая – родители насилу дозвались. Так она поняла, что мальчишек можно укрощать не глупым кокетством, как делала добрая половина ее одноклассниц, причем безрезультатно, а интересом к их занятиям. И уж если с ними подружиться, то преданнее товарищей просто не найти. С тех пор Паша стал ее другом и никогда не давал ее в обиду, а Саша ревновал брата к белобрысой и назло ей выучил наизусть характеристики всех трофейных пистолетов, продававшихся из-под полы на Песчанской толкучке, за озером, и лучше всех мог определять самопальные подделки от настоящих раритетов.

Так проходило детство Людвики Штейнгауз – в уроках, учебе, играх с фантомовскими племянниками, музыкальных занятиях. Подруг у нее не было, да и времени на девчоночьи сплетни и пустую болтовню в ее плотном расписании не находилось.

А потом внезапно заболела Берта. Как-то утром на кухне потянулась за коробкой чая на верхней полке, и у нее вдруг заболела левая рука, сильно и резко, до судороги. Коробка вылетела из-под ее руки, с грохотом ударилась об пол, крышка отлетела в сторону, чай просыпался мелким порохом на кухонный половик. Ну, судорога так судорога, бывает от резкого движения. Доктор Фантомов прописал в тот же день порошки, расслабляющие мышцы. Но боль не утихала, из острой перешла в тягучую, ноющую, порошки не помогали, и Берта начала с этого момента как-то странно бледнеть и чахнуть, даже временами подтягивать руку, чтобы не болела при движении, а когда через пару месяцев решили сделать рентген, было уже поздно. У Берты нашли опухоль под мышкой левой руки, и после спешной операции она прожила еще только пару месяцев, сгорев как свеча прямо на глазах у Витольда Генриховича. В аккурат под самую Пасху, в конце апреля, ее и схоронили.

Витольд был безутешен. Клаша ревела сутками, не переставая, как будто Берта была ее кровной родственницей. Фантомов недоумевал, как случилось, что он, такой опытный врач, проглядел страшную болезнь своей соседки и не предпринял своевременных мер по ее лечению. Куковкина молниеносно собрала с нескольких организаций – везде, где когда-то работала сама или с Бертой, – средства на похороны, и так много, что на оставшиеся деньги Витольд с дочкой жили безбедно еще месяц.

Только Людвика сохраняла странное для одиннадцатилетней девочки молчание и спокойствие: она не плакала, не суетилась, не убивалась, а стойко продолжала свой обычный марафонский бег по кругу – школа, кружки, занятия дома, репетиции танцев, стихов и пьес, снова школа. Лишь музицирование гулкой зияющей тишиной выпадало из этого списка. К Blüthner’у она больше не подходила, словно боялась услышать засевшие в нем знакомые мелодии, слишком напоминавшие о Берте, и, проходя мимо пианино, сторонилась, чтобы ненароком его не задеть.

На вопросы о матери Людвика отвечала всегда ясно и четко, пользуясь языком медицинских энциклопедий, что лимфоангиосаркома почти не поддается лечению, диагностировать рано ее очень сложно и чаще она бывает у женщин, которые по какой-то причине отказывались от естественного вскармливания. Взрослые, особенно женщины, понимающе кивали, тяжко вздыхали, утирали платками накатывающие на глаза слезы, но не могли избавиться от неприятного ощущения, что маленькая девочка произносила сложные медицинские термины так спокойно и так бесстрастно, как будто речь шла не о ее матери, а о каком-то чужом человеке – о гипотетическом пациенте, жизнь или болезнь которого не более чем сухой статистический факт, описанный в учебнике по медицине.

Фантомов назвал это защитной психологической реакцией на стресс, а Штейнгауз переключил свое обожание, служение и полное подчинение с Берты на дочь, рано проявлявшую черты материнского характера: хладнокровие, рационализм и некоторый цинизм, которые, как ничто другое, помогли им обоим выжить в трудную минуту.

– Папа, перестань плакать, – строго говорила Людвика, приходя из школы и заставая отца всхлипывающим над курсовыми и контрольными. – Давай будем пить чай. – И, быстро скинув пальто и ботинки, уже деловито ставила чайник и намазывала маслом бутерброды.

Витольд Генрихович смущался, сморкался в платок, протирал очки и виновато расставлял чашки, роняя ложки, задевая сахарницу рукавом и повторяя:

– Не буду, не буду, дорогая, что-то опять на меня нашло.

Они пили чай, ели бутерброды с маслом и сыром, он расспрашивал ее о школьных делах, и она всегда пыталась рассмешить его какими-то небылицами об одноклассниках. «Что бы я без нeе делал», – думал Штейнгауз, отхлебывая обжигающий чай, внимательно слушал дочку и постепенно приходил в себя.

Его нисколько не удивило, хотя и растрогало, что в шестнадцать лет при получении первого паспорта дочка записала свое имя так: Людвика Витольдовна Штейнгауз-Кисловская – в честь них обоих, отца и матери, и где-то в глубине души гордился тем, что его фамилия стояла в этом списке первой. В ту же ночь ему приснилась Берта в бежевой шали с красными маками и с длинными кистями по краям. Она стояла возле забора с кустами буйно цветущей белой невесты, напевала «Колыбельную» Брамса и улыбалась, чуть высокомерно прищурив и без того полуприкрытые карие глаза с холодноватым загадочным блеском.

IX

Севка и сам толком не знал, почему его вдруг потянуло поступать в музыкальное училище на отделение струнных инструментов. Все его товарищи, включая Жорку Студебекера, шли в инженеры, товароведы или технологи пищевого производства, что было очень модно, или, на худой конец, в военные училища, а он вдруг решил учиться музыке, и это без музыкальной-то школы! С другой стороны, поступать в другие заведения он не хотел и не мог, школу окончил на тройки, но не от глупости, а от неусидчивости, и даже не в этом дело – когда ему что-нибудь очень нравилось, время переставало для него существовать – просто все, что предлагали механически заучивать без особых объяснений, ему не нравилось.

Лучше всего у Севки получалось рисовать и играть на гитаре. Рисовать – благодаря опыту, таланту и стараниям художника Матвейчука. Но это было другое, это было искусство, оно требовало настроения, вдохновения, искры, так сказать, и прокормиться этим он вряд ли смог бы. Да и рисовать он любил тоже не всегда, а когда накатывало, поэтому надо было выбрать для учебы что-то такое, чтобы и не сложно, и не только руками, но и душой свое самосознание развивать и при этом самим собой остаться, а в музыке это присутствовало как нигде. Руки перебирают струны, а душа витает где-то далеко, за облаками, и не поймать ее никому.

Правда, когда пришел в училище про прием спрашивать, на него секретарь комиссии, полная дама в очках и в мелкой химической завивке, посмотрела как на умалишенного:

– О чем вы говорите, молодой человек, у нас и после музыкальной школы не всех принимают! Тут талант нужен и, извините, попа.

– Не по-о-онял, – протянул Севка.

– Ну как же, учиться надо, каждый день играть на инструменте по многу часов, сидеть и учиться, сиде-е-еть, понимаете?! – Дама гневно сверкнула очками и золотыми зубами, мелькнувшими в оскале ярко намазанного рта, и нетерпеливо крикнула: – Сле-е-е-дующи-и-й!

Севка обозлился, закинул шарф за шею, засунул руки в карманы и вышел на улицу. «Вот гадюка! – подумал про тетку в комиссии. – Можно подумать, что сама великая музыкантша – „попой“! Тоже мне, нашла, как о музыке говорить. О чем мыслишь, то и получишь, у кого музыка, а у кого, пардон, задний мост». Он хотел было уже уйти со двора музыкалки, как тут с ним поравнялся седенький старичок в летней шляпе и изрядно помятой белой пиджачной паре. Под мышкой у него был старенький портфель. Севка с перепугу с ним поздоровался. Старичок приподнял шляпу и кивнул. Севка было уже направился к воротам, но тут услышал:

– Что, не принимают? – как-то хитренько спросил незнакомец, совсем как старик Хоттабыч.

– Не-а, – просто ответил Севка. – Даже разговаривать не хотят.

– Ага, ага, – закивал старичок. – Это Эмилия Борисовна лютует. – И хихикнул. – Картина знакомая. – Его маленькие глазки лукаво посмеивались. – Как зовут? – Он снял шляпу и стал помахивать ею как веером.

– Сева, то есть, простите, Всеволод Чернихин.

– Ах, Че-ерни-ии-хин, – нараспев произнес Хоттабыч. – Ага, ага, понимаю. Картина неприглядная. На струнные, я так понимаю, нацелились?

Севка пожал плечами. Откуда он знает про струнные?

Старик помолчал, продолжая обмахиваться шляпой и внимательно разглядывая Севку. И вдруг неожиданно сказал:

– Вот что, Чернихин, если хотите, я вас прослушаю, но только не сегодня, а, скажем… – Тут он задумался. – Через пару дней, в пятницу. Сможете подойти с утра в кабинет четыре?

– Смогу, – сказал Севка, но почему-то испугался.

– Инструмент принесите с собой. – Старичок, надел шляпу и направился к входу.

– Ну да, а кого спросить? – кинул он уже старичку в спину.

– Сереброва, – ответил тот, слегка повернув к нему голову, и исчез за дверью.

«Серебров. Где-то я уже слышал эту фамилию», – подумал ошарашенный Севка, но ничего не вспоминалось, и он пошел домой.

Кроме старой семиструнной гитары, на которой он довольно сносно тренькал, научившись играть у друзей, которые ходили в музыкальную школу, у него осталось от Калерии очень старое расстроенное «фоно», как говорили его приятели. Не тащить же его, что у них там, своего нет?.. А при чем здесь фоно, ведь прозвучало, что он хочет поступать на струнные, хотя он не был уверен, куда лучше… Нет, все не то, не то, запутался совсем, и мысли его одолевают дурацкие, и заварил кашу он зря.

Тем не менее в пятницу Севка все-таки пришел и гитару притащил. До этого три дня подряд мучил себя этюдом Исакова, вроде ничего получилось. Серафиме понравилось, но она и не подозревала, для чего это Севка так старается. «До поры до времени не стоит ей говорить про поступление», – решил Севка.

Протиснувшись сквозь очередь в приемную комиссию и даже не взглянув на злобную толстую секретаршу, Севка методично обошел все кабинеты, пока не увидел на одной из дверей № 4. Он постучал. Тишина. Он сильнее постучал. Никого. Вот дела! Приснился ему старичок Серебров, что ли? От нервного расстройства. Только подумал, как видит – вот он, идет, на ходу туфлями поскрипывает, значит, не приснился, Хоттабыч дорогой. Опаздывает. Серебров подошел к кабинету, вынул носовой платок с ладонь величиной из белых парусиновых брюк и, приподняв шляпу, промокнул вспотевшую голову:

– А! Всеволод, Чернихин, если не ошибаюсь, проходите, проходите. – Он открыл кабинет. – Извините, что заставил ждать. Жара-с. Остановился сельтерской попить.

Они вошли. Кабинет был маленький, тесный, но в нем имелось большое окно с белой занавеской, волнующе колыхавшейся на ветру – обе форточки были открыты. В окне шелестели высокие липы и тополя, ярко синел кусочек неба, а утреннее солнце ласково струилось по зеленой листве и гладким стволам деревьев. Севка залюбовался.

– Присаживайтесь, – сказал Серебров и недоверчиво покосился на инструмент.

Севка сел. Положил гитару на стул рядом с собой.

– Ну-с, что будем играть? – осведомился старик. И сразу сам себе ответил: – Этюд Исакова?

Севка помолчал и кивнул. Он что, ясновидящий?

– Да вы не смущайтесь, молодой человек, гитара, я вижу, у вас семиструнная, старенькая, на ней, поди, Сен-Санса или Альдениса не сыграешь без особой подготовки, а для народных песен у вас стиль не тот. Вот и делаю вывод: будете играть этюд Исакова, что ж еще? Ну ладно, не тяните, у нас только полчаса. – Он опустился на стул напротив Севки и облокотился о стол, заваленный нотами.

Севка выставил стул чуть вперед, сел на него, положил гитару, как полагается, на правое колено, сделал паузу и, смотря на струны и представляя себе что-то прекрасное, начал играть. Два раза сбился, правда, но упрямо начинал с того места, которое не получилось с ходу, и продолжал играть почти до самого конца, с отстраненным, но сильным чувством, как учили ребята, что занимались музыкой. Волновался, конечно, вспотел даже. Хоттабыч сидел тихо, смотрел то на Севкины руки, то в окно. Не дослушав самую малость до конца, хлопнул ладонью по столу – пара бумаг с него тут же слетела на пол.

– Вот что, э-э-э, Чернихин, спасибо, достаточно. Буду с вами откровенен, это, конечно, самодеятельность, право слово. И до настоящей игры вам пока далеко. Но упорства вам не занимать, да и личность, я вижу, вы неординарная. Однако гитару я бы вам не предложил, не ваше это, совсем не ваше, уж вы мне поверьте.

Севка молчал. Слушал.

– Я вижу два пути – виолончель или контрабас.

– Что?! – Севка чуть со стула не упал.

А Серебров быстро продолжал, не давая ему опомниться, и смотрел то на Севку, то в окно, видимо, у него была такая привычка.

– Для виолончели вы уже, голубчик, опоздали, раньше надо было приходить. Лет, скажем, этак на пять опоздали, да-с. Инструмент хоть и вашего типажа и нервной конституции, но можете только время потерять, да и мы с вами тоже. А вот контрабас – это, пожалуй, можно попробовать. В качестве, так сказать, эксперимента. Что скажете?

Севка молчал. Вот так номер!

Старик встал, подошел к нему, похлопал по плечу, наклонился:

– Все классы гитары забиты, мест нет, и, главное, не ваш это инструмент, поверьте, не ваш. И скрипка – не ваш, оба они слишком романтические, а вы человек глубоких страстей, не романтики, человек нерва, ритма, пульса, если хотите, а не тремоло всяких там. По всему видно – вы из породы «человек-омут», что и соответствует энергетике контрабаса.

Тут он выпрямился и снова взглянул на окно и колышущуюся занавеску.

– Подумайте и, если что, приходите. Буду рад.

Он протянул Севке сухонькую руку, показывая, что аудиенция на этом окончена. Севка руку пожал, гитару уложил в футляр, обернулся на Сереброва, посмотрел долго, ничего не сказал, вышел в коридор, тихо затворив за собой дверь.

Дома долго маялся, думал, поесть забывал. Серафима уже и лоб ему щупала – не заболел ли? Вроде здоров. По городу неделю шатался, по зеленым театрам, оркестр искал, чтобы настоящий был, с саксофоном и контрабасом. Нашел. Послушал. И нерв был там. И ритм. И пульс. Прав старик, что-то родственное для Севкиной души на горизонте обозначилось.

На следующий день записался в училище. Эмилия Борисовна ни слова не сказала, даже заюлила, когда он свое имя назвал, словно подменили. Потом на приказе по зачислению под гербовой печатью знакомую фамилию увидел: ректор музыкального училища г. Песчанска Серебров Яков Семенович. Ах, вот оно что! А впрочем, чем черт не шутит, есть в этом какой-то определенный смысл: контрабас – это экзотический инструмент, как и сам Севка, и не всем он по зубам.

Когда его приняли, только бумагу о зачислении дождаться надо было, Серафиме новость сообщил, думал порадовать. Тут она побелела вся и про мать рассказала. Севка сразу как страшную историю услышал, хотел тут же документы назад забрать, а потом подумал – судьба, значит, такая, ничего тут не поделаешь! Решил не поддаваться страхам и странному совпадению. Что он, неврастеник какой? Контрабас так контрабас!

И не пожалел.

X

После смерти Берты Штейнгауз почувствовал себя осиротевшим, покинутым, брошенным. Он никогда не задумывался, насколько, оказывается, Берта заполняла его жизнь, помимо учительства и других важных занятий. Сначала он думал, что тоска – это чувство пустоты, наступающее после потери человека, который все время находился рядом и общение с которым воспринималось как данность, как часть себя самого. Поэтому, когда эта самая часть вдруг исчезает, становится плохо, так как человек опять пытается стать целым. И еще он думал, что тоска – это просто естественная реакция на резкое отсутствие многолетней привычки, которую не сам человек бросает, а ее у него отнимают силой, не спросив, и потому так больно. То есть истинная причина тоски – это порождение обыкновенного эгоизма, болезненный переход к выживанию в экстремальных условиях. Со временем происходит адаптация, пустота заполняется, создаются новые привычки, и вместе с ними – новое целое.

Но время шло, а он так же тосковал о Берте, как и раньше, и с каждым годом его тоска не то что не уменьшалась, а только росла. Она висела над ним большим черным облаком – тяжелым, роковым, не желающим пролиться ни всхлипываниями, ни беседами с окружающими о неизвестно где блуждающем духе Берты, ни прагматизмом быта дня прошедшего и дня настоящего, ни жалобами и ни протестами разума против зависшей черной тени. Через пару лет он вдруг понял, что это была никакая не тоска, а самая настоящая любовь. Это о ней и ради нее слагают стансы и идут на плаху. Нет, романтиком он никогда не был и всегда чурался выспренности и словоблудия, и даже когда ухаживал полгода за Бертой, не называл свое увлечение увлечением. Ему просто было скучно с другими женщинами, а в ней многое нравилось. Нет, не то – не нравилось, а удивляло и потому восхищало.

Во-первых, она была экзотичная. Трудно было предугадать ее настроение, особенно поначалу. Ее мнение всегда отличалось от того, что сам Витольд сказал бы или подумал по поводу услышанного или прочитанного. Но если противоположное мнение других его обычно раздражало, то Бертино – почему-то нет. И это было странно, но приятно.

Во-вторых, у нее было чувство стиля, и она всегда пыталась приподняться над бытом. Отсюда чуть манерная речь и пренебрежение хозяйственными делами или, по крайней мере, презрение к ним как к чему-то побочному в жизни – казалось, что она знала наверное, что люди не приходят в этот мир только для того, чтобы есть, спать, мыть посуду и стирать, а для чего-то другого, возвышенного, ускользающего в грубых тенетах быта, поддайся они ему совершенно, и оттого прекрасного и печального, заслуживающего сознательного к нему устремления.

Несмотря на преобладающий в ее настроениях минор, ей удавалось передать это чувство загадки жизни Витольду, и это ему несомненно нравилось и приподнимало над бессмыслицей повседневной суеты. А без Берты его обычные занятия стали обыденной процедурой, работа – не полным потаенного смысла полетом мысли и отточенного разума, а просто способом зарабатывать деньги, чтение книг – не попыткой интерпретировать чужие образы и слова, а потом увлеченно делиться с женой своими находками, сравнивая ее мнение со своим, а просто считыванием информации. Даже прием пищи в одиночестве стал не более чем он на самом деле был – скучным, механическим процессом пережевывания продуктов питания для того, чтобы выжить, а не еще одним поводом обменяться нюансами вкуса, удивления или удовольствия от какого-нибудь блюда.

В-третьих, он, оказывается, любил ее голос. Ее голос сразу появился в его памяти как часть музыкальной гармонии, и постепенно интонации этого голоса стали таким же привычным фоном его комфортного состояния, как и собственное отражение в зеркале во время бритья. Ви-ито-льд, звала его Берта, когда хотела что-то сообщить или попросить, и это был зов, на который надо было обязательно откликнуться и выполнить требуемое, чтобы понять, что день был прожит не зря. Ви-ито-ольд: в пойманных в сети трех согласных – мягкого «в» и твердых «т» и «д» – играли нотки «и» и «о», нотки просьбы, приказа и уже заранее прочувствованной и выражаемой благодарности. На душе сначала было тревожно, затем появлялось чувство важности сказанного и ответственности, а потом становилось хорошо оттого, что задание выполнено: все говорило о том, что он нужен, без него не могут, на него полагаются. Секрет Бертиной власти над ним был в том, что она давала ему почувствовать себя сильнее, умнее, увереннее – в общем, настоящим рыцарем, воином и победителем. А это может не каждая женщина. И поэтому он ее любил – потому что больше всего любил самого себя, а она развивала и подогревала это глубинное, почему-то считаемое всеми постыдным, великолепное чувство состоятельности своего «я». Возможно, парадоксальная суть любви как раз и заключалась в том, чтобы через любимого человека научиться ценить и любить себя?

Еще было приятно, что он почти никогда ее не ревновал и редко опускался до мелочных выяснений отношений. Он замечал, что не только его, Штейнгауза, Бертин голос мог властно призвать к верному служению, а многих других – коллег, ее учеников, которым она давала уроки музыки на дому, аптекарей, библиотекарей, таксистов, почтальонов, гардеробщиков в театре, и даже по лицу непроницаемого доктора Фантомова иногда пробегала еле заметная волна желания подчиниться или угодить ей. К счастью, Берта пользовалась своим властным, чуть металлическим «зовом» только в пределах бытовой надобности, и повода злиться на нее у Витольда не было. Наоборот, когда очередной кавалер услужливо пододвигал ей стул или подносил пальто после спектакля в то время, как сам Витольд где-нибудь замешкивался, ему было приятно осознавать, что его жену ценят и оказывают ей почтительное внимание. Но принадлежала-то она не им, а ему.

Тем не менее существовал один персонаж, при упоминании о котором Витольд морщился, как от физической боли, как если бы он провел ладонью о гвоздь и оцарапался до крови. Это, конечно, был Бертин бывший друг, знаток женщин и лошадей, тапер кинотеатра «Гаврош» Жора Периманов. Его уникальность была в том, что он был единственный, кто сумел подчинить Берту себе, а не наоборот, как было со всеми остальными. Штейнгауз ломал себе голову, как такой пустой и никчемный человек, практически без образования и особых внешних данных (Берта хранила выцветшую фотографию своего друга на столике у кровати), сумел заставить гордую и холодную Берту повторять без устали его пассажи, сомнительные шутки и хлесткие выражения. Хотя Витольд находил их остроумными, но не настолько, чтобы их цитировали, и кто – такая рафинированная дама, как его Берта.

А поди ж ты!

В начале первых лет их брака она цитировала Периманова практически постоянно, что часто звучало грубо и пошло, но она почему-то не замечала пошлости этих фраз. Например, когда Витольд должен был что-то принести и спрашивал, срочно это или может подождать, она ничего не объясняла, а говорила: «Срочно, дорогой, аллюр три креста!» Да, это было по-армейски, что в принципе должно было бы ему нравиться, но в ее устах звучало глупо и грубо, и ей совсем не шло. Он обижался и просил объясниться, а она простодушно упоминала имя Периманова, и оттого Витольд еще больше злился.

По тематике цитаты из Периманова подразделялись на две пространные категории: те, что относились к лошадям и скачкам, и те, что имели прямое отношение к приему крепких напитков. Когда, например, Берта скучала, она со вздохом произносила: «И вечер плыл осадком от портвейна» и, поеживаясь, закутывалась в шаль. Когда же смотрели кинокартину, где герой подводил героиню, Берта могла укоризненно пробормотать: «Как не попасть впросак, поставив на Шалота?» Витольд спрашивал, кто такой Шалот, и Берта говорила, что это был чубарый рысак, один из фаворитов Периманова на бегах, который, впрочем, часто его подводил, но Жорж, как и все игроки, был упрям, сумасброден, сентиментален и верен Шалоту, из-за чего страшно проигрывался.

Тень Периманова следовала за Бертой и Штейнгаузом и в быту. Если что-либо из одежды было черного цвета с коричневым отливом, она непременно называла это караковым, а если светло-серым, то неизменно называлось мышастым. Таким был любимый костюм Витольда, в котором он мог раствориться в массе педсостава училища и, оставаясь незамеченным, не слушать выступающих, а спокойно мечтать о чем-то своем на длинных, скучных собраниях. Единственное, что можно было еще хоть как-то выносить «из Периманова», были рубаи Омара Хайяма, но и они раздражали Витольда из-за ссылки на тот же пресловутый первоисточник и беспрестанную декламацию, например, строк, которые Берта произносила на вечерах у Фантомова, если ей предлагали бокал вина:

Ах, сколько, сколько раз, вставая ото сна,

Я обещал, что впредь не буду пить вина…

Или если Витольд предлагал отобедать в ресторане, что нередко случалось до рождения дочери, шло неизменное:

Я утро каждое спешу скорей в кабак

В сопровождении товарищей-гуляк.

И уж полной дикостью было от нее иногда услышать что-то типа «как говорил Жора: не держи меня вертикально, я готов к подаче». Штейнгауз ужасался пошло-мещанской двусмысленности этой фразы, багровел, выходил из себя и в отчаянии восклицал:

– Как, как ты можешь повторять за ним эту пошлость?! Ну что он такое сделал для тебя, что ты никак не можешь его забыть?

На что Берта возводила на него свои чуть выпуклые карие с холодком очи и бесстрастно произносила:

– Наверное, то, что мне так и не удалось его приручить…

– А! – восклицал от бессилия Витольд, махал рукой и запирался в своем кабинете.

Ах, с каким наслаждением разрядил бы он целую обойму одного из своих кольтов в пустопорожнюю голову этого жуира, бездельника и подлеца Периманова, окажись тот сейчас где-нибудь поблизости, но Периманов оказаться поблизости никак не мог, так как давно женился на дочери «миллионщика» Рите Крешневич и вскоре уехал за границу – то ли в Турцию, то ли во Францию, разумеется, по подложному паспорту и каким-нибудь подпольным коком на корабле, следующем из одесского порта в Стамбул.

Злые языки говорили, что, он когда в пух и прах проигрался на скачках, таки бросил Риту ради чьей-то богатой дочки, а потом ушел и от той, запил и почил в бозе в полной нищете, подметая улицы Марселя или Авиньона, мечтательно бормоча себе под нос клички рысаков чаще, чем имена любимых женщин. Последнее обстоятельство удивительным образом всегда успокаивало нервы Штейнгауза, он приходил в себя, конфузился от собственного неразумного поведения, виновато обнимал хрупкие плечи Берты и горячо извинялся:

– Прости меня, я был не прав.

И даже не обижался, если она ему отвечала чем-то вроде:

Любовь, конечно, рай, но райский сад

Нередко ревность превращает в ад.

Ах, как же она была права: это все была любовь, полнота переживаний и разнообразие ощущений, но по своей природе он не был приучен их выражать, и поэтому ему казалось, что любви, как это представляют в искусстве, вообще не бывает. Как же он был не прав!

Теперь, когда жены давно не было рядом, он вспоминал даже перимановские цитаты с каким-то новым, почти дружеским чувством, и потому решил не выбрасывать с ее столика фотографию Жоржа – вальяжного, лысоватого пианиста с наглой улыбкой и сигарой, небрежно прикушенной в уголке чуть кривого рта. Часто, проверив все работы курсантов и подготовившись к лекциям, маясь от никак не уходящей из сердца тоски, Штейнгауз садился в кресло, брал с Бертиного столика фотографию и внимательно вглядывался в хитрые щелки глаз Периманова, пытаясь понять его тайну. А в уме, словно чтоб посмеяться над его стараниями, как будто по заказу, почему-то все время крутились по кругу строчки Хайяма:

Много лет размышлял я над жизнью земной.

Непонятного нет для меня под луной.

Мне известно, что мне ничего не известно,

Вот последний секрет из постигнутых мной.

XI

Севкина дурная репутация коварного сердцееда была, конечно, сильно преувеличена. Как правило, сердцееды и записные донжуаны непомерно увлечены дамским полом, начинают свой амурный марафон в довольно юном возрасте и реагируют на каждую смазливую мордашку как потенциальное прибавление к своей коллекции, независимо от амплитуды чувств. Но для Севки это было совсем нехарактерно. Он потому и бросал своих подруг, что не получал именно этого – амплитуды чувств.

В первый раз Севка влюбился очень поздно, уже почти в шестом классе. И не в девчонку-одноклассницу, как все нормальные люди, а, стыдно сказать, в пионервожатую летней площадки Веру, Веру Маркелову. Она была высокой, статной, громкоголосой. В ней все пело, звенело и рвалось куда-то ввысь – от кончиков длинных ресниц, чуть загнутых по краям, до красиво очерченной груди, тревожащей волной вздымающейся каждый раз, когда она принимала рапорты председателей отрядов на утренней и вечерней линейках и отдавала пионерам салют. Севка всегда стоял рядом, поднимал и опускал знамя лагеря и потому был свидетелем этой волнующей картины по два раза на дню.

Территория их лагеря или, точнее, детской площадки находилась за городом, почти в лесу, но главным отличием ее от настоящего пионерского лагеря было в том, что пионеров после шести часов вечера каждый день отвозили в город на стареньком урчащем автобусе, а утром привозили назад, потому что лагерь не был оборудован ни палатками, ни спальными местами в стационаре, как говорили взрослые, кроме медпункта с одной жесткой койкой, да и с питанием было не густо: постные щи да каши – лагерь был бесплатный, в основном для детей-сирот и отличников учебы. О том, что расходовалось много бензина, никто не думал – им щедро обеспечивали шефы с завода металлолитографии.

Вере было тогда, наверное, лет восемнадцать, она только поступила в педучилище и для стажа пошла на лето подработать пионервожатой. Но всем она казалась взрослой, и воспринимали ее пионеры, Севкины приятели, как очень симпатичную, но все-таки «тетку». Он поэтому тоже не сразу понял, что влюбился. Он заприметил сначала совсем другой объект романтического внимания – Аню Летянскую. Аня хорошо пела, ее все время заставляли участвовать в самодеятельности, и она была на виду – яркая, пригожая и со звонким пионерским голосом. Когда она пела «Там вдали за рекой зажигались огни, в небе ярком заря догорала…», ее голос вызывал дрожь, взрослые сосредоточенно и серьезно слушали, девчонки ее ненавидели, а все мальчишки представляли себя бойцами буденновской армии и мечтали вынести Аню из горящей избы, подожженной белогвардейцами, или зарубить саблей всякого, кто захотел бы ее обидеть.

Севка тоже так мечтал, и поэтому думал, что в Аню влюблен. Вот он ловко спрыгивает с коня, врывается в избу казацкой станицы, хватает саблю из ножен, замахивается на врага, схватившего Аню, и бросается на белогвардейца. Вжик! – сабля звенит, и белогвардеец падает замертво на пол, а освобожденная Аня бросает на него, Севку-красноармейца, восхищенный и благодарный взгляд. Романтика!

Но скоро выяснилось, что она ему нравилась только на сцене, пока пела. В остальное время она была, как и другие девчонки, глупой, болтливой и вредной. Один раз даже больно шлепнула Севку по руке, когда он нетерпеливо схватил кусок черного хлеба из большого алюминиевого таза, в котором дежурные разносили хлеб на завтрак и горкой выкладывали на плоские тарелки с зеленой полустертой надписью «Общепит».

– Ты что, Чернихин? – крикнула звонким голосом Аня. – Думаешь, тебе можно, когда другим нельзя? – И бац его по руке. Хлеб выпал прямо на пол, Севка поднял его и виновато положил обратно в таз, но Аня еще больше завопила:

– Ты что, совсем того? Он ведь уже с микробами! – Она тут же брезгливо вытащила злосчастный кусочек и выбросила его в мусорное ведро.

– Сама ты с микробами, – пренебрежительно сплюнул сквозь зубы Севка, сунул руки в карманы штанов и враскачку вышел из столовой. «Вот дура, – думал он, – никакого чувства у нее нет». А ведь он только утром на нее на зарядке пялился! И то правда, что ноги у нее короткие, с толстыми коленками, а из-под синих тренировочных штанов белые трусы торчат. Дура, да и только.

А Вера Маркелова была совсем другая. Внимательная, отзывчивая и… жутко красивая. Он понял, что влюбился, после того как сильно расшиб ногу, играя в футбол – Студебекер, как всегда, стоял на воротах и, вместо того чтобы отбить Севкин удар, плюхнулся своей нехилой массой ему на ногу. Мяч все равно в ворота вкатился, отрикошетил от планки, но Севка больно ушибся при падении, про забитый гол уже не думал, а думал про то, что, скорей всего, Студебекер сломал ему ногу.

Мальчишки притащили Севку в медпункт и положили на противный холодный кожаный топчан. Нога опухла, почернела и ныла свинцовой тягучей болью. Позвали Веру, как старшую по смене. Она играла с кем-то из вожатых в бадминтон, но тут же игру бросила, прибежала как была – с ракеткой в руке, запыхавшаяся, раскрасневшаяся, неподдельно встревоженная. Положив ракетку на стул, с широко распахнутыми глазами она наклонилась к Севке:

– Чернихин, ты как? Живой?

От нее пахло солнцем, ветром, разгоряченным телом и душистым мылом.

– Живой, – хрипло сказал Севка, почему-то покраснел, как помидор, и никак не мог сообразить, что сказать еще.

– Покажи ногу-то, – велела Вера и, не дожидаясь, пока он сам подтянет штанину на ушибленной ноге, ловко отдернула и закатала ее сама. Севка вздрогнул от резкой боли, а Вера так и ахнула: гуля на голени была большая, сине-фиолетовая, а снизу почти черная (это там, где Студебекер брякнулся на нее). «Тоже мне отличник учебы, – подумал Севка. – Он вообще не должен был быть на площадке – учится еле на тройки и не сирота. Просто его мамаша работает у нас в школе на пищеблоке, вот путевку и дали».

У Веры потемнело в глазах, она часто задышала, схватилась за красный галстук на груди и села рядом с Севкой на топчан, чуть подвинув его своим горячим телом к холодной стене.

– Как же это ты так, Сева, а? Осторожнее иг-рать нужно.

Голос у нее сейчас стал мягкий, тихий и очень ласковый, Севка прямо растаял от него. Но виду не подал, небрежно скосил глаза на ушиб и сказал:

– Да это Студебекер, гад, силу своего веса не рассчитал, прямо мне на ногу – хрясь, а я…

Но тут зашел фельдшер Трофимцев с трубкой на шее и с порога зашумел:

– Тэ-э-к, посторонние, а ну-ка в коридор, тэ-эк, посмотрим, посмотрим, где тут наш покалеченный футболист? – И приблизился к Севке.

Вера поспешно встала и вышла, а из коридора крикнула:

– Сева, я обед твой принесу сюда, не волнуйся. Хорошо, Прохор Борисович? – обратилась она к Трофимцеву.

– Хорошо, хорошо, – кивнул фельдшер.

И принесла. После того как Трофимцев шлепнул ледяной пузырь на ушибленное место и потом наложил на него давящую повязку, ногу чуть отпустило, но двигаться Севка мог с трудом. Вера помогла ему кое-как опереться на спинку кровати, куда его перетащил Трофимцев с помощью убитого горем Студебекера, в подоткнутые рядом подушки, а потом стала кормить его супом из ложки, потому что Севка то ли от боли, то ли от волнения, как ни старался, сильно расплескивал юшку на казенное одеяло, и, когда она ушла, он долго не мог заснуть. Он понял, что смутное волнение, которое он раньше испытывал к Ане Летянской, было полным смехом и что самой большой для него теперь радостью стало ожидание завтрашнего дня, когда Вера Маркелова приедет с ребятами назад в лагерь из города и принесет ему завтрак в кровать и опять будет наклоняться к нему, горячо дышать, кормить кашей из ложки, и от нее будет пахнуть летом, солнцем и душистым мылом.

Но детство, как и то лето, быстро прошло, а вместе с ним и романтические влюбленности. После того как на одной из дурацких вечеринок, перед самым окончанием школы, нахальная рыжая девица, незнамо откуда там взявшаяся, изрядно подвыпив, повисла у него на шее и затащила в темную соседнюю комнату, он, хотя наутро долго отплевывался и отмывался, тем не менее понял, что в его одиноком сердце могут играть глухие страсти, однако почувствовал, что способен на гораздо большее, чем банальные поцелуйчики в пьяном угаре.

Еще пара подобных эпизодов почему-то вызвала у него безотчетную тревогу и предчувствие опасности, и, повинуясь глубоко сидящему внутри инстинкту самосохранения, близко к своему сердцу он никого не подпускал. Ухаживать за девушками – ухаживал, в кафе приглашал, в кино водил, мороженым угощал, портреты на салфетках писал, но все это словно было частью какой-то игры с рядом запрограммированных и ожидаемых с обеих сторон условностей, которые почти никак не затрагивали чего-то глубоко внутреннего в его душе, того, что притаилось и с прохладным любопытством всматривалось в очередную спутницу, но, не находя чего-то в ней главного, заставляло любую попытку сей временной избранницы перевести отношения в более личное русло тут же приостановить и поглубже спрятаться в свою раковину.

XII

А может, в этом был виноват вовсе не Матвейчук, со своими философскими теориями о природе женской красоты и о том, как ее узреть в каждой. Найти единственную прекрасную даму становилось уже невозможно, ибо, по этой теории, все были просто материалом для мужской фантазии и творчества. Или во всем был виноват именно контрабас? Большой, под два метра, старомодный, нескладный инструмент-мамонт, странным образом научивший Севку слышать, слушать и даже видеть по-другому. Интересно, что это касалось не только музыки, но и отношений с людьми.

Началом знакомства с ним была боль. Боль, боль, боль. Играя довольно часто до этого на гитаре, Севка думал, что его пальцы уже достаточно огрубели, привыкнув плотно прижимать струны к грифу для извлечения точного и ясного звука. Но струны гитары и струны контрабаса были не одинаковы, как не была одинаковой и техника их прижатия. Например, чтобы извлечь особый обертон на контрабасе, надо было прижать струну боковой частью большого пальца, а там при игре на гитаре мозоль, как правило, не образуется (она твердеет по центру пальцевой подушечки, а не по краям). С непривычки в первые дни занятий у Севки пальцы нещадно болели и зудели, синели, чернели, ныли, так что невозможно было представить, как на следующий день он опять станет ими нажимать на струны. Иногда по неосторожности и неопытности он разбивал пальцы в кровь. Серафима удивлялась, пугалась, чертыхалась, уговаривала:

– Бросай ты, Сева, эту затею, вон как распухли руки, смотреть страшно! Что за преподаватели там у вас? Мучители какие-то!

Но он молчал, кусал губы, терпеливо листал нотные тетради, водил посиневшими пальцами по кривым строчкам, с трудом разбирал свои собственные каракули, беззвучно шевелил губами, повторяя новые музыкальные термины: «квартовый строй», «тесситура», «каденция», «флажолет». Это позже он будет сыпать ими легко и привычно, как любой настоящий музыкант, а сначала все казалось сложным, чужим, витиеватым, словно он забрел в лес, который видел раньше только издали, в синей дымке, а тут пробрался из любопытства в самую его гущу, а там – глядь, деревья не зеленые, а синие, трава – желтая или красная, и листья у деревьев незнакомой формы, и птицы сидят на ветках заморские, невиданные, косятся узкими глазами на незваного пришельца и резко вскрикивают от испуга чужими голосами, вроде павлинов Матвейчука. И все в этом лесу так – загадочно, многомерно, и за каждым кустом ждет тебя новая тайна…

Музыка на самом деле оказалась не просто линейной разбивкой мелодий на какие-то там до-ре-ми, а объемным, многогранным калейдоскопом, с вечно передвигающимися разноцветными стеклышками, которые складывались сами собой из тона, тембра и звука в вечно меняющиеся картинки, и сложно было выучить их узор или предугадать, в какую новую комбинацию каждая из этих картинок превратится дальше. Музыка состояла не только из звуков и нот, но и из истории, биографий композиторов и музыкантов, искусства мастерить музыкальные инструменты из дерева, покрытого особым лаком, пластмассы и других композитных материалов, из точной геометрии пропорций между изгибами их, инструментов, туловища и структурой струн и смычков, легкостью или тяжестью грифов.

Еще она состояла из сиюминутных настроений, снов, страхов и комплексов, мимолетных видений, затяжных депрессий и личных драм особых живых существ, научившихся каким-то чудом извлекать из инструментов именно то, что они слышали снаружи, а главное – внутри себя. Это обстоятельство особенно тревожило Севку: сможет ли он уподобиться им и тоже почувствовать гармонию сложного мира музыки, существующего параллельно миру обычных людей, или он так и останется тем любителем, про которого даже далекие от музыки слушатели скажут: «Ах, как же немилосердно он „пилит“ контрабас»?

Для того чтобы этого не случилось, нужно было не только без устали практиковаться, то есть осваивать азы искусства тем местом, о котором прозорливо и грубовато предупредила его Эмилия Борисовна. Особенно в классической позе, при игре смычком. Еще надо было играть, часами стоя на ногах, а они затекали от долгого стояния, и растягивать руки вдоль грифа, полуобнимая массивное тело инструмента, словно созданного для того, чтобы мучить исполнителя, и руки тягуче ныли от перенапряжения, а когда он наконец заканчивал урок и опускал их, часто противно и долго непроизвольно дрожали. Но главное – нужно было буквально переродиться, выключить ухо обывателя, лениво слушающего этюды и сюиты со стороны, и больше не использовать для оценки прослушанного материала весьма упрощенные полюсные формулы – понравилось или нет, красиво или не очень, чисто или фальшиво.

Нужно было настроить ухо на пульс, вибрацию, колебание и ритм инструмента, сердце – на его настроения, а руки натренировать так, чтобы их движения не были скованы и не нарушали того ожидаемого эффекта, который уже витал где-то поблизости. Его нужно было ухватить когда сжатием, а когда неестественным объятием, но чаще всего – щипком или рывком, и тогда казалось, что уже не инструмент, а музыкант пытается причинить контрабасу боль, мстя за принесенные ему раньше этим же инструментом страдания.

На тренировку правильных движений уходили дни и месяцы, и порой каждый час занятий незаметно переходил в другое измерение времени, растягивался или сжимался: длился внутри часа годом, если ничего не получалось, и мелькал счастливыми мгновениями, когда получалось почти все. Так Чернихин научился видеть разные лики времени.

Замечая, как племянник самозабвенно увлекся учебой, Серафима расчувствовалась и решила купить ему контрабас, чтобы он мог и дома заниматься, а не пропадать сутками в училище и без конца ждать часа своей очереди в записи на инструмент. Это было еще до знакомства с Григорием, в период между царствами, и она стала подрабатывать, как умела: присматривала за соседскими детьми, когда их родители были на работе, варила сладкие петушки на палочке и сдавала их оптом Каринэ – толстой продавщице сластей на рынке, даже летом перевязанной крест-накрест серым шерстяным платком поверх белого засаленного халата и липкого фартука. А когда Севку уже тошнило от запаха жженого сахара и уксуса, намертво въевшегося в его пиджаки и брюки, Серафима решила перейти к самому прибыльному способу, на который была способна, – гаданию на кофейной гуще, чему ее тоже научила бабка Калипсо.

Убрав кульки с сахаром и склянки с сиропом в буфет, она вытащила из чулана старую шелковую ширму с восточным рисунком – танцующие у горного озера журавли, – отгородила угол в комнате, установила там журнальный столик, лампу с оранжевым абажуром и попросила Каринэ сделать ей рекламу среди покупателей рынка. Мало-помалу к ней стали приходить все те же дамы сентиментально-мещанского типа, что когда-то много лет назад покупали у Калерии душистые подушечки саше или просили учить своих детей музыке и пению.

Сначала дамы шли плохо – стеснялись, жадничали, побаивались насмешек общественности, но после того как Серафима успокоила первую клиентку, доверительно сообщив, что муж ей больше не изменяет, а другой визитерше напророчила неожиданное богатство, клиентура потянулась несмелой, но неиссякаемой вереницей. Каждой хотелось услышать подтверждение того, что она – самая хорошая, добрая, отзывчивая и что ее счастье уже не за горами.

Серафима брала за сеанс дорого, так как надо было еще покупать кофе, но потом, заработав авторитет модной ворожеи, уже не стесняясь, заставляла многих клиенток приносить свой кофейный порошок, чтобы поскорей набрать нужную сумму. Она, конечно, побаивалась, что ее могут поймать за незаконную деятельность, поэтому просила клиенток никому не говорить, куда они идут и зачем, и если бы ее поймали за сеансом, придумала легенду – что к ней зашла на кофе с бисквитами дальняя родственница, о которой она давно ничего не слышала и мало что знала, а просто случайно встретила на рынке.

Хотя Серафима умела гадать по-настоящему, этого зачастую совсем не требовалось – стоило ей внимательно посмотреть на вошедшую даму, у нее само собой складывалось ощущение того, что говорить нужно, а чего не стоит, и как вести разговор, чтобы к ней пришли еще. При этом она была немногословна, сдержанна и терпелива, и ее ценили прежде всего за то, что она давала своим клиентам вволю выговориться. Она умела быстро ловить важные детали в одежде, обуви и манере говорить, скользила по встревоженным лицам своих собеседниц проницательным взглядом густо подведенных, как у Клеопатры, темно-ореховых глаз и тут же определяла главную проблему, над которой билась очередная посетительница, или ставила диагноз.

Вот, к примеру, если перед ней сидела девица неопределенных лет, нервно комкающая носовой платок в руках, не красавица, но и не дурнушка, было ясно, что она явно запустила себя, пренебрегала косметикой и редко смотрелась в зеркало, тем не менее пришла, чтобы узнать, сможет ли когда-нибудь выйти замуж. Ее диагноз – это, конечно, неврастения на почве комплекса неполноценности. Ей надо было просто помочь преобразиться – сначала изнутри, а потом снаружи – и поверить в себя, поэтому ей Серафима увлеченно рассказывала, медленно поворачивая чашку с гущей то одним, то другим боком к лампе с оранжевым абажуром:

– Вижу вас не блондинкой, а темно-русой шатенкой, в бордовом платье модного покроя с золотыми пуговицами спереди и чуть открытой спиной, на губах у вас вишневая помада, на шее бусы-горошины, примерно такие, как у меня. – Тут она трогала свои темно-красные бусы для усиления эффекта и продолжала: – Вы в большой светлой зале, вокруг много людей, звучит музыка, к вам подходит военный средних лет с седыми висками и приглашает на танец. На выходе он накидывает вам на плечи пальто с меховым воротником, вы идете вместе по улице, и он покупает вам…

Но дальше можно было не говорить, что именно покупал военный, так как девица была уже полностью поражена видением будущего, чудесным образом открывшимся на дне кофейной чашки, и уже представляла себя там – в большой светлой зале, в бусах и модном платье, плавно вальсирующей с военным средних лет. И было уже не важно, выйдет она за него замуж или нет. Главное – они должны были непременно закружиться в танце, а потом он должен ей надеть на плечи манто и, заглядывая ей в глаза, купить на улице цветы, как в кино. Конечно, после сеанса Серафимы девица бежала домой приободренная, помолодевшая на лет пять, поспешно красила волосы в цвет «темно-русый шатен», заказывала знакомой модистке бордовое платье модного покроя с золотыми пуговицами и не пропускала ни один вечер отдыха военного училища, а дальше сценарий мог меняться в мелочах, но чаще всего шел по предсказанному Серафимой пути.

А вот другой тип клиентки, такой, как эта полная дама в ярко-розовой шляпе со страусиным пером и увесистыми кольцами на каждом пальце, был невыносим, потому что такие просто умирают со скуки и приходят, чтобы поморочить гадалке голову. Такая дама приходила в поисках общения под девизом «расскажи мне то, сама не знаю что» и выматывала Серафиму долгими историями о своих домработницах, мужьях, поклонниках, детях, собаках, попугаях, фикусах, а также о своих болезнях, гастрономических пристрастиях и диетах, которые никогда не имели должного эффекта.

Еще такие дамы беспрестанно перескакивали с одной темы на другую, задавали сотни вопросов и никогда не слушали на них ответа, и Серафиме не оставалось ничего иного, как поставить им следующий беспощадный диагноз: идиотия на фоне полного отсутствия интеллекта, духовности и смысла жизни, и как следствие этого – отсутствия определенных проблем, что, собственно, и было проблематично. Таким дамам было бесполезно пророчить выгодных женихов и удачные знакомства, а нужно было просто, набравшись терпения, описывать клиентку примерно так:

– Вижу, что вы человек редкого достоинства и душевных качеств, вы сентиментальны и романтичны, вы терпеливы и внимательны к окружающим, но это мало кто ценит и замечает, вы щедры, незлопамятны и мягки по характеру… (Тут обычно растроганная собственной добротой клиентка начинала застенчиво сморкаться в надушенный платок и утирать украдкой слезы умиления.) И многие обязаны вам своим благополучием. Например, вы решите повысить своей домработнице помесячную плату даже без того, чтобы она вас об этом попросила. После этого и вам кто-то очень сильно поможет, и будет удача в делах вашего мужа.

Дама как-то сразу обмякала, успокаивалась, переставала тараторить всякие глупости и под конец визита, изумленная своими же собственными добротой, мягкостью и щедростью, о которой она даже не подозревала, жаловала златоустой гадалке червончик поверх ранее установленной таксы.

А толстой продавщице сластей Каринэ Серафима без всяких обиняков прямым текстом советовала:

– Не обсчитывай и не обвешивай покупателей, подруга, а то вот в чашке фуражка с кокардой выпала вверх ногами, смотри, какая большая. Как бы ты на инспекцию не нарвалась, а то штраф заставят платить или выгонят с рынка. – И сверкала темными очами.

– Да как же они проверят, – удивлялась простодушно Каринэ и ругалась по-армянски.

А Серафима, заглянув в чашку, продолжала ее пугать:

– Продала ты конфет на десять рублей на прошлой неделе не кому-нибудь, а жене начальника ОБХС, и, судя по всему, она сдачу пересчитала. На рубль ты ее, того, обдурила. Смотри. – И показывала тонким пальцем на линию из гущи, прилипшую к внутреннему боку чашки, действительно очень похожую на единицу.

– Астватим[4], – смущенно бормотала Каринэ, глядя на грозовые тучи, зависшие большим пятном гущи посередине чашки, и правда похожим на фуражку, и низким голосом подвывала: – Разве же их всех упомнишь, кто таков? Ну да я уж постараюсь, буду внимательнее. Шноракалэм[5], Сима, шноракалэм. – И совала Серафиме в руку конфету «Гулливер», завернутую в такую же липкую и засаленную двадцатипятирублевку, как и ее рабочий фартук и халат.

Неудивительно, что не прошло и полугода, как нужная сумма была почти собрана. И вот однажды, ближе к Новому году, поздно вечером Севка пришел из кино и с порога увидел его – большого, неловкого, нелепого в этой чуждой такому объемному предмету обстановке (и оттого Севке показалось, что он сразу съел все окружающее пространство), но чертовски красивого – просто великолепного. Он стоял прислоненный к стене недалеко от окна, в открытом футляре, который почему-то смотрелся довольно зловеще, как будто это был человек на смертном одре, одетый в строгий классический костюм. Тем не менее это выглядело торжественно.

– Ой, – сказал Севка и, подойдя близко-близко к подарку, потрогал его гладкую лакированную поверхность. – Ой, – повторил он. – Где ты его взяла?

– Секрет, – загадочно ответила Серафима и села на стул рядом с футляром. – Красивый?

Видно было, что футляр с позолоченным замком ей нравился куда больше самого инструмента.

– Ага, – сказал ошеломленный Севка и попробовал струны. Они упруго и приглушенно откликнулись на его огрубевшие к тому времени руки, как будто притаились, не решаясь зазвенеть в полную силу при совершенно посторонних и незнакомых людях.

– Где ты его взяла? – тупо повторил Сева, забыв, что только что уже спрашивал об этом Серафиму.

– Где взяла, там уже нет, – огрызнулась почему-то Серафима и вышла покурить. Она вдруг почувствовала, что стала лишней, что мешает Севке, а вернее, им обоим ближе познакомиться.

Так, с самых первых минут новый предмет оказался чем-то вроде нежданного родственника, о котором забыли, пригласили к себе в дом из вежливости, а он вдруг решил остаться, и теперь надо было к нему хочешь не хочешь понемногу привыкать и подстраиваться под его привычки, а главное – умопомрачительные габариты.

На счастье, через пару месяцев Антиповы из соседней по коридору квартиры, родители Лешки – того самого, с которым Севка играл в детстве в прятки, – съехали (дальняя тетка в Харькове померла, дом им по завещанию оставила) и в спешке сдали свою комнату на время Серафиме за сущие копейки, так как не хотели ни разменивать, ни сдавать свою прежнюю жилплощадь незнакомым людям. Наскоро прибравшись в ней, после того как старую мебель выкинули или перевезли на новое местожительство Антиповых, Серафима и Севка установили контрабас там, постелили на пол коврик, помыли окно, перетащили туда диван и еще кое-какую мебель и, таким образом, освободили свое жизненное пространство от неуклюжего гиганта. До появления Теплева Севка, как и раньше, спал на раскладушке в их с Серафимой комнате, но после появления нового хозяина практически полностью перешел в антиповскую комнату.

Севка долго привыкал к своему инструменту. На нем давно не играли – видимо, Серафима приобрела его в скупке, о чем говорили пыль, въевшаяся в верхний порожек грифа и струнодержатель, до которых так и не добралась ленивая рука работника скупки, подготавливавшего инструмент к продаже, и слегка затхлый запах подвала или чулана, исходящий из змеистых ячеек резонаторных отверстий – эфов. Чтобы избавиться от чужого запаха, пришлось не только протереть контрабас полусухой тряпочкой, заранее смоченной в уксусе, но и, как старенького дедушку, опереть об устойчивый табурет, выставив на улице хорошенько проветрить. Но в целом он был в хорошем состоянии.

Его корпус был полированный, янтарно-коричневого цвета, с ободками по краям, а на затылке поблескивало клеймо Rubner, откуда было ясно, что инструмент трофейный, привезенный после войны из Германии, где его и произвели. О четырех струнах – он был шикарен, породист и неотразим. В среднем регистре звучал мягко, объемно и обволакивающе, так что Севка просто таял. В нижнем, как и положено всем его собратьям, густо и низко басил, но в верхнем резко сипел, будто простудившийся старик. Он был немного расстроен.

Попытка настроить его по открытым струнам, однако, не привела к положительному результату, но с этим справились, когда Севка потащил его в училище и попросил настройщика-реставратора струнных и смычковых Давыденко подогнать его для точности машинкой. Увидев инструмент, тот потерял дар речи. Он долго смотрел на контрабас, гладил, постукивал и похлопывал его, прижимал ухо к лакированным груди и спине, благоговейно трогал струны и чуть не всовывал ухо в эфы, а потом заявил:

– М-д-а-а-а, Чернихин, Rubner твой – знатная вещица. Сделан из клена, накладка на гриф из черного дерева, а трость смычка из красного сандала. Одним словом, классная работа.

Севка был счастлив.

После реставрации контрабас хоть и стал выглядеть моложавее, но упрямо не поддавался дрессировке.

Иногда Севке казалось, что он учится не в музыкальном училище, а в медицинском и что контрабас – это некий вечный больной, опять-таки, дряхлый старик, у которого надо было ежедневно мерить температуру и проверять лоб на ощупь, чтобы определить болезнь и подобрать нужное лечение: каскад каденции, оживляющий массаж пиццикато или же прогулки мерным шагом легато, переходящим постепенно в стремительный поток фортиссимо, – в зависимости от того, нужно ли было охладить жар или, наоборот, разбудить в больном пылкость увядших чувств.

Случалось, что картина резко менялась, и они обменивались ролями: больным становился совсем не контрабас, а он сам, исполнитель, Всеволод Чернихин, как церемонно приходилось декламировать свое имя во время экзаменов или отчетных выступлений, – когда ничего толком не получалось, он тоже замирал, настораживался, залезал в свой «чехол», громоздко заполнял пространство долгим, натужным молчанием, категорически не воспринимал критику и отчаянно дулся.

Выходило, что старик Серебров оказался чертовски прав: контрабас, несмотря на неуклюжесть своих физических форм – покатых плеч и тяжеловесного широкого корпуса, – низкой гаммой извлекаемых из него гудящих, вибрирующих и брюзжащих звуков оказался Севке как будто сродни. Он тоже все время сомневался, осторожничал, боялся ошибиться, стеснялся сам себя, мало кому в жизни доверял, даже Серафиме и тем более Теплеву, и в свою раковину никого просто так не допускал.

Севка назвал его Амадеусом за своенравность, брюзжание и самодовольный, но неподражаемый артистизм.

В основном они, Севка и Амадеус, больше мучили друг друга, чем любили, но, когда наступали редкие минуты гармонии и взаимопонимания, особенно в минуты неизвестно откуда берущейся обоюдной импровизации, это было возвышенно и прекрасно, и на удивление – слаще, чем все остальное вместе взятое: игра в преферанс, чтение, одинокие прогулки по городу, сочинение небольших музыкальных этюдов и чистка паровых котлов.

Севка чувствовал, что подобное единение человека и инструмента и есть любовь или, по крайней мере, одна из ее граней и что все виды любви должны быть похожи друг на друга, и поэтому рано или поздно, как тонкие ручейки, им предстоит слиться в какой-то благостный момент всеобъемлюще мощного аккорда. Но когда влюбленные в Севку девицы неумело кокетничали, стараясь понравиться, жеманничали, вели глупые беседы и безудержно хохотали, а потом немногим позже в темных углах торопливо прижимали его к себе в душных объятиях, обмазывая его лицо пудрой и помадой, от которой потом было не отмыться, это все звучало грубо и фальшиво, как неточно взятая нота, и никак не было похоже на явление такой же тонкой природы, как то, что ему давала время от времени игра на Амадеусе.

Порой Севке тоже казалось, что он искренне увлечен и покорен новой случайной знакомой, но, даже когда тело горело и задыхалось от смутных желаний, душа все равно оставалась предательски холодной, избавляться от своей летаргии никак не хотела и, как уже бывало, с ленивым любопытством наблюдала за развитием банального сюжета. А в музыке все было по-другому: сначала заводилась душа, потом ее пульсирующая энергия передавалась пальцам, от них – струнам или смычку, и Севка слышал голос Амадеуса, как если б это был человек, которому тоже есть что рассказать или на что пожаловаться. Смеясь или рыдая, Амадеус начинал постепенно оттаивать, понемногу откровенничать и, наконец, вовсю делиться своими секретами, и не было в этом ничего корыстного, надуманного, и потому каждый из них блаженно погружался в такое странное, одинокое, но поистине кровное братство.

Тем не менее Севка расстраивался, отчаянно тосковал, сам не зная по чему и по кому, и все чаще нырял с головой в музыку, как рак-отшельник, прячась от примитивной правды жизни. Но через некоторое время, поймав мимоходом на себе восхищенный взгляд какой-нибудь собеседницы (и что только они в нем находили?), наспех заправив полы вылезающей из-под пиджака рубахи и повинуясь потаенной страстности своей противоречивой натуры, тут же пускался в новое приключение: виртуозно лепил в своем воображении новый образ по методу Матвейчука, без удержу применял уже испробованные приемы обольщения, писал на салфетках легким росчерком профиль новой нимфы или амазонки (как уж повезет) и – в который раз! – заполучив птичку в клетку, вскоре опять обращался в постыдное бегство.

Бегство заключалось в том, что он запирался в комнате с Амадеусом, зажигал лампу с оранжевым абажуром, которую отдала ему Серафима после того, как Теплев разогнал ее мещанский, по его выражению, гадальный притон, глотал рюмками коньяк без закуски, умирал от одиночества, и только Амадеус, волшебно оживающий под его смычком, жалел и понимал его, как никто другой – сочувственно всхлипывал пронзительными верхними нотами, раздраженно гудел нижними и выговаривал ему за несусветную глупость мягкими нравоучительными средними, как заботливый отец, которого Севка никогда не знал.

XIII

Людвику мало кто звал полным именем. Для одних она была Люда, для других – Вика, но ни одно и ни другое не выражало так полно ее сути, как то, что, по счастливому случаю или особой родительской интуиции, дали ей при рождении Витольд и Берта. Берта не очень любила историю, но слышала, что не только многих королей звали Людовик, но и королев – женской формой этого имени, Людовика. И как-то раз, увидев в одном из энциклопедических словарей портрет Людовики Баварской, она просто заболела этим именем, так как решила, что между ней, Бертой Кисловской, и венценосной особой есть несомненное портретное сходство: та же аристократическая бледность, тот же инфернальный изгиб бровей, те же выпуклые карие глаза и тот же подтянутый в нитку очаровательный рот с едва выпирающей вперед нижней губой.

Она заложила эту страницу в книге закладкой и время от времени перед сном приглядывалась к Людовике Баварской, изумляясь родству их душ, ибо ей казалось, что королева тоже была не до конца понята своим мужем, временем и недалеким обществом, в котором ей суждено было родиться, и откровенно от этого страдала. С тех пор вопроса, как назвать дочь, у Берты быть просто не могло – конечно, она будет Людовикой или Людвикой – такая форма казалась ей более изящной, потому как при добавлении «о» имя начинало хромать на все четыре согласные.

Витольду тоже пришлось по душе имя Людвика. Он где-то вычитал, что, оказывается, Венгерская королевская военная академия ХIX века тоже называлась Людовика, в ней готовили младший офицерский состав для поступления в ряды австрийской и венгерской императорской армии. Это взволновало Витольда Генриховича, и он подумал, что сие возвышенное буквосочетание не может не повлиять благотворно на носительницу такого прекрасного имени. Ну а после того, как узнал, что еще есть и астероид Людовика, Штейнгауз убедился в полном предначертанности выбора имени для дочери, и так она и стала Людовикой или проще – Людвикой.

Самой же Людвике нравилось, что ее имя было исключительно редким. Оно начиналось мягко и податливо, но мягкотелое «в», к счастью, быстро перекатывалось в твердое «к» и тем ясно выражало ее суть: под мягкой оболочкой белокурого одуванчика на тонкой шейке прятались твердость и упрямство укротительницы тигров. Еще ей нравилось, что имя происходит от слова «люди», а если представить, что Вика – уменьшительное от Виктория («победа»), это сулило победу над людьми и тоже приятно щекотало ее самолюбие.

В школе Людвика была тихой и неприметной, и там ее никто не отличал, более того – считали занудой и зубрилкой. Зато первую победу вне школы она одержала очень рано – тогда еще, на вечере у доктора Фантомова, когда она резко одернула Пашу, племянника доктора, поправив его ошибочный комментарий насчет нагана. С тех пор Паша Колесник (его мать была сестрой доктора, а Колесник была фамилия его отца) стал ее преданным другом, а его брат-близнец Саша – наоборот, тайным завистником, потому что эта белобрысая девчонка затмила его значимость в глазах «старшего» брата. На все ее приветствия, замечания, идеи Паша тут же реагировал с восхищением и энтузиазмом, а Саша презрительно хмыкал и пытался найти в них какой-нибудь изъян. Но в целом это обстоятельство лишь поддерживало интригу в их троице, и им вместе никогда не было скучно.

Чуть повзрослев, они любили проводить время втроем: ходить в кино, в кафе «Ну-ка, отними!» на молочный коктейль по 12 копеек за стакан, в тир на Куликовской, где, собрав всю свою презрительность к белобрысой, Саша часто выходил на первое место не от умения, а от злости, отодвигая Пашу на второе место. Но скоро и Людвика научилась потихоньку стрелять, к ужасу Саши, совсем неплохо. Иногда она умудрялась выйти не только второй после него, но и первой! Что до Паши, он стрелял неважно: то торопился, то, наоборот, слишком старался и передерживал прицел, долго щурился, пыхтел, смешно морщил нос, складывал губы трубочкой и отчаянно тер себя за ухо, когда промахивался. Тирщик Михеич снисходительно покряхтывал, наблюдая за их соревнованиями, но старался не мешать.

– Тут нужна сноровка, – повторял он и садился на свой деревянный табурет, скручивая самосад.

А Людвике не столько нравилось стрелять, сколько попадать в разноцветные колесики с белочками с изящными черными кисточками на ушах, чтобы колесики начинали бешено крутиться и белочки бегали в них по кругу. Или в мишек в кепках с молоточками, чтобы смотреть, как они поочередно начинают колотить по крошечной наковальне – цок-цок, цок-цок, как живые. А если совсем повезет, можно было сбить большое оранжевое солнце – самую крупную мишень в центре тира. При удачном выстреле оно заваливалось набок, задевая домик с окошком, из которого на зигзагообразной пружинке выскакивала напуганная кукушка. Она истошно куковала, и, когда заканчивала свой номер, створки окошка закрывались, а проволочка от одного из них приводила в движение другую игрушку, висевшую рядом. На круглой подставочке, напоминающей сцену, закидывала ножку вверх маленькая балерина в розовых туфельках и в розовой пачке, откуда-то звучало что-то вроде увертюры из «Лебединого озера», но звук не всегда шел плавно, в игрушке что-то щелкало, трескало, мелодия растягивалась, как на старой пластинке, и балеринка резко останавливалась, так и не закончив свои повторяющиеся, незамысловатые па…

…Пашина преданность, кроме того, что приятно щекотала девчоночье самолюбие Людвики, оборачивалась также большой пользой – это он таскал ее с собой на каток и научил кататься на коньках, почти никогда не смеялся, в отличие от Саши, когда ни с того ни с сего ее несло на бортик катка и она, смешно растопыривая ноги и хватаясь руками за воздух, все равно со всего размаху врезалась в него, падала и хныкала от досады и боли. Это он научил ее плавать, и они втроем плавали наперегонки в крытом бассейне, и именно Паша часто поддавался ей, замешкиваясь невзначай посередине пятидесятиметровки, чтобы ей не было так обидно бултыхаться где-то у них в хвосте. В результате через пару лет Людвика посвежела, окрепла, ее уже не мучили частые ангины, как раньше, и хотя времени на спорт и стрельбу в тире с близнецами по-прежнему было очень мало, Паше удавалось вытащить ее по крайней мере раз в неделю на эти оздоровительно-развлекательные мероприятия. Конечно, причиной такой заботы было не что иное, как обыкновенная мальчишеская влюбленность – та, что поразила его, как молния, в тот самый миг, когда белобрысая учительская дочка, на которую он никогда не обращал внимания, спокойным голоском произнесла над его ухом: «Это не наган, а лебель». С тех пор, если он не слышал этого чуть металлического голоска хотя бы раз в неделю, то маялся, скучал, не находил себе места. И, только услышав Людвикино слегка надменное «Хорошо, сейчас выйду», на его вопрос с порога ее квартиры «Выйдешь?», он странным образом успокаивался.

Штейнгаузу Паша очень нравился, в нем чувствовалось что-то крепкое, задиристое, бесшабашное и в то же время основательное и надежное. «Из таких получаются неплохие офицеры», – думал он, и, когда пришло время выбора, куда идти учиться, Витольд Генрихович похлопотал за близнецов, сдавших вступительные экзамены в его училище еле-еле на тройки, и их приняли. Саша учился еще куда ни шло, но Паша отчаянно страдал от точных наук, или, вернее, они – от него, и Витольд решил с ним позаниматься математикой на дому. Так тайный поклонник Людвики усилиями отца смог видеть ее даже чаще еженедельных совместных вылазок в город.

Позанимавшись с Пашей, Витольд Генрихович непременно оставлял его на чай. Глафира Поликарповна Плют, его новая домработница (Клаша неожиданно вышла замуж и уехала в город Копейск вслед за мужем), накрывала на стол, если чаепитие приходилось на часы ее смены в доме Штейнгауза, и Людвика с Пашей, выпив чаю и отведав бутербродов с маслом и московской колбасой, пирожков Глафиры, на что она была большая мастерица, шли на улицу, гуляли, болтали, заходили в кафе «Ну-ка, отними!», пили молочный коктейль, но уже без Саши. Таким образом, их отношения из детской шалопайской дружбы потихоньку переросли в дружбу взрослую – пару раз, когда они гуляли допоздна, Паша, чуть не умерев со страху быть осмеянным, робко приобнял свою спутницу и поцеловал ее розово-бледную, прохладную щечку. Она его не оттолкнула, но, хотя и была готова к такому шагу, как-то засомневалась и призадумалась: неужели это и была любовь? Ну конечно, Паша ей тоже очень нравился, и даже больше, но он все-таки был другом детства, а не посторонним мужчиной, она к нему привыкла за те годы, что они вместе бегали на каток и играли в снежки. Ей было очень любопытно, как события будут развиваться дальше, но не слишком ли рано она себя привязала к этому молодому человеку – по старой дружбе, без особых страстей, а так, больше по привычке?

С другой стороны, Паше очень шла форма курсанта училища, и в армию их с Сашей не забрали как посещающих образовательное учреждение военного профиля, поэтому он был всегда рядом, под рукой, за исключением тех моментов, когда их увозили куда-то за город на стрельбы или учения. Сказать, что Людвика была влюблена, было преждевременно, но ей, невысокой, щуплой девушке, очень нравилось идти по улице с рослым, видным парнем в курсантской форме. Он то и дело к ней почтительно наклонялся, словно прислушивался к ее голосу и проверял его звучание, а убедившись, что да, это именно тот голос, который он хотел бы слышать постоянно, всю жизнь, высоко поднимал голову, становился еще стройнее и внушительнее, и все одноклассницы Людвики, следившие за ними из окна, просто умирали от зависти. «Ну и ладно. Паша так Паша, – думала Людвика. – Милый, милый друг».

Как-то раз Штейнгауз и доктор Фантомов задержались в уличной беседе больше обычного и увидели, как Паша с Людвикой украдкой целовались под раскидистой липой возле подъезда. Старики многозначительно переглянулись: дело для них с этого момента становилось практически решенным – их семьи могут породниться, и это устраивало обоих.

Но потом Людвика неожиданно решила поступать в Военно-медицинскую академию, и не куда-нибудь, а в Ленинград, чтобы стать военным хирургом. Об этом она сначала сообщила Глафире Поликарповне как-то после завтрака.

– Но туда девушек не принимают, – взвизгнула Глафира, вытирая свежевымытые чашки кухонным полотенцем.

– Как это не принимают? – возмутилась Людвика, которая только закончила школу с отличием и была полна самых честолюбивых планов.

– А так! Ты что, будешь ходить по утрам строем и горланить солдатские песни? – не унималась Глафира. – Придумала тоже. Отец на тебя надышаться не может, а она – в Ленинград! Еще чего!

– Я хочу стать врачом! Военным хирургом, – продолжала Людвика, помогая Глафире вытирать чашки. – Не может быть, чтобы все военные хирурги были мужчины! Что за бред?

– Спроси у отца. А вообще, чтобы стать хирургом, совсем необязательно поступать в Военную академию. Начни с медучилища, посмотри, получится у тебя или нет, а потом в мединститут иди, а уж после поступай в Академию.

– Да, но это займет у меня полжизни! – швырнув чашку на стол, всплеснула руками Людвика.

Чашка перевернулась, упала на пол, и от нее отломилось ушко.

– Узнай все сначала как следует, а потом посуду бей, – проворчала Глафира и подняла чашку с пола.

Но упрямая Людвика, несмотря на огорчения отца и Паши, вскоре уехала в Ленинград. Принять ее не приняли, но посоветовали поучиться на подготовительных курсах для кандидатов в слушатели Академии, а заодно устроиться в медицинское учреждение для стажа.

– Поработайте санитаркой в больнице, подучите анатомию, химию и физиологию и тогда приходите – на следующий год! – сказали ей в приемной комиссии.

– Подучить анатомию? – Людвика расширила и без того большие глаза-блюдца, которые от гнева потемнели и стали не небесно-голубыми, а темно-синими. – Да если хотите знать, я, я… я… получше вас всех тут анатомию знаю! – почти выкрикнула она и выскочила на улицу. Перед глазами у нее все поплыло, к горлу подкатил ком, и, заметив первый же попавшийся ей на глаза ларек с мороженым, она купила сразу три больших пломбира и съела их тут же, один за другим, на скамейке у ларька, хотя ей строго-настрого запретили есть мороженое, чтобы не спровоцировать обострение хронического тонзиллита.

Три дня Людвика пролежала с температурой и больным горлом в общежитии для абитуриентов медицинских вузов, где ее нещадно ели клопы и где то и дело хлопали дверьми еще три девушки, чьи койки прилепили практически одна к другой – иначе невозможно было разместить всех иногородних поступающих. Приличная столовая же находилась в четырех остановках метро.

Через три дня она решила поискать работу и записаться на курсы.

Ну не могла она просто так вернуться домой ни с чем, чтобы Глафира Поликарповна злорадно усмехнулась, увидев ее на пороге: «Приехала? А ты, милая моя, что же, думала, тебя там ждут – не дождутся? То-то!»

И еще ушко от чашки так по-дурацки разбилось – явно не к добру, хотя все почему-то говорят, что посуда бьется к счастью. Глупости какие.

Обняв подушку из неопределенного материала, при каждом движении сбивавшуюся в бесформенный серый комок, Людвика горько всхлипывала и вспоминала папу, и Пашу, и даже гадкого ехидного Сашу: ну зачем, зачем она никого не послушала и уехала так далеко от них?!

А наутро пошла попытать счастья в станции скорой помощи, находившейся недалеко от общежития, прямо за углом.

XIV

По правде сказать, работать на завод Севка пошел не только ради заработка, а чтобы не свихнуться от своих проблем. После уединений с Амадеусом и беспорядочной игры сутками, со смычком и без смычка, у него ломило руки и спину, он долго не мог прийти в себя, терял чувство времени, ничего не ел, глаза его лихорадочно блестели, как от дурной травы, и кошмарный сон, в котором Калерию или его самого в который раз убивает партийный работник, обычно не заставлял себя долго ждать. Поэтому ему нужна была новая обстановка, чтобы он на время забыл обо всем, обесточился, почувствовал себя недалеким, заурядным, даже тупым, и чтобы его буйное воображение не рисовало новые видения и не забивало ему голову всяким мусором. Он только теперь понял, почему многие музыканты пьют. В смысле не только после концерта, а вообще. Потому что игра забирает все твое «я», долго жует его, смакует, вгрызается в него, высасывает все силы, теребит, пробует на все лады и так и эдак и затем, насладившись вволю, выплевывает остатки, еще и размазывает по стенке. Чтобы собрать себя по кускам, музыкант должен вновь найти себя: шарить по полу, скрести где-то там на потолке, заглядывать в каждый темный уголок своего существа и в конце концов сложить все вместе и вдохнуть в это нечто снова энергию жизни, что, к сожалению, не всем по плечу.

А что до алкоголя – он действует как катализатор, который либо полностью доводит несчастного до ручки и помогает ему тем самым впасть в беспамятство, или как сильный анестетик замораживает боль, когда тело и сознание разорваны на куски и ты просто перестаешь чувствовать, что тебя – пока еще целого – нет. Ну а потом все возвращается назад, у тебя отрастают голова, руки, ноги – постепенно все становится на свое прежнее место, но уже без болевого шока.

В то же время хорошо, если похмелье проходит легко, а если нет? После коньяка Севка страдал еще больше, чем от перерасхода творческой энергии, и поэтому для него этот вариант не проходил без последствий. Нет, он, конечно, спал между своими уединенными импровизами, но практически ничего не ел, только хлестал коньяк, как дурной, и, когда отворял наконец дверь и вырастал на пороге их прежней с Серафимой комнаты, как привидение, она вскидывала на него глаза испуганной птицы, поджимала обиженно губы, сверкала глазами, отворачивалась, но по трясущимся плечам он понимал, что она беззвучно плачет, и ему было и стыдно, и совестно, но объяснять ничего не хотелось, а тетя, как все близкие люди на свете, хотя и понимала, что происходит, все равно пугалась, крестилась, причитала или еще хуже – многозначительно молчала и подолгу, иногда по несколько дней, не разговаривала с ним. Это было ужасно.

А с котлами все было путем. Руки, когда в больших рукавицах, а когда в резиновых перчатках, исправно работали, голова гудела от шума, рот забивался пылью и парами кислот, что чувствительно прочищало мозги. Кормили в столовой хорошо, да еще по талонам, и, главное, он за смену так уставал, что спал как убитый. Это поначалу он согласился пойти к Григорию в бригаду из-за денег и оттого, что котлы напомнили ему контрабас. Потом он перестал искать сходство между всем, что его окружало, с Амадеусом, и поэтому усталость от физического труда стала чудодейственным лекарством от меланхолии, вызванной собственным несовершенством.

Старый диван после тяжелой смены становился несказанно мягким и уютным, таким же, как и рассеянный свет оранжевого абажура, что безмятежно плыл по комнате теплом заходящего солнца. Севке абсолютно ничего не снилось, и наутро он вставал здоровым, крепким, счастливым человеком, выпивал стакан холодного молока, прогуливался по двору, любуясь солнечным днем, запускал камушки в голубей, и жизнь становилась для него простой и прекрасной. На занятиях, по инерции, он старался долго не думать, чтобы не выходить из состояния блаженного покоя, а просто тупо писал конспекты или механически перебирал струны какого-нибудь казенного инструмента – ему не хотелось таскать Амадеуса туда-сюда, а оставлять его в училище он боялся: уж слишком тот был хорош! А еще, чтобы полностью восстановиться, раз в неделю Севка спешил к Студебекеру сыграть партию-другую в покер или преферанс.

Мать Студебекера теперь работала завпроизводством столовой работников политпросвещения, и к концу недели зал часто снимали под мероприятия на заказ, поэтому по пятницам у него собиралось картежное общество: два Жоркиных сокурсника по техникуму пищевой промышленности Игорь и Леня – они же два отчаянных двоечника, постоянно заваливающие или пересдающие экзамены, как, впрочем, и сам хозяин салона; два Севкиных однокашника – музыканты Петя Травкин (гобой) и Сеня Векслер (скрипка), и иногда еще подтягивалась пара бывших Жоркиных с Севой одноклассников, которые нигде пока не учились и не работали, а просто валяли дурака, ожидая призыва в армию.

Играли когда как – по четыре или по шесть человек, остальные же, если собиралось больше шести, наблюдали за ходом игры или на кухне резались в буру. Жорка как гостеприимный хозяин щедро угощал игроков пивом и раками, а также остатками закусок, приносимых матерью с работы в таком количестве, что она часто про них забывала, и Жорка незаметно откладывал облюбованную еду в глубину холодильника, умело пряча за кастрюлями и судками нарезанную кружками колбасу, сыр, маслины, фаршированные анчоусами, салаты с воткнутой посередине поникшей петрушкой. Время от времени в игроках просыпалась совесть, и они тоже несли выпивку и незатейливые угощения: «Столичную», портвейн, огурчики-помидорчики, маринованные маслятки в банках, бычки в томате, а то и просто ситро, печенье, конфеты или шоколад.

Главными условиями заседаний были: первое – никаких дам, второе – никаких драк и взаимных оскорблений (как бы кто ни проигрывался). Салон существовал на нелегальном положении, мать Студебекера ничего о нем не знала, и привлекать внимание соседей хитрый и осторожный Жорка не хотел. Курить можно было только по одному, в крайнем случае по двое, на балконе, вежливо здороваться с соседями и ни в коем случае не вступать с ними в споры или беседы. А если что, доходчиво объяснить, мол, день рождения сокурсника отмечаем, ага, в тихой, непринужденной обстановке, даже музыку не включаем, чтобы никого не беспокоить.

За год функционирования салона только один раз случился серьезный инцидент, как в шутку говорил Севка: Сеня Векслер не удержался и больно, с размаху, щелкнул по носу Петю Травкина крапленой картой. Тот в свою очередь тоже не удержался и дал ему сдачи – больно, по уху. Но недрогнувшая мускулистая рука Студебекера тут же схватила Петю за воротник, и внушительный рык хозяина салона вкупе с парализующим взглядом, брошенным на Сеню, пресекли конфликт на корню. После вынужденных извинений и церемонного пития кислой шипучки на брудершафт с не менее кислыми лицами, оба противника понемногу пришли в себя и больше не шалили. С тех пор каждый раз, когда Петя с Сеней начинали спорить, Севка тонким звонким голосом, копируя ведущих торжественных концертов, язвительно декламировал:

– «Стрелялись мы». Из Баратынского. Пьеса для скрипки с гобоем. Исполняют студенты первого курса музучилища Петр Травкин и Семен Векслер.

Все хихикали, Жора прокашливал легкие и сжимал массивные кулаки – так, на всякий случай. Однако пыл спорщиков обычно быстро угасал.

Ах, как Севка отдыхал душой и телом на Жоркиных пятницах! Как ему нравился гусарский кодекс чести Студебекера: не шали, не матерись без причины, не блефуй без надобности, не подсматривай, если можешь, не пасуй, если не хочешь, а главное – выигрывай сам и хотя бы иногда давай выиграть другому. Кроме того, в картах была своя особая логика, не всегда поддающаяся логике игрока, и формула «везет – не везет» распространялась даже на самых искусных и опытных, и в этом были свой азарт, своя тайна, своя неповторимая прелесть. Это было как в далеком прошлом, как у Пушкина, у Лермонтова, у Дениса Давыдова, когда гусары проигрывались дотла и закладывали имения и фамильные драгоценности своих жен и тещ. А с чем можно было еще сравнить радость удачи, когда карта шла и когда, вопреки козням соперника, ты, ежеминутно рискуя и блефуя, мог выбраться из головокружительных переделок!

В особые минуты радости Севке хотелось перенестись туда, в прошлое, лет на сто назад, поносить мундир офицера русской армии, надеть китель с аксельбантами, нанять денщика, попробовать себя в верховой езде, закрутить гусарский чуб под лихо заломленным кивером, проезжая под окнами прелестниц на гнедом рысаке, а можно и на крапчатом, вызвать какого-нибудь щелкопера типа Игоря или Лени на поединок после гордо проигранной партии, поймав одного или другого на шулерстве. Секундантом у него, конечно, был бы Студебекер, и Севка уже слышал, как тот говорил решительным баритоном сопернику, наматывая на палец крученый ус: «Милостивый государь, извольте выбрать оружие поединка», – и как, трясясь от страха, Игорь или Леня едва бормотали в ответ, комкая в руках перчатки: «Как будет угодно господину Чернихину» (ну, почти так же, как у Пушкина в рассказе «Выстрел»). Вот было время!

А еще, согласно старому картежному правилу, поскольку Севке часто формально везло в любви, ему часто не везло в картах. Этот закон до смешного совпадал с реальной картиной его личной жизни, и честная компания, видя, как ему вдруг начинает идти карта, невзначай осведомлялась: «Что, Черниха, опять сбежал от своей, или сама бросила?» На что он неизменно краснел и, прячась за какой-нибудь шуткой типа «Любовь прошла, завяли помидоры», посмеиваясь, пытался скрыть свое смущение. Все люди как люди, а у него всегда одно и то же: пара-тройка встреч, и он опять один, а как хорошо все начиналось…

– Не горюй, Севка, – по-отечески хлопал его по плечу сердобольный Студебекер. – И ты когда-нибудь найдешь свое нелегкое счастье, – и картинно вздыхал, а потом строил умилительную рожу, изображая девицу, глупо хлопающую глазками.

Все скалили зубы, а Сеня Векслер обязательно начинал рассказывать, как он закрутил роман со скрипачкой с третьего курса, хотя сам был «едва» на первом, и как она ему переписывает ноты и помогает с контрольными по теории музыки.

Все открывали рот, а Севка только хмыкал, потому что знал, что Сеня нахально врет: никакой скрипачки у него не было, а «светился» он с долговязой девчонкой со второго – нос в веснушках, косички как у третьеклассницы, пианистка, зануда и плакса (когда первый экзамен по специальности на четверку сдала, ревела, как будто ее убили). Но тайну Сени не выдавал – пусть его хвалится, куда ему до Севкиных побед, бедолаге!

В периоды своих романов Севка жутко проигрывался, но переносил лишения смиренно и благородно – честно отдавал долги, как только получал зарплату, и более месяца никогда не тянул. Теплеву и Серафиме про салон Студебекера, естественно, ничего не рассказывал, но дома, перед тем как лечь спать, по привычке жаловался Амадеусу, приоткрыв створку его футляра:

– Что, маэстро, прокатили нас с тобой сегодня по полной? Прокати-и-ли-и! Молчите? Ну ладно, не нас, а меня. Это все тихоня Травкин, гад, с самого начала прорезками[6] закидал, тоже мне, зубр нашелся! Да и сам Студебекер забодал своей мельницей[7], все кувалды[8] мои поперебил. Двести рублей – это, брат, не шутка! Что? Ты мне не веришь? Честное благородное! Отрабатывать придется пару месяцев, не меньше, так что в следующую пятницу я ни-ни. Пас, маэстро, пас. Слово офицера.

Амадеус слушал, напряженно молчал, почти как Серафима, пыжился от важности и предпочитал Севкины карточные долги не комментировать.

Севка тоже чуть выдерживал паузу, словно надеясь, что тот перестанет дуться и вот-вот заговорит, вешал пиджак на спинку стула возле дивана, аккуратно складывал носки, закрывал Амадеуса и ложился в холодную постель (в зимние месяцы жилконтора экономила на топливе в котельной). Поворочавшись с боку на бок, он вскоре засыпал и во сне видел нахальную физиономию Сени Векслера, который почему-то щелкал по носу не Петю Травкина, а его самого, Севку, а потом откуда-то появлялся Теплев и, матерясь, громко говорил, сплевывая через плечо:

– Ух и разнесу же я щас этот ваш мещанский салон в щепки! – И бил Студебекера по уху. И все вокруг покрывалось мраком.

Так и катилась потихоньку жизнь Севки Чернихина, музыканта, художника, рабочего, мечтателя, стиляги и картежника, «коварного сердцееда»: свободными, озорными синкопами, когда мирно, когда бурно, то горько, то сладко. Не ведала его беспокойная душа, что ждет его впереди, а если и ведала, то сидела тихо-тихо и помалкивала. Только Амадеус, как будто предчувствуя что-то неладное, иногда странно звенел остаточным звуком запоздало отжатой струны в глубокой тишине своего футляра, стараясь подсказать Севке, что надо быть поосторожнее и не лезть в омут головой, но тот сладко спал и ничего не слышал.

Часть вторая

I

Прошел почти год[9] с того момента, как Людвика, толком никому ничего не объяснив, уехала попытать счастья в Ленинград. Изредка она писала скупые письма-открытки: то отцу, то Паше Колеснику, а один раз даже его брату Саше на День Советской армии, ну и Глафире Поликарповне – к 8 Марта. Из этих немногословных – типично в стиле Людвики – телеграфных цидул они узнавали ее новости или по крайней мере то, что она была жива-здорова. Но мечте ее пока не суждено было сбыться: днем она работала в больнице скорой помощи санитаркой, благо родственники отца согласились оформить временную прописку, а по вечерам училась на подготовительных курсах, чтобы стать слушателем Академии. Отец периодически слал ей щедрые переводы, а Глафира даже как-то собрала посылку с вареньем и конфетами, но одна банка в пересылке треснула, и конфеты пришлось выбросить, потому что в них попали мелкие осколки.

Так вот, жила Людвика где-то на Васильевском острове у очень дальних родственников отца, адрес которых он с трудом вспомнил и которые, на счастье, никуда не переехали. Но жила не за просто так, а за умеренную плату, чтобы не чувствовать себя им обязанной. Витольд Генрихович сначала сильно тосковал по дочке и все порывался съездить к ней в Ленинград – проведать, поддержать, – но преподавательская работа была, как известно, марафоном без начала и конца: уроки, контрольные, совещания, комиссии, педсоветы, зачеты, экзамены, даже на каникулах – репетиторство, вступительные, и опять все по кругу. Его утешением по-прежнему были тихие вечера, когда он занимался своей коллекцией, редкие встречи с доктором Фантомовым и… тот скандальный факт, что совершенно неожиданно и как-то предательски обыденно он сошелся с Глафирой – что произошло абсолютно случайно и, конечно, как позже решил Витольд, по ее инициативе.

В один из тоскливых вечеров, когда он опять принялся рассматривать старые Бертины фотографии и безутешно сморкаться в носовой платок, Глафира, как на грех, забежала занести ему продукты к ужину и, в который раз услышав приглушенные всхлипывания, прямо в ботах, не снимая пальто, перчаток и шляпы, прошла в его кабинет. От увиденной картины у нее сжалось сердце, и она, в порыве жалости и с плохо скрываемой последние несколько лет нежностью (чего он никогда не замечал), подошла к Витольду Генриховичу, пылко обняла поникшие плечи и, прижав его седеющую уже голову к своей довольно пышной груди, пахнущей морозом и свежемолотым кофе, который бесплатно мололи при покупке зерен в бакалее «Октябрь», где отоваривалась Глафира, обдала его пряными, горько-землистыми духами «Пиковая дама» фабрики «Новая Заря» – они давно стояли на полочке в ванной комнате рядом с его бритвенным прибором, и каждое утро, во время бритья, он мог рассматривать зеленую коробку с красными и черными пятнышками треф и червей и силуэтом ажурного окна пушкинских времен, но по простоте душевной никогда не придавал этому значения. А, выходит, зря.

От изумления и припадка сентиментальности Витольд заплакал пуще прежнего, и Глафира с нежностью стала вытирать ему слезы насквозь промокшим носовым платком, а затем и своими перчатками, и гладила, гладила, как маленького, успокаивая и заправляя ему трогательно топорщащиеся серебристые пряди на висках за уши, как бы в точности делала в детстве его мать, бегай он по двору с ребятами, упади и разбей ненароком коленку. Это было так искренне и так стихийно, что Штейнгауз не успел опомниться и поддался минутной слабости, отчего потом, конечно, очень страдал – как ему казалось, он предал Берту, несмотря на то что прошло уже почти семь лет со дня ее смерти.

В ту ночь он боялся заснуть, встал наутро совершенно разбитым, но был несказанно удивлен, что Берта не пришла к нему во сне объясняться. Не пришла она к нему и через ночь, и через две, и, достаточно осмелев, на третий день после оказии Витольд Генрихович дождался дня Глафириной смены и встретил ее в прихожей с твердым желанием извиниться, покаяться и сообщить, что это была досадная ошибка и что он виноват. Но, когда увидел ее в дверях с тяжелой сумкой, доверху набитой продуктами, сияющую, посвежевшую и помолодевшую, в кокетливой шляпке и с улыбкой на губах, ему почему-то расхотелось каяться в содеянном и уж совсем невпопад захотелось снова зарыться в искусственные черно-бурые меха на ее груди и вдохнуть пряный, горько-землистый, тягучий аромат «Пиковой дамы».

Он опустил глаза, сухо поздоровался и подхватил сумку из ее руки. А Глафира – совсем как десятиклассница, по-своему истолковав рыцарский жест хозяина, радостно обняла его освободившимися руками за плечи и, пробормотав: «Ну вот и слава богу… как же я соскучилась», уткнулась ему напудренным носом в тщательно выбритую шею, стараясь при этом не оставить пятна от румян на его любимом, многократно ею чищенном одежной щеткой – нет, не мышастом, а изысканно-сером пиджаке.

Удивительным образом Глафира была совершенно не похожа и в то же время чем-то очень похожа на Берту. Ну, конечно, простоватой внешностью, иногда с чересчур ярким макияжем и проскальзывающими время от времени плебейскими манерами – совсем нет, а вот умением практически ничего не говоря управлять им она очень напоминала Берту. А может, на него бы так действовала любая другая женщина? Так ведь нет. Например, окажись Глафира кем-то вроде болтливой Куковкиной, нет, пожалуй, тогда она не смогла бы на него повлиять. Как-то само собой стало ясно, что у Глафиры, как и у Берты, сила воздействия была не в словах, а в паузах, и обе умели, когда надо, заговорить, а когда надо, красноречиво промолчать. Так же, как и Берта, Глафира следила за модой, хоть и менее пристрастно, и выглядела не столь экстравагантно, но была аккуратна, и у нее имелся вкус. А главное, ее чулки никогда не висели под коленками или вокруг щиколотки некрасивыми складками-бубликами, как у некоторых других дам с его работы. Она также не носила стоптанных пыльных башмаков, часто меняла кокетливые ботики и в свои «хорошо за» выглядела живо и привлекательно.

У нее были мелкие черты лица, довольно обычные и ничем не примечательные, но это по отдельности: круглый рот, слегка вздернутый башмачком нос, глубоко посаженные карие глаза. Все вместе же эти черты составляли очень миловидное целое, скорее всего благодаря всегда любопытному, с лукавинкой взгляду.

Да, она была простовата и по интеллекту и как собеседница раз в сто, а то и больше уступала незабвенной, но у нее были и такие качества, которыми Берта не блистала или которые у той начисто отсутствовали. Дело в том, что Глафира умела не только управлять им, а еще и любить его и быть ему полезной. В этом было что-то очень новое и очень волнующее, и, несмотря на жуткие угрызения совести (слава богу, Людвика далеко!) и терзания, Витольд Генрихович, сам того не ожидая, воспрянул духом, оживился и стал снова порхать возле классной доски, задорно черкая свои неизменные иксы и игреки визгливо скрежещущим мелом, искрометно шутить, а то и ехидно язвить на собраниях, чего давно уже не было. Знакомые принялись делать ему комплименты, что он похудел и помолодел лет на десять, и когда кое-кто из коллег шутил: мол, все ясно, шерше ля фам, – Штейнгауз вдруг краснел, как гимназист, подсматривающий в замочную скважину женской раздевалки перед уроком физвоспитания, ибо они, шутники эти, попадали сей затасканной фразой в самую точку. Ведь как ни крути, это была правда, а врать, не моргнув глазом, он разучился с тех далеких времен, когда променял матросскую бескозырку от севастопольской тетки на перочинный ножик.

Глафира, из соображений конспирации, чтобы не компрометировать уважаемого человека и чтобы не торопить события, не стала к нему переезжать, а по-прежнему приходила только в дни своей смены, то есть два раза в неделю, давая Витольду таким образом привести свою душу в порядок, а заодно как следует соскучиться. И это действовало безотказно – за несколько дней ее отсутствия гордый, неприступный вдовец превращался в тоскующего, не находящего себе места рефлектирующего Пьеро, сколь бы он сам ни старался показаться ей и самому себе смешным и нелепым.

Тут как на беду наступил апрель. Серый мартовский снег, наводящий уныние, наконец растаял, повсюду зажурчали ручьи, как в кинофильме «Весна». И, когда Глафира расклеила и распахнула законопаченные на зиму окна, воздух с улицы тотчас же заполнил потускневшие комнаты теплом, светом, солнцем и запахом молодой травы с газонов возле подъезда. От этой упоительной смеси кружилась голова, и так и хотелось вслед за Орловой запеть:

Журчат ручьи,

Слепят лучи,

И тает лед, и сердце тает…[10]

От этих, казалось бы, обычных явлений жизнь снова почему-то приобрела новый глубокий смысл, и, идя домой с работы в «Глафирины дни», Штейнгауз вдруг ловил себя на мысли, что он почти бежит, а не идет, что ему и радостно, и одновременно как-то тревожно, и от этой тревоги или радости сердце больно и сладостно ныло, и ему хотелось улыбаться каждому встречному, что само по себе было очень глупо и совсем на него не похоже. У табачного ларька он покупал у старушки в старомодной телогрейке крошечные букетики сине-фиолетовых пролесок за пару гривенников и, при отсутствии встречных прохожих, с удовольствием вдыхал их медовый дурманящий запах – запах весны и… и странного вдохновения.

Он хорошо запомнил, когда купил лазоревый букетик в первый раз – после прогулки пешком от самого училища до своей улицы. И надо же, на удивление, совсем не устал, хотя давно уже не ходил со службы домой пешком. В это время Глафира стояла на подоконнике кухонного окна, выходящего во двор, и терла стекло скомканной газетой. Он заметил ее и так и застыл с букетиком в руке, потому что она показалась ему очень привлекательной, и особенно то, как энергично и уверенно двигались ее руки, размазывающие по стеклу прошлогоднюю грязь.

При звуке открывающейся ключом двери у Глафиры екнуло сердце, она слезла с подоконника на стул и, замешкавшись, схватилась за его спинку. Так как слезть с него было не так уж просто, чтобы не упасть, она продолжала стоять на стуле, ожидая, когда он войдет. А он все не шел – долго возился, от смущения и от того, что никак не попадал в расшитые бисером мягкие домашние туфли со смешными загнутыми носками, как у султана, – подарок дальних родственников Берты из Бухары, переехавших туда еще во время войны из Смоленска, там и осевших. А Глафира так и стояла, отложив в сторону грязную газету и прислушиваясь к шорохам в прихожей. Наконец он вошел и хриплым от волнения голосом церемонно, по привычке, поздоровался:

– А вот и я, Глафира Поликарповна. Добрый вечер. Это вам. – И, едва справившись с волнением, протянул ей букетик душистых цветочков.

Сердца у обоих бешено колотились, и каждый думал, что другой это слышит, и оттого оба еще больше смущались. Витольд подал ей руку, Глафира кое-как вытерла руки смятым полотенцем, вспыхнула, как школьница, и посмотрела на незатейливые цветочки.

– Это мне? – переспросила она, застенчиво улыбнулась, взяла букетик и поднесла к лицу. – Ах, как пахнут!

А Витольд, все больше и больше волнуясь, подхватил ее со стула в неловкие объятия вместе с букетиком и так и задержал в руках, не давая ей опомниться. Сосредоточенно вглядываясь в первые закатные лучи за окном, обнимая крепкие Глафирины плечи, он стоял, не шевелясь и ничего не говоря, как будто боялся нарушить сладкий покой, исходящий от ее фигуры, лица и волос. Они щекотали ему нос, а он вдыхал горькие ноты «Пиковой дамы» и ощущал Глафирино близкое присутствие как самое важное событие, которое с ним произошло за сегодняшний день.

– Окно надо бы закрыть и шторы задвинуть, видно с улицы все, – наконец сказала Глафира, но Витольд, мотнув головой, не послушал ее и продолжал стоять, не двигаясь и не выпуская ее из рук, чтобы не помешать наслаждаться минутами так нежданно нахлынувшей на него необъяснимой радости.

Именно в этот день он сказал ей, что… что он очень рад, что все вот так вот сумбурно получилось и что она ему, как оказалось, очень-очень нужна.

II

Первый курс училища Севка закончил, против своего ожидания, очень успешно. Нет, конечно, если судить по оценкам, то довольно средне: две тройки и четверка. Но четверка была по специальности, а тройки – по лекционным предметам, типа теории музыки и музыкальной литературы, поэтому это было не так важно. Серебров ему по-прежнему оказывал довольно заметное всем покровительство. Иногда здоровался с ним в коридорах за руку, чего обычно не делал с первокурсниками, иногда – уважительно приподнимал шляпу при встречах на улице или во дворе училища. Черт его знает, почему он так отметил Севку с самого начала, хотя верно было и то, что Севка действительно отличался от многих студентов – и внешним видом, и поведением.

Например, он принципиально не делал шпаргалок ни на один экзамен. И толком ничего не учил. Это было у него еще со школы. Что услышит на лекции и что понравится, то и запомнит, а на остальное внимания не обращает. Педагоги бесились, но тройки ставили, потому что Севка мог всегда выудить что-нибудь полезное из своей памяти, переходя на то, что он знает, а ведь если постараться, то при желании можно найти связь между любыми двумя-тремя фактами или тезисами, независимо от того, насколько они на самом деле между собой связаны.

Еще ему очень нравилось запоминать и рассказывать истории из жизни великих музыкантов и выискивать какие-нибудь смешные или странные факты их биографий в газетах или журналах, чего не знали даже сами преподаватели. Например, что Бетховен был жутким скандалистом и однажды вышвырнул стулья из окна гостиницы, когда к нему не пришла на свидание его возлюбленная. Вот это темперамент! Или ему ничего не стоило бросить стул вслед управляющей домом. А как-то раз в трактире, когда ему принесли не то блюдо, что он заказал, достопочтенный Людвиг ван Иванович, как его шутливо звали между собой студенты, без обиняков вылил тарелку супа на голову кельнеру, попытавшемуся с ним спорить.

Или то, как Дюк Эллингтон, которого на самом деле звали совсем не Дюком, а Эдвардом, любил тренировать пальцы, часами барабаня по столу, чем доводил всех окружающих до белого каления. Когда Севку спрашивали, почему он интересуется этими рассказами, из которых, возможно, добрая половина была сплошными выдумками, он пожимал плечами и говорил: «Они ведь были такие же люди, как и мы, а мы думаем, что они были боги». Но на самом деле он думал немного иначе. Он думал, что чем больше в человеке раскрывается талант, особенно композиторский, тем больше он сходит с ума, потому что ну нельзя сесть и написать «Лунную сонату», а потом просто встать от рояля и пойти закусывать бараниной с чесноком. И тот, кто принесет эту баранину, тоже будет виноват в том, что взялся вернуть творца из мира тонких энергий в мир тяжелых форм и предметов. Да хотя бы вернуть в самый мир своего тела, которое всегда громоздко и неуместно, а часто – и вовсе постыдно, потому что в нем постоянно что-то булькает, бурлит, стучит, пульсирует, хрустит, шумит и издает непотребные звуки, почти как в ремонтном цеху, где Севка и Теплев чистили котлы, и ему, этому телу, постоянно очень много требуется для обретения баланса. Это было бы еще полбеды, потому что в придачу к телу в нем поселяется такая же требовательная и невозможная душа, которая хоть и не булькает и не хлюпает, но тоже норовит то и дело заныть, зачахнуть или завыть, а также разнюниться, разберендиться, расклеиться – словом, полностью выйти из строя и развалиться на части.

И чтобы привести эти разнородные сути к какому-то общему знаменателю, надо или сбросить что-то со второго этажа и чтобы непременно – вдребезги, или дать кому-то хорошенько по морде, иначе тебя разорвет на куски от таких несоответствий и от энергии звукоряда, хаотично бегущего по твоим жилам, а ты его должен услышать в гармонии и только в том порядке, который был изначально задуман, но кем-то нарочно недосказан или по шалости перепутан. А бывает и наоборот – произведение сваливается на тебя целым куском, в уже готовой оркестровке, а тебе надо успеть его записать и ничего не упустить и не перепутать партии каждого инструмента. Ну какая тут, к чертям, баранина? Вот что думал Севка, когда читал эти истории или пересказывал их другим.

Поэтому, несмотря на его высказывание, что композиторы были такие же люди, как и все, для него они все-таки были боги, но за что-то жестоко наказанные и помещенные в узкое и непрактичное человеческое тело, и чем больше он читал про чудачества Бетховена или Эллингтона, тем больше убеждался в правильности своей догадки. Амадеус тоже разделял его теорию и, когда бывал в ударе, подсказывал нужные ноты и целые тематические куски, а иногда прямо-таки подбрасывал свежие идеи для новых композиций и вытаскивал их наружу из Севкиного нутра – нутра еще никому не известного композитора, который, как тайно надеялся сам Севка, с детства прятался в его угловатом теле.

…А после экзаменов была красота! Можно было наконец подальше забросить книжки и нотные тетрадки, не ходить на занятия, не думать про обязательные произведения, а спать, сколько захочется, лентяйничать, слоняться без дела по городу, есть мороженое килограммами и сочинять свои этюды при условии, что Амадеус в настроении ему в этом помогать.

Лето проходило беспечно, в музыке, в студебекерских пятницах, в безмятежном спанье до обеда, как студенческому лету и полагалось.

И тут Севка влип.

Приметила его, как на грех, учетчица соседнего фрезерного цеха, долговязая и флегматичная Лиза Калимова, одинокая девица в летах, по определению Теплева, у которого, как сразу догадался Севка, с ней был роман, хотя он ни за что в этом не признавался. А догадался Севка по тому, как Теплев, говоря о ней, начинал сплевывать через плечо, хотя причины нервничать вроде бы не было, а он сплевывал и судорожно оборачивался, будто мерещилась ему за спиной его царица Савская – Серафима с мечом в руках и гневно поднятой бровью. И то правда, что, если бы узнала, собирать бы ему чемоданы тот же час пришлось – как пить дать. Страсть как не любила Серафима подбирать остатки с чужого стола, и Теплев наплел, что до встречи с ней он был совсем одиноким, «неразобранным».

Так вот, Лиза эта сидела всегда тихо за соседним столом в столовке, когда Севка с Григорием обедали, и о чем-то напряженно думала, всухую, без соуса, жуя котлеты, по крупинке нанизывая перловку на острие вилки и отстраненно следя за обоими – за Севкой и Григорием. Вернее, сначала она следила только за Григорием, но потом как-то зашла к ним в цех и увидела Севку, сидящего на корточках, сосредоточенно пялящегося на котел и беззаботно барабанящего незатейливую мелодию по его никелированной поверхности. Вместо того чтобы идти дальше по своим делам, она отчего-то приостановилась и уставилась на него, хотя он был в пыли, в грязной спецовке, перемазанный сажей и еще бог знает чем. Но Лизу словно кто к полу приклеил – загляделась на парня, да так, что чуть не уронила ворох бумаг, которые несла с собой. Севка показался ей по-мальчишески угловатым и в то же время по-мужски притягательным, как магнит. И было непонятно, чем притягивал, но одно было ясно – в его жестах и повадках имелось что-то такое, от чего глаз не отвести.

С тех пор за обедом Лиза начала уже следить не за Григорием, а за Севкой, и вытянутое ее лицо с черными узкими глазками-щелками, бледное, залитое солнцем из окна с открытыми фрамугами, зияло каким-то странно неподходящим к общей приземленной картине блеклым пятном и лицом совсем не казалось, а скорее удлиненной маской из японского театра кабуки. Что за черт! Севка искоса поглядывал на маску, обрамленную снизу длинными черными волосами, подхваченными сзади неприметной серой косынкой и приспущенными на плечи, тревожился, а иногда и давился от скользящего по его лицу невидимого, но тяжелого и четко ощущаемого взгляда. А тут еще Теплев, заметив внимание своей давешней подруги, прямо-таки густым туманом обволакивающее несмышленого, как ему казалось, пацана, стал ерничать, отпускать дурацкие шутки по его адресу.

– И чего она на меня пялится, а, Григорий Андреевич? – прикидывался дурачком Севка, поддевая на вилку пельмень.

А Григорий деланно оглядывался и глупым голосом фальшиво спрашивал:

– Это кто ж это, а, Всеволод? – И, якобы увидев Лизу, непроницаемо наводящую свой гипнотический взгляд на Севку, как будто даже пугался: – А, привидение вот это – напротив? Ты того, Всеволод, чур его, подальше бы держался от женского полу, не ровен час сожрут с потрохами, ага, не побрезгуют. И чем дольше, значит, продержишься, тем, значит, себе спокойнее будет. Ага.

А тут еще на картежных пятницах студебекерских в карты непруха пошла, хоть караул кричи – первый признак надвигающегося романа.

Все кончилось тем, что одним поздним вечером, после вечерней смены, Лиза Калимова подстерегла все же Севку. Шел он себе, ни о чем не думая, мелодию, что по радио в рабочий полдень передавали, насвистывал, пиджак на плечо беззаботно подцепил. Только проходную прошел, с остановкой автобусной поравнялся, тут на него оно – привидение бледное, Лиза Калимова из темноты вынырнула. Севка даже вздрогнул от неожиданности.

А она низким голосом ему и говорит, прямо как в сказках волшебных:

– Что же ты, Сева, пугаешься так, неужели я такая страшная? – И, криво усмехаясь, чуть наклонив голову, платок с головы снимает.

И почудилось Севке в свете фонаря на столбе, что похожа она на флегматичных красавиц с портретов Модильяни, с их глазками-щелками и головой, кокетливо склоненной набок – вроде простовато так, а вроде и изысканно, и с прищуром, словно на тебя смотрит, а на самом деле – внутрь себя заглядывает, никак понять не может. Обомлел Севка, конечно, язык проглотил, что с ним редко бывало. Но взгляд прищуренный ее, пепелящий, как надо выдержал, а что не нашелся, что ответить, даже загадочности ему прибавило. У Лизы от любопытства искорки в глазах так и засверкали. Стоит рядом, жаром пышет, молчит тоже, сквозь темень в его лицо вглядывается, будто узнать не может.

– Пошли ко мне, – в самое ухо ему наконец глухо прошептала, гордость сглотнула, за рукав дернула. Волосы в фонарном блике взметнулись, черной волной задели Севкину шею. По телу то ли дрожь горячая прошла, то ли щекотка электрическим зарядом прошибла – снизу вверх, с ног до головы, и оттуда вниз, до самых щиколоток. Постоял Севка как завороженный, помедлил чуток, да и пошел за ее тенью между кленов трепещущих, рысью – как на заклание. Куда шли, толком не запомнил, огородами, дворами какими-то, где-то собаки громко лаяли, где-то люди незнакомые галдели, а где-то тишина звенела в мозгу гулким внутренним эхом и тьма слепила – хоть глаз выколи. Шли быстро, долго, перебежками, друг на друга не смотрели, не разговаривали, дыхание едва сдерживали, как партизаны какие или в каком страшном деле сообщники, и в голове у Севки на тот момент не было ни слов, ни музыки и ни одной захудалой мысли.

III

Как ни сопротивлялся Витольд своему чувству, оно было намного сильнее его, и голос разума стократными доводами против не смог перевесить одного-двух весьма сомнительных «за». Одним словом, он решился продолжать с Глафирой отношения, которые очень ценил, но которых по-прежнему очень стеснялся. И дело было не только в сакраментальном – седина в бороду – смысле, тут было что-то еще. В основе сего сумбурно начавшегося романа был чертовски приятный, ранее им не изведанный феномен того, что о нем заботятся. «Эгоизм вами движет, сударь, – говорил он мысленно себе. – Чистой воды эгоизм». Но это было не совсем так, хотя забота и внимание Глафиры к его надобностям были немаловажными факторами развития этого чудаковатого романа.

В дни своей смены Глафира приходила иногда очень рано, почти засветло, суетилась, готовила на кухне завтрак, начинало вкусно пахнуть яичницей с помидорами, свежесваренным кофе, гренками с сыром и ветчиной. И Витольд, проснувшись, медлил с вставанием, жался к подушке, вдыхал чудесные ароматы еды, натягивал на себя получше одеяло, и ему казалось, что вот он сейчас зажмурит глаза и, когда снова откроет, ему будет снова шесть или семь лет, и, выйдя на кухню, он увидит мать, и отца, и прислугу, и они обрадуются ему и спросят, как он спал, и предложат высокий стульчик с удобной спинкой, на котором можно сидеть на подушке и болтать ногами, а под стульчиком будет сидеть черепаховая кошка Аглая и мурлыкать внутренним моторчиком, какой есть у кошек, но нет у собак, и ему будет так хорошо и так спокойно, что захочется прикоснуться к руке матери, как к чашке горячего молока, чтобы почувствовать ее удивительное тепло.

Но тут тихонько в спальню заходила Глафира, будила его, не догадываясь, что он давно не спит, и он притворялся, что просыпается, шел умываться, одеваться, а потом они завтракали, вернее, завтракал он, а она заботливо подкладывала ему в тарелку то колечко зеленого огурчика, то ломтик редисочки и следила за часами, чтобы он не опоздал на лекции.

А через несколько месяцев, в разгар лета, Витольду вдруг приснилась Берта. Во сне она была так занята, что на него даже не смотрела, а правильнее сказать, она его не видела, потому что его, Витольда, там вообще не было.

Все происходило как в кино. Берта была снова молода и красива, как Глория Свенсон. На голове у нее был шелковый золотистый тюрбан с павлиньим пером. Она сидела на скачках со своим драгоценным другом Перимановым. Оба были очень озабочены бегами. Берта обмахивалась китайским веером, почему-то разорванным в некоторых местах так, что сквозь него были видны скакуны с вцепившимися в их гриву намертво всадниками, и смотрела в лорнет на бегущих лошадей, совсем как Анна Каренина, а Периманов, в атласной жилетке бирюзового цвета и в приказчиковых усах, жевал сигару в полукривом рту и следил за скачками в бинокль. Прикрываясь от солнца рукой, он щурился, передергивался, ерзал на жестком сиденье и нервно бормотал:

– Ну давай, дорогой, давай, родимый, весь банк на тебя сегодня поставил, черт меня дери! Гони, красавчик, или я не отвечаю за себя! – И теребил узел галстука.

А Берта тоже нервно, с пересохшими губами, спрашивала:

– Ну зачем, зачем ты ставишь каждый раз на него, если знаешь, что он хуже всех!

На что Периманов резко ее перебивал:

– Это мой-то Шалот хуже всех?! Скажи, что ты сейчас пошутила, или я не знаю сам, что я могу с тобой сделать! Нет, врешь, на этот раз он не под-ве-де-е-от, и банк будет нашим, зуб даю!

Тут ударили в гонг, забег закончился, и Ви-тольд Генрихович проснулся. Это прозвенел его будильник.

Сон этот был такой живой и натуральный, что он даже испугался. В ванной посмотреть в зеркало и то побоялся и брился по памяти, стараясь не подымать глаз выше раковины, и поэтому раза два порезался, у уха и у виска. Что за вздор?! Ему было стыдно в этом признаться, но ему казалось – взгляни он в зеркало, и там обязательно появится отражение Берты и Периманова в бирюзовой жилетке за его спиной. Внутренне сжавшись и ожидая какой-нибудь каверзы, непонятно от кого и от чего, как будто начитавшись Гоголя или Эдгара По на ночь, упорно не подымая глаз, он включил воду, чтобы промыть станок. И тут его озарило! То есть он все понял: ведь этот сон – не что иное, как ему депеша о том, что они уже вместе! Он посмотрел наконец в зеркало. Там никого не было, кроме него самого с половиной лица в пене для бритья. Смысл виденного внезапно стал ясен – наверное, Периманов умер, и теперь как старые друзья они встретились где-то там, в другом, неизвестном пока науке измерении, присутствие которого никто засвидетельствовать, по понятной причине, не может, но хотя бы раз в жизни каждому смертному оно непременно дает о себе знать.

Так, значит, там тоже есть бега! Он так был этим ошарашен, что забыл выключить воду, и так и стоял, уставившись на свое наполовину недобритое отражение, пока не вспомнил, что опаздывает. Кое-как добрившись, в полусомнамбулическом состоянии, медленно вытирая на ходу пену с лица, обескураженный, Витольд поплелся на службу.

Но и там странный сон не давал ему покоя и преследовал его весь день, даже не сам сон, а то безошибочное чувство, что он на самом деле их видел и что это был никакой не сон, а что ему почему-то разрешили на них посмотреть. Ведь ни Берта, ни Жорж его не видели, а он их – несомненно, видел, совсем как на экране старого кинотеатра «Гаврош», где Периманов работал тапером на разогреве публики перед сеансом. Мистика какая-то, да и только!

Глафиры в тот день не было рядом, и Штейнгаузу вдруг стало отчего-то страшно самому коротать вечер в пустынной квартире. Он проверил все работы, кое-как набросал планы уроков на следующий день, завернул проверенные накануне студенческие чертежи в тубус, похлебал чаю с ватрушками, прикрытыми плоской тарелкой поверх блюда, оставленными Глафирой для десерта на кухонном столе. Но странное чувство его все равно не покидало. Живые голоса Берты и Периманова как будто застряли у него в голове, и он опять и опять слышал, как запись на старой пластинке «Ну давай, дорогой, давай, родимый, не подведи!» или «Ну зачем, зачем ты ставишь каждый раз на него?». Что же это все-таки было?

Витольд решил подышать свежим воздухом, прошел пару кварталов от автобусной остановки и назад, а по дороге домой очень мечтал встретить доктора Фантомова, но улицы были тоже пустынны, как и его квартира, так как после жары последней недели откуда ни возьмись задул холодный ветер и стал накрапывать не ласковый летний дождик, а омерзительный холодный и нудный осенний дождь, и сделалось так холодно, что казалось, он вскоре превратится в мокрый снег.

Витольд поднял воротник пиджака, надвинул на брови шляпу, то и дело срываемую порывистым ветром, и тоскливо пошел домой, но, поравнявшись со светло-серым зданием (похожим цветом на его любимый пиджак), где жил Фантомов, все-таки не выдержал, остановился и заставил себя войти в темную парадную, остро пахнущую котами и асфальтовой пылью. Он немного подумал, как представить цель своего незапланированного визита, и, так ничего и не придумав, постучал в добротную дверь доктора с металлической табличкой «Фантомов Иммануил Карлович», хотя чуть пониже дверного косяка был установлен электрический звонок.

Дверь долго не отворяли, и Штейнгауз уже было развернулся назад, но тут послышались шаги, и прислуга доктора – то ли Арина, то ли Марина, нанятая после Клаши, – выглянула из прихожей рыжей челкой. Узнав соседа, она сняла с двери цепочку и пригласила Витольда Генриховича пройти к доктору в кабинет.

Иммануил Карлович сидел за столом в большом мягком кресле и что-то писал.

– Витольд Генрихович? Какими судьбами? – удивился доктор, подняв на мгновение маленькие рассеянные глазки из-под золоченого пенсне, и, не переставая писать правой рукой, левой указал ему на стул. Видно было, что этого визита он никак не ожидал.

Доктор вел частный прием не совсем легально, по утрам он работал в поликлинике общего профиля, а пациентов на дому принимал негласно, и их было немного, только самые преданные, «хронически надежные», как он сам шутил. За консультации и несложные процедуры доктор брал дорого, и, хотя это существенно снижало количество пациентов, таким образом отсеивались все случайные и недовольные, по принципу «не нравится – не приходите».

– Вы присаживайтесь, голубчик, присаживайтесь. Что-то стряслось? Захворали? – дежурно зачастил Фантомов и, наконец отодвинув бумаги, надев колпачок на дорогую ручку с золотым пером и воткнув ее в специальное отверстие на подставке с часами (подарок благодарного пациента, которого Фантомов вылечил от какой-то очень неделикатной хвори), сложил свои пухлые пальцы в замок.

– М-м-м, – начал неуверенно Штейнгауз, дивясь на свое косноязычие, а вернее, на полное отсутствие дара речи.

– Не стесняйтесь, мы же свои, – подбодрил доктор и повторил: – Захворали? По мужской, так сказать, части или как?

Штейнгауз тут вспыхнул от стыда, потому что как раз по мужской части все складывалось неожиданно прекрасно, что, казалось бы, для безутешного вдовца было совсем нехарактерно, и оттого ему стало стыдно, что доктор об этом его спросил. И зачем он пришел? Как у доктора спросить то, о чем он в принципе спросить внятно-то и не может! Витольд расстегнул пиджак и открыл было рот, но Фантомов, выдержав профессиональную паузу, длящуюся ровно столько, чтобы пациент почувствовал, что его ответа ждут, но не настолько длинную, чтобы пациент успел что-либо сказать, предложил:

– А знаете что, чего нам тут в приемном кабинете сидеть, идемте-ка в гостиную. Арину попросим нам коньячку для концентрации мысли предложить. Там, если захотите, все и расскажете.

Фантомов снял халат и повесил его на вешалку возле двери. Витольд Генрихович перевел дух и застегнул пиджак.

Перешли в гостиную. Фантомов стал набивать трубку, кивнув появившейся в дверях Арине – мол, по сто нам сообрази.

– Иммануил Карлович, вы в загробную жизнь верите? – вдруг неожиданно выпалил Штейнгауз, едва Арина скрылась за дверью, и сам испугался своих слов.

Фантомов от такого вопроса чуть не выронил трубку.

– Простите, как вы сказали? – встревоженно посмотрел он на соседа, которого знал как человека сдержанного, положительного и, что особенно характерно, придерживающегося исключительно материалистического мировоззрения. Ему даже показалось, что он ослышался.

От стыда Штейнгауз покрылся пятнами, но стойко повторил:

– Вы в жизнь после смерти верите? – И, боясь осуждения доктора и одновременно желая все-таки услышать от него какой-нибудь ответ, скорее всего – разубеждение, что такого быть просто не может, он, путаясь в мыслях и словах, стал перебивчато объяснять: – Доктор, вы… вы не поймите меня неправильно, мы знаем друг друга много лет, вы, вы и я, мы… всегда дружили, Паша, племянник ваш, в общем, он мне как родной, а тут, тут такая история…

Тут вошла Арина с подносом в руках. Поставила поднос на столик, сдернула салфетку с приготовленного угощения.

– Голубчик, да что с вами, успокойтесь, не надо так волноваться, – пробормотал доктор и, обрадовавшись подносу с двумя рюмочками коньяку и блюдцем с тоненько нарезанным сыром и лимоном, махнул Арине, чтоб не мешала им, и поспешно пододвинул одну рюмку Штейнгаузу. Арина церемонно вышла. Затворила дверь.

Витольд Генрихович хоть и не любил спиртное, тотчас же из вежливости пригубил темно-коричневую жидкость, ярко блеснувшую бесноватым янтарным бликом в свете настольной лампы.

– Дело в том, что, как бы вам поделикатнее это объяснить, Берта Филипповна и я, мы, мы были очень близки, да, понимаете, но в душе я всегда знал, что она, она, она совсем не любила меня.

Несмотря на то, что Витольд с трудом произнес это признание, ему отчего-то сразу стало легче, хотя должно было быть совсем наоборот. Фантомов удивленно поднял брови.

Витольд, заметив это, быстро попытался предупредить его следующую реплику:

– Нет, нет, не разубеждайте меня, это правда, как и правда то, что мы прожили многие годы в мире и согласии и были очень верны друг другу, но она, вы понимаете, она ведь никогда меня не любила. Вы спросите, откуда я это знаю, а я знаю, потому что все эти годы она любила совсем другого человека. Да, да. Вы позволите? – Витольд снова взял рюмку и на этот раз, против ожидания, резко опрокинул все ее содержимое в рот. Он скривился от терпкого вкуса напитка, и его лицо передернулось как от судороги – было ясно, что вкус коньяка, боль сердечная и боль физическая в эту минуту причудливо переплелись для него в одном болезненном ощущении.

Фантомов, конечно, хотел было что-то сказать, но понял, что надо дать человеку выговориться, и, чтобы поддержать Штейнгауза, тоже резко опрокинул свою рюмку.

Витольд Генрихович продолжал:

– Теперь я знаю это наверняка. О, не удивляйтесь, я не сошел с ума, хотя, наверное, все-таки сошел. Ах, как, однако, тяжело об этом говорить! – всплеснул он руками и потер лоб, покрытый испариной от переживаний, как, впрочем, и от горячительного.

Доктор терпеливо молчал и только изредка напряженно смотрел на собеседника. Притворно ленивым жестом он поддел кусочек лимона и стал выедать его мягкую часть, стараясь поменьше гримасничать, благо Арина догадалась обильно посыпать лимон сахаром.

Витольд продолжал:

– Случилось так, что до меня у Берты Филипповны был только один мужчина, то есть их было много, но он был один, ах, как это, право, бессмысленно звучит!

– Отчего же бессмысленно, – вдруг пришел ему на выручку доктор. – Как раз все понятно. – И он взял еще один кружочек лимона и так же стоически выел его, почти не поморщась. – Эффектная женщина может принимать ухаживания многих, но привязана бывает только к одному или… вообще ни к кому…

Но Витольд, не дослушав фразу до конца, обрадованно вскричал:

– Именно, именно! – И поспешил пояснить свою запутанную мысль, пока ее ясность в очередной раз не покинула его: – Она всегда любила только его, его одного, она восхищалась им, она любовалась им, каждая его несусветная глупость, каждая непроходимая пошлость возводилась ею в ранг истины в последней инстанции, философической максимы, если хотите, а это увлечение лошадьми – это же дикость, полная дикость, загонять животных ради собственной наживы, пустой флер, чтобы показаться аристократом, хотя в душе он всегда был и оставался тем, кем он только и мог быть – пустопорожним необразованным болваном, купчиком средней руки, пошляком-недоучкой. И даже профессию он себе выбрал под стать – дешевую и пошлую, как и он сам! Представьте себе, кем он работал – тапером!

Штейнгауз презрительно и нервно усмехнулся, перевел дух и опять протер ладонью лоб. Фантомов уже с любопытством и некоторым ехидством смотрел на гостя.

– Это вы, случайно, не Жоржа Периманова имеете в виду? – спросил он.

Витольд скривился, как будто его полоснули по лицу ножом или хлестнули плетью пониже спины:

– Так вы его знали?!

– Так ведь у нас был только один кинотеатр, где играли перед сеансом, следовательно, только один, как вы говорите, тапер. Да вы не волнуйтесь голубчик, что бы там ни было – дело-то прошлое, зачем так убиваться? – искренне удивился Фантомов. – Простите вы ее, чего только женщина себе не навыдумывает. Им всегда нужен тот, кто не поддался их чарам.

– Вы совсем ничего не поняли, доктор, – понизил голос расстроенный Штейнгауз. Он сделал страшное лицо и сначала медленно, а потом, постепенно набирая скорость, пояснил: – Ведь я их видел, и они сейчас – вместе. И меня там не было, понимаете? И даже если бы я там был, они бы не обратили на меня никакого внимания. – Он закрыл лицо руками и добавил: – Вы знаете, чем они там занимаются? Ни за что не поверите! – Он дико посмотрел на доктора, и тут уже испугался доктор, потому что не мог себе представить ничего, кроме самой низкой пошлости, но Штейнгауз опять перешел на страшный шепот: – Представьте себе, они там играют на скачках!

– Простите, что?! – Доктор поправил пенсне, сверкнувшее золотистым бликом, и переспросил: – Что-что?

– Они играют на скачках, – повторил Штейнгауз. – Немыслимо, невероятно! Но я их видел, вот как вижу сейчас вас на этом самом месте! Более того – я их слышал! Их голоса – они до сих пор преследуют меня. Я с вами говорю, а в голове так и крутится: «Ну давай, дорогой, давай, родимый, не подведи!» Вот я вас и спрашиваю, доктор, что это такое и как, как это возможно?

Теперь уже доктору стало неловко, и расхотелось продолжать этот бессмысленный разговор, но его призвание было – помогать страждущим, и оттого после неловкой паузы он сказал:

– Голубчик, вы утомлены долгим одиночеством, вы тоскуете и продолжаете думать о том, о чем, право, в вашем положении думать не следует. Это первое. Вам нужно отдохнуть и просто выкинуть все это из головы. Это второе.

– Значит, вы мне не верите, доктор, – раздосадованно пробормотал Штейнгауз. – Вы не верите ни одному моему слову.

– Напротив, – поспешил заверить его доктор, – именно потому, что я вам верю и, заметьте, давно вас знаю, я не подвергаю сомнению ваш рассказ. Но именно потому, что я вас знаю как человека рационального и хладнокровного (он сделал ударение на рационального и хладнокровного), я полагаю, что вы теперь, не побоюсь этого слова, чуточку больны… Да-с, вы взволнованы, а в такие минуты, и это я вам говорю как врач, наше сознание может сыграть с нами очень злую шутку. Аринушка, – доктор встал, открыл дверь и громко позвал Арину, заканчивая нравоучение, – принеси нам, милая, еще коньяку. Он пристально посмотрел на Витольда: – А теперь мы с вами выпьем по пятьдесят граммов коньячку-с, и все, на сегодня хватит-с. И спать, спать, голубчик, приводить нервы в порядок. Да-с!

На том странный разговор и закончился.

Витольд не стал ждать новой порции коньяка, ибо, несмотря на то что доктор явно ничему не поверил, самому Витольду, несомненно, стало легче. «Это первое», «это второе» – родные математические отсчеты стадий решения самых трудных задач – подействовали на него магически, усыпляюще, как дудочка факира на разгневанную кобру. Он церемонно встал, пожал доктору руку, поблагодарил за угощение, извинился и сухо откланялся. Теперь, глядя на него, было трудно себе представить, что это был тот же взвинченный, что-то истерично доказывающий человек, который еще несколько минут назад вел себя как подвыпивший матрос, перебивал собеседника и того гляди готов был броситься в драку.

У доктора от визита уже разболелась голова, но он терпеливо проводил гостя до двери и еще долго, слегка отодвинув тяжелую штору с запутанной бахромой, смотрел ему вслед. «Завтра надо будет выписать ему успокоительное, если эта idée fixe не пройдет, – подумал Фантомов и, увидев, что в комнате Арины погас свет, тоже пошел спать, усталый и одновременно взбудораженный. – Ах, женщины, женщины, до чего же вы можете довести спокойного, уравновешенного человека. А впрочем, все бабы дуры», – вспомнил он мудрую чеховскую фразу, усмехнулся и выключил торшер в спальне.

А Витольд, напротив, когда пришел домой, включил во всех комнатах свет, проверил почему-то, на месте ли его револьверы, и подумал, что зря у него нет патронов – так, на всякий случай – и что надо бы ими обзавестись, потому что, как оказалось, в мире надо быть ко всему готовым, потому что нас окружают вещи, которых мы не понимаем и о которых совсем ничего не знаем и потому о них не думаем и по дремучему заблуждению совершенно их недооцениваем и никак не защищаемся. Но это совсем не значит, что их, этих странных совпадений, событий и чудес, на самом деле нет. Впрочем, каким образом могут защитить от запредельных сил патроны и револьверы, ему было абсолютно непонятно. Видимо, просто сказывалось отупляющее действие на и без того изрядно помутившийся разум выпитого залпом коньяка. У него тоже разболелась голова. Он долго не ложился спать и, так и не выключая электричества, заснул только к утру, как был – в брюках и мятом пиджаке, и только потому, что перешел из спальни на диван в комнате напротив Blüthner’a, от которого и сейчас почему-то шел еле уловимый запах лекарств, хотя Бертиного аптечного склада на нем уже лет семь как не было. На этот раз, слава богу, ему ничего не приснилось, а только иногда вспыхивающими искрами помутненного сознания проскакивали неизвестно когда и где им услышанные команды генерала фон Хацфельда: «Musketen in den Startlöchern! Nehmen Ziel! Feuer!»

IV

Летний Ленинград обманул воображение Людвики притворно ласковым солнцем, волнующим прохладным бризом с Невы, а также густыми, высокими деревьями, шепчущими ей на ушко роскошной листвой какую-то вековую тайну, уходящую корнями в глубины истории. Он заворожил ее строгостью и одновременно витиеватостью архитектуры, а точнее, полным смешением разных стилей – грузного барокко, героического римского романтизма и тут же сухо на него взирающего аскезного классицизма. А уже потом, ближе к сентябрю, вдруг нудно заморосил скучным, мелким дождиком, запричитал жалобным ветром с Финского залива и превратился из блестящего гордого аристократа в белых перчатках и аксельбантах, лениво потягивающего шампанское, в забулдыгу-пьяницу, заблудившегося в грязных серых парадных и полинялых, обшарпанных дворовых пролетах, заваленных с внутренней стороны большими кучами мусора.

Но это было потом, куда позже, а пока – вовсю звенело лето, на редкость яркое и теплое, и можно было беззаботно прогуливаться по Литейному, заходить в кафе, есть сосиски с горчицей, запивать их пережаренным кофе за рубль пятнадцать копеек и смешно шлепать по лужам под шалыми кратковременными ливнями в белых босоножках на тесемке и с лаковой кнопочкой на боку, которые так нравилось застегивать Паше Колеснику – далекому смешному Паше, который остался там, в другой ее жизни, в провинциальном и наивно-милом теперь Песчанске…

Еще не начав работу на скорой, вновь пришедшая в себя, свободная и счастливая, Людвика слонялась по Питеру, как называл этот город отец, как чумная – ела килограммами мороженое, которое заедала печеньем «Суворовским» – между двумя бежевыми песочными дисками толстый слой черного шоколада, – закатывала голову на колонны и пилястры русского ампира, без устали таскалась по музеям и даже один раз побывала на «Ромео и Джульетте» Прокофьева в Мариинке – так называли интеллигентные старушки-ленинградки Театр оперы и балета.

Этот балет поразил ее всем: костюмами, декорациями, танцорами. Ирина Колпакова была Джульеттой, а Владилен Семенов – Ромео, это Людвика прочитала в афише до того, как купила билет, но, главное, балет поразил ее какой-то совершенно немыслимой музыкой – трудной, сильной, рвущейся на части, как будто где-то в горле лопался кровеносный сосуд и его приходилось пережимать жгутом. Увертюры и пассажи тяжело накатывались на зал мощными волнами, рыдали и стонали, словно им приходилось огибать высокие скалы и бросаться на берег потоками взбитой пены, преодолевали огромные препятствия, но вдруг все стихало и жалобно, тонко молило кого-то или что-то о пощаде.

Людвика сидела на балконе, где-то сбоку от сцены, но ей казалось, что она вот-вот взмоет ввысь, как чайка, и окажется на сцене, ибо то, что происходило там, на сцене, во дворце Монтекки или на балу у Капулетти, было до жути правдоподобно, изысканно и прекрасно. На какую-то минуту она вспомнила о матери, особенно при первых звуках увертюры, которая словно вернула ее на мгновение в далекое детство – в долгие зимние вечера, когда она часами, до изнеможения, играла гаммы и разучивала нехитрые этюды Майкапара, а Берта иногда входила в комнату и церемонно «ставила» ей руки, чтобы не висели, как плети, или придирчиво всматривалась в ноты, проверяя, правильную ли фразу она сыграла. Но это только на минуты, а потом роскошное действо увело Людвику за собой, и она забыла про свои уроки музыки, да и про все на свете. Не отрывая восхищенных глаз от сцены, она следила за сюжетом, который в общем-то ее никогда не волновал, ну, например, когда она читала Шекспира в школе, на уроках литературы, да и теперь, если честно, ей не нравилась сама история – слишком надуманная и драматичная. Но на этот раз что-то в этом сюжете ей вдруг показалось странно знакомым. Только она никак не могла определить что.

Джульетта была несказанно хороша, а у Ромео был такой несчастный и часто затравленный вид, что Людвика невольно стала сочувствовать именно ему, а не ей. Он был тоже очень красив, и, когда они двигались, а правильнее сказать – летали – по сцене, трепетно соприкасаясь локтями или волосами, было впечатление, что они попали сюда откуда-то из Древней Греции, а не из чопорной средневековой Вероны, и что она, Джульетта, – воплощение летящей музы Терпсихоры, а он – догоняющий ее Персей или сам Гермес в сандалиях с крылышками, позволяющими за ней летать. Эта возвышенная и утонченная погоня его за ней завораживала.

Но вот умолкли последние аккорды первого акта, занавес упал на сцену, начался антракт. Людвика опустила миниатюрный театральный бинокль, только тогда вспомнила, что кроме сластей весь день ничего не ела, и попробовала протолкнуться в буфет. Но в момент, когда, наконец, подошла ее очередь, тут же прозвенел первый, а за ним сразу и второй, и третий звонок, да и свет приглушили, пытаясь пристыдить зазевавшихся в буфете зрителей и напомнить, что они пришли в театр не есть бутерброды с красной икрой и тонко нарезанной ветчиной с веточкой петрушки, а затем, чтобы приобщиться к высокому искусству.

Людвика расстроенно воскликнула:

– Ну так я и знала! – И уже было развернулась, чтобы побежать в зал, как тут заметила, что на нее приветливо смотрит мужчина неопределенных лет, в очках и с чуть седыми висками. Он методично заворачивал один бутерброд в салфетку, пока доедал на ходу другой, и уже отошел от столика, за которым пытался успеть закусить, хотя почти весь антракт он, судя по всему, тоже простоял в очереди. Услышав Людвикин возглас, он взглянул в ее сторону и смущенно протянул ей тот, еще не начатый бутерброд, заботливо завернутый в салфетку.

– Если позволите, я вам могу предложить свою нехитрую снедь. – И улыбнулся.

Людвика ошарашенно посмотрела на протянутый сверток и почему-то оторопело взяла его, несмотря на то что в других обстоятельствах ни за что бы этого не сделала, но тут – в суете бегущих и толкающихся локтями зрителей, в полутьме театрального фойе, где все уже не так, как в реальной, обычной жизни, а туманно и странно, как во сне, она подхватила подношение от незнакомого человека, коротко бросила: «Ой, спасибо», – и понеслась на свой балкон, даже не потрудившись проследить, куда исчез нежданный благодетель. Но вскоре свет совсем погас, и ей пришлось пробираться в темноте под тревожные, пульсирующие звуки второго акта, словно специально создававшие фон не только для поединка Тибальда с Ромео, но и для бега опоздавших зрителей, которые метались в поисках своих мест и на ходу запихивали в рот недоеденные бутерброды.

Вернувшись домой и пробравшись в полной темноте в свою комнату, Людвика еще долго не могла уснуть под впечатлением от увиденного и услышанного. Драма напрасно загубленной любви почему-то саднила ей сердце, как иголка, воткнутая в подвешенную Клашей на стене возле кухонного буфета подушечку, и было даже как-то больно дышать. Особенно убивал бестолковый, с ее точки зрения, поступок Ромео, и, распустив заколотые сзади широким гребнем льняные волосы, Людвика еще долго сидела на кровати в темноте и смотрела в белесую ночь за окном, тоже, казалось, тоскующую о чем-то ей самой неизвестном.

Через неделю-другую Людвика пошла в первый раз на работу в больницу, и после того как ей выдали белый халат и косынку и показали приемный покой, где она должна была убирать за больными, ожидающими направления в нужное отделение, и готовить их к срочной операции, а между делом несколько раз в день мыть полы с раствором хлорамина, она увидела неопределенных лет доктора в очках, в низко надвинутой на лоб белой шапочке, только что привезшего очередного больного, и с удивлением узнала в нем театрала-благодетеля, угостившего ее в буфете Мариинки своим бутербродом. От неожиданности Людвика отложила швабру в сторону и уставилась на доктора. Он – не он? Нет, точно – он!

Доктор заметил новенькую санитарку в белой косынке, с глазами хрустальной озерной голубизны, в изумлении открывшую на него рот, нахмурился, а потом, узнав свою недавнюю соседку по буфету, широко улыбнулся:

– Ну, что, стрекоза, доела бутерброд? А мы, оказывается, коллеги? Ну что ж, давай знакомиться – Глеб Березин, врач кареты скорой помощи, Дон-Кихот, так сказать, по призванию и по должности. – И протянул ей для знакомства большую широкую руку, только теперь пустую – без бутерброда.

V

Лето шло к концу, вот уже и вечера становились прохладными, а утра – стылыми, а Севка этого не замечал: по горло завяз в чадящей связи с Лизой, что тебе кислород перекрыли. Пострашнел, осунулся, под глазами круги черные пошли, губы то и дело горели в лихорадке, как после ночных кошмаров. Стричься перестал, весь зарос и стал похож на корсара из приключенческих романов или полусумасшедшего кастильца с горящими глазами из фильмов про средневековую Испанию. Серафима не на шутку испугалась. Заставляла его мерить температуру, показывать горло, как когда-то в детстве, тащила к доктору. Он отнекивался, молчал, прятал глаза. На вопросы мямлил что-то невразумительное. Нет, не болен. Да, спал нормально. К утру пришел? Так у друга Жорки в гостях засиделся. Музыку забросил? Так лето же. Когда еще отдыхать от учебы? Нет, не болит ничего – и все опять по кругу. Не болен. Спал. Ел. Засиделся.

Теплев смущенно кряхтел, помалкивал, пытался отвлечь Серафиму подарками, обедами в ресторанах, киносеансами. Сначала она повелась было, но потом как-то утром заставила Севку выпить густой свежесваренный кофе и, когда чашку на блюдце откинула, и заглянула в нее – так и ахнула!

А увидела Серафима в чашке щуплую фигурку с цепями на запястьях и на щиколотках, а над ней – сову с крыльями в полдонышка, с крючковатым носом, и когтистыми лапами. Одной лапой сова зацепилась за голову человечка, а другой пыталась зацепиться за его плечо.

– Сева, что это? – пролепетала Серафима и с ужасом взглянула на Севку, сверля его глазами – ну рентген да и только, и к врачу не надо ходить.

– Что? – прикинулся Севка валенком, вроде не понял.

– Вот это что? – указала Серафима на сову, а потом поправилась: – Кто это, я тебя спрашиваю?

Севка замолчал, как в рот воды набрал. Глаза в сторону скосил. Пятерней длинные волосы со лба назад убрал. Лоб нахмурил.

Серафима не выдержала, хлестнула его жестко ладонью по физиономии. Потом еще раз. И еще. Душу отвела. Отвернулась, заплакала.

Севка встал со стула, к себе направился. Лицо пятнами пошло.

– Сожрет она тебя, – сквозь слезы сказала Серафима. – Вон что от тебя осталось – тень одна, смотреть страшно! Ты хоть в зеркало на себя глядел? На кого ты стал похож, видел? Что я… – хотела добавить «матери твоей скажу», но остановилась, да Севка и без того понял.

Повернулся к ней, злобно прошипел:

– А что ей до меня? Ты думаешь, она помнит обо мне? Там? – Мотнул головой вверх. – Ей и здесь-то до меня никакого дела не было, а уж там и подавно! Все вы такие, побыстрее хахаля себе найти, а там – хоть трава не расти! – Схватил чашку со стола, об пол со злобой хрястнул, вышел из комнаты, дверью хлопнул. Из осколков кофейная гуща противно поползла на пол темной жижей, задевая ковер.

– Беда, сестрица, ой беда! – по-гречески пробормотала себе под нос Серафима, встревоженно взглянув на портрет Калерии, и схватилась за веник – убирать осколки с ковра, пока пятно поглубже в ткань не просочилось.

…Лиза вообще-то была не совсем Лиза. По-настоящему звали ее Ляззат, что по-татарски значит «удовольствие», «наслаждение» и «блаженство». Это она потом Севке в ухо прошептала, а в первую ночь слов не было, угар был один. Да и то сказать, друг с другом они почти не разговаривали. Все происходило как-то дико, стихийно, первобытно. Лиза-Ляззат была в принципе немногословна. Молча не сводила с него глаз в темноте, молча пялилась на него днем, на улице или на работе. Молча, без обычной девичьей болтовни, кусала его легонько за мочку уха, когда лежал рядом на подушке, молча гладила его плечи узкой длинной рукой в медных браслетах и тихо постанывала. В ее облике все было таким – узким, длинным, тихим, молчаливым. О чем она думала, было понятно только по действиям, чего хотела – только по пробегающим время от времени диковатым уголькам в глазках-щелках. А хотела она только одного – Севку, всего, целиком и по частям, со всеми его потрохами, и – беспрестанно.

Сначала от такой страсти Севка дар речи потерял. Ну никто его так… всепоглощающе – в прямом и переносном смысле – не привечал. Такое кого хочешь с ума сведет. Ну и то, как это делалось, конечно, – без кокетства, без обиняков, без заигрываний, надутых губок и прочего арсенала обычных женских уловок, – не могло его не восхищать. Так удивило его взбалмошное поведение долговязой бледной учетчицы, на которую он бы и внимания никогда не обратил, не зайди она тогда и не засмотрись на него на работе, что про свои собственные уловки он тут же начисто забыл.

К слову, долговязой и бледной она была там, на заводе, в соседнем цеху и в столовой за обедом, а на месте их встреч, куда водила всегда сквозь лабиринт узких улочек и перекошенных переулков, в темной продолговатой комнате на чердаке, что снимала у какой-то бабки-татарки, торгующей на остановках пирожками, она была чародейкой-искусницей, Шамаханской царицей, загадочной молчальницей, не устающей выказывать предмету своей страсти неусыпное внимание и преданность – взглядами, жестами, прикосновениями. Понятное дело, такое кому угодно голову снесет.

И хотя Лиза красотой не блистала, прошло совсем немного времени, и она стала казаться Севке жутко привлекательной, неотразимой и желанной, чего не было ни с какой другой, и он полностью попал под ее чары, расставаться с ней даже и не помышлял, а наоборот, кроме их странных встреч, больше ничем не интересовался.

Первым заметил неладное капризный, но верный Амадеус, потом Студебекер, потом Теплев и только потом – Серафима, поэтому, когда гуща ей наконец раскрыла тайну Севкиного превращения из легковесного и приятного молодого человека в угрюмого, небритого, всклокоченного дикаря с чахоточным румянцем и запавшими глазами, было уже поздно – яд чужого поклонения ему как языческому божеству уже глубоко проник в его кровь, ему хотелось новых и новых жертвоприношений и подтверждений своей исключительности, и потому он потерял чувство меры и посмел Серафиме в спину крикнуть о матери гадкие слова, грубо и зло, что говорило о прогрессирующей стадии тяжелого отравления.

Амадеус давно уже обиженно скучал в своем углу, заброшенный, забытый, как и сама комната, где недавно было так уютно и хорошо, где царили музыка, творчество и бессловесные разговоры по душам, где они разучивали новые этюды и где его юный друг уже подавал надежды стать когда-нибудь одаренным композитором. На полуоткрытом футляре Амадеуса появился толстый слой пыли, и вскоре пыль поверхностная начала просачиваться уже внутрь – не только на его бежево-оранжевый корпус, но и сквозь эфы, и это было невыносимо, поскольку напоминало запустение старого склада в комиссионном, где он был куплен Серафимой.

Он тосковал, задыхался, чихал глухо звенящими струнами и всем своим видом старался вызвать у Севки хоть каплю сочувствия, но тот приходил домой под утро, опустошенный и чужой, не смотрел в его сторону и, часто не раздеваясь, падал на кровать камнем, чтобы провалиться в тяжелый, беспробудный сон как в бездонную пропасть. И каждый раз Амадеус боялся, что Севка уже больше никогда из этой пропасти не выберется и вообще – больше не проснется.

Студебекер тоже сразу заметил странную перемену в своем товарище – Севка стал чаще пропускать их пятницы, бывал невнимательным и рассеянным более обычного, зевал, тер красные глаза, играл кое-как, по ходу партии ронял карты и не замечал этого, грубил Пете и Сене, мухлевал, чего с ним никогда раньше не бывало, постоянно проигрывался и, не успевая вернуть старые долги, сразу влезал в новые. В очередной раз, когда Севка зло съязвил в адрес Пети Травкина, в придачу обозвав его прыщавым кретиноидом, да так злобно, что тот чуть не заплакал от обиды, Студебекер попросил своего одногруппника сдавать карты на новый тур игры, а сам широким жестом пригласил Севку на кухню для разговора.

Налил медленно портвейна себе и Севке и, подвинув ему бокал, просто сказал:

– Ну рассказывай.

– Чего тебе рассказывать? – огрызнулся Севка. И криво добавил: – Как дошел до жизни такой?

Это была их старая шутка, но теперь она прозвучала совсем не смешно.

– Хотя бы. – Жорка сделал жесткое лицо, показывая, что шутить ему не хочется.

Севка опрокинул бокал, вытер усы от портвейна и хрипло засмеялся.

– Ты, Студебекер, и впрямь, что ли, решил, что нас всех тут уму-разуму учить можешь? – начал было Севка развязным тоном, но Жора схватил его за руку, потянувшуюся за бутылкой, и стиснул ее в своей так сильно, что Севка побелел.

– Если б я не знал тебя черт знает сколько лет, я бы сейчас размазал тебя тут по стенке, Черниха, и башку бы тебе свернул, как петуху, что кукарекать научился, а что несет, разобрать не всегда может.

Севка открыл было рот, чтоб ответить, но Жора продолжал:

– Если какая там новая шмара тебе мозги все на фиг повыпустила, так и скажи, а обижать народ я не дам. Понял?

Отпустил руку. Севка промолчал, потер побелевшее запястье, зыркнул на Студебекера из-под всклокоченных волос, ничего не сказал, пиджак со стула сорвал, к дверям прошел. Остановился. Вернулся в комнату, подошел к Пете Травкину, на ухо шепнул ему что-то, по плечу хлопнул по-дружески, но скупо, без улыбки, на Студебекера прищурился. Доволен, мол, штандартенфюрер? Так ничего и не сказав Жорке, ушел.

«Пропал пацан, как есть пропал», – горько подумал Студебекер, вернулся в кухню, налил себе портвейна, глотнул и вернулся в общество. И че теперь с ним делать?

Но хуже всего себя чувствовал, конечно, Григорий. Ведь он знал, что этим кончится. Слава о Лизке ходила дурная. Что с приветом она, что на мужиков шибко падкая и, если вовремя ее не остановить, загубить может. Сначала он не верил в эти мужицкие байки, но после того, как один из крановщиков неожиданно из-за нее ушел из семьи, а потом как-то странно из кабины вывалился прямо в разгар смены у всех на глазах, и комиссия, что приезжала из района расследовать смерть на производстве, так ничего и не смогла объяснить, – вот тогда Теплев призадумался.

Призадумался и сам остановился, потому что Лиза и на него успела чары навести, только чудом от нее отделался – так, пару раз к ней заскочил, но понял, что странная она, на других не похожа – пить не пьет, конфет не ест, только смотрит пристально, словно дыру в тебе выжигает, и все больше укусить норовит, а не поцеловать, и все чтоб как ей нравится любит, а не как само собой выходит. Будоражит, конечно, сильно, но не по нему такие отношения, что он – зверь? Ему с женщиной поговорить приятно, побазарить, и чтоб строгая, но с юмором была, и чтоб кино любила, и в парке погулять, и чтоб при ней он чувствовал себя человеком. В общем, такая, как Серафима Федоровна.

Но поздно, поздно спохватился Григорий – вон на мальце уже лица нет, как тень ходит, и та все сидит, ведьма доморощенная, молчком, тишком, только зыркает по сторонам, ни с кем из баб дружбу не водит, зараза! А ведь просто хотел Теплев, чтобы Севка побольше отсутствовал и чтобы Серафима про племянника дражайшего хоть иногда забывала и с него, с Григория, взамен Севки пылинки сдувала. Потому ничего не сказал, когда понял, что Лизка жало свое в Севку уже вонзила – дураком прикинулся. Думал – так, повозятся, одно-другое, и сбежит от нее Севка, как от других сбегал, он же как колобок: я от бабушки ушел, я от дедушки ушел. А тут, получается, на лису напоролся – осечка вышла, не сбежал и, что хуже всего, похоже, сбегать не собирается. Или не может?

А тут пришел Григорий домой, а Серафима в слезах к нему кинулась, рассказывай, говорит, что знаешь. И откуда только догадалась, что он в этом замешан?

– Сима, ты того, не убивайся так, – стал он неуклюже ее успокаивать. – Разберемся. Ну слово даю, поговорю с ним. Дома он?

Серафима головой мотнула:

– Нету, не приходил. Как с утра ушел, так и не возвращался пока, шагов по коридору не слышала.

– А ну идем проверим, – скомандовал Теплев, хотя проверять не хотел. Просто видеть, как Серафима плачет, больше не мог и, чтобы ее отвлечь, решил перевести эмоции в действия. – Пошли.

Ручку бывшей антиповской комнаты дернули – нет, закрыто. Постучали. Теплев гаркнул для порядка:

– Всеволод, открой, коли дома, разговор есть.

Тишина. Еще постучали. Нет, молчок. Никого. Вернулись к себе.

Серафима слезы утерла, стала на стол собирать. Григорий посидел-посидел и тут решил ключ подобрать, чтобы, значит, проверку по полному предписанию закончить. Поискал в связке ключей на комоде, какой мог подойти, один, другой в руках повертел.

– Подожди чуть, без меня не садись, сейчас приду, – сказал он Серафиме.

Из трех ключей один все-таки подошел, особенно после того как Григорий его бороздку немного пригнул вовнутрь, как на антиповском замке могло быть. Тихо открыл дверь, вошел в комнату. «Еще сумерки только, а у него темень какая, – подумал. – Ясно, шторами окно завешено». Прошел к окну, отдернул штору в сторону, повернулся – обомлел. Так вот же он, Севка-то, лежит на диване своем, голову запрокинул, спит. Ну дела, крепко спит как!

Подошел к нему, глянул: «Ах ты мать честная, что это у него на шее-то? – наклонился Григорий поближе, чтобы рассмотреть, подивился: – Да это ж синяк, ага, черный почти, у ключицы, у ямки посередине, может, и еще есть, только ворот рубахи наполовину открыт, и дальше не видно. Так вот почему – лето на дворе, а он в шарфы кутается, и на сменах ворот под самое горло застегивает! Вот ведь шельма проклятая, как пацана искусала, как пиявка, – подумал Григорий. – И как он терпит только, больно же, наверное. Заколдовала, что ли, его подлая баба?»

Решил не будить Севку Григорий, тихо к дверям пошел, не хотел, чтоб стало понятно, что он ключ подобрал и без спросу пожаловал, как вор какой. Тихо вышел, дверь за собой притворил.

Вернулся. Сел за стол, взял ложку, а у самого на душе гадко-прегадко, и вина, как свинцом расплавленным, грудь наливает.

Серафима к нему:

– Ну что?

Супу отхлебнул, мякиш в рот запихал.

– Нет, – промычал, – не подходят ключи, когда сам придет, разберемся.

Не хватило духу ей про увиденное рассказать.

VI

Паша Колесник скучал по Людвике неимоверно. Когда она уехала, ему показалось, что мир стал черно-белым и даже серым. Вокруг него ходили – нет, не ходили, а скучно перемещались – серые люди, нерадостно смотрели им вслед серые улицы, и даже листья на деревьях и вода в речке приняли землисто-серый оттенок.

На каникулах, перед выездом в конце лета на полевые сборы, они с братом жили опять дома, а не в училище. Родители уехали на море, в город Ильичевск, и в доме было тоже серо и пустынно. Паша скучал, часами валялся в постели, никуда не ходил. Пока адрес ее ленинградский не получил, чуть не умер от тревоги – где она, что с ней? Потом открытки писал чуть не каждый день, а почтовый ящик стал для него чем-то вроде самого близкого, но коварного друга, который обещает-обещает что-то важное, но, когда до дела доходит, ничего не выполняет. Самым главным событием дня стали походы на почту – марки и конверты купить, а когда увидел в книжном карты городов СССР, он тут же купил карту Ленинграда и пришпилил ее над своей кроватью канцелярскими кнопками взамен карты мира, что висела там с его школьных лет.

Повернувшись к карте, он долго смотрел на извилистые ручейки каналов, тянущихся к Неве, и неровные квадратики площадей, водил пальцем по черточкам проспектов и скобочкам мостов, а главное, искал набережную Лейтенанта Шмидта, Биржевую площадь, улицу Одоевского и Остоумова – улицы Васильевского острова, где она должна была ходить каждое утро и каждый вечер на работу, на курсы и в магазин за продуктами, садиться на трамвай или метро и делать еще что-то целыми днями напролет, пока он грустно лежал на своей кровати в Песчанске и умирал от тоски по ней.

Брат всячески пытался его отвлечь:

– Пошли на озеро поплаваем?

– М-м-м, – в ответ отрицательно мычал Паша.

– В футбол тогда? Погода хорошая сегодня.

Но Паша только еще больше натягивал на себя одеяло.

– Идем позавтракаем хотя бы, мать полный холодильник специально для нас оставила.

– Нет, не хочу, – тут же следовал ответ. И так почти каждый день.

В общем, ничего не получалось, только хуже выходило. Тогда Саша попробовал пойти на таран.

– Что ж ты так в нее втрескался, как семиклассник, – в сердцах выпалил он. – Ну что ты в ней нашел? Зануда, задавака, да и самое главное, ни рожи, ни фигуры – посмотреть не на что! От горшка два вершка! Тоже мне императорша Людовика! – И он скривил гадкую рожу.

Но это был уже перебор – в тот же момент Паша развернулся, встал с кровати, и его увесистый кулак опустился аккурат Саше меж глаз, и этот аргумент заставил того замолчать.

– Что ты вообще в этом понимаешь? – взвыл Паша, но приостановил повторное движение кулака в ту же цель, увидев, как красное пятно на Сашиной физиономии начало на глазах багроветь и превращаться в четко прослеживаемую и хорошо оформленную припухлость.

Саша закрыл шишку ладонью и на всякий случай отодвинулся подальше от брата. Хотя ему было очень больно и очень обидно, нанести ответный удар он не посмел, только злобно спросил:

– Не понимаю? Это в чем?

– В чем, в чем, что ты пристал ко мне как банный лист? – раздраженно, но уже помягче сказал Паша. Потом отвернулся от Саши, уставился на карту и буркнул себе под нос: – Сам не знаю.

А потом добавил упавшим голосом:

– Люблю я ее, вот в чем. Всю душу она мне выпотрошила отъездом этим, как руки правой лишился. – Он сел на кровать и стал разглаживать и без того ровную карту. – Сплю и вижу ее, как дверь открывает, как в комнату заходит и на постель ко мне садится и тихо так говорит: «Вставай, солдат, зарядку проспишь», – и смеется, а потом добавляет: «Пойдем на Куликовскую в тир постреляем?» И так весело становится мне, так хорошо, что хочется и правда в тир пойти пострелять, и я просыпаюсь, а это – сон… Нет ее здесь, приснилось только… Понимаешь? – повернулся Паша к брату, но его уже рядом не было. Вышел из комнаты, не захотел слушать Пашины откровения.

Саша и сам скучал по Людвике, а вернее, по той беззаботной поре, когда они втроем играли в футбол, стреляли в стареньком тире на Куликовской и плавали в городском бассейне наперегонки. И видеть, как Паша страдает и лишает Сашу самого себя, то есть брата Паши, каким он его знал – веселого, жизнерадостного, спокойного, – было просто невыносимо. Но после кулачного боя с расспросами на эту тему больше к нему не приставал. «Хоть бы приехала на пару дней, дрянная девчонка, или хотя бы писала ему чаще», – подумал Саша, рассматривая в ванной позорную шишку меж глаз.

Но Людвика про Пашу даже если и не забыла, то писать не писала или очень редко, как бы несправедливо это ни выглядело. Сначала она тоже чуть потосковала о нем, особенно когда ее в Академию не приняли, но потом, устроившись с бытом и регулярно получая от отца внушительные переводы, позволявшие ей чем угодно заниматься и куда угодно ходить, она увлеклась новым городом, его день ото дня меняющейся, неприступной, но быстро затягивающей в свой гипнотический образ красотой, а вскоре – и новыми людьми.

Из этих новых людей, конечно, первое место занимал врач скорой помощи Глеб Березин. Он ей понравился и как медик, строгий, деловитый, никогда не сомневающийся в своих решениях, или, по крайней мере, так это выглядело, что он не сомневался, чтобы не сеять ненужную панику, и как просто человек. Опытный, тактичный, разговорчивый и, казалось, никогда не теряющий бодрости духа и хорошего настроения, он удивительно заполнял долгий до бесконечности рабочий день Людвики шутками и интересными рассказами, и, когда ее смена приходилась на его дежурство, день этот становился короче и как-то насыщеннее.

Доставив нового больного или ожидая вызова, Березин часто курил возле открытого окна в фойе приемного покоя, и она видела через большие прозрачные двери-ворота, отделяющие зону ее санитарного поста от фойе, его сухощавую фигуру, выглядевшую плотнее благодаря чуть большему по размеру белому халату, и отчего-то это ей напоминало о другом фойе – Мариинского театра. Нет, не потому, что между этими двумя местами было хоть малейшее сходство, так как его не было, а потому, что приходило на ум воспоминание о театральном буфете и о том, как она бежала с березинским бутербродом в руках в полной темноте, стараясь не опоздать на второй акт «Ромео и Джульетты» – спектакля, столкнувшего их в самый первый раз таким комическим образом.

После того как врач Березин узнал, что у Людвики весьма необычное имя, он звал ее только Людвикой, а не иначе, и не старался переименовать ее в Вику или Люду, как делали другие. Правда, произносил он ее имя все равно немного по-своему – с ударением на втором слоге, но ее почему-то это не раздражало. Более того, он тут же спросил, какое у нее отчество, и, узнав, что она Витольдовна, поднял брови, поправил очки, как будто хотел получше рассмотреть, у кого это там такое диковинное имя-отчество, и с некоторыми паузами произнес, как будто размышляя вслух:

– Скажите пожалуйста… каким занятным персоналом пополняется наша больница… прямо диву даешься. Получается, что наш город любит притягивать к себе… редкое и неординарное молодое поколение.

Поправил снова очки и посмотрел прямо в Людвикины распахнутые глаза-озерца уже с каким-то новым любопытством. Она залилась румянцем, надвинула белую косынку на пепельно-русую челку и схватила сразу два бикса с инструментами, чтобы положить их в стерилизатор на дезинфекцию. Слава богу, про фамилию не спросил, подумала Людвика, а то непременно прочитал бы лекцию про какого-нибудь Штейнгауза, что жил в Ленинграде, давным-давно, при царе Горохе, когда он еще был Петербургом, или какую-нибудь художницу или балерину Кисловскую вспомнил.

С тех пор врач Березин стал часто называть ее по имени-отчеству – Людвика Витольдовна, и это почему-то в его устах звучало очень, очень красиво.

…Кроме Глеба Березина, которого Людвика тоже звала по имени-отчеству – Глеб Аркадьевич, на нее оказали влияние еще несколько человек: медсестра Геля, дававшая по своей должности молоденькой санитарке инструктаж по всему, что было связано с ее работой, и Лера Пирохина, с которой она училась на вечерних курсах по подготовке в вуз. Лера сама была местная, но тоже, как и Людвика, мечтала о Военно-медицинской академии, куда ее не взяли. Тоже химию велели подучить. Это они, видать, всем так говорили, чтоб от абитуриентов побыстрее отвязаться.

Геля была намного старше Людвики, но сказать точно, сколько ей было лет, никто не мог. Вечно в плохом настроении, ворчливая, но при этом довольно добрая и сентиментальная, она была очень одинокой, хотя жила не одна, а с больной матерью, и решила пойти в «Скорую», чтобы легче было обеспечить матери своевременный врачебный уход. Как выяснилось, замужем она никогда не была, но к ней уже много лет сватался пожилой человек с достатком, то ли профессор на пенсии, то ли военный в отставке – этого Людвика так и не поняла, – а Геля все морочила голову ему и себе: отказывать не отказывала, но и замуж не шла. По праздникам ездила к нему в гости в гигантскую, восстановленную из бывших многих коммуналок, полупустую квартиру на Литейном, которую после революции на эти же коммуналки и раздробили, прибиралась там, кипами выбрасывая старые газеты и смахивая с книжных полок пыль столетней давности, и готовила еду – по-своему, по-деревенски: пельмени, винегрет, блины на опаре, так как сама была из области, а не из Ленинграда. Жаловалась, что он не очень ценил ее блюда, а тащил отужинать в ресторан, куда она принципиально не шла, потому что не могла понять, как можно выкинуть целых десять рублей на пару котлет и салат с курицей.

– Его и есть-то не захочешь, в глотке застрянет, салат этот, – сокрушалась Геля, подцепляя корнцангом горячие инструменты после стерилизации и раскладывая их на марле врачебного столика в кабинете первичного осмотра. – «Я б вам на эти десять рублей обедов на неделю приготовила, говорю», – а он мне заблеял, мол, «не-е-ет, Ге-е-е-ленька, вы не правы – человек не должен лишать себя радостей общественного питания». Какое же это питание – баловство одно, я через полчаса буду снова голодная, а деньги не вернешь!

После этих поездок между жесткими инструкциями и едкими замечаниями на каждом шагу: «По воздуху-то шваброй не води, плотно к полу прижимай, да, вот так, и тряпку, тряпку-то выжимай, не развози слякоть-то, вон какое море налила, приедут с вызова с носилками – поскользнутся все на хрен» – она продолжала вслух размышлять по поводу замужества:

– Так я ему и говорю, лет-то вам сколько, а вы все трепыхаетесь, смотреть тошно – жениться да жениться, вот ведь заладилию. Ведь и так ясно, зачем я вам нужна – чтобы уколы через каждые полчаса делать, вот вы и – жениться. А он на меня смотрит, хитренько моргает: ну и это, мол, Геленька, не помешает, особенно при определенных, так сказать, обстоятельствах супружеской жизни. Хе-хе. А я ему: «Каких таких обстоятельствах?» А он мне: «Как каких, Геленька, я же еще мужчина хоть куда, хе-хе, ты не смотри, что седой весь». И обниматься полез! А я ему: «Так я и смотрю, что вы плесенью-то поросли, а все туда же!» Ну как тебе это нравится? Ему ж семьдесят восемь почти, а он – об обстоятельствах себе мечтает! – восклицала обиженная Геля и резко захлопывала дверцу стерилизатора. – Нет, ну ты представляешь себе?

Людвика совсем ничего себе не представляла, просто слушать эти рассказы было забавно, несмотря на то что про супружеские обстоятельства Гели и ее великовозрастного жениха думать было дико.

И все-таки Геля многому ее научила: как стерилизовать инструмент, как проводить санобработку помещения и самих больных, как разбираться в очевидных симптомах самых распространенных болезней и как не бояться крови, не быть брезгливой и не прослыть, не дай бог, белоручкой.

– А ты как думала! Без крови медицины нет, – бурчала Геля, когда Людвике пришлось подтирать лужи быстрогустеющей крови после больного с бытовой травмой – не на носилках привезли, а двое прохожих с улицы втащили, – из окна второго этажа соседнего здания выпал в нетрезвом состоянии, напоролся на железные штыри ограды под домом. Правое бедро полностью распорол, но жив остался. Людвика стала было бодро убирать лужи на полу, но в голове у нее вдруг помутилось, на лбу выступил пот, она побледнела как полотно и стала медленно оседать на Гелю – хорошо та рядом стояла, как почувствовала, что придется помогать не только больному, а и новенькой санитарке.

– Вы вот все в медицину претесь, все кому не лень, экзамены сдаете, о белых халатах мечтаете, – ворчала Геля, суя Людвике под нос нашатырь и довольно хлестко пошлепывая ее по щекам. – А про самое главное не думаете – что работа не чистенькая, а самая что ни на есть грязная, и я бы даже сказала – зловонная работа. Да, да, не кривись! Хочешь врачом быть – терпи! Боль, грязь, кровь, выделения там всякие, ведь человек не из фарфора или оргстекла сделан. А из самого настоящего мяса, костей, жил и крови. Вот курицу разделывать научилась на суп? Точно так же должна научиться и человека на кусочки разобрать, а потом заново собрать и зашить, где чего нужно – вот об этом надо думать, а они – белые халаты, химия с физикой. Цирк!

Людвике и так было тошно и стыдно, что в обморок упала, а Геля все не унималась с графическими поучениями, но прибраться, конечно, помогла. А потом Людвика догадалась: так это ж Геля злится на тех, кто в мед поступает, потому что сама не прошла, и спросила ее об этом напрямик. В точку попала. Геля тряпки выжала, перчатки резиновые с рук сняла, на тумбочку в каптерке с санинвентарем положила. Вернулась к Людвике, очки на носу поправила, совсем как Глеб Березин, и наконец сказала:

– Чтобы врачом в нашем городе стать, надо академии заканчивать и знакомым профессором обзавестись, чтоб на экзаменах не завалили, а я – деревня, куда мне. Фельдшерские курсы и то не до конца прошла, еле бумагу выправила. Но поставь меня прям сейчас Глеб Аркадьевич в операционной травмпункта ему ассистировать, быстрее меня ему никто скальпель и кетгут не подаст и тампон стерильный, чтоб рану сушить. И те, что по химии с физикой пятерки в институте получили, у меня еще поучиться должны! – Сверкнула гордо очками и пошла отвечать на телефонный звонок.

Вот такая была она, Геля, гордая. И в обиду себя не давала.

VII

На следующее утро после эксцентричного визита к доктору Фантомову Витольд Генрихович дал себе слово о чудесах потусторонних больше не думать, секретов своих личных никому не рассказывать, по Берте не убиваться – а что, ей и так весело и без него, – и начать новую жизнь, в которой прошлому нужно было отвести полагающееся ему скромное место на страницах семейного альбома, в чем доктор был абсолютно прав.

У него сильно болела голова, так как пить коньяк рюмками он не привык, и противно тянуло под ложечкой, и вообще произошедшее с ним накануне было похоже на фрагмент из фильма ужасов, и самым гадким было осознавать, что он был одним из главных его персонажей. И что о нем теперь подумает доктор?

Витольд Генрихович пошел на кухню, поставил чайник на плиту, оторвал листок из чуть похудевшего к весне календаря, брезгливо его скомкал, пытаясь физически, а не только ментально уничтожить вчерашнее число, и хотел было принять легкий освежающий душ, но тут в дверь позвонили.

Странно, суббота. Это могла быть Глафира, но она сказала, что придет только во вторник, так как хотела в субботу навестить хворающую родственницу на Пироговке – другом конце города. И навряд ли она бы до этого пришла к Витольду. «Ах, если бы она передумала, – отворяя дверь, думал он, – было бы хорошо, чтобы, пока я буду в душе, она приготовила хороший завтрак, отвлекла милой никчемной болтовней, и кошмары вчерашних сновидений сошли бы на нет как полуденная тень».

Но когда Штейнгауз отворил наконец дверь, на пороге стояла не Глафира, а доктор Фантомов. Он блеснул пенсне, осклабился и приподнял шляпу.

– Доброе утро, Витольд Генрихович, – сказал доктор. – Как спали?

В одной руке он держал трость, а в другой – бумажный сверток.

– Доброе утро, Им-мануил К… Карлович, – забормотал удивленный Витольд, заикаясь от неожиданности, – спасибо, хорошо спал. – И неловко одернул на себе помятый галстук, проверяя, не в майке ли одной он стоит перед доктором. Но нет – проснувшись, он успел снять только пиджак, а вот рубашка и галстук остались, и, смущаясь больше обычного, он не нашелся, что сказать, и ждал, что скажет доктор.

А доктор, похоже, не собирался уходить. Он опять приподнял приветственно шляпу и елейным голосом сообщил:

– Если позволите, Витольд Генрихович, я зайду к вам по-соседски на полчасика. Вышел, знаете ли, пройтись, а утро выдалось не лучше вечера – холодно-с, ветер порывистый, не до прогулки.

– Конечно, конечно, – спохватился Витольд, – прошу вас.

Фантомов вошел, затворил за собой дверь и, опираясь на трость, с которой иногда выходил на прогулки возле дома, стащил с ног калоши. Сверток положил на полку для перчаток возле зеркала.

Витольд Генрихович посмотрел на себя в зеркало и невольно сморщился: ну и помятый же у него был вид! Как раз впору гостей принимать! «Что бы на это сказала Берта…» – хотел было подумать он и осекся, вспомнив о своем решении покончить с сентиментальными воспоминаниями.

– Вы меня покорнейше простите за вчерашнее, – начал было Штейнгауз, – я сам не знаю, что на меня нашло, наговорил вам лишнего, напугал, наверное. Простите. – Он склонил голову и предложил доктору пройти в гостиную. Тут же вспомнил, что поставил чайник, и поспешно добавил, уже более бодрым голосом: – Может, чаю со мной выпьете? Я ведь, по правде сказать, только позавтракать собрался.

Доктор уселся в одно из кресел у окна и на предложение выпить чаю согласился.

Штейнгауз опять пожалел, что у Глафиры выходной, но, с другой стороны, чайные хлопоты помогли ему поскорее прийти в себя. Он живо зазвенел блюдцами и стаканами, долго искал поднос, чуть не ошпарился кипятком, когда наливал воду в заварочный чайник, и с шумом опрокинул ложку с сахарницы, пока нес поднос в комнату.

– Пожалуйста, – подвинул Фантомову стакан в черненом подстаканнике Витольд Генрихович и принялся долго размешивать сахар в своем.

Доктор отхлебнул чаю с ложки и после некоторой паузы сказал:

– Так вы говорите, что спали хорошо?

– Да-да, долго не мог заснуть, правда, но потом – ничего, уснул. – Витольд виновато улыбнулся. – Голова только немного побаливает, ну так это от коньяка, не привык я к крепкому алкоголю, да и пить, признаться, совсем не умею.

Фантомов слушал и молчал, потихоньку отхлебывая чай с ложки, и было ясно, что он хотел бы перейти к чему-то важному, но никак не мог подобрать нужные слова. Наконец он отодвинул свой стакан и сказал:

– Послушайте, голубчик, не скрою, визит ваш вчера меня не на шутку встревожил, поскольку, зная вас как человека рационального, я не мог бы ожидать от вас интереса к – как бы это выразиться? – ну да, интереса к явлениям иррациональным. Но с другой стороны, в свете учения доктора Фрейда и прочих психиатров, скажем так, европейской школы, рассказ ваш навел меня на очень любопытные мысли.

Штейнгауз слушал доктора с отвращением к себе, краснел и бледнел и готов был от стыда проглотить свой галстук, но было поздно – доктор не то что не забыл его вчерашний пердимонокль, как сказал бы друг Берты Периманов, будь он неладен – что-что, а называть вещи хлесткими именами он, конечно, умел, – но и явно заинтересовался его поведением как врач. Подумать только: «Фрейда и прочих психиатров». Господи, какой позор!

А доктор тем временем продолжал:

– Да-да, любопытный рассказ, прелюбопытный. Если позволите, выскажу насчет сомнений ваших некоторые мысли. – Фантомов взял свой подстаканник, отхлебнул чай уже без ложки, чуть обжегся и сверкнул пенсне.

Витольд с трудом поднял на него глаза и в муках промямлил:

– Не сочтите за грубость, Иммануил Карлович, – начал он с твердым намерением объяснить Фантомову, что ничего он больше слушать не желает, но, с другой стороны, ему было тоже любопытно – что скажет доктор, и поэтому он закончил фразу совсем не так, как хотел: – Не сочтите за грубость, но я вчера подумал, что вы к этому отнеслись очень скептически, и сейчас, признаться, я сильно раскаиваюсь в своем импульсивном вторжении. Ах, как я рад, что вы так адекватно сейчас об этом говорите, – выдохнул доктор совсем как тогда, когда они были просто приятелями, а не доктором и пациентом, и без устали с удовольствием рассматривали револьверную коллекцию Штейнгауза. – Теперь я совершенно за вас спокоен. Я ведь тоже должен вам признаться, что не на шутку за вас испугался, – повторился доктор. – Голоса, знаете ли, всякие, цитаты – это все может быть плодом вашего воображения, от одиночества, от усталости, тут еще полбеды, но, к сожалению, это может быть и симптомом очень неприятного, знаете ли, состояния.

– Да-да, я все понимаю, я потому к вам и пришел, что сам испугался, а теперь поутру вижу, как глупо, должно быть, выглядел в ваших глазах.

– Да уж, было чему напугаться, но я думаю, что это все из разряда защитной реакции. Вы ведь, наверное, подсознательно испытываете чувство вины за что-либо, возможно, когда-то не так супруге вашей что-то ответили или невзначай обидели, а потом забыли, но при трагических, скажем, обстоятельствах наш мозг – штука, знаете ли, хитрая и до конца неизведанная – ни с того ни с сего об обидах прошлых нет-нет да и напомнит, причем в самый, казалось бы, неподходящий момент. А в какой форме напоминание это поступит, мы предугадать не можем, понимаете? – Фантомов кашлянул и отхлебнул остывающий чай. – Вот со мной был, к примеру, такой случай. Я учился тогда на втором курсе Медицинской академии. Хорошо, надо вам сказать, учился, за книгами просиживал долгие одинокие вечера, термины заучивал латинские, теории всякие и взял в привычку вслух себе под нос читать – так и запоминалось лучше, и к тому же помогало от одиночества. – Доктор сделал паузу, подвигал чуть ложкой по блюдцу, словно пытаясь получше вспомнить обстановку своей студенческой комнаты. Повертев ложкой в разные стороны, он продолжал: – Ну так вот, зубрил я себе тексты разные вслух, когда дома, когда в пустых аудиториях, и так мне легче училось. Перед самым событием странной природы, о котором я хочу рассказать, случилось так, что повторял я вслух латынь – цитаты из трактатов Вергилия, Лукреция, крылатые выражения, в которых разные грамматические правила прослеживались и таким образом лучше понимались, стихи известных поэтов. После декламации «Ехеgi monumentum»[11], знаменитой оды Горация, я повторял любимые пословицы и особенно одну из них, которая мне больше всего нравилась: «Feci quod potui faciant meliora potentes» – «Я сделал все, что мог, пусть другие сделают лучше меня». Звучит напыщенно, конечно, но в молодые годы эта завуалированная под скромность помпезность не кажется навязчивой. – Доктор опять сделал паузу и немного заерзал на кресле. – Голубчик, а вы не будете против, если я закурю для полного, так сказать, счастья? – спросил он Витольда.

– Конечно, конечно, курите себе на здоровье, – замахал руками Витольд и подивился дурацкому смыслу сказанного. Доктор вынул из кармана пиджака трубку и, пока Витольд ходил на кухню за спичками, приоткрыл окно. Через минуту Фантомов с удовольствием запыхтел трубкой, став похожим на знаменитого сыщика из рассказов Конан Дойля.

– Так вот, повторял я любимые фразы как попугай и выучил их довольно неплохо, потому и экзамен выдержал исключительно успешно. А через день после экзамена – это уж как у студентов всех времен и народов водится – пригласили меня сокурсники, что поживей, на студенческую пирушку с шампанским, закуской, играми в фанты и прочей молодежной дребеденью. А надо сказать, что в то время в моде были спиритические сеансы. Ну когда садились по кругу, на листе бумаги круг с алфавитом чертили, потом с цифрами тоже, и вызывали психические, так сказать, эманации, разных знаменитых людей. Особенно этим увлекались впечатлительные молодые девицы, а кавалерам их, по секрету скажу, только того и надо было, чтоб свет скорей потушили и в полумраке можно было кого из тех, что попригожей, за ножку там ущипнуть или, пардон, за какое другое удобное место. Короче, дурачились мы, как могли. – Фантомов слегка наклонил голову набок и подхихикнул. Но тут же опять сделал серьезное лицо и пыхнул трубкой, внимательно всматриваясь в тайники своей памяти.

Витольд нервно сглотнул. Как-то совсем не хотелось слушать про такие сеансы – ведь только вроде избавился от давешнего наваждения. Но Фантомов мирно пыхтел трубкой и продолжал свой рассказ:

– Так вот, когда девица, ведущая сеанс, визгливо спросила, кого стоит пригласить с того, так сказать, света, я спьяну возьми и брякни: «Горация». И соседка моя, которой я ножку под столом в это время легонько ущипнул, тоже поддакнула, хихикая: «Горация, Горация!» «Ну, – сказала ведущая, – Горация, так Горация!» И начала его вызывать. Через некоторое время блюдце под нашими руками задвигалось, как полагается, и все, конечно, думали, что она сама его двигает. Мы же были, несмотря на несусветную глупость, все-таки студентами естественных, а не неестественных наук и в чудеса не верили. Тем более вино, молодость, наличие дам приятной наружности вокруг – какой тут серьез!

«А вопрос какой ему задать?» – не унималась ведущая. И тут меня как лукавый попутал: «А пусть он сам свою оду нам продиктует, тогда и узнаем, он сам ее написал или украл ли у кого», – слышу я свой собственный наглый голос, а сам думаю: «И что такое говорю?» А ведущая, недолго думая, этот вопрос тут же произнесла вслух, обращаясь к Горацию. И надо же, блюдце как-то глухо стукнулось об стол, по бумаге резво задвигалось туда-сюда, в разные стороны, заметалось по кругу, ну словно кто буквы нужные нервно подыскивал. Полная неразбериха. Девица, что рядом с ведущей сидела, принялась аккуратно все эти буквы записывать и вслух читать «у-ч-у-п-ш» да «ъ-щ-т-г-ъ» и так далее, чушь какая-то. Ну тут мы все со смеху-то и покатились от тех слов, что нам наш друг Гораций пытался сказать. Короче, славно повеселились, животы чуть не надорвали. Потом сеанс закончили, стол отодвинули, патефон завели, танцы всякие начались.

Ваш покорный слуга от девицы, которой ножку романтично щипал, получил отставку, с другим ушла, ну и от нечего делать у стола сел, на танцующие пары тоскливо смотреть и вино с горя попивать. Наклюкиваться то бишь. И тут мой взгляд на бумажку под столом упал. Поднял я ее и ничего не понял, шампанское в голове зашумело, потом догадался – а, так это ж нашего «потустороннего» гостя запись была. «У-ч-у-п-ш», «ъ-щ-т-г-ъ» – узнал я каракули добросовестной помощницы, которая все буквы, куда блюдце скакало, трудолюбиво занесла. Сунул я автоматически эту бумажку в карман пиджака и поплелся домой. Вы, голубчик, не устали еще? – спросил доктор. – Я ведь не мастер истории разные рассказывать, так что, если непонятно излагаю, скажите.

Но Витольд слушал Фантомова с предельным вниманием и напряженно пытался предугадать дальнейший ход событий и особенно – в чем, собственно, была их странность. Но в голову пока ничего не приходило. Это интриговало.

– Нет, нет, напротив, – сказал он пересохшим от волнения голосом. – Вы очень хорошо рассказываете, живописно даже, будто я там тоже был и при сеансе вашем присутствовал.

Фантомов покашлял, поглубже затянулся трубкой и, помолчав, продолжил:

– Ну так вот. Прошло немало дней с того вечера. Обо всем забылось: и о сеансе, и о глупых вопросах. Время настало голодное, Академию на время закрыли, стипендию мне, отличнику, урезали, а потом и совсем отменили, и пришлось переводами с немецкого зарабатывать. Я ведь по происхождению из немцев, как и вы, это по отцу я Фантомов, а по матери – Шталь, только кому об этом скажешь – этот народ нынче по понятным причинам непопулярен. – Он вздохнул. – По голодному времени я похудел, пиджак тот стал на меня широк, и собрался я его снести в скупку, но на всякий случай решил перед продажей проверить карманы – а вдруг мелочь какая завалялась. Но нет, мелочь не завалялась, зато смятая бумажка упала мне под ноги. Поднял я бумажку – а там каракули из беззаботного времени: «у-ч-у-п-ш» – и так далее. Много. И тут что-то во мне щелкнуло. То ли потому, что машинка печатная на столе стояла, то ли потому, что часто занимался транслитерацией немецких слов на русский и наоборот – это для редакторов, которые сами в немецком не очень сильны были, – решил я буквы эти на машинке своей с латиницей проверить.

Тут Фантомов замолчал и опять потрогал ложку на блюдце – дзинь-дзинь. Посмотрел на Витольда.

– И что? – спросил Штейнгауз, пытаясь угадать ответ.

– Что? – удивился Фантомов. – А вы разве уже не догадались? – Его пенсне ярко блеснуло на слове «догадались».

– Пока нет, виноват. А что?

– А то, что когда я эти буквы русского алфавита начал печатать на машинке с латиницей, то получились…

– Что? – перебил от нетерпения Витольд.

– Получились, – сглотнул Фантомов, – те же строки, что я весь вечер перед экзаменом по латыни у себя в каморке декламировал: две строчки из «Ехеgi monumentum», а потом в придачу пословица моя любимая: «Feci quod potui faciant meliora potentes!» Вот что! У меня, конечно, глаза на лоб полезли, пот прошиб, но не мог я не поверить своим глазам, понимаете, не мог! – вскрикнул Фантомов, хлопнул донышком трубки об стол и нервно отхлебнул остывшего чая из стакана. – И самой интересной оказалась последняя строчка, которую я не знал и никогда не повторял, но она там была!

Доктор расстегнул ворот рубахи и чуть ослабил узел галстука. Только теперь Витольд заметил, что Фантомов точно так же, как и он сам, Витольд, вчера во время своей истории вспотел, тяжело дышал и явно очень волновался.

– Какая же? – спросил Витольд, стараясь показать, что он верит каждому слову в рассказе собеседника. – Какая же эта была строка?

– А вот такая. – Доктор взял со стола салфетку и, вынув из нагрудного кармана вечное перо, быстро нашкрябал на ней по-латыни: «Faciam ut mei memineris». И показал Витольду.

– Faciam ut mei memineris, – задумчиво, как эхо, повторил за ним Витольд. – И что это значит?

Перейдя на шепот, как будто страшась, что его кто-нибудь услышит, Фантомов отчетливо произнес:

– Я заставлю тебя помнить обо мне. – И почему-то оглянулся.

Как назло, в этот момент из-за сильного порыва ветра штора на окне поднялась дыбом, и форточка, которую приоткрыл Штейнгауз, чтобы проветрить помещение, с резким звуком захлопнулась. Бац!

Оба вздрогнули.

Теперь уже Витольд смотрел на доктора как на сумасшедшего и не хотел верить всему услышанному, а самым неприятным было то, что, как и его собственному вчерашнему происшествию, так и рассказу Фантомова не было пока никакого логического объяснения, и это унижало его природный рационализм, делало смешным и жалким и даже беззащитным перед лицом чего-то непонятного, разумом неуправляемого, но тем не менее абсолютно реального и именно этим страшного.

Доктор молчал и тоже думал о чем-то своем, и, скорее всего, его преследовали такие же чувства – тревоги и беспомощности. А потом, вынув из нагрудного кармана часы на цепочке и проверив время, он встал и, как и давеча Витольд, смущенно откланялся:

– Ах, как время пролетело, а у меня скоро пациент, вы уж простите, голубчик – заболтался. Пора мне, пора. – И он поспешил к выходу.

Когда за ним закрылась дверь, Витольд Генрихович зашел уже было в ванную, чтобы наконец принять душ и смыть волнение прошлого вечера и такого же сумбурного утра, но, как это ни странно, во второй раз за этот день в дверь опять позвонили. Увидев сверток доктора на полке перед зеркалом, Витольд подумал, что тот вернулся за ним, и уже было приготовился вручить пропажу забывчивому гостю, но, когда дверь отворилась, там стоял не Фантомов. Там стоял человек, которого в этот момент меньше всего ожидал увидеть Витольд Генрихович. Это был племянник Фантомова – Паша Колесник, и первое, что бросилось застывшему в удивлении Витольду в глаза, – это то, что он очень изменился, похудел, и, как говорят, лица на нем – не было.

VIII

Детство маленькой Лизе, а точнее, маленькой Ляззат запомнилось тем, что ее никто никогда не любил и она всем только мешала. Худая, как щепка, нескладная, недоверчивая, она была похожа на запуганного волчонка, которого люди подобрали где-то в лесу, но сколько ни старались – приручить не получалось. Глаза у нее были узкие, блестящие и черненькие – как бусинки, и такого же цвета волосы – жесткие, как иголки, и их трудно было расчесать. Только ее бабушке Ляйсан иногда удавалось распутать их и заплести в косы. Бабушка с силой проводила желтым пластмассовым гребешком с широкими грязноватыми зубьями по спутанным волосам девочки, потом делила их на несколько прядей, туго стягивала в толстые, тяжелые косы и закручивала резинками, а Ляззат все это время истошно верещала, как будто ее резали. Бабушка потому и не любила этим часто заниматься. Да и некогда ей было – она работала на дому: валенки валяла, шапки шила, носки вязала. Тем и жила. Вообще-то, Ляззат тоже назвали Ляйсан, но, чтобы не происходило путаницы, малышку вскоре стали звать Ляззат, а когда переехали из поселка Кукмор в Вятские Поляны, ее отдали в круглосуточный садик, потому что родители ею не занимались, увлекались выпивкой и часто ездили всякой всячиной на базарах торговать, и там, в этом садике, толком не разобравшись, ее почему-то записали Лизой.

На выходные бабушка брала внучку к себе, и Лиза знала, что первое, что она увидит с порога: на столе со скатертью в сине-красных квадратах будет желтовато-масляная горка чак-чака, украшенного разноцветными горошинами розовых, бирюзовых и даже зеленых драже, и они с бабушкой будут пить чай из брикета, который варился в маленькой голубой кастрюльке с чуть отбитыми краями, и пить его они будут из расписных пиалок с красно-коричневым узором, похожим на листья калины, добавляя в него масло и соль. Поэтому самым любимым днем недели для Лизы была пятница – когда они вместе пили чай и разговаривали. Вернее, говорила бабушка, а Лиза рассеянно слушала и мечтала о том, чтобы вечер пятницы длился три дня, суббота – два дня и чтобы воскресенье никогда не наступало, потому что после него обычно следовал понедельник, когда ей надо было возвращаться в сад-интернат.

Бабушка жаловалась на то, что ей тяжело одной зарабатывать на жизнь, а сын Бакир – отец Лизы – не шибко помогает. Раз в месяц приедет с невесткой на пару дней, кинет сто рублей и из них же еще на продукты рублей пятнадцать заберет, им самим же чтобы еду приготовила, и опять уедет на месяц. «Кабы люди мои носки и шапки не брали, не знаю, на что бы мы с тобой, кызым, жили», – кивала Лизе и цокола языком бабушка Ляйсан, дуя на чай.

В доме пахло овечьей шерстью и кислым молоком. Бабушка сама делала кефир и творог – катык, а еще сюзме и корт. Лиза всегда удивлялась, как это происходит, что из белого и жидкого может получаться такая разная еда – и рассыпчатая, и мягкая, и твердая, и разного цвета: от бледно-желтого до красно-коричневого. На кухне всегда висели марлевые мешочки с мокрым, еще не отжатым творогом-сюзме, откуда в широкие кастрюли стекала по капле сыворотка, и потом бабушка заставляла Лизу пить эту прозрачную зеленоватую жидкость перед едой для аппетита. А сладко-кислый корт они долго варили с медом и добавляли в него топленое масло, и из него тогда получался сладкий кортлы май. Лиза ела его ложкой, смотрела на снег из окна, пока не стемнеет, и снова удивлялась превращениям молока из белой жидкости в красный твердый «торт».

И все-таки, несмотря на то что бабушка Ляйсан брала ее к себе и вкусно кормила, Лиза чувствовала, что бабушка ее не любит, а делает это по какой-то другой причине. Она никогда не гладила Лизу по голове, не прижимала к себе, как делали другие бабушки, гуляющие с внуками на улице, и всегда торопливо кидала ей колготки и свитер с рейтузами на кровать в понедельник, чтобы она сама одевалась, перед тем как сесть в переполненный автобус, на котором она отвозила Лизу в сад. А однажды, когда Лиза прыгала с дивана на стул, чтобы как-то развлечь себя в долгий зимний вечер, она промахнулась мимо стула, упала на стол, а потом – на пол, задев при этом кувшин с кислым молоком, что стоял на столе, и больно ударила коленки. Бабушка стала громко ругаться и в сердцах сильно шлепнула Лизу по голове тяжелым кухонным полотенцем. Это было бы еще полбеды, но при этом она воскликнула: «Да откуда же ты взялась на мою голову, дикарка этакая! Одни убытки через тебя! Что ты скачешь по дому, как шайтан!»

К тому же это было не первое потрясение, выпавшее на Лизину долю, – первым было узнать то, что жена папы Бакира вовсе не была ее мамой, и одним из памятных дней ее самого раннего детства был тот, когда она подошла к высокой красивой тете, что пришла забрать ее из яслей, и Лиза положила руки ей на шею, потому что ей сказали, что за ней пришла мама, но красивая тетя смутилась и сразу расцепила Лизины ручки и сказала, что ее зовут Дамира, а не мама, и что это Лизин папа попросил ее прийти за дочкой в садик. Лиза испугалась и не захотела одеваться и спряталась за шкафчики с одеждой, а Дамира, после того как нашла Лизу, долго возилась с ее ботинками, завязывая на них шнурки на длинной низкой скамейке, а Лиза плакала и звала папу.

А потом и бабушка перестала приезжать за Лизой, и ее перевели через год в другой интернат, а потом еще в другой, и каждый раз, когда она ложилась спать на жесткую железную кровать с короткой, неравномерно подсиненной простыней, из-под которой торчал грязный полосатый матрас с клочьями вылезающей из него желтой ваты, и накрывалась тонким серым одеялом, она мечтала увидеть во сне бабушку Ляйсан и ее квартиру в небольшом домике с черепичной крышей и маленькой уютной кухней, где над широкими кастрюлями висели марлевые узелки с сюзме и с них медленно стекала зеленоватая жидкость. Лиза думала, что, даже если бы бабушка заставляла ее пить сыворотку по три раза в день и чесала ее неподдающиеся волосы желтым грязноватым гребнем, туго свивая их в косы, она и тогда бы была совершенно счастлива. Но когда она спрашивала про бабушку, ей просто отвечали, что на запрос интерната письмо вернулось с пометкой «адресат выбыл в неизвестном направлении», и Лиза никогда не могла понять, что это значит.

Девочка росла и терпеливо ждала, но бабушка никак не приходила, и, вместо ее квартиры с запахами кислого молока и овечьей шерсти, в жизни Лизы шли чередой интернаты, а в них – просторные, но холодные спальни с высокими растрескавшимися потолками и такие же безликие и просторные классы, куда приходили и откуда чаще уходили хорошие и плохие люди – учителя, воспитатели, нянечки и завхозы. В одном из интернатов к ней намертво прилепилась кличка «тунгуска», да так крепко, что, куда бы ни переводили Лизу, ее везде так звали за замкнутость и неразговорчивость, а может, и за необычную внешность.

Лиза на уроках тоже молчала и большей частью рассеянно слушала, а если ее спрашивали, долго не могла подобрать слова, и, когда она их наконец находила, учитель именно в этот момент не выдерживал и огорченно вздыхал: «Ну что, опять не учила? Садись, два, Калимова». И она садилась и не понимала, зачем же надо было спрашивать, если терпения подождать, пока у нее в голове соберутся мысли, у учителя не было, и оттого еще больше уходила внутрь себя, а там, внутри, хоть и было все замерзшее и до конца необжитое, как в брошенном кем-то доме, все-таки теплилась жизнь и маломальское любопытство – а что, что будет дальше?

А дальше была первая влюбленность. Странное, обжигающее чувство интереса к другому существу, тоже о руках и ногах, как и у нее самой и у многих других, но почему-то острая радость и такое же острое, часто неуютное смятение от близости только этого человека не давали покоя. И эти чувства было тяжело переносить, потому что Лиза не знала, что с ними делать. В голове была полная неразбериха, но внутри стало теплее, лед постепенно начал таять, и Лиза поняла, что любовь – это когда после очень долгой зимы с холодом, льдами и теменью наступает рассвет, приходит весна, и все расцветает.

Его звали Ульфат. С группой других детей его перевели к ним в интернат на время, на пару месяцев, пока шел ремонт в их здании, где провалилась крыша. Лизе к тому времени почти исполнилось четырнадцать, она была уже длинной и потому выглядела взрослой, особенно когда собирала копну своих жестких волос в высокий конский хвост на самой макушке. А Ульфат был на год младше нее и ниже ростом, но в первый же раз, когда Лиза увидела его в столовой среди группы новеньких, терещенских – так их звали по названию улицы их интерната, – она заметила, что у него красивые руки и смелые, дерзкие глаза. На него попадали солнечные блики из окна, он смешно щурился, и, когда подносил ложку с супом ко рту, луч щекотал ему нос, и он пару раз так же смешно чихнул. Лиза улыбнулась и продолжила с интересом наблюдать за ним. С тех пор даже в пасмурный день Лизе казалось, что на его лице всегда есть солнечный свет.

После появления Ульфата Лиза поняла, что в этот день что-то изменилось – в воздухе, или на небе, или на улице, куда терещенские с ее одноклассниками пошли играть в футбол. Пока Лиза стояла в сторонке и, как и другие девчонки, следила за игрой, она заметила, что на небе, оказывается, живет большое и яркое солнце, а из-под земли пробивается зеленая трава, и трава эта пахнет свежестью и прозрачным, весенним теплом. На еще голых после зимы деревьях весело щебетали воробьи, мальчишки подзадоривали играющих хлесткими выражениями и оглушающим свистом, а Лиза стояла у кромки поля, вдыхала теплый весенний день и радовалась, что в ее жизни появилось что-то большое и прекрасное и почему-то это было связано с появлением терещенских, а точнее – незнакомым и, казалось, совершенно чужим мальчишкой, новеньким – Ульфатом.

Теперь жизнь обрела наконец свой сокровенный смысл – Лиза взяла в привычку тихо наблюдать за тем, что он делает и как, а главное – угадывать, о чем он думает, где бы она его ни видела: на уборке территории, в коридорах на переменах, в актовом зале на разных мероприятиях. Ульфат неизменно вызывал в ней чувство неизбывной радости и любопытства – он никого не боялся, никого не слушал и всегда был заводилой среди мальчишек.

Ульфат не сразу заметил пристальное внимание к себе диковатой и малоразговорчивой девчонки, «тунгуски», к тому же выше его на целых полголовы. Вот еще! Делать ему было нечего! Он даже думал, что она немая, и поэтому всегда ее избегал. В окружении своих громкоголосых приятелей он был слишком недоступен для нее, чтобы с ним можно было заговорить, но она к этому и не стремилась. Что ее по-настоящему мучило, так это то, что у нее вдруг появилось непреодолимое желание дотронуться до него – до его руки, до плеча или до чуть задевающих воротник куртки каштановых волос, как будто она хотела поближе узнать его не только со стороны, но и гораздо ближе, так близко, чтобы почувствовать его дыхание и заглянуть ему в глаза и удостовериться, что они у него на самом деле зеленовато-карие и что это из них идет солнечный свет, растопивший холод и одиночество в ее душе.

Сначала Лиза испугалась этого желания и попыталась сконцентрироваться только на молчаливых наблюдениях за Ульфатом. Но это уже не приносило такой радости, как раньше, и даже становилось небезопасным. Как-то раз, когда она стояла возле его ворот, мяч угодил ей прямо в лицо. Лиза вскрикнула, упала, нос и губы распухли, а изо рта потекла кровь. Ей было очень стыдно, и она принялась прикрывать разбитое лицо руками, но вся вымаралась в крови и пыли от мяча, запачкав не только ладони, но и свитер, берет и шарф. Единственным утешением было то, что Ульфат, как и другие мальчишки, подбежал к ней, чтобы выяснить, что случилось, и это был первый раз, когда он на нее внимательно посмотрел.

Привыкший командовать, он крикнул своему приятелю, вихрастому Петьке по прозвищу Сопля:

– A ну, Сопля, дуй в медпункт, позови медсестру, гля, как у ней из носа кровь хлещет!

Для Лизы это приказание было самым лучшим наркозом и она почти не чувствовала боли, когда ее привезли в травмпункт, и хирург со смешной фамилией Рыбалик принялся ей зашивать губу без заморозки, чтобы у нее не остался шрам на лице.

– Ну и терплячая же попалась, – изумлялась пожилая медсестра, подавая иголки и шовный материал доктору Рыбалику, склонившемуся над Лизой и деловито покрикивающему на медсестру, а Лиза, если бы могла, обязательно бы улыбнулась, глядя хирургу в лицо, не моргая и вспоминая такую же вертикальную складку между бровями на встревоженном лице Ульфата.

Месяцы летели один за другим, и надо было скоро расставаться. Лиза уже не летала под небесами, как раньше, а тяжело и глухо страдала от предчувствия предстоящей разлуки, от своей странной любви и, главное, от того, что ей так и не удавалось хоть на сантиметр приблизиться к своему кумиру так, чтоб этого никто не увидел, и прикоснуться к нему, и это желание стало тяжелым наваждением, которое лишало ее сна, и аппетита, и всех других желаний, которых у нее никогда особенно много не было. Она всегда жила в своем замкнутом мире, тихо и отчужденно – лишь бы никто ее не трогал. Она вообще была очень непритязательная, могла не есть сутками, только чай хлебала стаканами и норовила вместо сахара в него сыпануть чуть соли, чтобы было вкуснее.

Но вот настал день, когда ремонт в здании новеньких наконец закончили. Вместо трех месяцев получились все шесть – на тихое и тревожное Лизино счастье, – но и они прошли незаметно. Оставались считаные дни перед переездом терещенских восвояси, и Лиза решилась на крайние меры – улучить момент и близко подойти к Ульфату, заглянуть ему в глаза и прикоснуться к нему и потом долго жить воспоминанием об этом моменте. В голову пришел сам собой дерзкий план: стащить у него какую-то вещь, а потом сделать вид, что это она ее нашла, и таким образом получить предлог, чтобы подойти к нему и отдать самой. «Но что? Что можно было у него стащить такое, чего бы он обязательно хватился и не мог без этого уехать?» – думала Лиза и никак не могла придумать.

Сначала она хотела стянуть что-нибудь из его одежды – варежки там или шарф, – но зима прошла, и он спрятал зимние вещи в чемодан, который держал глубоко под кроватью, и, чтобы залезть туда, нужно было как-то оказаться в мальчишеской спальне на продолжительное время, а это было нелегко. И тут пришло решение – Лиза давно заметила, что Ульфат иногда похлопывает себя по нагрудному карману рубашки, причем рубашки сменялись – у него их было две, – а внутри нагрудного кармана, иногда застегивающегося на пуговицу или кнопочку, всегда что-то было, и, похлопывая по нему, Ульфат как будто бы проверял, есть ли там эта вещь, не потерял ли он ее. И Лиза догадалась – там какая-то фотокарточка, которая ему дорога, и, скорее всего, это было изображение матери или отца, а то зачем бы он всегда носил ее с собой.

Но как достать ее оттуда, вот в чем вопрос – пожалуй, это будет еще труднее, чем вытащить зимнюю шапку из закрытого чемодана. И тут Лизе несказанно повезло – удача приехала к ней сама в виде небольшого автобусика с красным крестом, откуда вышли две женщины с чемоданчиками, как оказалось, медсестры, делать воспитанникам интерната плановые прививки по возрасту, кому от дифтерии, а кому от гепатита В. Для удобства было решено разместиться в спортивном зале, в одной из раздевалок, и вот вскоре в зал уже заходили сразу несколько классов, снятых с уроков, и озабоченно ждали своей участи на выставленных в ряд стульях. Уколы делали в плечо, и поэтому девчонки просто закатывали короткий рукав на коричневых форменных платьях, а мальчишек почему-то заставляли снимать рубашки, как скомандовала медсестра, та, что была помладше и поголосистее. И она же велела заходить в раздевалку по пять-шесть человек сразу, чтобы дело шло быстрее.

Лиза увидела, что Ульфат снял рубашку и кинул ее на спинку стула, и поняла, что это ее единственный шанс и нельзя терять ни минуты. Как только за ним и группой его одноклассников затворили дверь, она подошла поближе к раздевалке, словно пыталась услышать, что делается там, за дверью, и оглянулась на зал, чтобы оценить обстановку. К счастью, никто на нее не смотрел. Дети возбужденно переговаривались, те, кто вышел из «медcанбата», шумно одевались, те, кто должен был зайти, оживленно галдели. Кто-то всхлипывал, воспитатели успокаивали «раненых» или перепуганных, и Лиза поняла, что до нее никому нет дела и надо немедленно действовать. Она подошла к стульям, где мальчишки кинули одежду, ловким движением подхватила рубашку Ульфата в мелкую синюю клеточку на зеленом фоне, быстро отстегнула кнопочку на нагрудном кармане, вытащила из него маленькую, глянцевую бумажку и сунула ее в верхний карман своего школьного передника и так же ловко опять застегнула кнопочку, кинув рубашку на стул, туда же, куда Ульфат ее бросил.

От проделанной операции у Лизы зашлось сердце, и, несмотря на проворность и успех дела, у нее было скверно на душе. Она примкнула к своему классу, копошащемуся рядом, и все остальное для нее прошло как во сне – вызов их класса на прививку, строгий окрик по списку – «Калимова», судорожное отворачивание рукава, резкий запах эфира на ватке, которой старшая медсестра протерла ей плечо, эфирный холодок на коже, укол, прижимание ватки к месту прививки, суматошный выход за дверь. У нее горели щеки, а карман передника, где лежало сокровище Ульфата, жег ей грудь, но, когда она вышла из раздевалки, с Ульфатом было все спокойно – он болтал с Петькой Соплей, тот притворно охал, потирая больное место, кругом суетились другие ребята, и по всему было видно, что в суматохе медмероприятия Ульфат совсем забыл похлопать себя по нагрудному карману.

Лиза успокоилась, но угрызения совести на весь день отравили ей радость от предвкушаемого события. Она совсем не могла есть, ей хотелось поскорее подбежать к Ульфату и вернуть ему фото, и, если она видела его на перемене или на прогулке, ее начинала бить мелкая противная дрожь. Оглушенная своим поступком и тем, что ей предстоит сделать, она даже забыла посмотреть на фото и, вспомнив о нем перед самым отходом ко сну, переложила его незаметно из передника в пояс от чулок и, накинув халат, пошла в туалет. Закрывшись в единственной кабинке с дверью – для воспитателей, она достала карточку из-под пояса и взглянула на нее. И ахнула.

Сквозь блики глянца на нее строго и дерзко смотрел черно-белый… Ульфат, но как если бы это был не он, а… молодая женщина – на ее лице раскинулись те же брови, как и у него, они прятались за завитой челкой темных вьющихся волос и так же обрамляли непокорной дугой те же дерзкие, смелые глаза, в которых тоже поблескивали искорки солнца. Женщина глядела в камеру ясно и прямо, и линия рта у нее так же, как и у Ульфата, шла тонкой, ровно очерченной нитью, лишь слегка приподнимающейся к самым уголкам. Сердце всполохнуло знакомой блаженной болью, как бывало каждый раз, когда Ульфат проходил мимо нее или когда она замечала его на переменке в толпе. Она тихо ойкнула, словно укол ей сделали не семь часов назад «в медсанбате», а только сейчас. Потом острая боль перешла в тупо ноющую.

Она спрятала карточку назад за пояс и пошла в постель. Но спать не могла, ворочалась и думала, кто же был на фотографии. Его мать? Сестра? Другая какая-то родственница? И почему она была ему так дорога? Ведь раз он оказался в интернате, она тоже, как и Лизины родители, судя по всему, бросила его. Нет, это, конечно, было понятно, почему она была ему дорога, но вопрос был в другом, и его трудно было осмыслить. Лизу мучило жгучее, злобное любопытство – что она такого сделала, чтобы он так дорожил ее портретом? Что? Ну родила она его, если это была его мать, ну кормила обедами, ну покупала вещи. Ну и что? А если она гладила его по голове и прижимала к себе, так это ж ей повезло – гладить его и прижимать. А ему-то что? Значит, ему было это приятно?

Ответы были простые и очевидные, но Лизу терзало чувство какой-то подымающейся в душе волны несправедливости и зависти к этой глянцевой красивой родственнице Ульфата, чем-то похожей на «лакированную» жену отца Дамиру – ведь раз Ульфат так дорожил ее фото, значит, он – Лизе было даже страшно произнести в уме это слово – значит, он ее любил? А иначе не носил бы везде с собой! Эта мысль обожгла ее, как чиркнутая вблизи лица спичка.

«Да что они все знают про любовь?!» – подумала Лиза и нервно взбила свою свалявшуюся в ком подушку. Что он знает про то обожание и преданность, с которыми Лиза носила его в душе – всего Ульфата, – с его непослушной челкой, с чуть оттопыренными мальчишескими ушами, на которые небрежно падали отросшие прядки каштановых волос, с надменным кончиком носа и искорками солнца в глазах и тенях на чуть скошенных скулах… Или как она восхищалась его ухмылками и самыми глупыми шуточками, и даже когда он непотребно ругался во время футбольной игры, обидно обзывая мальчишек из другой команды, забивших мяч в его ворота, – и тогда для Лизы эта брань звучала как музыка. И вот войди он сейчас в их спальню, где глупые девчонки шушукаются под одеялами, сравнивая, у кого что под майкой больше выросло, и скажи ей, чтобы она за него умерла, она бы и глазом не моргнула и с радостью бы выполнила его приказ.

Но для него она была никто – просто долговязая девица из параллельного класса, «тунгуска», к тому же с приветом и «немая», и ее фотокарточку он никогда не будет прижимать рукой, проверяя, не потерялась ли она из его нагрудного кармана.

Лизе стало жалко себя, она очень расстроилась, разволновалась и незаметно расплакалась, размазывая слезы по горящим щекам. Чтобы никто ее не услышал – ни начавшая потихоньку похрапывать дежурная воспитательница, ни все громче хихикающие рядом соседки, – Лиза накрыла голову подушкой, а сверху одеялом и заревела так, как будто впервые за много лет к ней пришла бабушка Ляйсан и снова попыталась расчесать желтоватым пластмассовым гребнем ее непослушные волосы-иголки и заплести их в толстые, тугие косы, несмотря на все Лизины крики.

IX

Кроме Гели, которая была и непосредственным начальством, и одновременно наставником, и приятельницей, аура которой заполняла Людвикины дни и вечера – случалось, что вызывали и на вечерние смены, – Людвика сдружилась со своей сокурсницей, полноватой и на первый взгляд медлительной Лерой Пирохиной. Лерины родители семь лет назад приехали в Ленинград из Нижнего Тагила по комсомольской путевке – работать на Ленметрострое, да так и остались жить в Северной столице. Лерин папа был каким-то начальником строительного подряда, а мама работала бухгалтершей, тоже в управлении Ленметропроекта, и они считали, что Лера должна пойти по их стопам, то есть поступать в ЛИСИ, Ленинградскиий инженерно-строительный институт. Но дочка мечтала стать военным хирургом, упрямилась и, назло родителям, предлагавшим ей подождать еще год и передумать, записалась на те же курсы, что и Людвика: химии, физики, анатомии – и передумывать явно не собиралась.

Тем не менее отстаивать свой выбор наперекор родителям было одно, а учиться на курсах – совсем другое, и, плавая почти по всем предметам, Лера сообразила, что можно использовать помощь соседки по парте, явной провинциалки, но с довольно симпатичным личиком и правильной речью, с забавным и, как показалось Лере, старообразным именем – Людвика. При этом у Леры получалось произносить глухой согласный «к» как звонкий «г», и это имя зазвучало по-новому – Людвига, что было тоже смешно, но терпимо.

Пока Людвига морщила лоб и аккуратно записывала решения задач по физике и химии, Лера на уроках откровенно зевала и даже иногда клевала носом, но на переменах и после занятий волшебным образом приободрялась и тут же тащила подругу по разным местам, несмотря на поздний час: по магазинам, в кафе, в кино, а то и просто прошвырнуться по Невскому.

Еще в метро она доставала помаду и пудру, подолгу основательно красилась, невзирая на косые взгляды попутчиков, подводила черным карандашом маленькие глазки-пуговки и гримасничала свеженамазанными губами, глядя в маленькое карманное зеркальце и проверяя, ровно ли легла помада на ее кокетливый ротик-сердечко. Минут через двадцать возле Людвики уже сидела не нахохлившаяся, полусонная соседка по парте, а яркая и озорная пампушка. И если бы у Леры было чуть больше умения и вкуса и она бы не перебарщивала с краской, то ее личико выглядело бы почти так же мажорно и игристо, как у Людмилы Целиковской в кинофильме «Сердца четырех».

Людвика сначала очень смущалась таким поведением подруги, но потом привыкла и терпеливо ждала, когда та закончит наводить «марафет», как говорила сама Лера. А потом, в магазинах, в кафе и просто на Невском, покупая мороженое или сельтерскую или ожидая трамвая, Лера жадно смотрела по сторонам, стреляла глазками, жеманничала и пыталась заговорить с незнакомыми молодыми людьми, чем ужасно раздражала Людвику. Ей совсем не хотелось заводить знакомства с парнями, которых она не знала и знать не хотела, тем более что у нее никогда проблем подружиться с мальчишками не было. Но Лера хотела каких-то других знакомств и других отношений, про которые Людвика не задумывалась, как и любая другая девушка, избалованная вниманием приятелей мужского пола с самого детства – таких, например, как Паша и Саша Колесники, и даже нового ее знакомца – врача скорой, где она работала, Глеба Березина.

А Леру тянуло на приключения. Если за вечер ей не удавалось заговорить хотя бы с одним мужчиной, обнажая мелкие ровные зубки, зазывно похохотать над его пошлой шуткой или парировать очередную доморощенную остроту такой же растиражированной глупостью, она расстраивалась, надувала губки и чуть не плакала – вечер был безнадежно потерян, косметика потрачена зря, надо было идти домой и учить уроки. И, положив голову на плечо Людвики, она иногда даже обиженно всхлипывала, как ребенок, у которого отобрали конфету.

Людвика совершенно не разделяла рвения подруги знакомиться с кем попало и даже радовалась, когда вместо записных уличных донжуанов они с Лерой тратили время на осмотр города, выставки и кино. Но и в кино неутомимая Лера не унималась.

– Смотри, смотри, вон тот высокий на тебя посмотрел! – закладывая за щеку горошину монпансье, шипела она Людвике на ухо, продолжая наблюдение не за действием на экране, а за объектом своего пристального внимания. – Ага, теперь конфету разворачивает. Слышишь, вон опять обернулся, опять на нас смотрит!

– Да замолчишь ты? – злилась Людвика, пытаясь разобрать, что происходило в кино, и Лера замолкала, но упорно продолжала кидать взгляды на жующего конфету незадачливого зрителя, возможно, и не подозревавшего, что на него установлена настоящая охота.

Что Людвика совершенно не могла понять, так это зачем, собственно, Лера нацелилась на такое серьезное учебное заведение, как Военно-медицинская академия. Ну какой из нее мог получиться военно-полевой хирург?

– А что, я перевязывать раны хорошо умею, – беззаботно отвечала Лера на вопрос Людвики: «Зачем тебе поступать в Академию?» – подтягивая при этом резинки на чулках в уборной в Гостином Дворе, зажав зубами шпильки и затем неспешно поправляя прическу, вертя головой в разные стороны. – Ты вот зубришь все подряд и думаешь, что все знаешь, а как ты собралась руками работать? – Лера протянула к своему отражению в зеркале пухленькие ручки с колечками и повторила: – Ру-ка-ми, а не только головой! Ты думаешь, хирург перед операцией закон Ома повторяет? – с хохотком приговаривала Лера. – Или валентность углерода? Нет, дорогая моя, хирург перед операцией принимает пятьдесят граммов медицинского спирта, чтобы страх снять, и потом вперед – за скальпель! Чтобы это уметь делать, поверь мне, химия с физикой не нужны! Это тебе не твердить как попугай, что «металлкетилы получаются при действии щелочных металлов на ароматические кетоны». – Лера передразнила голос и интонацию подруги, с которой та обычно перед уроком повторяла заданные на дом параграфы. И прыснула от своей же шутки.

Людвика хотела было обидеться и сказать Лере в ответ что-то резкое, но та, махнув на прощание рукой своему отражению, подхватила подругу под руку и потащила из уборной:

– Да и это не главное, а то, что максимум на курсе третьем… – Лера прищурила глаза и сдвинула брови, смотря куда-то в сторону, по всей видимости, пытаясь разглядеть будущее. – Где-то на курсе третьем мы обязательно выйдем замуж! Ой, смотри, какая прелестная сумочка! – всплеснула она тут же пухлыми ручками, внезапно переключившись с темы разговора.

– За кого? – удивленно спросила Людвика, рассматривая в ручках Леры сумочку и не находя в ней ничего особенного.

– Что – «за кого»? И недорогая совсем, – озабоченно бормотала Лера.

– За кого замуж выйдем? – настаивала на ответе Людвика.

Лера положила сумочку назад на прилавок и переметнула взгляд на элегантную шляпку с вуалькой.

– Как это – «за кого»? – надула губки Лера, примеряя шляпку, не обращая внимания на протест продавщицы: «Девушка, не снимайте товар с манекена, положите на место!»

– Замуж. За кого? – тупо повторила Людвика, не понимая, что Лера нашла в этой вычурной мещанской шляпке.

– Девушка, вы меня что, не слышите? – не унималась продавщица. – Наденьте товар на манекен!

Шляпка совсем не шла Лере. Она явно делала ее старше и как будто приземистее. Покрутившись перед большим зеркалом, стоящим прямо на прилавке, раздосадованная Лера сняла ее и с силой, как поварской колпак, на самые брови напялила на манекен.

– За кого, за кого, вот же непонятливая, – нехотя вернулась Лера к старой теме. – Конечно, за своих однокурсников! Ты что же думаешь, что с тобой на курсе одни девицы учиться будут? Академия-то хоть и медицинская, но во-ен-на-я! – отчеканила Лера. – Это ж тебе не простой Первый мед!

Они походили еще немного по магазинам. Лера купила себе пинцет для выщипывания бровей, хотя у нее уже было два точно таких же, а Людвика – мороженое, и они сели на трамвай.

«Так вот оно что», – разочарованно протянула про себя Людвика. Тайна Лериных метаморфоз от спящей на уроках красавицы до кокетливой хохотушки была раскрыта. А она старалась, объясняла Лере часами стадии ксантопротеиновой реакции и характеристики ароматических углеводородов, решала с ней задачи по физике и давала переписывать конспекты. А оказывается, Лере это совсем неинтересно, и все для того лишь, чтобы проскочить в Академию и там выйти замуж. Но ведь замуж и так можно выйти, и для этого совсем не надо страдать в медицинском институте, корпеть над конспектами и учебниками и задыхаться от формалина в анатомичке. «А что для этого надо? – Людвика впервые призадумалась. – Замуж… Какое странное слово. Похоже на замок. Причем с разным ударением – и замок и замок! Сиди в замке под замком! Как уж под камнем. И что в этом хорошего?»

Но тут трамвай подъехал к Людвикиной остановке, она бросила задремавшей на ее плече Лере «пока!» и вышла.

…Прошло всего лишь несколько месяцев работы на скорой помощи, и Людвике стало ясно, что она неравнодушна к Глебу Березину. Ей многое нравилось в нем – и то, что он старше ее, и то, что он обращается к ней на «вы», и что он настоящий доктор, и что он ей тоже несомненно оказывает знаки внимания. А может, причиной такого интереса было именно то, что он ей эти знаки внимания как раз и оказывал: долго болтал с ней ни о чем, ожидая вызова, вычитывал ей из газет разные новости, смешно изображая корреспондентов статей или тех, о ком они сообщали, и подолгу рассказывал о своей профессии и разных медицинских случаях, что она больше всего любила слушать.

– Вот вы, Людвика Витольдовна, – с удовольствием произносил доктор ее имя, – когда станете врачом, вспомните мои слова. – Он затягивался сигаретой, эффектно замолкал и пускал дым через ноздри, становясь похожим на Змея Горыныча из журнала «Мурзилка». – Врач – это не профессия и даже не призвание, это… – Он снова делал паузу, подбирая слова: – Это такое стечение обстоятельств, когда вас будто кто-то, помимо вашей воли, легонько подталкивает в спину, упорно направляя в сторону медицины. Вот возьмите меня, например. Я и не думал об этом, у меня в семье были одни педагоги и инженеры. Потому и поступил я сначала, как шутили наши остряки, в «заборостроительный». Да-с, и даже учился там на «хорошо» и почти на «отлично».

Людвика протирала мебель от пыли и внимательно слушала Березина, а он продолжал, искоса наблюдая за ее реакцией и любуясь прозрачностью ее синих глаз на фоне белой косынки.

– И что же потом? – спрашивала Людвика, переходя от столов и стульев на фикус в кадке у окна.

– А потом вот что, – продолжал Березин, – иду я как-то с экзамена по матанализу, уставший и счастливый, перехожу улицу и слышу, где-то в смежном переулке заскрежетали тормоза. Потом едва слышный хлопок, очевидно удар, и – возня, шум, невнятные причитания. Я, конечно, туда. Прибегаю – лежит человек на тротуаре, народ столпился, водитель кепку на затылок сдвинул, руки дрожат, папиросу прикурить не может, оправдывается: «Так ведь он сам же мне под колеса бросился, люди добрые, ей-богу, не вру!» А народ пытается человека в чувство, значит, привести. Тут уже и скорую вызвали, и в этот момент пожилая женщина, что под голову пострадавшего свою сумку положила, как заметила струйки крови на этой сумке своей капроновой – они прямо на ее покупки потекли и на рукав кофты, – так сама и осела. Обморок.

Ну, я рядом стоял, даму эту осторожно поддержал, на капот машины прислонил, чтобы не упала. Спрашиваю водителя: «Нашатырь в аптечке есть?» – «Есть». – «Тащи, – говорю, – всю аптечку, посмотрим, что там еще у тебя есть, может, пригодится». Тот папиросу бросил, обрадованно за аптечкой побежал. Кто-то в толпе со знанием дела говорит: «Успокойтесь, товарищи, врач сейчас разберется». Я и не сразу сообразил, что это ведь обо мне. Усмехнулся про себя: какой из меня врач.

Водитель принес аптечку, открыли ее, а тут и скорая подъехала. Пока врачи через толпу пробирались, я успел и даме нашатырь под нос подсунуть, и жгут из аптечки вытащить, ну чтоб рану выше локтя сбитому машиной человеку перевязать, а пожилая докторша скорой мне только строго мимоходом бросила: «Спасибо, коллега, приподымите потерпевшему голову. Ага, вот так». И дальше все как во сне уже было – как по ролям отрепетировал кто. Докторша пульс пешеходу пощупала, рану наскоро перевязала, санитары на носилки переложили – и в машину, а она мне опять: «Если вы не против, коллега, поедемте с нами, поможете медицинское заключение составить». Я так и обомлел!

Людвика перестала фикус протирать и посмотрела на Березина:

– И вы поехали, Глеб Аркадьевич?

Он выкинул окурок в мусорное ведро, пожал плечами и кивнул:

– Представьте себе, духу не хватило сразу признаться, что никакой я не врач, а просто мимо проходил. Но потом я, конечно, сознался, потому что ни о каком медицинском заключении знать ничего не знал. А пожилая докторша – Федора Степановна, странное такое имя у нее было, сразу на всю жизнь запомнил – рассмеялась и говорит: «Ну, Глеб Березин…» – это после того, как я представился для протокола. «Ну, – говорит, – Глеб, покрестили мы тебя сегодня, потому быть тебе врачом, а не инженером. Так что давай дурака не валяй, время не тяни, беги, забирай документы из строительного, через пять лет как госы по специальности сдашь, милости прошу. К себе в экипаж возьму, сама всему учить буду. А если принимать не захотят, найди Трухина Мстислава Палыча, во 2-м медицинском, на лечфаке, кафедрой общей хирургии заведует… Не раз мы с ним из общего котелка щи из лебеды хлебали в окопах… Скажи, Федора прислала, просила помочь, а потом, когда примут, велела, мол, семь шкур с тебя спустить, уму-разуму научить…» Тут она хрипло засмеялась, а потом крепко пожала мне руку и махорку закурила. Фронтовичка…

Глеб замолчал, словно пытаясь снова ощутить железное, душное рукопожатие Федоры Степановны.

Людвика тоже помолчала. Потом спросила:

– А что потом?

– А потом, Людвика Витольдовна, я еще с месяца два раздумывал о том, что это со мной приключилось. Сижу, бывало, на лабораторке по физике, пялюсь на гальванический элемент и другие приборы всякие, и все у меня перед глазами та картина – толпа, человек скрюченный на асфальте, я над ним склоняюсь, и голос в толпе меня врачом называет. И такое чувство странное во мне поднимается, как будто я этим давным-давно занимался, но почему-то на время отложил и пошел в строительный. А вот когда на место происшествия попал, так вот это и было основное мое занятие. А самое главное, не давал мне покоя голос Федоры Степановны, когда она меня коллегой назвала. Ждет ведь поди, думаю, когда я медицинское образование получу. А я тут анод с катодом путаю, дурью маюсь.

– И дождалась? – спросила осторожно Людвика.

– А? – рассеянно переспросил Березин, глядя в окно.

– Дождалась вас?

– Что? – так же рассеянно повторил Березин.

– Дождалась вас Федора Степановна? – повторила Людвика.

– Эх, не то слово, дождалась, – усмехнулся Березин. – Матом трехэтажным обложила, как на практику к ней пришел, так с порога и сказала: «Бог тебя для такого дела выбрал, а ты только сейчас сподобился в нужном направлении пойти. Смотри, сколько лет зря ушло, сколько б мы с тобой с того света народу бы вытащили – тьму!» Это она со злости, что время ее уходило, ругалась. Недолго ей оставалось – сама себя неважно чувствовала. Ранения имела с фронта… М-да… Но два года мы с ней по городу нашему круги-то понарезали. И многому, многому она меня научить успела, незабвенная Федора Степановна… – Березин потрогал лист фикуса и посмотрел на часы, а потом другим, обыденным уже голосом добавил: – Смотри ты, какое затишье сегодня.

И как только сказал, тут же из окошка приемного, с другой стороны прозрачных дверей, высунулась голова дежурной и крикнула, как кукушка из часов:

– Седьмая на выезд!

– Ну ладно, побежал я, Людвика Витольдовна, не скучайте!

И побежал. А Людвика смотрела ему вслед и думала, как ей с ним интересно. Вроде ничего такого не рассказал, а как будто все перед глазами прошло, как в кино: и происшествие на проезжей части, и толпа вокруг сбитого пешехода, тетка с капроновой сумкой и перепуганный водитель. А потом – протискивающаяся сквозь толпу, пахнущая крепким табаком грозная Федора Степановна в полушубке поверх белого халата. Получается, что Глебу Березину повезло – его вовремя остановили на неправильно выбранном пути, и вот теперь он спасает людей и занят своим делом.

А ее, Людвику Штейнгауз-Кисловскую, ее в спину кто-то подталкивает? И подталкивает ли? Что-то пока неясно. Людвика задумалась и села на стул рядом с фикусом, у которого с одной стороны листья блестели, будто новые, а с другой – как были, так и остались в толстой пыли. Ой, это ж она Березина так заслушалась, что не заметила, как два раза с одной стороны фикус протерла, а с другой – ни одного. Ну дела! И Людвика, намочив тряпку в ведре с мутной от пыли водой, стала тщательно протирать вторую сторону фикуса и думать о своем более чем туманном будущем.

X

Витольд Генрихович с трудом узнал Пашу. Во-первых, тот был не в курсантской форме, а в обычной рубашке в клеточку, легкой спортивной куртке и светлых хлопчатобумажных брюках, во-вторых, он похудел, а в-третьих, было похоже, что у него лихорадка – впавшие глаза блестели, как у чахоточного, а рот сузился в тонкую провалившуюся линию.

– Паша? – только и сказал Витольд, не веря своим глазам и откладывая сверток Фантомова на то же место у двери. – Какими судьбами?

Паша растянул рот в кислой улыбке и глухо промолвил:

– Здравствуйте, Витольд Генрихович, к вам можно? Я ненадолго. Извините, что без предупреждения.

– Да-да, голубчик, конечно, – спохватился Витольд, – проходите.

Паша вошел в прихожую и, увидев себя в зеркале у двери, пригладил вихры на отросшей за пару недель «шевелюре» – буйной по сравнению с курсантской прической под ноль. Было очевидно, что он давненько не смотрелся в зеркало.

– Вы извините меня, – повторил Паша, – я просто зашел узнать, м-м-м… Вы от Людвики что-нибудь получали? – Паша сунул руку в карман и вынул потертую почтовую открытку с праздничным салютом над красно-кирпичным Кремлем и большой безыскусной девяткой, грозно возвышающейся над Спасской башней. – А то она мне совсем не пишет. Вот… – Он протянул открытку. – Последнюю получил от нее еще в мае – с Днем Победы поздравила.

– Ах, вот оно в чем дело! – Штейнгауз облегченно махнул рукой. – А то я уж подумал, что вы заболели. Да вы проходите, проходите, – Витольд указал на гостиную, но потом передумал и предложил: – Или нет, давайте-ка вот что, давайте-ка мы с вами чаю выпьем.

Паша кивнул, хотя и пробормотал:

– Да я в принципе совсем не голоден… – Но в кухню прошел.

Витольд подумал, какое суматошное утро, а впрочем, уже не утро, и он так и не успел привести себя в порядок после вчерашнего. Он поставил чайник на плиту и пошел в гостиную принести поднос с заварочным чайником и чашками. Паша тихо сел за стол ближе к окну и вздохнул, потирая ладони, как будто ему было зябко и в то же время как будто он чувствовал, что вот теперь что-то уж точно прояснится.

Витольд вернулся с подносом, сложил грязную посуду в мойку и вынул чистые чашки из буфета. Паша кашлянул и осторожно повторил тот же вопрос, что задал в дверях:

– А вам она пишет?

Витольд открыл холодильник, достал оттуда ветчину столичную и два вареных яйца, масло и лимон, разложил все на столе и стал нарезать хлеб, второй раз думая: «Ах, как нужна была бы сегодня Глафира!»

– Пишет ли мне она? – переспросил Витольд. – Как вам сказать, молодой человек? И да, и нет. – К своему стыду, он не мог вспомнить, когда в последний раз получал от дочери письмо. – Кажется, последняя открытка была на мой день рождения. Нет, не открытка, а телеграмма, и было это… Господи, когда же это было? Ах да, пятнадцатого июля… – Он насыпал заварки в чайник, намазал масло на хлеб, положил на него сверху ломтик ветчины и предложил Паше. Запахло вкусной едой, и Паша заметно приободрился.

– Да, я точно вспомнил: это было пятнадцатого июля. – Витольд намазал второй ломоть хлеба маслом и откусил его сразу так – без ветчины, почувствовав какой-то бешеный голод.

– Что, что она вам написала? – выпалил Паша и смутился: – Я имел в виду, какие у нее там новости? Что она делает? И почему она мне совсем не пишет? – воскликнул раздосадованный Паша, подумав, что из телеграммы ничего нового узнать нельзя, и это еще больше его разозлило. Но все же бутерброд он взял и тоже откусил.

Витольд налил себе и ему пахучий чай, бросил в чашки кружочки лимона, внимательно посмотрел на Пашу и подумал: «А вот и еще одна жертва странной человеческой болезни, которую почему-то воспевают в веках».

Но вслух сказал:

– Вы, голубчик… – тут он поймал себя на мысли, что невольно подражает Фантомову и что теперь он ведет себя не как Пашин учитель, так недавно решавший с ним задачки по математике, а как доктор, разговаривающий с больным и не желающий признать тяжелую стадию заболевания своего пациента. – Вы не волнуйтесь так. Все устроится, она обязательно вам напишет!

Он отхлебнул чаю. Ух, он совсем забыл положить на стол сахар!

– Вы поймите, она же поехала туда учиться, – сказал Витольд Генрихович, доставая сахарницу из мойки, куда ее впопыхах сунул вместе с подносом. – Да-да, учиться, а не развлекаться, так сказать, а теперь вот пришлось еще и работать, иначе без медицинского стажа в Академию дороги нет.

Паша понимал и даже честно пытался убедить себя в том, что, конечно, не развлекаться. «Но она еще так молода и так… доверчива…» – думал он, и, главное, мерзкий червь сомнения ему подсказывал, что, если бы она изнывала, страдала от одиночества и, наконец, если бы она скучала по нему так же сильно, как он по ней… Ох, она бы непременно ему чаще писала, а раз нет – значит, ей этого не хочется, и это убивало его больше всего. Он доел бутерброд и отпил чаю из чашки, чуть не обжегшись, потому что забыл о поданной на блюдце серебряной ложке.

Оба молчали и сосредоточенно жевали вкусные бутерброды. Наконец Паша отодвинул чашку и смахнул крошки со стола прямо на пол. «Хорошо, что Глафиры все-таки тут нет», – подумал Штейнгауз, видя, как ворох маленьких хлебных комочков веером разлетелся по недавно стиранному половику. Паша с чувством произнес:

– Я знаю, что надо делать. – Помолчал и решительно добавил: – Я поеду ее навестить!

Витольд чуть не выронил чашку из рук. «Простите, не понял», – хотел сказать он, но, пока собирался, ему как раз стали понятны намерения молодого поклонника Людвики, так несправедливо и так быстро забытого ею. А ведь, в сущности, он с ним оказался в почти одной и той же ситуации: его Берта тоже бросила, преждевременно, неожиданно и – навсегда. И разница только в том, что этот молодой человек еще хоть как-то может побороться за свои чувства, а вот он, Витольд, нет. И все эти сны недавние вместо того, чтобы развязать ему руки от былой привязанности и отпустить с миром, лишь возбудили в нем потраченную молью былую ревность и оставили терзаться подозрениями в Бертиной неверности, даже там, за гранью мира реального и мира предполагаемого (ибо ревность, как оказалось, может быть сильнее любви и может быть совершенно не связана так близко с телом, как все думают, а совсем наоборот – с духом, и это вносит полную сумятицу в размышления о ней). «Ах, право, что за вздор!»

– Я поеду навестить ее, – повторил Паша и наклонился вперед, рассматривая нахмуренное лицо Витольда, видя, что тот его как будто не слышит.

Витольд очнулся от вздора, будоражащего его ум, поставил чашку на блюдце и сказал Паше:

– Давайте сначала немного подождем. Мой опыт подсказывает, что женщины… как бы это сказать… женщины не всегда положительно реагируют на такие проявления чувств. Подождите немного, может, она вам скоро напишет, и все прояснится, а так вы можете добиться обратного результата. Кроме того, у нее скоро будут вступительные экзамены в Академию, и, поверьте, худшего момента, чем сейчас, вы не могли бы найти.

Паша испуганно взглянул на Витольда:

– Вы думаете… вы думаете, она меня… – Ему неудобно было произнести «не любит», и поэтому он сказал: – Вы думаете, она меня не ждет?

– Я думаю, что не надо делать поспешных выводов и тем более не надо делать поспешных шагов. Берегите светлые чувства как можно дольше, голубчик, и считайте дни до хороших событий, которые… – «Которые могут никогда не наступить», предательски пронеслось у него в голове, но для Паши он закончил эту фразу иначе: – Которые в скором времени ожидают вас. – Сказал и спрятал взгляд. Паша не должен был догадаться, что смысл фразы был коренным образом изменен на ходу, чтобы не задеть его чувств. В глубине души Витольд думал, как и сам Паша: если бы она по нему так же скучала, то непременно написала бы, непременно…

Паша тяжело вздохнул. Встал из-за стола. Поблагодарил Витольда за чаепитие и направился к выходу.

Витольд шел за ним и думал, не слишком ли пессимистично звучал его голос, когда он давал Паше сей оптимистичный совет.

В дверях Паша обул старые кеды с пыльными шнурками и попрощался:

– До свидания, Витольд Генрихович. Спасибо вам за совет. Вы, конечно, правы – зачем я там ей нужен, как гром среди ясного неба? Там большой город, огни, мосты… – Причем на язык просилось «разводные мосты», но он не внял внутреннему голосу и сказал только «мосты». – Там – красота, а у нас – одно и то же, скукота, грязь, пыль по колено.

– Ну-ну, не такая уж и пыль по колено, вы тут, голубчик, преувеличиваете, – поторопил остановить Пашин унылый поток Штейнгауз. – И потом, кто вам сказал, что там красота? Последний раз, когда я там был, Ленинград еще не до конца восстановили после войны, да и климат там, прямо скажем, не южный, так что наслаждайтесь летом и теплом!

– Ага, – сказал Паша и грустно улыбнулся. – Я постараюсь. – Он стал спускаться со ступенек в общем коридоре.

– Вы вот что, заходите как-нибудь ко мне, – крикнул ему вслед Витольд, – на мою коллекцию посмотрим, если хотите.

На это Паша обернулся и неожиданно просиял – как и все влюбленные, одержимые своим предметом, он тут же связал это упоминание с моментом своего первого восхищения Людвикой и подумал, что револьверная коллекция может послужить какой-то ниточкой, связывающей объект его болезненной привязанности с ним самим, как это бывало в детстве, когда они втроем: он, Людвика и Саша, – открывши рот, снова и снова читали надпись на латыни, набранную готическим шрифтом на шероховатой поверхности рукоятки кольта Navy Sheriff 36-го калибра образца 1851 года («Non timebo mala», что означало «Я не убоюсь зла»). И сейчас эта мысль своим потаенным смыслом как нельзя кстати подходила к его настроению и осознанию того, что ему надо было делать.

– Спасибо! – кинул он Штейнгаузу и, сбежав со ступенек, вскоре вышел из подъезда.

А Витольд облегченно закрыл дверь и наконец пошел в душ, снимая несвежую рубаху и галстук, все утро тугой петлей нещадно давивший ему горло.

Стоя под убаюкивающими струями теплой воды и прикрыв воспаленные глаза, он думал о многом: о превратностях человеческих судеб, о том, что ему все-таки удалось хоть как-то вернуть Пашу в нормальное состояние духа, о том, что действительно Людвика совсем перестала всем писать и что доктор Фантомов на самом деле не так уж уверен в себе, как это всем кажется, если оказался способен на рассказы о спиритических сеансах, и, главное, – каким образом латинские крылатые выражения, которые Иммануил Карлович студентом повторял перед экзаменом в полном уединении, могли попасть в зашифрованном виде на бумажку, которая была забыта в кармане узкого пиджака, а потом запись на ней, не имеющая никакого смысла, была прочитана с помощью пишущей машинки? Ах, как мало мы все-таки знаем о мире, в котором живем!

И если бы он мог видеть сквозь трехмерное пространство и захотел заглянуть за клеенчатую занавеску, он бы заметил, что все это время там стояла Берта, смотрела в пустое зеркало, слушала его мысли и улыбалась, и взгляд ее медленно скользил по знакомым шкафчикам и полочкам, пока не наткнулся на флакончик «Пиковой дамы» с красными и черными пятнышками треф и червей вокруг силуэта ажурного окна пушкинских времен. Она неслышно хмыкнула и мысленно пробормотала: «Фи, mon cher, как ты мог? А впрочем, il paraît que monsieur est décidément pour les suivantes?[12]» – И исчезла.

XI

Студебекер зря так старался направить своего друга детства на путь истинный – Севка и сам все прекрасно понимал. Но из природного упрямства пытался сохранять свою независимость даже вопреки здравому смыслу. Ему тоже было жалко Петю Травкина, которого он грубо обозвал кретиноидом, и еще больше – пыльного Амадеуса, косившегося на него полуоткрытым футляром и намекавшего, что пыль въедается уже в самое его нутро и ничем хорошим это не закончится. Но, конечно, жальче всего ему было Серафиму, которая переживала за него намного сильнее так рано бросившей его Калерии. Но он ничего не мог с собой поделать. Лиза Калимова обожгла его своим отчаянным обожанием и укротила, как дикого тигра, который только думал, что он тигр, а оказался послушным телком на веревочке. Ну и где же, спрашивается, была его хваленая независимость? В этом трудно было разобраться, поэтому Севка страдал не меньше, чем все те, кого, как они думали, он забыл, предал, бросил, и потому – больно обижал. Получалось, что злился он на самом деле на себя и, парализованный собственным неожиданно нахлынувшим на него безволием, вымещал эту злость на них. Они теперь жили в другом мире – мире оценок и жестких суждений, а слово «суждение» значило не что иное, как суд, а судить можно только тех, кто преступил закон, а он ничего не нарушал и никаких законов не преступал. Поэтому они, судьи эти, так его раздражали. Особенно Студебекер – тоже мне нашелся мировой судья!

К тому же дело осложнялось тем, что Лиза оказалась не только на удивление неподражаемой и весьма экзотической поклонницей, но и преданным другом – как-то узнав, что он крупно проигрался в карты, она только блеснула глазками-бусинками из-под черных ресниц и спросила просто:

– Сколько?

Севка не привык рассказывать про свои долги никому, кроме Студебекера, и то потому, что тот за всеми следил и вел долговые записи для порядка и отчетности, по уставу клуба, ну и, конечно, кроме Амадеуса – единственного свидетеля Севкиных ночных монологов с самим собой. Поэтому Севка не хотел и Лизе об этом говорить – сама догадалась, когда он сидел у нее хмурый, как туча, косился в сторону, холодно расцеплял ее многообязывающие объятия, ненужные ему в тот момент и совершенно неуместные, и мрачно смотрел в оконце ее крошечной чердачной комнаты в маленьком домике по Тихвинскому переулку, дом десять дробь три, очень похожем своей заостренной, покосившейся крышей на скворечник.

Лиза вспыхнула, как спичка, отпрянула от Севки, пытливо заглянула ему в глаза – неужто другая появилась? Но нет, не то. Будь это другая, тоски бы вот такой приземленной у него бы не наблюдалось – тогда бы он виновато глаза прятал, боялся на нее посмотреть. Нет, тут было что-то другое. Но что, что еще могло случиться? И само собой выпалилось, наугад:

– В карты проигрался?

Севка вздрогнул, повернулся к ней – откуда узнала? Сказал кто? Так ведь нет у них общих знакомых, кроме Теплева, а тот ничего про карты не знает. Кивнул, голову опустил.

– Много? – спросила Лиза и сразу успокоилась, потому что деньги никогда для нее ничего не значили. Они как-то незаметно сами к ней приходили, а тратить ей было не на что – скромно жила, как в интернате привыкла: два платья, две кофты, туфли для лета и ботинки для зимы – вот тебе и весь скарб. Когда она окончила восьмой класс, директор вместе со справкой протянула большой конверт, в нем письмо и сберкнижка на ее имя на три тысячи рублей, от отца, Бакира Калимова. Прости, мол, кызым, отца, что не смог тебя как следует вырастить, собрали мы тут с Дамирой для тебя кое-какие деньги, чтоб на ноги встать смогла, когда школу окончишь, а больше мне нечего добавить, прости! Так и сидели почти все три тысячи на месте, на счете, что отец открыл, благо после реформы вклады до трех тысяч один к одному на новые поменяли – брала оттуда только по крайней надобности, когда переехала в Песчанск и бабка Юлдуз вперед за полгода квартплату попросила, хотя договаривались на помесячную. Но потом Лиза из зарплаты все назад положила. И еще добавила. Так что деньги у нее были.

– Много? – переспросила Лиза.

Севка молчал.

– Не хочешь говорить?

Лиза ждала. Севка молчал.

– Я дам тебе, сколько надо, – сказала в своей привычной манере говорить краткими фразами. Увидев, как он вспыхнул, поспешно добавила: – Не дарю. Потом отдашь, когда заработаешь. Без срока.

Еще неделю думал. Не хотел, конечно, брать, но в конце концов тысячу взял – по горло в долгах запутался, самому противно было. Очень ему помогла эта Лизина бескорыстная помощь. Ну ладно, пусть и с долей корысти, но не покупала она его, нет – из беды выручала, и он это очень ценил.

Тем не менее последние эпизоды его взбалмошной жизни – на злосчастной пятнице Студебекера и особенно с разбиванием чашки перед Серафимой, к чему вскоре добавился и пропуск рабочей смены без уважительной причины, чего с ним никогда раньше не бывало, заставили его встрепенуться и слегка приостановить начавшийся с неимоверной скоростью разбег перед прыжком в пропасть.

В следующие выходные решил никуда не ходить – ни к Студебекеру, ни к Лизе – отсидеться дома, привести себя в чувство, осмыслить, что и как, словом, отдохнуть от всех. Так и сделал. Лизе накануне сказал, чтоб не ждала.

Она испуганно вскинула взгляд:

– Почему?

– Устал я, – сказал Севка. – Неважно себя чувствую, да и дела дома есть.

Она опустила глаза, помолчала.

– Я тебя вылечу.

Он покачал головой:

– Нет, это я сам должен себя вылечить. – Потрогал осторожно ее волосы, схваченные узлом из скрученной жгутом красной косынки. Криво улыбнулся.

Она посмотрела на него, словно хотела получше запомнить, и тихо сказала:

– Я буду ждать тебя.

– М-м. Пока.

Подцепил пиджак на плечо, как в тот вечер, когда Лиза его к себе в первый раз домой увела, и ушел.

Пришел домой, окинул взглядом свою комнату – не узнал. Пыль, запустение, Амадеус в углу как привидение вырисовывается. Ничего ему Севка не сказал, посидел на диване, помолчал, мысленно только извинился: «Прости, старик, сам не пойму, чего это со мной приключилось, после поговорим». У Серафимы дубликата ключей не было – убирать она не приходила. Странно, эта комната всегда казалась ему большой и просторной, но сейчас выглядела маленькой, узкой, темной – от тоски скукожилась. «М-да-а-а. Оказывается, без людей помещения меняются – теряют привычную форму, или это когда у нас внутри что-то сжимается, тогда и снаружи изменения происходят. Глядишься в знакомое окружение, как в зеркало, и ничего не узнаешь, а точнее – видишь только копию своего изуродованного внутреннего мира. Все, хватит философии, даже думать больно… – Как был одетый, так и упал камнем на подушку. – Спать, спать, спать…»

…Лиза закрыла за Севкой дверь, подошла к окошечку в крыше – сейчас он там, внизу, появится. С пиджаком на плече. Уйти не успел, а она уже места себе не находит – почему ушел, почему не придет в выходные?

Вот он… Обернется ли? Калитку открывает. Нет, не обернулся или… вроде чуть плечом повел… нет, оборачиваться не стал, вдоль калитки пошел, лицо нахмурил.

Лиза постояла еще перед окном, долго в темнеющий двор вглядывалась. Вот бабка Юлдуз внизу свет зажгла, густые тени стали оплетать быстро чернеющие черешни и груши, а Лиза все стояла и смотрела во двор, будто надеялась, что он вот-вот вернется. С ним уходили не только свет и день, но и тепло.

Она задернула штору. В комнате стало вдруг зябко и неуютно. Осень на носу. Лиза зажгла настольную лампу на большом столе, который служил ей и обеденным, и читальным, и туалетным. На нем громоздились газеты, журналы «Работница», небольшое зеркало на подставке, металлическая расческа на тоненькой ножке – пластмассовые ломались от ее жестких волос – и рядом сахарница, заварочный чайник, металлический ковшик для татарского чая, чашка с блюдцем и маленькой позолоченной ложечкой с вензелями какой-то фамилии, которую трудно было прочитать, так витиевато были закручены линии букв, и чуть в стороне от блюдца брикеты черного и зеленого чая.

Ложечку Лиза увидела на толкучке, бабушка подслеповатая продавала, дорого за нее хотела – сто двадцать рублей! Лиза отошла от нее сначала, кружила-кружила по базару, но потом поняла, что без этой ложки она не хочет домой возвращаться. Представила, как будет чай ею набирать, как сахар или соль мешать – как царица. Вернулась на то же место – с трудом нашла бабушку, та уже собиралась.

– За восемьдесят продашь? – спросила Лиза. – Все-таки ложка малюсенькая, не кольцо!

– Не-е-ет, – протянула бабка, – сколько их там у меня осталось, со старого фамильного серебра, на них и живу-у-у. Папаше спасибо, царствие небесное, Егору Ефимычу, что толковое приданое мне собрал, вишь ты, у богатых людей серебро скупал еще до энтого… переворота, а я ведь так замуж и не вышла. Вот на нем, на приданом, свой век, почитай, и прожила.

Старушка собирала тряпки с пыльной газеты, где были до этого разложены ложки-вилки, посуда разная, а Лиза думала, и чего она про восемьдесят спросила. Ведь даже если бы старуха сейчас все сто тридцать рублей за ложку попросила, она бы и эти отдала. Не иначе как бабка Ляйсан через нее выглянула – страсть, как любила на базарах торговаться и все прибеднялась – мол, жить совсем не на что, а у самой в широком носке шерстяном видимо-невидимо бумажек разрисованных было спрятано.

Лиза как-то за печку полезла и носок этот нашла, спросила тогда:

– Что за бумажки цветные – поиграть с ними можно?

Бабушка Ляйсан охнула, губы поджала:

– Это, кызым, не бумажки никакие, а во взрослом мире акча, деньги называются, их беречь надо, а не играть.

– Беречь? – спросила маленькая Лиза.

– Беречь, кызым, беречь, очень беречь, – ответила бабушка Ляйсан, – и прятать от всех. – Глаза ее заблестели.

– А почему? – удивилась Лиза.

А бабушка Ляйсан сказала:

– А потому, что в них вся твоя сила перед миром, за все, кызым, в этом мире платить надо – за еду, за жилье и тепло.

Но Лизе они никогда не давали тепло, и она, видимо, поэтому не прижилась в мире взрослом, а так и осталась – в другом, в своем, и не детском, и не вполне взрослом.

Вынула сто двадцать рублей, протянула старухе:

– Покупаю я ложечку твою. За сто двадцать – так за сто двадцать.

Принесла ее домой, песком от черноты по краям отчистила. Заблестела ложечка, как новая, радость принесла. Нет, не деньги радость дают, а что-то такое, что очень понравится, и – особенно люди. Вот такие, как Сева. А про себя она его часто Ульфатом звала.

Лиза накинула на плечи вязаную кофту. Чаю, что ли, выпить? Одиноко-то как, господи. Одиноко. Только бы он ее не бросил. Только бы вернулся! Но какие-то тяжелые предчувствия томили душу, не давали не думать о плохом. Надо обязательно подумать о хорошем.

Лампа полукругом освещала стену над столом. Лиза смотрела на стену, и ее душа замирала от тихого умиления. Со стены смотрела на нее она сама с пяти-шести разных карандашных портретов, пришпиленных к обоям канцелярскими кнопками – Севка-Ульфат нарисовал. Только похожа ли? Она ли? Вот на одном рисунке у нее вместо глаз раскосые черные щелки, лицо вытянутое, голова чуть набок наклонена, волосы по бокам зачесаны назад и только на лбу черная прямая челка. Она как будто спит.

И правда ведь заснула, когда сидела перед ним, а он рисовал, рисовал и повторял:

– Ты, Лиза, прямо как Жанна Эбютерн, и даже не знаешь этого.

– Кто? – спросила. – Какая Жанна, из бухгалтерии?

Севка махнул рукой:

– Эбютерн, нет, не из бухгалтерии, не из нашего времени, я потом тебе расскажу.

Ну, раз не из нашего, тогда нечего тревожиться, мертвая не заберет его. Живых бояться надо.

А вот на другом рисунке она вполоборота – сидит на стуле, нос какой-то длинный сделал, глаза смотрят куда-то внутрь, рот сжат, вокруг глаз темные круги, на затылке – узел волос высоко сидит, чуть ли не на макушке, хотя на самом деле так не было. Сам пририсовал. Красиво очень. Только она разве такая? Она же с приветом, тунгуска, «немая» и странная, и ее по-прежнему никто не любит, как и раньше в детстве. А как получше узнают, еще больше шарахаются. Только он один не испугался. А может, и испугался, но не убежал сразу, а вот только теперь… И чего такое удумала. Пройдут длинные выходные, и они опять встретятся. Нет, ни за что она его не отпустит. Ни к какой другой и ни к кому. Что за Жанна Эбютерн – так и не рассказал.

Лиза долго любовалась портретами, всматривалась в них, пытаясь увидеть что-то новое, ранее незамеченное. Себя искала? Искала и не находила.

Потом вынула из ящика стола альбом. Там еще были его рисунки – и большие, и маленькие, и тоже везде была она, но только неприлично было бы их на стенку вывешивать, хотя она бы, наверное, хотела. Правда, бабка Юлдуз, пока Лиза на смене, нет-нет да и зайдет к ней в комнату – проверяет, что и как, хотя никогда не признается. Но Лиза с порога чувствует. Даже ложку золоченую под подушку сначала прятала, а вдруг бабке Юлдуз тоже понравится? Только когда дома была, заветную ложку из-под подушки вынимала. Потом надоело прятать-вынимать, подошла к Юлдуз, по-татарски сказала: «У меня ложка есть. Вот эта. От родителей. Все, что осталось. Не трогай ее, хорошо?» И так на бабку посмотрела, что у той во рту пересохло. Старая Юлдуз охнула, часто заморгала: «Да что я, не человек, понимаю, не воровка я какая-нибудь, ложки у квартирантов таскать! Не трону я твою ложку, не бойся».

«Теперь не тронет, – усмехнулась Лиза, вспомнив напуганную старуху. – Но приходить – приходит иногда Юлдуз, не без этого, по полкам шарит. Так что нет, эти рисунки на стену никак вешать нельзя».

Вот на одном она со спины по пояс, вполоборота повернулась к нему, одеялом прикрывается, на другом – в профиль, худая, совсем неприкрытая, и еще на одном руки за голову положила, грустная, а вот на этом – силуэт один, а на том, на пол-листа – вся целиком. Лиза закрыла тетрадь, в ящик назад поглубже спрятала – нет, не покажет она их никому, для нее одной рисовал, и потому бережет альбом этот как самый бесценный подарок.

Про Ульфата вспомнила – он тоже берег фотокарточку свою в нагрудном кармане, а она вот, по глупости детской, ее украла. Украла не для того, чтоб сделать ему больно, а чтоб себе шанс поговорить с ним заработать. А сделала больно.

Очень больно. На другой день лица на нем не было, всей группой мальчишки эту карточку искали, всю спальню вверх дном перевернули, ничего не нашли. На завтраке он сидел с опухшими глазами, ни с кем не разговаривал. У Лизы сжималось сердце, глядя на него, а с другой стороны, злорадство какое-то вдруг всплыло – вроде как месть тем, кого он любил, а они его – нет, ведь бросили, бросили, а она бы никогда его не бросила, всегда бы солнечным светом на лице его любовалась. И такой сладкой показалась ей эта месть, что решила Лиза фотокарточку уничтожить, ножницами разрезать и в ведро мусорное выбросить, потому что должна быть справедливость на свете – те, кто бросает, не должны быть любимы, а только те, кто сам любит.

Оставался один день перед выездом терещенских. Ульфат ходил хмурый, рассеянный, все под ноги смотрел, под столы, под стулья заглядывал, под парты – а вдруг найдется сокровище его? Не выдержала Лиза, сменился ее праведный гнев на жалость к нему. Да и план свой так до конца и не выполнила – не дотронулась до кумира своего. Для чего все тогда задумала? Чтобы носить чужую фотокарточку под поясом от чулок и сгорать поминутно от страха, злости и зависти? И разве это – любовь? Вспомнила, как ей тепло сделалось, когда на его лице солнечный зайчик запрыгал, лед в ее душе растопил. Как было хорошо! А теперь – хорошо? Нет, опять темно и стыло. И Ульфату тоже плохо. Вот почернел весь, не смеется, не шутит. Один на скамейке сидит, башмаком пыль поддевает, голову опустил. Даже Петьке Сопле нечего сказать – ничем друга не может успокоить. Сам с ребятами в футбол играет, на воротах вместо Ульфата стоит, третий мяч подряд пропускает. Их класс уже две игры продул. Все кругом разрушается, и это только потому, что Лиза фото украла? Получается, что злой поступок, словно камень в воду брошенный, круги разрушения вокруг себя множит, и не только тому плохо, у кого украли, но и всем остальным – тому, кто украл, и тем, кто рядом и кто ничего об этом не знает.

Выждала Лиза, когда все на обед с площадки ушли, подошла осторожно к Ульфату. На скамейку рядом села. Он посмотрел на нее невидящим взглядом, сквозь челку каштановую, над бровями нависшую, резко спросил:

– Тебе чего?

Лиза вся съежилась. От кумира своего слышать злые нотки – ох как нелегко!

– Ничего, – сказала. – А что, скамейка твоя? Уже и сесть нельзя?

А у самой сердце заколотилось – так близко никогда с ним рядом не сидела. Внутри все затрепетало. Только бы не встал и не ушел. Нет, не уходит, нахохлился, как воробей под дождем, ссутулился.

Лиза помолчала, желтый лист клена с земли подняла, на прожилки его красные сквозь солнце посмотрела.

– Ты чего такой? Уезжать не хочешь? – наконец спросила.

– Не-а.

– А чего?

– А тебе чего? – огрызнулся Ульфат и снова поддел башмаком пыль под скамейкой.

– Ты всегда веселый. А теперь – нет, – добавила и посмотрела на него.

В глазах Ульфата на минуту проскочила искорка любопытства: уж никак не думал, что эта «немая» говорить умеет.

– Да вещь одна, – тяжело вздохнул Ульфат, – вещь одна ценная у меня пропала, вот и не до веселья. Два дня уже ищем, никак не найдем, а тут уезжать надо, вот и получается, что искать ее я больше не смогу.

Достал из кармана штанов пачку папирос «Прибой» и, тряхнув челкой, зажег папиросу спичкой из коробка, что рядом на скамейке лежал. Лиза загляделась – так лихо и по-взрослому это у него получилось. Она, конечно, знала, что мальчишки почти все курили – на хлеб и уборку территории у старших по спальне папиросы выменивали, а потом за палисадником у пожарного входа стояли стайками и курили, но вот так открыто, на скамейке перед окнами столовой, никто даже из самых бесшабашных себе не позволял.

Дым был крепким и тягучим, от него у Лизы защекотало в носу, и она, как ни старалась сдержаться, громко чихнула, а потом виновато посмотрела на Ульфата.

– На обед пора, – сказал Ульфат, увидев, как Петька Сопля ему из окна столовой знаки делает. «Да и то заметят, что я тут с этой „немой“ сижу», – подумал Ульфат и стал быстро затягиваться папиросой.

Лиза поняла, что надо поспешить и сказать самое важное, а то он докурит свой «Прибой» и уйдет.

– А если я эту вещь найду? – хрипло сказала она, и кровь отхлынула от ее лица.

Ульфат подавился затяжкой, закашлялся.

– Чего-чего? – сквозь кашель недоверчиво спросил он.

– Чего слышал. – Лиза пыталась держать такой тон, каким мальчишки между собой разговаривают.

– Как ты найдешь? – не понимал Ульфат, проглотил последнее облачко дыма и затушил бычок папиросы о низ скамейки. Сейчас он откинул со лба непослушную челку и в упор посмотрел на «немую». Шутит она, что ли?

Под прицелом его дерзких глаз Лиза вся сжалась, но виду не подала. Ах, какие они были зелено-карие, его глаза, как два омута, с темными прожилками вокруг зрачков.

– Ну чего уставилась? Не тяни, на обед опоздаем, – повторил Ульфат.

– Скажи, чего потерял. Я искать буду. Ты уедешь. А я – здесь искать буду, – дрогнувшим голосом сказала Лиза, от волнения чеканя короткие фразы так, будто только разговаривать научилась. Отдать ему карточку сразу, вот там, у скамейки, у нее не хватило смелости. Да и мог догадаться. Опять же, отдай она карточку сейчас, он бы разозлился – отчего молчала и вообще откуда узнала, что это он потерял.

Ульфат продолжал в упор смотреть на «немую». Вроде дело говорит. Не хотел с ней связываться, но все-таки – шанс. Повертел спичечный коробок в руках, ресницами махнул:

– Ладно. Скажу. Фотографию потерял. Вот такую маленькую, в нагрудном кармане носил. И как только выпала?! Везде искал: и в спальне, и в столовой, и в раздевалке. Везде. Нет нигде. Как будто украл кто. – Ульфат заглянул в Лизины глаза, и ей показалось на мгновение, что он обо всем догадался. Она была готова сквозь землю провалиться от стыда, страха и позора.

Но он встал со скамейки и продолжал, направляясь в столовую:

– Пошли на обед. Вон Сопля машет, что накрыли уже.

Лиза тоже встала со скамейки ни жива ни мертва – с собой позвал!

– В спортзале искал? – по-деловому спросила Лиза, чтобы скрыть бурю чувств в своей груди: гордость, радость, страх, угрызения совести, вину, благоговение – все-таки она идет рядом с ним, и он с ней разговаривает, как говорил бы только с мальчишками и то – не со всеми!

– Говорю же – везде. Нету ничего.

Перед самым входом Ульфат приотстал, неудобно было ему с «немой» в здание зайти. Дал понять, чтоб она первая шла, без него. Ну да, она понимает. Вперед прошла. Обернулась, спросила:

– Кто на карточке-то? Чтоб знать, что твоя.

Ульфат прищурился, куда-то вдаль посмотрел, глухим, дрогнувшим голосом сказал:

– Мама.

По его лицу прошла тень боли и тоски.

– Бросила? – спросила Лиза.

– Летом, в прошлом году под Курском… погибла. В медсанбат бомба попала, всех накрыло.

Ульфат смотрел себе под ноги на желтые листья перед входом и молчал. Пошаркал по ним башмаком, потом взглянул на окаменевшую Лизу и уже другим голосом сказал:

– Ты поищи ее как следует, а? Что хочешь за это отдам, если найдешь. Я не жадный.

– А мне ничего не надо, – сказала изумленная Лиза. – Я и так ее найду.

«Ой, чуть не проговорилась», – подумала. Нет, ей – надо, надо, но как сказать, как и, главное, что, что ей надо?

– Если карточку найду. Что делать? – спросила Лиза и открыла дверь.

А Ульфат вслед ей сказал:

– Не боись, тунгуска, сообщи, в тот же день прибегу. Ты только найди ее.

А потом Лиза жевала остывшую тушеную капусту и думала: ну и дуреха же она, хоть война до их мест не дошла, но надо было об этом тоже подумать, что и у некоторых из них, интернатских, тоже родители на фронт могли уйти, а она – бросили, бросили… В их городе было много эвакуированных, народу чужого понаехало, черные громкоговорители повсюду установили, чтобы население сводки с фронта могло всегда слушать. Только все это было там – за оградой интерната, а у них жизнь текла по-старому: школа, уборки территории, физзарядка по утрам, перемены, занятия после уроков. Как и раньше, иногда фильмы привозили, теперь вот военные: «Истребители», «Парень из нашего города», «Жди меня» (этот ей особенно понравился – ждать она и сама умела, и увиденная история показалась ей очень близкой, своей). Песни разучивали о войне: про Катюшу, про синий платочек. А еще девочек учили пилотки для фронта шить в швейных мастерских. Но в остальном жили они так же, как и раньше: голодно, неуютно, никто их не искал, не находил, не любил…

…Лиза подняла голову со стола – не заметила, как задремала. Выключила лампу, попила воды прямо из графина, разделась, легла на большую кровать, занимавшую чуть ли не все пространство ее маленькой комнаты. Вдохнула запахи подушки: свой – горьковатый, от лосьона, что сама на лимонных корках с водкой делала по книжке о косметике на дому, и Севкин – зеленого чая, так как поила его чаем. Первый раз с молоком и солью попробовал– плевался сначала, а потом ничего, привык. Лиза улыбнулась. Завтра выходной, а ей хочется, чтобы скорей понедельник, когда у Севы смена: соскучилась по нему – страсть, словно год не видела.

Из окошка с черного неба на нее долго смотрели далекие холодные точки – мигающие звезды, как будто говорили: «Не печалься, тунгуска, все будет хорошо». С тем и заснула.

XII

Звуки фокстрота не клеились к рассеянному солнечному свету, который плавно и неспешно заливал террасу ресторана «Причал». Не в меру резкие и бравурные, эти каркающие звуки разбивали томную негу зеркал, лениво отражающих легкомысленные летние шляпы дам с бусами на холеных шеях. Как ожившие портреты в громоздких золоченых рамах, отражения прелестниц принужденно хохотали, показывали белые зубы, в то время как их кавалеры, кто в штатском, кто в погонах, без устали наполняли высокие бокалы своих спутниц бледно-соломенным мускатом «Массандра».

Среди дам особенно выделялась та, что сидела одна у окна наискосок от главного зала и мечтательно смотрела на музыкантов. Она была обернута в струящиеся креп-жоржетовые ткани розово-кремовых оттенков, как дорогая конфета в нескольких шуршащих обертках. Изящно поднося бокал на тонкой длинной ножке-шпильке к полуоткрытым губам, она едва пригубливала горьковатый мартини, играющий золотистыми лучами в бликах оконных стекол. В бокале, как миниатюрная лодочка, плавала зеленая маслинка. Про себя дама напевала тревожно-сладкую мелодию «Мне декабрь кажется маем» из «Серенады солнечной долины», более подходящую, как ей казалось, к окружающей обстановке. Она старалась мысленно вторить чарующему голосу певицы Пэт Фрайди, которую никто никогда не видел на экране, а вместо нее все любовались на кукольное лицо актрисы Линн Бари, искусно открывающей рот и имитирующей глубокие чувства, которых она сама, может, никогда и не испытывала – просто так учил режиссер.

Бело-розовые ажурные перчатки до локтя очень шли к слегка тронутым персиковым загаром рукам молодой дамы, и ее облик, и солнечный зал напоминали увертюру с героиней из волшебной музыкальной сказки, действие которой только начиналось и обещало быть загадочным и очень интересным.

Из глубины ресторана за ней неизменно следил взгляд молодого контрабасиста, стоявшего от окна на довольно большом расстоянии, но уверенного, что слышит все ее мысли. Как бродячий музыкант под окнами богатых господ, он, гадая по губам, читал ее немые послания и выбирал музыкальную пьесу для игры. В какой-то момент, после некоторого размышления, он вдруг решил остановить шумные взвизги фокстрота. Что-то сказал пианисту, а тот, уже лениво наигрывая предложенный мотив, кивнул саксофонисту, и через минуту мелодия из «Серенады», которую напевала дама у окна, полилась в зал.

Обволакивающие аккорды мягко и плавно заструились в воздухе. Они почтительно подкрадывались на цыпочках к феерической красавице, а глаза контрабасиста, казалось, не мигая застыли в ожидании – он не сводил глаз с розово-кремового облака у окна, пытаясь получить ответ, угадал ли он пожелания прекрасной дамы, и по тому, как ее взгляд был устремлен в его сторону, он понимал, что да, на этот раз угадал.

Время остановилось в одной тягуче-томительной точке предчувствия чего-то главного, прекрасного и необъяснимого, как и полагается в сказке. Но тут перед дамой выросла темная квадратная фигура человека с портфелем, и дальше события развернулись слишком драматично и импульсивно – он вынул из портфеля револьвер и в упор выстрелил в молодую даму. Мелодия начала постепенно замирать, красавица – сползать на пол с резного стула с высокой спинкой, и ее воздушный газовый наряд из розово-кремового медленно становился багряно-красным. Пятна темными кругами быстро расползались по ткани, как бензиновые разводы в лужах, струйки крови бежали по бледнеющему на глазах лицу, и изумленный оркестр наконец перестал играть. На полуоткрытых губах умирающей таяла горькая усмешка – ведь все было слишком, слишком красиво, чтобы быть правдой.

Официант уронил поднос с вином, бутылка разбилась вдребезги, кто-то гулко застучал ногами по паркету, а женщина за соседним столом громко вскрикнула по-гречески: «Феули мо, феули мо!» После некоторой паузы стук повторился, краски померкли, и все началось сначала: мягкий солнечный свет, звуки оркестра, томные улыбки дам в летних шляпах, жемчужные зубы, золоченые зеркала, бокалы с игристым, маслинка, плавающая в мартини. Только теперь все набирало ход, закручивалось постепенно в гигантскую воронку, и вот уже лица и звуки сменялись молниеносно, как в прокрученной назад кинопленке, они неслись по кругу, быстрее и быстрее, и действие страшной сказки снова доходило до точки, где раскатистым эхом вновь и вновь раздавался оглушающий выстрел. Бах! Бах, бах, бах…

– Эй, полуночник, ты дома? – Теплев сплюнул через плечо и снова сильно постучал в Севкину дверь.

Севка вскочил, повернулся на диване к двери – показалось или стучат? Нет, не показалось. Стучат. Который час? Нащупал будильник на тумбочке. Повернул к себе циферблатом – пять. Пять чего – дня? Утра? Ночи? Время слилось в один длинный, непрерывный сон. Голова кружилась, липкий пот со лба застилал глаза, губы горели в лихорадке. Он с трудом заставил себя встать с дивана и отомкнуть замок. Перед ним вырос Григорий.

– Ты чего? – удивился Теплев. – С бодуна, что ли?

Гость выглядел несуразно, наверное, оттого, что был персонажем не из только что виденной Севкой во сне страшной сказки, а из другого мира – твердых и конкретных вещей, а также людей, живущих от звонка утреннего будильника до звонка со смены, от выходных до рабочей недели и от бутерброда к бутерброду. Севку била противная дрожь, от этого позорно стучали зубы, как у паралитика, и в голове звенело, что всегда случалось после периодически повторяющегося кошмара. Он плюхнулся на диван и натянул на себя одеяло.

– Ну ты даешь, старик, спишь как сурок – пять часов уже!

Григорий подошел к занавешенному окну и отдернул штору, задев при этом Амадеуса. Тот покачнулся и, медленно набирая опасный крен, чуть не упал на обидчика, словно обрадовавшись хоть какому-то движению после долгого застоя.

Теплев оттолкнул от себя грузно надвигающееся темное тело, вываливающееся на глазах из приоткрытого футляра, и крепко зафиксировал его в углу, больно схватив за гриф. От такого обращения Амадеус потерял самообладание и глухо зарычал потревоженными струнами. Это прозвучало не менее драматично, чем в сонате Брамса ми-бемоль.

– Пыли-то, пыли-то сколько собрал! – Григорий раскатисто чихнул. – Кабы за нее платили, ты бы самым богатым стал! Ну чего? Голова болит? Ты где это так наклюкался, вроде из дома вчера не выходил? – тараторил Григорий, сплевывая через плечо.

– А ты что, за мной следишь? – огрызнулся Севка. Нервный озноб усиливался, пересохшие губы пекло, во рту стоял соленый привкус, как от крови, и к горлу накатывающими спазмами подкатывала тошнота.

– Не я, конечно, а Серафима Федоровна, сам понимаешь.

Теплев сел на стул, куда обычно Севка вешал свои пиджаки и брюки. Вся масса одежды, задетая Григорием, низко перевалилась через спинку стула и упала на пол большим бесформенным комом.

– И за что только она так тебя… привечает, – сказал Григорий не без досады, не обратив внимания на упавшую за его спиной одежду. – Ума не приложу, – спохватившись, правда, быстро добавил: – Нет, ты того, старик, не обижайся, я понимаю, что ты ей родня, и больше родственников ближе тебя у нее нет, но так-таки убиваться…

Севка молчал, прикрыв глаза. Он невыносимо страдал и совсем не был настроен на говорильню ни о чем. В голове у него все еще попеременно звучали то шум оркестра, то грохот выстрела, то смех и болтовня ресторанной публики, а потом – гулкая, отдающая присутствием потустороннего пространства, гробовая тишина.

– Я вот чего… – Григорий замешкался и вынул из кармана «Казбек». – Я поговорить пришел. С тобой. Ну да – в смысле, что с тобой, без Симы.

Григорий вертел в руках «Казбек», но закурить в комнате не решался. В ней и так было нечем дышать. Он встал и открыл форточку. Струи уличного воздуха поплыли внутрь, и, когда они достигли Севкиного лица, тот блаженно вдохнул предвечерний бодрящий августовский холодок. Это было первое, за что он был искренне благодарен Теплеву, прощая его за непрошеное вторжение. Севка открыл глаза и посмотрел на него.

Тот мял «Казбек» и силился подобрать нужные слова для беседы, о которой его давно просила Серафима. Да и он сам давно собирался подобраться к своему напарнику и поговорить с ним по душам, но никак не мог придумать нужный тон: если начнешь в шутливой форме, это будет не обидно, но может не подействовать; если мораль читать, скорее всего, отвернется и вообще слушать не будет – и поэтому беседа все время отодвигалась до лучшего момента. Но сегодня утром Серафима встала явно не с той ноги и вместо привычного «Чай будешь, Гриша?» глухо спросила его:

– Ты с ним говорил?

И, не услышав утвердительного ответа, грозно зыркнула очами и ушла, грохоча ведром – набрать воды из колонки, хотя всегда это делал он. Это прозвучало как ультиматум.

– Ты вот что, Всеволод, – начал наконец Григорий, глядя в пол, – ты не подумай, что я, того, пытаюсь учить тебя жить или там влезаю в твои дела, но тут такое дело…

«Тьфу, одни и те же слова цепляются, звучит по-дурацки и совсем неубедительно», – с досадой подумал Григорий.

Севка закрыл глаза и посильнее натянул на себя одеяло. Тошнота то комом подкатывала к горлу, то резко отступала опустошительной волной, в голове продолжал трещать надоедливый фокстрот, и в ушах, как в застрявшей на одном и том же месте пластинке, истерично проносилось «Феули мо, феули мо!».

«А! Пусть говорит, что хочет, лишь бы отстал поскорее», – подумал Севка.

– Лизка ведь это, старик, она, говорят, того… – Нужные слова упорно не лезли Григорию на язык. – Она, говорят, ведьма.

Севка открыл глаза и гневно уставился на Теплева. «Сейчас он в меня чем-нибудь запустит», – подумал Григорий и на всякий случай отодвинулся назад, ближе к спинке стула. Но Севка только смотрел на него запавшими глазами, словно ожидая еще большей гадости от Теплева, чтобы как следует разозлиться и вот тогда уже точно запустить в него чем-нибудь, что было под рукой. Будильником, например.

Выдержав паузу, Григорий осторожно продолжал:

– Нет, я лично ничего против нее не имею, но она с приветом, ты же сам слышал – мужики болтают, что приворотить может, и тогда – хана. Вот был крановщик у нас, Колька Стеклов, парень как парень, хорошо зарабатывал, семейный. Так загубила она его, Лизка эта Калимова, как есть загубила. Помер он, из кабины вывалился, а ведь без малого пять лет на кране у нас проработал, опытный был, осторожный. А тут как будто разум потерял: из кабины – вжик, как куль с песком, и того, выпал. Ну чисто подстрелили. Пока скорая приехала, уже некого спасать было.

Григорий все-таки вынул одну папиросу из помятой пачки, продул ее от крошек табака и спросил Севку:

– Курить тут можно у тебя?

Севка поморщился, но кивнул:

– Окно пошире открой.

«Ага, еще со мной разговаривает, значит, разговор можно продолжить», – подумал Григорий, открыл форточку настежь, затянулся папиросой и выдохнул дым вверх, чтобы хоть не весь в комнату шел.

– Да, так вот этот Колька Стеклов до того, как случилось с ним это, к Лизке стал похаживать, на чердак ее, – сказал Григорий и поймал себя на слове – откуда он мог знать про чердак, ежели сам там не гостевал, но тут же исправился: – Он сам потом мне рассказывал, ну Колька. Раз пошел, другой, третий, с лица сразу спал, задумался чего-то, перестал с нами шутки шутить, на вопросы ничего не отвечал, через месяц от жены ушел, а через два – помер.

– Ну и что? – хрипло спросил Севка, превозмогая отвращение к дыму и стараясь вдохнуть побольше воздуха, когда с улицы на него дуло. – Может, он сам виноват – кабину плохо закрыл и забыл?

– Может, и сам, – сказал недоверчиво Теплев. – Но только неспроста все это – от хорошей жизни человек вот так вот не пропадет, и неосторожным он стал оттого, что она ему в уши чего-то надула, и в голове у него помутилось, оттого и не заметил, что кабину плохо закрыл.

Севка молчал. Григорий докурил папиросу, на стул перед Севкиным диваном вернулся. Кашлянул.

– Вот я это, Всеволод, что думаю… ты парень молодой еще, зеленый, в бабах мало что понимаешь. То, что ты там с девчонками в кино бегал, мороженое им покупал – это одно, а вот так вот ходить к ней, как на смену рабочую, каждый божий день – это, брат, другое. – Помолчал немного, потом махнул рукой: – Эх, да что я все вокруг да около, как дьяк в церкви, кругами хожу. Я ведь тоже того, с ней дело имел, ты уж прости, раньше стеснялся тебе сказать. Ты только дай слово, что Серафиме – ни-ни, не проговоришься, а то все, выгонит из дома. Ты же ее знаешь, тетку свою. Так вот, Сева, скажу тебе как на духу: ненормально это, что баба не ест, не пьет, в чай вместо сахара там или меда соль с маслом кладет, а как на шее повесится, так того гляди и загрызет совсем. Ну что это за любовь за такая? Не иначе – ведьма. Ей не ласки нужны, а чтобы дырку в тебе просверлить и кровь пить, как воду из тебя. Вот за то этот Колька-то и помер. Всю душу она из него выпила, как воду из стакана – капля за каплей, а как он помер, не расстроилась даже, сразу другого стала искать. Я под лихую минуту и подвернулся, хорошо, что вовремя остановился. Видно, то, что крест на шее носил – от матери остался, – то и спасло. И главное, крест-то, слышь ты, почернел весь, после того, как я к Лизке ходить стал. Был медный, а стал черный весь, не отдраить.

Севка молчал. Сон внезапно перестал досаждать ему, и сразу сделалось легче. Видимо, воздух с улицы мозги прочистил. Ну и рассказы Григория отвлекли. То, что Лиза странная была, – в этом сомнения не было: и не ела почти ничего, и не пила, и чай ее с солью Севка сначала и пригубить не мог, плевался, но потом ничего – даже понравилось. Привык. И смотреть умела она на него дико, это правда. Преданно, с обожанием, но дико. Но чтоб она была ведьмой, за человеческой кровью или там силой какой охотилась – чушь какая-то. И Колька Стеклов или как его там, крановщик погибший, сам виноват – если на кране работаешь, не зевай, затворяй дверь в кабину как следует. А вот то, что с Григорием, как говорят, путалась, это неприятно было очень, хотя и догадывался Севка про это, но когда тот сам признался – совсем гадко стало. Не то что бы ревность задела, а другое – всеядность Лизе Теплевым приписываемая как-то плохо вязалась с тем, как она к нему, к Севке, относилась. Неужели она ко всем – так?

Потер Севка ладонью лоб, мокрые волосы назад откинул, привстал с диванчика своего, завернулся в одеяло, сел. Уставился запавшими глазами на Григория явно с недоверием.

– Ну, что скажешь на этот счет? – спросил Теплев озабоченно. – Как думаешь дальше действовать?

– Никак, – коротко отрезал Севка. – Сам не знаю.

– Ты того, ты, часом, в нее не влюбился? – испуганно спросил Григорий.

– Не-а, – просто сказал Севка, не глядя на Теплева, и потому со стороны могло показаться, что он это сам себе сказал.

– А если «не-а», – уже посмелее передразнил Севку Григорий, – тогда, может, пора за ум взяться? Вон, на Серафиме уже лица нет, все глаза выплакала, а ты как привидение ходишь, почти к нам не заглядываешь, словно чужие. Смену, опять-таки, пропустил. Ты же на хорошем счету у нас – молодая, так сказать, смена. На агрегате своем, – Григорий кивнул в сторону Амадеуса, – совсем не играешь. Обидно ей все-таки, Серафиме, от души подарила. Для дела.

«Только о своей Серафиме и заботится, – подумал Севка. – А на меня ему наплевать». Но грызться с Григорием не стал. Надоело. Он и сам устал от роли Дон Жуана-отшельника, тем более что Григорий, как бы ни подла была его роль в этой истории, был во многом прав. Не любовь это была совсем, не роман, а что – толком неясно. Любопытная Севкина душа сначала зажглась от чудной, диковатой Лизиной страсти, но потом быстро устыдилась, спряталась, залегла тенью в уголках провалившихся глаз, застряла в горьких складках у рта, замерла в ожидании, когда же это он, Севка Чернихин, опомнится и вновь ее на белый свет оттуда вызволит. Хоть и задел его гулкой нотой причудливый мотив Лизиной мятежной души, но дальше за собой не позвал – полет получился тяжелым, приземленным, словно с гирями на ногах взлететь пытался.

Так и сидели они, друг на друга уставившись, – Севка и Григорий. Один думал, что надо прежде всего перед Серафимой извиниться, никогда он чашками не кидался – стыдно. Потом к Студебекеру сходить, поговорить, ну и Амадеусу объяснить: так, мол, и так, затемнение рассудка произошло, у всех бывает, даже у гениев, а он-то… обыкновенный человек. А другой гадал, получилось ли у него убедить Севку в том, что историю с Лизой пора заканчивать, и уже в душе праздновал момент, когда он царице своей отчитается о проделанной работе. Да и впрямь мальца было жалко – что, на ней, доходяге этой чумной, свет клином сошелся?

Григорий засобирался:

– Ну что, звать Симу-то? Никак болеешь ты все-таки, вон испарина на лбу опять выступила. Простудился? А то я вперед подумал – с ребятами где вчера наклюкался.

Севка не сказал ничего, поежился под одеялом и опять застыл. Вот и сумерки за окном наметились, день прошел как во сне: в кошмаре, в дурацких рассказах, в борьбе с тошнотой и головной болью, в раздумьях о том, о чем самому думать не хотелось.

Григорий ушел. Оставил дверь незапертой. Через пару минут на пороге появилась Серафима. Вздыхает, в глазах слезы, но видно, что рада-радешенька. Подошла к племяннику, руку на лоб сразу положила. Хотела было сказать что-то строгое, нравоучительное. А увидела его, тут же передумала. «Нехорошо как он выглядит, – подумала, – ой как нехорошо». Подошла, на лоб ему руку, как в детстве, положила.

– Да ты горишь, – охнула. – Что, опять… сестра, то есть мать снилась?

Севка еле кивнул, лег на подушку, закрыл глаза и – провалился в тягучую, душную пустоту.

Серафима всплеснула руками и горячо запричитала по-гречески.

XIII

– Нет, не так, вот как надо, – говорила Лера Пирохина незадачливой подруге, показывая, как надо правильно обводить черным карандашом веки и брови. – Линию веди ровно, стрункой, не спеши, а то если поспешишь, людей насмешишь. Во-от та-а-ак. – Она провела по Людвикиной брови карандашом и отодвинулась назад, чтобы посмотреть, как только что проведенная ею линия выглядела на общем плане.

Потом, подвинув поближе к лицу подруги круглое зеркало на металлической подставке, Лера гордо спросила:

– Ну что, видишь, как красиво?

Людвика взглянула на свое отражение и отпрянула – ох, как же на самом деле некрасиво! Бровь стала похожа на жирную черную пиявку и грозно нависла над небесно-голубым озерцом вокруг ее черного зрачка, сузившегося от плохо скрываемого негодования. Но обижать Леру ей не хотелось, и она уклончиво сказала:

– Да, но ярковато для блондинки.

Лера от возмущения даже икнула:

– Ярковато? Да ты что? А ты Ким Новак видела? А Мерилин Монро? Ты на их брови-то погляди! Чернее не придумаешь! И заметь: обе – блондинки.

Нет, Людвика не очень много знала ни о Ким Новак, ни о Монро – так, слышала мельком, что их называли звездами Голливуда. Ведь они с Лерой в кино ходили в основном на советские фильмы, но и там все красились, на ее взгляд, ярко и безвкусно – и лица многих экранных красавиц ей напоминали приторные и громоздкие украшения на тортах. Но с Лерой было бесполезно спорить, особенно когда дело касалось декоративной косметики. Она была уверена, что лицо человеку дано для того, чтобы его расписывать, как пасхальное яйцо или плакат к Первому мая – густо, ярко и цветисто, тогда уж наверняка все заметят.

Людвике никогда бы не пришло в голову заняться покрасками, но в тот вечер занятия на курсах отменили – полы в аудиториях покрасили, а краска высохнуть не успела, вот они и отправились к Лере домой. Сначала, как всегда, хотели пойти погулять, но потом как-то расхотелось, и тут Лера и сказала:

– Хочешь, ко мне пойдем, а? Мои сегодня не скоро вернутся, в гости пошли, так мы посидим спокойно, чаю с вареньем попьем. Хочешь?

Людвике не очень хотелось к Лере – далековато было от Васильевского, где ее родственники жили, но идти сразу домой тоже не хотелось, вот и согласилась.

Лера жила в большом пятиэтажном доме с высокой башней на проспекте Стачек, в большой просторной квартире на пятом этаже. Скоро стало ясно, что все, связанное с Лериным жильем, было большим и основательным. Прихожая – такая большая, что Людвика подумала, будто это и есть гостиная. Она сняла пальто и ботинки и стала искать стул или стол, чтобы присесть. Но оказалось, что, кроме шкафа для одежды, большого округлого зеркала и трехъярусных полок для обуви, здесь другой мебели не было. Лера небрежно махнула пухлой ручкой:

– Проходи, проходи, не стесняйся.

И Людвика прошла в комнату.

Посередине большой квадратной гостиной стоял круглый стол, на нем была расстелена белая скатерть, как будто ждали гостей, и на ней – три кружевные салфетки под приборы, а в центре стола – хрустальная сахарница с миниатюрной серебряной ложкой, торчащей из маленького оконца в крышечке, прозрачные солонка и перечница, склянка для уксуса с золотистым ободком на притертой пробке, как в кафе, и даже из солонки на гнутых металлических ножках тоже торчала крохотная серебряная ложечка. У стен стояли массивные шкафы из темного дерева, где с книгами, а где с посудой за толстым стеклом, и Людвика отчего-то вспомнила квартиру и кабинет доктора Фантомова. Там тоже было все солидно, надежно и внушало доверие гостям и посетителям доктора.

Лера пошла на кухню ставить чайник, а Людвика слегка заторможенно походила по комнате, как бывало, когда она маленькой девочкой изучала апартаменты доктора, разглядывая книги и медицинские инструменты. В глубине комнаты за длинной полупрозрачной занавеской виднелась дверь на балкон. Людвика подошла к ней, отодвинула занавеску, которая оказалась немного пыльной вверху, и, разомкнув затвор, открыла балкон.

У-ух! Под ней плыл переливающийся огнями нескончаемый поток транспорта разного калибра – снующие и спешащие автомобили, неповоротливые «уазики» и урчащие ЛАЗы, звонко голосящие на поворотах трамваи. Люди тоже сновали взад-вперед, как заводные куклы, и пестрым движущимся пятном тягуче заполняли тротуары и переходы. Было странно смотреть на город с высоты пятого этажа. У родственников отца Людвика жила ниже, на втором этаже, да и окно ее выходило во двор, и потому обычно высотные дома возвышались над ней, когда она шла по улицам, а теперь – она, маленькая, ошеломленная, возвышалась над ними – над крышами и башнями сверкающего огнями большого города, и ей казалось, что только теперь она, наконец, поравнялась с ним и увидела его лицо. Как оно было прекрасно! Вечер струился над Ленинградом, как попутный ветер над многомачтовой баркентиной, и город, как могучий корабль, шумно вдыхал его пьянящий воздух и следовал своим стремительным курсом на полных парусах, соревнуясь в скорости не со смешно бегущими по его улицам пешеходами, а с плывущими сиреневыми облаками.

– Ну Людвига, прикрой балкон, а то нас продует. – Это Лера вошла в комнату с подносом, на котором были две чашки на блюдцах и чайные ложки. – Мы ж только с улицы, неужто не продрогла?

Пришлось вернуться в комнату и закрыть балкон. На столе уже стояли две вазочки с вареньем на длинных ножках – одно было бордового цвета, а другое оранжево-кирпичного, рядом – тарелка с нарезанным ломтиками сыром в мелких дырочках и колбасой с белыми круглыми жирками, две булки с продольными вмятинками на одном боку – городские – и открытая масленка, еле вместившая в себя плотное, бело-желтое тело еще не начатого масляного брикета. Людвика так залюбовалась городским пейзажем, что не заметила, как подруга все натаскала из кухни, быстро и умело. Ой, как же вкусно пахнет!

Наконец Лера деловито принесла большой заварочный чайник и водрузила его на деревянную подставку, чтобы не замарать чистую скатерть.

– Ну наливай, угощайся! – скомандовала она Людвике и подвинула ей чашку.

Чай дышал Людвике в лицо влажным паром и терпким ароматом индийской заварки, а городской булке, порезанной на четвертинки, очень шли масляные слои с густыми подтеками бордового, как оказалось, вишневого, без косточек, варенья.

Слово за слово, и Лера начала нудно рассказывать про свои приключения и попытки завязать уличные знакомства, что она делала всегда, когда рядом оказывался, на свою беду, какой-нибудь неискушенный слушатель, и тараторила без умолку, не давая собеседнице вставить слово.

Неужели ей больше ничего, кроме этого, не кажется интересным? Людвике было невыносимо скучно, она пыталась следовать за перипетиями Лериных рассказов, но постоянно сбивалась с нити, так как думала о своем – о большом и удивительном городе, живущем своей отдельной от его жителей жизнью, свидетелем которой она так неожиданно оказалась, о Глебе Березине, о Паше, который о ней, наверное, сейчас очень тоскует, об отце, которого она так неожиданно бросила на расторопную, но все же докучливую и не очень образованную Глафиру, о гадком Саше – как он смешно с ней конкурировал в тире или бассейне, чтобы завоевать восхищение брата, о докторе Фантомове и его склянках и стопудовых, неподъемных медицинских энциклопедиях, из-за которых она, по сути, и оказалась сейчас здесь – в просторной комнате совершенно чужой ей девушки, которая уже третий раз рассказывает, как она целовалась у метро с одним или обнималась в подъезде с другим. А вот она, Людвика, ни с кем не обнималась и не целовалась, ну не считая Паши. Но он был свой – он был из детства, и виделось это все как в кино или далеком забытом сне.

– Бери, бери еще, намазывай булку вареньем, абрикосовое тоже вкусное, это Ирида Марковна, подруга мамы, со своей дачи привозит. Ну и имя – Ирида. Правда, смешное? Мы ее все Ирина, а она: «Нет, зовите меня Ирида», вот зануда. Слушай, а ты чего не красишься никогда? Тебе должно пойти, а?

Вот тут-то Людвика и потеряла бдительность и окончательно попалась на Лерин крючок, как оглушенная динамитом рыба. Вместо того чтобы профильтровать сказанное болтушкой Лерой, она беспечно кивнула в ответ и не успела опомниться, как Лера уже сдвигала в сторону приборы и тарелки и раскладывала свои многочисленные косметические сумочки, цветастые и разнокалиберные, коих у нее было премного.

– Так, начнем с подбора пудры. У тебя какой цвет лица? – произнесла Лера так строго, что Людвике даже стало неловко.

– Не знаю, бледный, наверное, – промямлила она, как будто извиняясь.

– Не бледный, а светлый, а точнее, слоновая кость, скорее всего. А бледный – это неправильно, мы все можем быть иногда и бледные, и не очень, – продолжала тоном профессора косметических наук Лера, разглядывая несколько круглых толстых коробочек, которые любовно разложила на столе вместо булок с маслом и вареньем. – Так, «Кармен» не подойдет, это рашель. «Гвоздика» тоже слишком розовая, а вот «Лесной ландыш» как раз нужного цвета, светло-розовый. Так, пока отложим.

Людвика невольно залюбовалась подругой – никогда она ее не видела такой увлеченной, сосредоточенной, даже когда та про своих кавалеров рассказывала. Так, может, это и есть ее талант или как там это называют – призвание?! А тем временем Лера незаметно перешла от стратегии к тактике и сунула Людвике черный карандаш.

Несмотря на запоздалые протесты и споры о том, что больше идет блондинкам, Лера выхватила карандаш у непонятливой подруги и принялась дальше разрисовывать Людвику, время от времени закусывая от старания нижнюю губу и между делом задавая вопросы:

– Ну а ты как?

– Насчет чего? – Людвика с трудом разомкнула рот, подвергающийся немилосердному малеванию цикламеновой помадой.

– Насчет того, – многозначительно проговорила Лера, убирая ваткой размазки помады на нижней губе своей «пациентки». И, увидев, что Людвика не может говорить, пояснила:

– У тебя есть кто?

– В Песчанске? – спросила Людвика, и из-за Лериных манипуляций это прозвучало шепеляво: «В Пещанске».

– Да хоть бы и в Пещанске, – сказала Лера и достала румяна кораллового цвета, но тут же передумала и взяла вместо них бежево-персиковые. Высвободив рот и ужаснувшись выбору цвета обоих румян, Людвика поправила ее:

– Да не в Пещанске, а в Песчанске.

– Да какая разница! – воскликнула Лера и сняла ваткой с кремом персиковые румяна со щеки Людвики, так как они делали ее лицо похожим на газетную бумагу, выгоревшую на солнце вот уже лет пять назад. – Ты по делу говори!

– Есть, – задумчиво сказала Людвика и опустила глаза. «Или нет», – подумала она, но вслух сказала: – Смотря что ты под этим понимаешь.

Лера пошуршала коробочками в одной из своих волшебных сумочек и нашла румяна бледно-розовато-лилового цвета. – Ну ты даешь! А что еще под этим можно понимать?

Румяна заиграли на щеках страстотерпицы Людвики неровным металлическим переливом, и оттого что перед этим Лера их нещадно терла ваткой, щеки стали бордово-сиреневыми. Поверх она наложила щедрый слой «Лесного ландыша» и пуховкой растерла пудру на лице несчастной.

– Ага, это то, что нам надо! Смотри! Как оживляет твой цвет лица эта розово-лиловая гамма!

Людвика посмотрела в зеркало и не сразу сообразила, что злобная пожилая дама с тяжелым уставшим взглядом, черными бровями и лиловыми щеками – это она. «Господи, какой ужас», – подумала Людвика, но расстраивать подругу не хотелось, и она просто сказала:

– Ага.

Неизвестно, что бы еще с ней произвела Лера в пылу своего косметического вдохновения, но тут она посмотрела на часы и сказала:

– Ой, десятый час уже, мои скоро из гостей притащатся, пора сматывать удочки. – И стала собирать коробочки и ватки со стола в цветастые сумочки. Иногда она поглядывала на дело рук своих – преобразившееся лицо гостьи – и мечтательно говорила:

– Это что, вот мне папин знакомый настоящий театральный грим обещал принести, ну для балерин и артисток, вот тогда приходи, мы еще и не такое сделаем.

«Неужели можно еще хуже что-то сделать?» – съязвила мысленно Людвика и принялась стирать румяна и пудру с лица. Лера охнула и буквально схватила ее за руку.

– Ты с ума сошла, сейчас сядешь в метро – старайся, чтоб с тобой рядом всегда место было, и гляди вот так. – Она по-дурацки скосила глаза в сторону и надула щеки, как будто ее продуло в трамвае. – И завтра мне расскажешь, каков был эффект.

– Ну ладно, ты хотя бы мне с собой дай ваты, салфеток и крема, чтоб дома все это снять. Я знаю, что мылом вредно лицо тереть.

– Да-да, конечно, – забеспокоилась Лера и дала Людвике вату, початый тюбик крема для жирной кожи фабрики «Свобода» и с пяток влажных салфеток, которые она заботливо сбрызнула водой из стакана. – Крем потом на занятиях отдашь.

Она забегала из комнаты в кухню, собирая со стола. Уже в прихожей Лера прыснула на Людвику «Красной Москвой» из пульверизатора с грушей, и Людвика едва успела закрыть глаза, чуть не задохнувшись от этого удушливого запаха.

– Нравится? – ласково спросила Лера. – Я тоже от этих духов просто схожу с ума. Ну ладно, пока. Не благодари, мне приятно тебе показать, как надо за собой ухаживать.

Едва дождавшись, как захлопнется дверь лифта, Людвика вытащила из сумки вату и крем и начала неистово стирать с лица жуткие Лерины раскраски. Вот он уже проехал четвертый, третий, второй, вот остановился на первом этаже, а Людвика все продолжала усердно тереть лицо, как тряпку на стиральной доске. После этого она стала протирать остатки крема мокрой салфеткой и тут услышала, что кто-то заходит в подъезд и собирается открыть наружную дверь лифта. Она поспешно отворила одну из сетчатых створок внутренней двери и обомлела…

Перед ней стоял и пристально смотрел на нее сквозь сетку не кто иной, как Глеб Березин, которого она не сразу узнала без белого халата и докторской шапочки. Он был в пальто, в кепке, и в его очках отражалась голая лампочка лестничной клетки. Это именно он вошел в подъезд минуту назад и собирался подняться. От неожиданности Людвика залилась краской и потеряла дар речи, а Березин внимательно изучал ее раскрасневшееся, отчего-то взволнованное лицо и синие глаза, распахнутые настежь, как окна в первый теплый день весны. От нее сильно пахло вишневым вареньем и духами, которые ей совсем не шли, а еще косметикой и помадой, но что-то во всем ее облике было такое, что бешено ударило Глеба по голове, как игристое молодое вино, отчего у него зашумело в висках и засвербило в груди, и толком сообразить, что это такое происходит, он был уже не в силах. Он ничего не сказал, открыл вторую створку двери лифта, зашел внутрь, медленно закрыл лифт, постоял так пару минут, нажал на кнопку четвертого этажа и, резко повернувшись к Людвике, приобнял ее за плечи и осторожно поцеловал в онемевшие и застывшие от испуга губы.

– Глеб Аркадьевич, это как же, – пролепетала ошеломленная Людвика, у которой сердце колотилось так, что казалось, оно сейчас вылетит и покатится по полу лифта, как мячик. – Как же…

– А вот так, – виновато сказал Глеб, смущенно пожал плечами и поцеловал ее еще раз, а потом взял ее руку в свою и медленно произнес, растягивая слова, словно разговаривал с самим собой: – А теперь мы сделаем вид, что это были не мы, и что это не вы стояли сейчас передо мной, Людвика Витольдовна, и что это не я открыл дверь лифта, а какие-то другие люди. И мы оба понимаем, что я не проводил вас до дому не потому, что я законченный хам и болван, а только потому, что нас с вами тут просто ни-и-когда-а и не было, да-с. Потому что нам это все попросту при-и-сни-ило-ось… Понимаете? – Он поднес ее руку к своим губам и нежно ее поцеловал. От руки тоже душно пахло косметикой.

Тут лифт загудел – его кто-то вызвал с нижнего этажа, и они так и поехали вниз – Глеб не выпускал Людвикину ручку из своей большой руки, как птичку, пойманную в силки.

Лифт дополз до первого этажа и остановился. Глеб открыл дверь, приподнял кепку, смущенно и грустно улыбнулся Людвике на прощание, она вышла, а внутрь кто-то зашел и сказал «здрасте», но она не видела кто и не поняла, с кем поздоровались – с ней ли, или Глебом. И вообще, она ничего не слышала, в голове у нее тоже шумело и звенело, губы горели, и перед глазами все время возникал момент, когда он закрыл дверь лифта и повернулся к ней.

Большего эффекта от косметического сеанса не могла бы ожидать даже искушенная в случайных встречах Лера Пирохина.

XIV

Штейнгауз сидел в опустевшей после урока для слушателей летних курсов аудитории училища и проверял курсовые. Ловко и привычно он обводил сомнительные места в вариантах решений задач, размашисто зачеркивал неправильные ответы, ставил вопросительные знаки на полях и убористо заполнял красными чернилами пустые графы для ответов на вопросы, которые так и остались для того или иного курсанта непосильными. Благодаря тому что его рука работала четко и безошибочно, голова не очень следила за процессом проверки. Она жила своей сложной жизнью, поминутно отвлекалась, в ней неспокойным роем клубились мысли о более трудных задачах, мучивших Витольда Генриховича несообразностью с предыдущим опытом его жизни. В какой-то момент Штейнгаузу подумалось, что он и доктор Фантомов немногим, в сущности, отличались от его студентов-троечников, которые что-то там учили-учили, но так и не доучили, то есть, многое зная и понимая, не дошли до сути, поскольку ни он сам, ни доктор Фантомов решить свои задачки пока так и не смогли.

Причем история доктора с латинскими перевертышами даже больше занимала Витольда, чем его собственные тайны и загадки. Не потому ли так легко решать чужие проблемы – ведь они становятся проблемами, только когда касаются нас, а когда кого-то другого – это всего лишь любопытные шарады, забавные головоломки, и над ними думать не составляет большого труда.

Ну, во-первых, эпизод с потревоженными духами прошлого и немецко-русскими транслитерациями, скорее всего, имел какую-то оборотную сторону, которую доктор либо не сообщил, либо сам не знал. Например, девица, что записывала буквы за метавшимся по столу блюдцем, могла подсунуть бумажку пьяненькому студенту из насмешки над его страстью к латинским изречениям или из зависти к его высоким отметкам. Студенты часто подтрунивают таким образом над своими однокашниками, особенно над заносчивыми отличниками-одиночками, а судя по рассказу, доктор был как раз из таких. Наверняка эти же фразы он повторял и перед экзаменом, где-нибудь в соседней комнате или коридоре, а девица, услышав его, их записала, чтобы потом как-нибудь позаковыристее его разыграть. Но это значит, что у нее тоже должна была быть печатающая машинка – а иначе как бы она или кто-то из ее сообщников смог заранее переложить текст в нужной буквенной последовательности? А если у нее машинки не имелось? В те времена это была роскошь, да и сейчас, впрочем, их найдешь больше по учреждениям. А тут – студенты. Какие у них доходы? Мало кто жил в достатке… М-да-а, что-то тут не складывается.

Витольд отложил вечное перо в сторону, встал, размял руки и подошел к окну. За окном барабанил дождь, небо висело низким хмурым колпаком над крышами зданий и козырьками подъездов, а ветки деревьев отрывисто дергались под натиском ветра и прозрачных косых полос, сотканных из льющейся с неба воды. М-да-а, что-то слишком мудреный план для простой студентки получается. И потом, на что он был нацелен? Если посмеяться над Фантомовым – какой смысл это делать так, чтобы основной эффект, а именно испуг жертвы розыгрыша, мог произойти, только когда Фантомов догадался бы напечатать буквы на бумажке латиницей. И ведь, вероятнее всего, он мог эту бумажку дома просто выкинуть в мусор или вообще не поднять с пола в разгаре вечеринки. Какой тогда было смысл огород городить? Нет, эта гипотеза никуда не годится.

Штейнгауз сел за стол, взял следующую контрольную, но, едва прочитав первые три строчки и раздраженно начеркав пару вопросительных знаков над ответами уравнений, хотел с маху поставить курсанту двойку, но тут же отложил работу. Нет, что-то в этом простом объяснении не клеится – ставка на случайность превосходит усилия по осуществлению плана. Попробуем другое объяснение. Его взгляд упал на лежащий на столе мел. Витольд вскочил, схватил его и, стерев пыльной тряпкой формулы, ранее написанные вкривь и вкось нетвердой студенческой рукой, написал латинскую букву «А» и очертил ее окружностью. Так. Это – доктор Фантомов. Вернее, молодой Иммануил Фантомов, студент Медакадемии. Так. «В» в кружке – это ведущая спиритического сеанса. «С» – это девица, написавшая под диктовку ведущей буквы в странной последовательности и по забывчивости или по совпадению оставившая бумажку на столе, откуда та упала под стол, когда его сдвигали, чтобы освободилось место для танцев. Стоп! Кто сказал, что она записывала под диктовку? Никто. Это он сам только что придумал. Ах, как часто и практически незаметно меняются и подтасовываются факты в любом расследовании!

Витольд соединил все три кружка с буквами между собой, и получился треугольник. Так. Что нам это дает? Ведущая спросила всех, кто сидел за столом, дух какой знаменитости стоит вызвать. Вероятность того, что в случае запланированной каверзы откликнется только Фантомов, да и то, что он попросит вызвать именно Горация – автора записанных строк, – была минимальной, хотя и не могла быть исключена вовсе.

– Итак, по Лапласу, вероятность того, что интересующее нас событие наступит ровно k раз при n испытаниях, приближенно равна… – Витольд автоматически начертил формулу интегральной теоремы Лапласа, бормоча комментарии своих действий себе под нос, как это делал на уроке. – То есть событие должно наступить ровно k раз при условии… при условии…

Он чертил и бормотал и под конец в нерешительности остановился, задумчиво глядя на доску. Да, вероятность очень мала. Вернее, она увеличивается при условии, что кроме А, В, и С за столом не сидели еще человек десять. Ведь если так, то каждый из них мог тоже выкрикнуть что-то свое, Пушкин, например, или, там, Тургенев! Значит, чтобы решить эту задачу, надо уточнить у доктора, сколько человек сидели за столом. Это раз. И была ли у девицы, записавшей буквы на бумажку, пишущая машинка. Это два. Хотя откуда Фантомов мог это знать?

Витольд вернулся к своему столу. Немного успокоившись, быстро проверил две-три работы. Но, взявшись за четвертую, опять задумался. А что нам, собственно, даст, если мы определим, что за столом сидели, скажем, пятеро, а не десятеро? Ну да, это может прояснить степень вероятности подлога. Если она высока, то, значит, и вероятность того, что Фантомова разыграли, тоже будет высока. «Но почему, почему мне так хочется доказать, что это был подлог? – думал Витольд, пока собирал курсовые в две стопки, одну, худую, из проверенных, а другую, толстую, из пока не проверенных. – Почему? Да потому, что страсть как хочется все объяснить рациональным путем. Как там сказал доктор: я вас знаю как человека рационального? Именно, именно! И звучало это очень положительно. А почему обязательно рациональным путем и почему если рациональное, значит, всегда положительно? – не унимался откуда-то взявшийся у него в голове вредный оппонент. – Что нам это дает? А это нам дает уверенность в том, что миром правит рацио – неодушевленное, несклоняемое, непоколебимое нечто, ни черное, ни белое, ни доброе, ни злое, ни холодное, ни горячее, а что-то другое и, скорее всего, никакое – нейтральное, абстрактное, объективное и почему-то вознесенное на высоты абсолютных истин нечто. Позвольте, позвольте, но нечто – это ничто, средний род, ни то ни се. А когда мы говорим „разум“, „рацио“, интеллект, тогда чей-чей интеллект имеем в виду? – скрипучим голосом продолжал неугомонный оппонент. – А если интеллект чей-то, то какая же тут, к черту, объективность? Все, что принадлежит субъекту, – не объективно, а по определению субъективно! Тьфу ты, путаница какая!»

Витольд опять засомневался в правильности своего подхода к фантомовской загадке. Почва под его ногами как будто скрипнула, хрустнула, провалилась и опять поползла куда-то вспять. Ему стало неуютно и одиноко, но одиноко не в том смысле, что он был один – его не покидало чувство, что за ним все-таки кто-то наблюдает. Как после кошмара со скачками. Он снял со стула пиджак, надел его, поправил скосившийся в пылу записи теоремы Лапласа галстук, взял портфель со стопками, завернутыми в две разные газеты, чтобы работы не перепутались, и захлопнул дверь аудитории. Все, на сегодня довольно. При первом же удобном случае он поговорит с Фантомовым – что тот думает по этому поводу? И Витольд уже более бодрой походкой зашагал по полированным, трудолюбиво отдраенным курсантами просторным коридорам училища.

Глафира не могла себе и представить, какие бурные события успели произойти за те несколько дней, пока ее не было в доме Витольда. Она вернулась не во вторник, как должна была, а в понедельник, нарушив свое расписание – ей было неловко, пользуясь их новыми отношениями, забросить свои обязанности по ведению хозяйства, а потом, она просто соскучилась по Витольду, который ей всегда казался рассеянным, беззащитным и совершенно неприспособленным к практической жизни маленьким ребенком. Хотя и был почетным преподавателем училища и старше ее лет на пять, а то и больше. Она подкрасила в парикмахерской волосы в местах выбившейся сквозь гладкие каштановые пряди седины, навела брови и ресницы химическим способом за целых тридцать рублей, наделала покупок и с сумками, набитыми доверху свежими продуктами, пришла «домой».

С порога было ясно, что порядок вещей в жилье Витольда был нарушен. Повсюду витал затхлый воздух холостяцкой квартиры, в которой за последние 48–60 часов никто не готовил еду. Он был насыщен пылью с отдаленными нотками табака, что было странно – ведь он не курит. Под зеркалом, почти на пороге, лежал какой-то бумажный сверток, дорожка в прихожей была смята в комок, обувь не чищена, султанские туфли с загнутыми носками небрежно брошены далеко один от другого, в кухне на полу было полно крошек, даже за радиатором, и вдобавок в мойке – о ужас! – она обнаружила чайный поднос с ложками, блюдцами и немытыми чашками от дорогого сервиза, который подавали только иногда, по праздникам, для гостей. На кухонном столе зияла открытая масленка, масло успело подернуться неаппетитной коркой – от одного ее вида во рту начинало горчить, – и рядом, прямо на скатерку, был брошен нож, с одной стороны желтеющий застывшим маслом.

Глафира насторожилась. Что это с ним, с Витольдом? Она надела кухонный фартук, осторожно вынула поднос из мойки, но посуда с него тем не менее с грохотом соскочила вниз, добавив к картине запустения и разгрома еще и отвратительные резкие звуки дребезжащих приборов. Он никогда не оставлял за собой такого беспорядка. Всегда сам убирал со стола аккуратной стопкой грязные тарелки, нож, запачканный маслом, протирал о хлебный мякиш и уж никогда, никогда не оставлял разбросанной или нечищенной свою обувь! Глафира встревожилась и принялась наводить порядок.

Это было ее любимое место. Здесь царила ее душа. Она не позволит превращать этот уютный уголок ее царства в руины.

За несколько минут расправившись с грязной посудой и промыв стол и подоконник, а также дверцу холодильника влажной тряпкой, она пошла в ванную за веником, так как не любила держать инструменты для уборки в кухне. Зайдя в ванную, Глафира схватила веник и совок и хотела было уйти, но тут ее что-то остановило. Ну да, занавеска висела не внутри ванны, а снаружи, чего она бы никогда не позволила, чтобы не заливать пол, и на полочке перед зеркалом торчал бритвенный помазок весь в засохшем мыле. «Ай-ай-ай», – подумала Глафира и, отложив совок и веник, принялась поправлять занавеску.

Когда же она повернулась убрать и помыть помазок, ее что-то остановило. Что-то изменилось! На полочке явно чего-то недоставало. Ее духи! Ее «Пиковой дамы» в зеленой коробочке с ажурными окнами пушкинских времен и карточными символами на полочке не было. «Странно, – в который раз за это утро подумала Глафира, – куда он их убрал, а главное – почему?» У нее неприятно отозвалось в груди и заболел желудок. Наверное, смахнул нечаянно, в спешке, и она стала искать коробочку, заглядывая под раковину, стиральную машину, таз, прислоненный к стене под раковиной, но коробочки с духами по-прежнему нигде видно не было. Она исчезла. Глафира взяла веник и совок и обескураженно пошла на кухню. Пыл уборки был полностью подорван. «Зачем он их убрал? – опять пронеслось у нее в голове. – И куда положил?»

Подумав немного и собрав половик, Глафира стала задумчиво подметать на кухне. Привычное занятие и мерно повторяющиеся движения веником подействовали на нее освежающе. Она взбодрилась и про духи старалась больше не думать. Ну, убрал так убрал. Может, они ему не нравились, просто стеснялся сказать. Она усмехнулась: «Ну, ясное дело – чистый ребенок. Сказать, что думает, и то боится. Чтобы не обидеть, наверное, ведь он такой обходительный, интеллигент», – с гордостью подумала Глафира, и работа заспорилась с новой силой.

Собрав все крошки в небольшую кучку у мойки, она ловко перенесла их на совок, энергично открыла крышку мусорного ведра и тут же выронила совок с собранным мусором на пол. Из глубины ведра, из-под уголка старой газеты, из кучки яблочных огрызков и застарелых картофельных очистков, выглядывал угол зеленой коробочки с трефовым силуэтом на боку. Сомнений не было – это была ее «Пиковая дама»!!! У Глафиры екнуло сердце. Не выпуская веника из рук, она присела на стоящий рядом стул и изумленно посмотрела на находку. Выбросил! Он ее все-таки выбросил! Ей было очень-очень неприятно, и неприятность была даже не в том, что он это сделал, а в том, что на него это было абсолютно не похоже. При его деликатности и интеллигентности, которыми Глафира только минуту назад так искренне восхищалась, он никогда бы себе не позволил это сделать, не спросив ее, да и вообще, он этого сделать просто не мог. А кто?

Глафира встала со стула и осторожно вынула коробочку из-под газеты, стараясь не замараться пищевым мусором, в который так безжалостно чья-то рука выкинула ее любимые духи. «Нет, положительно, это не мог быть он, – продолжала думать Глафира, протирая коробку от жирных пятен. – Но кто, кто?» На подносе в мойке было четыре чашки и несколько ложек, значит, в гостях было несколько человек. Сослуживцы? И среди них – женщина? Почему она подумала, что это могла быть женщина? Что, мужчина не мог бы выкинуть духи? А зачем? Что за глупости?

Глафира положила коробочку в карман фартука и снова принялась подметать. Но руки сами собой опускались. Настроение ее было так испорчено, что ей даже хотелось просто уйти из этой квартиры и больше никогда сюда не возвращаться. Все ее милые мечты о том, как они увидятся после долгой разлуки (целых четыре дня!) и как будут друг другу рады, и как он будет ласково гладить ее по-новому прихваченные широкой заколкой на затылке волосы, и как она будет жарить ему оладушки, а он сидеть с газетой не в гостиной, а тут же, на кухне, рядом с ней, и она ему будет рассказывать про заболевшую родственницу, а он – внимательно слушать и любоваться на ее покрашенные в парикмахерской химическим способом за целых тридцать рублей ресницы и брови – все, все было перечеркнуто и разрушено, не успев воплотиться, одним лишь грубым и неотесанным поступком. За что? Что она сделала не так? Что она ему сделала? Или лучше всего – что она ему не сделала? Голова пошла кругом, в глазах защемило, нос набрался влагой, и по щекам побежали предательские слезинки. Господи, когда она последний-то раз плакала? На выпускном в школе, глупой девушкой, которую не пригласил на танец кавалер?

Утирая слезы фартуком, Глафира положила совок и веник под мойку, потом повесила фартук на гвоздик на стене, села на стул и вдруг почувствовала себя такой одинокой, глупой и беззащитной и – хуже того – никому не нужной и… старой… От этого она стала еще больше всхлипывать. В припадке жалости к себе она вынула «Пиковую даму» из кармана фартука, швырнула ее обратно в мусорное ведро и не услышала, как в ванной что-то щелкнуло, брякнуло, и как с полочки на пол полетел так и не отмытый ею до конца помазок Витольда.

XV

На этот раз, увидев племянника в жутком состоянии, Серафима решила не только прибегнуть к домашнему лечению и молитвам, но и вызвала врача, чего не делала со времени его последней детской простуды, когда он еще ходил в пятый класс. Уже тогда седенький, хрупкий доктор Сергей Ипатьевич Горницын еще больше состарился, усох и стал похож на древнего звездочета из арабских сказок, который вот-вот потрет своей высохшей ладошкой потускневший бок волшебной лампы, и в комнате вырастет огненный джинн. Горницыну не хватало только остроконечного колпака, усыпанного звездами, или, на худой конец, тюрбана с павлиньим пером посередине. В докторе было что-то очень милое и комическое, и, не будь Севке так худо, он бы обязательно рассмеялся.

Севкино сердце бешено колотилось помимо его воли, как будто кто-то нажал на потайную кнопку или завел его, как игрушечного зайца с барабаном и двумя палочками в лапах – незадолго до своего переезда на улицу Костанди Калерия как-то уступила просьбам сына и купила ему такого зайца в универмаге. Он так неистово барабанил палочками, что очень быстро сломался, и его пришлось разобрать, чтобы «починимить», как говорил Севка, но собрать зайца назад, увы, не получилось.

Вообще-то Сергей Ипатьевич был детским, а не взрослым врачом, но он хорошо знал Серафиму и ее сестру Калерию – одно время та давала уроки пения его внучатой племяннице Маше, которая даже заняла призовое место на конкурсе молодых дарований при Доме культуры. К тому же он лечил Севку еще маленьким, и Серафима подумала, что ему будет легче разобраться, что к чему.

Горницын сидел перед диваном и стареньким, потертым фонендоскопом, против света очень похожим на змею, внимательно прослушивал тоны сердца и легкие пациента, который из щуплого мальчугана с озорными вихрами и вечными ушибами и ссадинами где только можно успел незаметно превратиться в стройного молодого человека с темно-русыми волосами, падающими ему сейчас на лицо всклокоченными липкими прядями.

Впрочем, удивительное превращение мальчугана в юношу как раз было частью вполне реального волшебства, с чем Сергей Ипатьевич сталкивался с того самого дня, как лет сорок назад решил стать детским врачом. Дети разных возрастов, от младенцев до выпускников семилетки, как грибы после дождя, подрастали и неузнаваемо менялись на его глазах. Они болели, падали, разбивали коленки, чихали и кашляли, принимали лекарства, раскрывали широко рты, давясь под нажимом металлического шпателя – его всегда держали в стакане с хлорамином, – показывали язык и говорили «а-а-а», a потом полоскали гланды соленой водой, пили порошки, плевались горькими таблетками, истошно ревели, когда им заливали раны зеленкой или йодом, и при этом все время росли, преображались день ото дня, взрослели, а доктор Горницын старел и удивлялся, как быстро летит время, и получалось, что вся его жизнь так и прошла в пользовании этих ревущих карапузов и нескладных подростков, в повязках, уколах, осмотрах и плановых профилактических прививках.

Волшебство еще заключалось в том, что Сергей Ипатьевич творил его сам каждый день. Его пациенты не могли пожаловаться на неосведомленность доктора в их недугах, поскольку ему никогда не надо было часами нудно расспрашивать больного, что с ним не так и что у него болит. Диагноз он ставил быстро, четко, мельком взглянув на страдальца и просто посчитав его пульс и послушав дыхание, что занимало минут пять – десять от силы, но, несмотря на кажущуюся мимолетность такого осмотра, в поставленном диагнозе Горницын практически никогда не ошибался.

С опытом природное чутье у него только многократно обострилось, и поэтому, когда доктор зашел в Севкину комнату, сел перед ним на стул и увидел его лихорадочно блуждающий взгляд, расширенные зрачки, нервную дрожь в пальцах, мокрый от пота лоб и вялые руки, он уже примерно составил себе картину заболевания. Сергей Ипатьевич всегда ставил диагноз от отрицания. Если у пациента нет температуры под сорок и это не вирус и если он не принимал сильнодействующих средств или алкоголя, то это астенический невроз на фоне навязчивых состояний. «Ну откуда ты можешь это знать, Горницын?» – тут же спросил внутренний голос, на что Горницын ему мысленно ответил: «Сам не знаю, но чувствую. А вот сейчас сделаю осмотр, и диагноз подтвердится». Так и случилось. Задавая короткие вопросы то Севке, то Серафиме, водя перед Севкиным носом небольшим молоточком и им же постукивая его по коленям, Сергей Ипатьевич спросил:

– Кошмарный сон, говорите, периодически снится?

Серафима кивнула:

– Да, с того момента, как ему все рассказала, так он теперь это часто видит во сне.

– Н-да-а, – протянул доктор, – н-да-а. Любопытно. – Если бы у доктора сейчас на носу были очки, то он бы их обязательно поправил, но их у него не было: с годами юношеская близорукость перешла в дальнозоркость, и в очках надобности больше не было, поэтому он только почесал переносицу и пожевал губами.

Горницын не спросил, что именно больной видит во сне. Он догадывался. Он знал историю трагической гибели Калерии, об этом даже писали в газетах, и для небольшого города такое событие ни для кого секретом не было. Вполне возможно, что Севкин невроз действительно начался несколько лет назад, после известия о том, как погибла его мать. Ведь до этого мальчишка болел редко, и то только простудными: кашель, горло, насморк – как у всех. Но так, чтобы периодически метаться в бреду, покрываться потом и давать частоту пульса под 120? Тут явно пахнет расстройством невротического характера.

«И как это вы опять попали в точку? – изумленно спросил внутренний голос доктора. – Можно сказать, с порога!»

«Ну, во-первых, летом гораздо реже простудные заболевания, – отвечал сам себе доктор, – все больше кишечные инфекции. Кроме тошноты на диспепсию во время вызова жалоб не было». И тем не менее такая буйная реакция, более характерная для истероидного типа личности, кем его пациент никогда не был, не очень вязалась с общей картиной. Все-таки для невротического припадка одного кошмарного сна мало.

Это ясно. Любопытно… о-очень любопытно…

Доктор достал блокнот с бланками рецептов, на минуту задумался и начал быстро в нем строчить по-латыни меленькими, забавными закорючками. Оторвав листочек из блокнота, Горницын посмотрел в сторону и тут увидел большой музыкальный футляр, который стоял, как попрошайка на базаре, согбенно прислоненный к стене в углу возле окна.

– А кто, с позволения сказать, играет на инструменте? – удивленно спросил он. – Неужели больной?

Серафима расстроенно замахала руками:

– Играл, доктор, играл, а теперь каникулы в училище, так совсем заниматься забросил, вон пыль-то столбом, стыд какой. – И она побежала за тряпкой.

Доктор встал, подошел к инструменту и заглянул внутрь – в чуть приоткрытую створку футляра.

– Ах, неужели контрабас! – воскликнул он, чихнул от пыли и потрогал одну из изящных эф Амадеуса. Потом он приложил пальцы к струнодержателю и поводил ими по толстенным струнам. Амадеус что-то глухо и недовольно пробубнил.

– Красота-то какая! – почему-то сказал доктор, хотя красоты никакой не было – Амадеус был весь в пыли и, несмотря на то что ему польстила похвала, не желал разговаривать с чужими старичками. Если бы это был Серебров, еще ладно, но тут… звездочет какой-то. Нет, уж лучше помолчать. Он надулся и, если б мог, отвернулся бы к окну.

– Вы вот что, Всеволод, – сказал Горницын, любуясь на Амадеуса, – как вам станет полегче, приходите ко мне в клинику. Нет, на прием я вас, конечно, по возрасту пригласить не могу, смешно-с, но так, просто зайдете, в регистратуре скажете, что я велел, да. Так я вам пропишу уколы и дам направление в водолечебницу, на физиолечение. Будете ходить туда на процедуры, радоновые ванны, например, очень хороши при вашем состоянии, а на этом чуде, – доктор показал на Амадеуса, – советую играть пока только смычком, а не руками, и только колыбельные на сон грядущий, хе-хе, чтобы не перевозбудиться…

Севка внимательно слушал доктора, но разговаривать с ним сил у него по-прежнему не было. Ванны так ванны, а вот уколы… Он нервно сглотнул.

Вернулась Серафима с тряпкой. Она заботливо протерла футляр Амадеуса и приоткрыла окно. Доктор дал ей рецепт. Рассказал про ванны с уколами и откланялся. «Ну и слава богу, – подумала Серафима. – Теперь, может, избавится от своих страхов». Она прошлась по роскошному телу Амадеуса снаружи и внутри футляра, там, где он больше всего запылился, и закрыла его на блестящий замок, отчего тот сразу успокоился и мирно заснул.

…Лиза ждала Севку все выходные, несмотря на то что он сказал, что не придет. Она прибралась в комнате, постирала, вытерла от пыли скудную мебель и нехитрую кухонную утварь на своем обеденно-письменном столе, спустилась к бабке Юлдуз, помогла ей делать балиш с мясом, потом они попили чаю с молоком, и, когда старуха отправилась спать, что часто делала днем, потому что вечером сидела на остановке и продавала пирожки, Лиза пошла погулять.

День был хмурый, неприветливый, деревья встревоженно шелестели, предчувствуя скорую непогоду, и в одном тонком платье и легких туфлях Лизе было очень зябко. Она пошла в городской парк, где всегда можно было найти скамейку в укромном месте, под ивами и каштанами. Она любила сидеть в уединении и думать о своем, наслаждаясь шумом листвы и отдаленными голосами посетителей парка. Иногда по праздникам на старой полукруглой сцене давали эстрадный концерт: кто-то читал стихи, гимнасты показывали акробатические номера, дети пели хором, а конферансье развязным тоном один за другим объявлял номера и рассказывал шутки, над которыми зрители смеялись, даже если они их уже слышали не в первый раз.

Сегодня было тихо. Прохладный пасмурный день не прельстил отдыхающих пройтись по дорожкам парка и съесть мороженое. Продавщицы в кружевных наколках стояли возле тележек с непопулярным по погоде товаром, кутались в вязаные кофты и посматривали на серое небо из-под выцветших за лето ларечных козырьков, и только дети иногда с визгом пробегали перед пустыми скамейками, не замечая ни хмурости дня, ни кислых физиономий сопровождавших их взрослых.

«Странно, что для детей погода не имеет никакого значения, – подумала Лиза. – Они ее просто не замечают. Если им весело и хочется играть, они играют, и им – весело. Им все равно – идет дождь или снег или светит солнце. А взрослые почему-то радуются, только если погода хорошая, а если она плохая, им тоже становится плохо. У них крутит кости, свербит в носу, болит голова. Они ноют, жалуются на здоровье и глотают таблетки. Когда день прохладный, им холодно, и они ждут тепла, но едва наступает тепло, они прикрываются от солнца и тут же жалуются на жару и ищут тень. Отчего так? Ведь взрослые – это всего-навсего выросшие дети. Почему после детства мир так меняется?»

А впрочем, не у всех. Вот она как была маленькой напуганной девочкой-волчонком, от которой многие пытались только избавиться, хотя она никогда не делала зла, так она ею и осталась. Для чего меняться, если ей и так хорошо – быть всегда собой и не притворяться кем-то другим? Ей никогда не хотелось потакать чужим ожиданиям и, например, натужно смеяться, когда от нее ждали смеха, а ей не было смешно, или быть серьезной, когда ей хотелось радоваться. В то же время радовалась она тоже не как все – не хохотала, не плясала, а просто тихо радовалась – внутри и внимательно смотрела на источник радости, как будто старалась выпить невидимый, но сильно ощущаемый ею нектар, льющийся из этого предмета, будь то синее небо, глаза любимого человека или нежно звякающая о блюдце из-под чашки с чаем маленькая золоченая ложечка, купленная у старухи – старой девы на барахолке за немыслимые сто двадцать рублей.

Лиза наблюдала за редкими прохожими и скучала по Севке. Ах, как она его любила! Наверное, даже больше, чем Ульфата. Оба давно слились для нее в один целый образ – тех людей, которые несли в ее странный мир свет и тепло. Другие мужчины, с кем у нее завязывались какие-то отношения, были просто досадной попыткой почувствовать, что она хотя бы кому-то была нужна, но как этого добиться, она не знала и делала так, как получалось: сразу сажала их на высокий трон и подчинялась – внутри. А снаружи оставалась такой, какой и была: диковатой, немногословной, сосредоточенной на своих ощущениях и жадной до их внимания. А иначе – она чувствовала – ей было просто не выжить. Если она предлагала им все, то и забирать стремилась у них все: их время, внимание, ласку, мысли. И многим это не нравилось. Но иначе же нечестно!

Ветер шумел над головой, он явно усиливался, и мороженщица наискосок от скамейки, где сидела Лиза, посмотрев по сторонам, стала собираться. Она с трудом сложила большой полинялый зонт, который на ветру упрямо выворачивался наизнанку, и быстро побросала брикеты разного размера и формы, имитирующие настоящее мороженое, завернутое в фольгу, во внешнее отделение тележки, где не было холодильного устройства.

Лизе показалось, что на нее упали первые капли. Но домой идти не хотелось. Там тоска по нему, по Севке-Ульфату, усиливалась. Она вспомнила, как много лет назад сидела на скамейке с Ульфатом, после того как так подло стащила у него фотографию матери. И как он морщил лоб, пытаясь понять, где он мог ее потерять, и курил папиросы «Прибой», совсем как взрослый. А потом они вместе пошли в столовую на обед, и он чуть отставал, чтоб пацаны не засмеяли, увидев их вместе. А потом?

А потом терещенские уехали. И мир из цветного снова стал черно-белым. Лиза даже заболела малярией и чуть не умерла. И зачем им тогда делали прививки? Ей, конечно, больше всего именно этого и хотелось – умереть. Поэтому, когда заболела, она даже обрадовалась и совсем не испугалась. Ее рвало, била лихорадка, от вкуса хинина сводило челюсти, она бредила и проваливалась в какие-то бесконечные ямы, где было то жарко, как в пекле, то холодно, потому что шел ледяной дождь, а она не могла оттуда выбраться, но в промежутках, когда сознание к ней иногда возвращалось, она была благодарна, что на время болезни могла отвлечься от беспросветной тоски, тоски по солнечным бликам на чуть скошенных скулах Ульфата, который жил теперь далеко-далеко, на другом конце города, ел, пил, спал, играл в футбол, как и раньше, курил на переменках с Петькой Соплей, передразнивал воспитателей, что он делал часто в силу независимого и взбалмошного характера, но ее, Лизы, там не было, и это было невыносимо.

Серые тучи большими грязными комьями нависли над клумбами и скульптурными фигурами, нелепо застывшими у пустых фонтанов, ветер гонял фантики и сигаретные бычки по парковым дорожкам и мешал их с пылью и другим мусором, а потом резко поднимал эту смесь и кидал в стороны, волнуясь и дебоширя пуще прежнего. Лизa встала со скамьи и пoшла домой. Она подобрала с земли брошенную кем-то газету и прикрыла ею голову, хотя бумага тут же намокла и смысла в таком прикрытии совершенно не было. Она выкинула мокрый комок в урну. Вот и автобусная остановка, там, под волнистым козырьком, можно переждать дождь.

Крупные капли постепенно превратились в тонкие струи воды, с шумом, как со стиральной доски, стекающей с козырька на столпившихся в ожидании автобуса прохожих, и Лизе пришлось несколько раз пятиться назад, когда новые стайки таких же подмокших отдыхающих присоединялись к тем, что стояли там до их прихода. «Странно, откуда они все бегут?» – подумала Лиза. Ведь улицы и скверы до этого были пустынны, но по мере усиления дождя народ возникал из-за льющейся завесы как черт из табакерки, и только благодаря время от времени подъезжающим автобусам козырек мог прикрывать тех, кто в автобус не вмещался и оставался ждать следующего.

Лизе удалось сесть только на третий по счету, и за время ожидания она изрядно продрогла и промокла. Пробежав по знакомым проулкам, мимо зарослей бузины и сирени, и пару раз чуть не упав, поскользнувшись на размытой земле, она наконец забежала в дом бабки Юлдуз и поднялась в свою комнату. Ее била непрекращающаяся дрожь, зубы стучали, а ноги были ледяные, как будто она бежала по снегу, а не по траве или асфальту. Снег, лед – это ей напомнило Синильгу из «Угрюм-реки» – одной из немногих книг, которые она любила читать и перечитывать, потому что там была правда: из-за любви можно потерять голову и пойти на преступление, потому что сильнее этого ничего нет на свете. А Синильга была шаманка, и она же – снег, лед, видение, колдовство, и притом тунгуска. И Лиза чувствовала, что Синильга – это она, а Прохор Громов – талантливый, самодостаточный, себе на уме и в то же время подозрительный, вечно во всем сомневающийся – это Севка.

Скинув прилипшее к телу платье, она развесила его на стуле у окна, растерла ноги лимонным лосьоном на водке и, взяв со стола кусочек балиша, завернулась в одеяло, удобно расположившись на кровати. В окно хлестал дождь, а у нее в комнате было сухо и тепло. Она смотрела на дождь за окном и думала, что он скоро пройдет, а с ним один выходной, а потом и другой, и скоро настанет понедельник, и она опять увидит его, и жизнь сразу наладится, потому что смысл ее жизни был в том, чтобы преданно служить тому, кого она любит.

XVI

Несмотря на то что Витольд Генрихович не шибко разуверил Пашу в том, что сомнения насчет Людвикиной верности были всего лишь плодом воображения, эта встреча у Штейнгауза принесла Паше большое облегчение. Во-первых, выяснилось, что юная особа, приносящая ему столько душевных мук, не писала не только Паше, но и собственному отцу, и эгоистичное сознание влюбленного человека, вместо того чтобы посочувствовать старику, коим Витольд Генрихович всегда представлялся Паше, бурно ликовало. Ведь если бы дело было только в ее холодности к нему, Паше, то она бы, скажем, писала отцу, а ему – нет, а так выходило, что и правда он тут ни при чем, а все дело в занятости Людвики. Это ободряло.

Во-вторых, хотя разговор у них с ее отцом получился невнятный и сумбурный, Паша странным образом уловил важную мысль: женщины – это существа другого порядка, они мыслят своей логикой, и действительно его приезд без объявления мог больше нанести вреда, чем пользы. Мужчина силен выдержкой и аскетизмом, и если она пока не желает с ним общаться, значит, так лучше, и это лишь еще один способ закалять свою волю. Вера в себя – мудрого, великодушного и выдержанного – тоже очень подбодрила. Поэтому, когда Паша вернулся домой, то уже не выглядел побитым, брошенным Пьеро, и на вопрос изумленного Саши, где он был, Паша, открывая холодильник, загадочно произнес, направляя указательный палец правой руки кверху, в потолок:

– Non timebo mala, понимаешь, старик, Non timebo mala.

– Чи-и-е-го? – спросил Саша.

– Чи-его-чи-его, – передразнил Паша брата. – Я не убоюсь зла, вот «чиго». Кольт Navy Sheriff 36-го калибра образца 1851 года помнишь?

– Ну помню, а что? – никак не мог понять Саша причину такой перемены в Пашином поведении.

– А то, надпись на нем «Non timebo mala», – так это прямо в точку! А! – махнул Паша рукой на Сашу. – Долгий разговор, все равно не поймешь. Проголодался я что-то, и вообще, давно мы с тобой в футбол не гоняли. – Он подцепил одной рукой кулек с сосисками, а другой – кастрюльку с супом.

Саша остолбенел. Ну и ну! Как бы то ни было, он был несказанно рад, что брат вернулся в свой обычный ум, и даже синеватая позорная шишка, цветущая меж бровей, уже не казалась ему такой болючей и обидной. Он побежал в комнату за мячом и никак не мог понять, что же такое произошло за эти пару часов Пашиного отсутствия, что в корне переменило его настроение. Может, он бегал на переговорный пункт и позвонил ей? Надо будет спросить, но потом, не сейчас, после футбола – уж очень не хочется видеть брата снова грустным и несчастным.

…По злой иронии судьбы в Людвикиной жизни спустя всего лишь несколько месяцев после Пашиного разговора со Штейнгаузом тоже происходила резкая перемена, о которой Паше Колеснику лучше бы совсем никогда не знать и не ведать. Тот факт, что Глеб Березин оказался соседом Леры Пирохиной, не только поразил Людвику, но и убедил в том, что странные встречи и совпадения, о которых пишут в книгах и рассказывают в фильмах, не вымысел писателей и режиссеров, а отражение того, что на самом деле случается в жизни.

Эта встреча с ним в лифте, помимо неожиданного поворота событий, произошла как будто по задуманному кем-то заранее плану, разработанному сценарию, ведь не отменись их с Лерой занятия на курсах, она бы так никогда и не узнала, что он тоже живет в пятиэтажке на проспекте Стачек, с башней и большими парадными. И даже не это, а то, что если бы Лера ее не намазала, как матрешку на чайнике, и она бы не стирала так долго краску и пудру с лица, стоя в закрытом лифте, они бы с Глебом разминулись и так и не встретились в этом самом лифте, а если бы не встретились, он бы не потерял голову и не стал бы ее целовать и нежно сжимать ее ладошку в своей горячей руке. О боже мой! Какое счастье, что Лера намазала ее, как глупую куклу… или… или все-таки несчастье? В этом было так трудно разобраться!

Людвика шла домой, подняв воротник куртки, щеки ее пылали от волнения, стыда и отчего-то еще, что сладкой волной поминутно подымалось и отпускало в груди. Она опять вспомнила, как первый раз увидела его в театре, как он почти что на ходу кинул ей бутерброд, который купил и не успел съесть сам, и как она познакомилась с ним уже на работе. Ведь она и тогда очень удивлялась такому совпадению, увидев, что незнакомец в буфете и Глеб Березин – одно и то же лицо.

В трамвае к ней пристал молодой человек, чего раньше никогда не бывало, и Людвике показалось, что, вопреки ожиданиям, Лерина грубая косметическая мазня, даже после того как ее полностью смыли, каким-то чудным образом сделала из нее чуть ли не королеву, потому что она тогда еще не могла знать, что дело было отнюдь не в краске, а в том, что восхищение одного мужчины тут же прилипает к девушке, как густой, трудно выводимый невидимый клей, и его присутствие сразу чувствуют все другие мужчины, потому что у той, кем восхищаются, сразу меняются выражение и даже черты лица – глаза блестят ярче, движения становятся плавнее, и на губах начинает играть трудно уловимая улыбка, что бывает только у той, кто точно знает, что она не только любит сама, но и любима.

Дома Людвика побыстрее отвязалась от разговоров с родственниками отца, особенно говорливой женой его двоюродного брата, есть ей не хотелось, и она с удовольствием наконец закрылась в своей комнате. Теперь можно было перевести дух и опять прокрутить в голове недавнее ошеломляющее событие, и так, чтобы никто не отвлекал и не вклинивался в него ни голосом, ни замечаниями и ненужными расспросами, на которые приходилось отвечать наугад.

От ее волос несло «Красной Москвой», а от лица – жирным кремом, надо бы пойти умыться. Но она медлила, как будто с умыванием боялась потерять присутствие его прикосновения. Оно все еще цвело на ее губах, как алая роза, и от этого в груди что-то протяжно откликалось и покалывало, как слабые токи электрофореза. «Что же теперь будет, – думала Людвика, – что? Как я завтра буду на него смотреть? Ведь стыдно, стыдно…»

Она разделась, потушила свет и легла спать. Но спать не хотелось, сердце продолжало бешено колотиться, губы пересохли, и перед глазами все время отворялась вторая створка лифта, и через ее сетчатую поверхность встревоженный взгляд Глеба снова и снова впивался в ее испуганное лицо.

…Наутро Людвика с трудом проснулась и чуть не опоздала, потому что заснула уже во втором часу ночи. Она кое-как умылась, оделась, причесалась и побежала на смену. Смена была шумная, людная, с окровавленныи пациентами, с умирающими стариками на носилках, с орущими детьми, проглотившими иголки, с ворчанием Гели, не успевающей оформлять новых больных, и поэтому время летело быстро и некогда было думать о личных делах. В этом шуме и суете не хватало только одного – Глеба. Нет, в этом не было ничего необычного: их смены не всегда совпадали, но отчего-то к обеду у Людвики испортилось настроение. Она стала напряженно всматриваться в каждого, кто заходил и выходил сквозь стеклянную дверь приемного покоя. И самого покоя как раз-то и не было, думала Людвика, а было крайне беспокойно и, как ни странно, очень, очень скучно.

Доработав смену, Людвика побрела на курсы. Там впервые в жизни она чуть не заснула – со скуки и оттого, что не выспалась ночью. Лера что-то тараторила о своих приключениях по дороге на остановку, и тут, чтобы прервать ее несвязный поток, Людвика спросила:

– А ты не знаешь, кто живет у вас в подъезде на четвертом этаже?

– На четвертом? – переспросила Лера и задумалась. – Не-ет, – протянула она, – а что?

– Да так, ничего, просто спросила, – сказала Людвика и пожалела, что спросила, потому что Лера начала нудно перебирать всех, кого знала в своем подъезде.

– Савиковы, муж и жена, он бухгалтер, она сидит дома, старуха Рычковская. Бульдог у нее, представляешь, ей бы моську маленькую или попугая завести, а у нее – бульдог. Так, кто там еще… А – еще одна семья, не помню фамилии, женщина средних лет с дочкой, – нудила Лера, но про Глеба так и не сказала.

«Может, он вовсе не там живет, – подумала Людвика, – может, он к кому-то в гости шел, к этим, как их там – к Савиковым? Навряд ли», – успокаивала себя она, как будто тот факт, что он шел в гости, значил что-то плохое.

Она пришла домой уставшая, почему-то расстроенная, и, наспех поужинав, закрылась в своей комнате. Когда она повернулась к окну, то вдруг заметила конверт на письменном столе у ее кровати и бросилась к нему, сама не зная, чего стоит ожидать от этого конверта.

Письмо было от Паши. Вернее, не письмо, а открытка, на ней был безыскусно нарисован букет лесного ландыша, на голубом размытом общем фоне, и, наверное, чтобы никто не мог прочитать письма, кроме нее, Паша отправил открытку в конверте. Лесной ландыш! Название пудры, которую Лера подобрала Людвике во время их почти комического, по крайней мере для Людвики, сеанса, и она устыдилась, вспомнив его оглушительные последствия. Людвика перевернула открытку и прочитала:

Здравствуй, дорогая Людвика! С приветом к тебе из Песчанска пишет тебе твой друг детства Паша.

Наивные и нескладные Пашины строчки запрыгали у нее перед глазами.

Надеюсь, что твои работа и учеба на курсах идут хорошо, ты же всегда была отличницей.

Паша писал хоть и нескладно, но грамотно и аккуратно, и, несмотря на довольно казенный текст письма, у Людвики сжалось сердце от жалости и любви к нему. Да, да, любви – нет, не такой, с какой она думала о Березине, дерзкой, непонятной и стыдной, от которой бросало то в жар, то в холод, а такой, от которой было тихо, спокойно и тепло. Как дома.

Надо ли говорить о том, что я, то есть мы с Сашей, – писал Паша, – очень по тебе скучаем. А ты нам ничего не пишешь вот уже скоро полгода, как от тебя ничего нет.

Тут Паша потерял терпение писать без ошибок и пропустил точку перед новым предложением, да и про заглавную букву явно забыл.

«Боже мой! – подумала Людвика. – Неужели полгода? Не может быть!» И ей стало стыдно.

Дни мои проходят без тебя скучно и однообразно, – начал откровенничать Паша, – а тебе судя по всему нет до нас никакого дела.

Он опять пропустил запятые и перекинулся с себя на «нас», с трудом сдерживая негодование и обиду.

А помнишь, как мы все втроем играли в футбол, и ты неожиданно забила гол в мои ворота? Тогда еще Саша подставил тебе подножку, но мяч все равно улетел в сетку? Ты больно ушиблась, но не заплакала. Ты ведь никогда не плачешь. Теперь я вспоминаю эту игру с каким-то тревожным чувством. Будто ты попала тогда не в ворота, а… Ну ты сама знаешь, дружбу с тобой я никогда ни на кого не променяю, и хочу, чтобы ты об этом знала.

Напиши нам с Сашей письмо или хотя бы короткую записку. Да, я был у твоего отца, и он тоже очень скучает. Он угощал меня чаем и едой. Так что не забудь и ему написать. А еще лучше – приезжай, если получится. До свидания, Паша.

А, да, я нашел у нас в книжном, ну на углу Тихомировской, карту Ленинграда и отыскал на ней твою улицу. Теперь я каждый день могу представлять себе, как ты там живешь.

На последних строчках у Людвики все поплыло перед глазами, и она чуть не заплакала. Ей было очень стыдно, что она забросила писать своим друзьям и всем, кто остался там, в ее детстве: и папе, и Глафире. В целом выходило так, будто она вымарала Песчанск и свою прежнюю жизнь из памяти. Но с другой стороны, все они казались ей теперь такими чужими и далекими, как будто жили где-то на Луне, а не в Песчанске, и то, что сейчас ей представлялось важным и небходимым, никак к ним не относилось, и в этом не было ничьей вины – ни их, ни ее. Холодок Бертиной прагматичной души остудил Людвикины навернувшиеся слезы. Она засунула открытку назад в конверт и положила на стол. «Завтра я ему напишу», – решила Людвика и, пока укладывалась спать, думала о Глебе Березине.

Но ни завтра, ни послезавтра, ни потом ответа Паше она так и не написала.

XVII

Наспех разметав оставшиеся для проверки работы, набросив на плечи плащ и с трудом отыскав под полкой для обуви запыленный зонт, Витольд Генрихович натянул на башмаки калоши и пошел к доктору Фантомову. Витольд заметил, что Глафира уже была у него дома – в квартире было прибрано, все вымыто, подметено, опустевший было холодильник снова завален продуктами, но сама она почему-то его не дождалась и ушла и даже записки не оставила. Ну да ничего, видимо, спешила по каким-то своим делам, тем более что теперь ему было не до ее легкомысленных разговоров на бытовые темы – в голове у него, как неугомонные пчелы в улье, гудели мысли по решению загадки доктора. И пока решения еще гудели, надо было срочно их выговорить, выяснить недостающие детали и тогда уже либо найти решение, либо идти дальше, предлагая новые гипотезы.

Дождь так же тоскливо барабанил по скамейкам, козырькам подъездов и по асфальту, как и в обед; и в тех местах, где битум потрескался или провалился, образовались противно хлюпающие под ногами лужи – где помельче, где поглубже, – и Штейнгауз с размаху несколько раз в них, конечно, угодил, так как под ноги не смотрел, а витал в своих мыслях. При этом зачерпнул в левую, прохудившуюся, калошу грязной холодной воды, а в другой раз чуть не упал, поскользнувшись возле самого подъезда доктора. Ну вот и металлическая табличка. Витольд с трудом закрыл зонт – одна поржавевшая спица тут же начала упираться и застревать, ни за что не желая закрываться, – стряхнул с него щедро растекающиеся под его ноги струи дождевой воды и, протерев влажную руку носовым платком, кстати обнаруженным в плаще, нажал на электрический звонок. Он почему-то подумал, что стук будет трудно услышать, потому что на улице и так шумно стучал дождь.

На звонок долго не отвечали. Час был поздний, и Фантомов должен был быть дома. Штейнгауз позвонил еще раз. Через несколько минут за дверью послышались мягкие шаги, и Витольд приготовился увидеть Арину, но когда дверь наконец отворилась, из-за нее на Витольда смотрел сам Иммануил Карлович и – в престранном виде. Он был в расшитом узбекском халате, отороченным золоченой тесьмой и с разрезами на длинных полах, – это был их, Витольда с Бертой, подарок, что они получили от родственников из Бухары, а потом решили передарить доктору. Только Витольд никогда бы и не подумал, что доктор мог действительно этот халат носить. На голове у Фантомова была квадратная бархатная тюбетейка черного цвета с зигзагообразным рисунком, но тюбетейку они с Бертой ему точно не дарили, подумал Витольд. В этом одеянии доктор почему-то напоминал не пожилого узбека, как это можно было бы ожидать, или какого-нибудь муэдзина или торговца дынями, а средневекового алхимика, которого досадно отвлекли от процесса трансформации камня в золото как раз тогда, когда у него начало все получаться. Узнав соседа, Фантомов смутился, побагровел, но быстро пришел в себя и приветственно осклабился.

– Витольд Генрихович, вот так сюрприз, это по такому-то дождю, надеюсь, вы не захворали, – привычной скороговоркой зашуршал он. – Проходите, голубчик, проходите. А я тут вещи Аринушке велел перебрать, что не надо – выкинуть, продать или пораздавать, ну и на подарок ваш в кучах одежды, что она перебрала, случайно наткнулся.

Витольд снял шляпу и так же, как минутой назад зонт, отряхнул ее, хотя она была совершенно сухой – несмотря на ветхость, свою нехитрую функцию зонт выполнял по-прежнему довольно сносно.

– Добрый вечер, Иммануил Карлович, прошу прощения за позднее вторжение, да еще после рабочего дня. Я ненадолго к вам, на полчаса, не больше. – Витольд тщательно вытер калоши о придверный коврик, снял башмаки и положил их в ряд с начищенными ботинками доктора. На полу темными кругами разошлись лужицы грязной воды.

– Ну что вы, я очень рад. – Доктор посмотрел на лужицы и слегка крякнул. Было трудно определить, был ли он действительно рад или не очень.

Шурша шелками, он чинно провел Витольда в мягко освещенную гостиную, как восточный султан – в свой дворец. «Эх, ему бы еще туфли мои с загнутыми носками, – подумал Витольд. – Надо было родственников Берты попросить еще одну пару прислать». В гостиной уютно горели торшеры, на полу стоял чугунный фонарь старинной работы, со стеклянными окошечками между кручеными прутьями, сквозь которые подрагивала свеча, а тяжелые занавески с бахромой прикрывали скучный вид непогоды за окном. Это приободрило Штейнгауза, и он, присев на предложенное доктором кресло возле журнального столика, перешел сразу к цели своего визита. Вполне осмелев и потирая озябшие руки, он сказал:

– Вы, Иммануил Карлович, на днях рассказали мне весьма занимательную историю, так у меня по этому поводу появились кое-какие мысли. Ну и вот, я хотел бы с вами ими поделиться.

Доктор недоуменно посмотрел на Витольда, стараясь вспомнить, о чем могла идти речь, и даже туманно произнес:

– Да-да, занимательная история, м-г-м, история, кхк-кх, это какая же именно?

Штейнгауза будто пот прошиб. «Как это какая?» – подумал он, не хватило того, чтобы доктор забыл про свой недавний визит, а еще хуже – что в свете последних событий Витольду это просто приснилось. У него пересохло в горле, и он уже в полной нерешительности осторожно сказал:

– История о том, как студентом Медицинской академии вы изволили принять участие в спиритическом сеансе.

С перепугу он заговорил старомодно и витиевато, при этом пытливо заглядывая доктору в глаза. Фантомов с секунду сосредоточенно смотрел на гостя, а потом хлопнул себя по лбу:

– Ах да, как же, как же, простите, голубчик, запамятовал, дела, знаете ли, дела, пациенты, и каждый со своими историями, совсем из головы вышибло, о чем это я вам тогда рассказывал. Может, чайку? Аришу отпустил в гости, так сам теперь хозяйничаю, знаете ли.

Но Штейнгаузу не хотелось растягивать визит и тратить его бесцельно на чаепития и разговоры на посторонние темы. Ему не терпелось выяснить то, зачем он пришел, и он перебил доктора:

– Спасибо, но если позволите, я сразу перейду к делу. – И, не давая Фантомову вставить ни слова, взволнованно заговорил: – Доктор, я все просчитал. Есть только два решения этой шарады. Только два. Или вас разыграли, но разыграли очень умело, я бы даже сказал изощренно и искусно, либо… – Он не мог никак подобрать нужного слова. – Либо нет.

Витольд замолчал и посмотрел на доктора. Тот нахмурил лоб и спросил:

– Либо разыграли, либо, как вы сказали, либо – нет?

– Именно, именно, надо подходить к задаче с минимальным количеством решений, и это неизменно ведет к истинному варианту. – Витольд нервно сглотнул, как бывало в классе, когда он приступал к доказательству сложной теоремы. Каждый раз на уроке он не только делал вид, что сам еще не знает доказательства, но и правда начинал верить в то, что он его не знает, и этот самовоспламеняющийся научно-исследовательский раж чудным образом передавался и курсантам, им тоже становилось любопытно узнать, что из этого всего получится, и оттого – очень интересно.

Но на лице Фантомова застыла непроницаемая маска, напомнившая Витольду лик фараона Рамзеса, глядящего куда-то вглубь невидимого пространства. Стараясь не замечать этого, Штейнгауз продолжал:

– Чтобы сразу же не запутаться, давайте пока отбросим вариант «либо нет».

– Давайте, – таким же непроницаемым голосом сказал Фантомов, но уже с еле уловимым налетом нарастающего любопытства.

– Да, так вот, чтобы убедиться в том, что вас разыграли ваши однокашники по курсу латыни, нужно уточнить два условия: первое, что девица, записавшая по бумажке буквы русского алфавита, имела печатную машинку, она или, скажем, ее приятели: и второе, сколько человек сидели за столом во время сеанса. Было бы неплохо узнать также, были ли у вас враги или, скажем, неприятели среди сидящих, которые хотели бы вас напугать и тем самым уменьшить ваш авторитет как студента-отличника. И последнее – не мог ли кто из этих же людей слышать, как вы вслух повторяли те же строки, кои потом высветились на машинке с латинским шрифтом, не только находясь дома, в полном уединении, но и, скажем, в соседней аудитории Академии, перед тем как войти в экзаменационный зал?

Фантомов внимательно слушал Витольда и что-то соображал:

– Голубчик, а вы действительно так хотите найти разгадку к этой, как вы сказали, шараде? Мне, право, совестно, что вместо того, чтобы успокоить и отвлечь вас от кошмара, я невольно и весьма неосмотрительно добавил вам своего. Вы возбуждены, взволнованны, на вас опять лица нет. Может, не будем ворошить дела давно минувших дней? Тем более дела…

Доктор хотел добавить еще что-то, но Штейнгауз его перебил:

– Да что вы! Я совершенно спокоен, – воскликнул он, неистово сверкая глазами, – И, наоборот, благодарен вам за предложенную загадку. Ну не томите, Иммануил Карлович, ответьте, пожалуйста, на мои вопросы.

Фантомов встал с кресла, подошел к книжному шкафу со стеклянными дверцами, достал с полки одну из своих трубок и вернулся к креслу напротив Штейнгауза, где сидел и слушал его снова не как приятеля, а своего пациента. Он сел в кресло, положил трубку на стол и спросил:

– А вы разве не развернули сверток, который я у вас забыл третьего дня в прихожей?

Его пенсне блеснуло в свете торшера. «Ах да, сверток», – вспомнил Витольд, как это он про него забыл!

– Простите, доктор, совсем забыл, я вам обязательно его принесу.

– Нет-нет, – сказал Фантомов, – как раз напротив, это я для вас принес, в качестве, так сказать, лекарства, отвлекающего маневра. Ну раз вы не развернули, тогда потом об этом поговорим, когда вы посмотрите, что там.

Но Витольду это было сейчас совсем неинтересно, он поспешно поблагодарил доктора, желая тут же перейти к делу:

– Спасибо, спасибо, Иммануил Карлович, не стоит, конечно. Ну так помните ли вы подробности, о которых я упомянул: о студентах, что вместе с вами участвовали в сеансе?

Фантомов подложил газету, взятую со столика, под свою трубку и принялся ее выбивать.

– Если позволите, конечно, так я трубку и не почистил… пациент отвлек… ну так что я вам могу сказать, – нехотя начал давать показания доктор. – За столом нас сидело тогда человек семь…

«Угу, – подумал Витольд, – степень вероятности розыгрыша падает на глазах».

– Или пять… – как будто издеваясь над ним, уточнил доктор, стуча трубкой.

«Да нет, не падает, – думал Витольд, – пять – это не так уж много, пять – это шанс!»

– Но точно больше трех, – закончил наконец невнятную фразу Фантомов.

– Та-ак, – протянул разочарованно Штейнгауз, – степень попадания хоть невелика, но она была.

– Попадания во что? – удивился Фантомов.

– В то, что именно ваш заказ на вызываемого духа пойдет самым первым, так как если бы людей за столом было больше, ждать того, что именно вы предложите «своего» духа, как там бишь его? Ах да, Вергилия, будет минимальна.

Штейнгауз вскочил с кресла и стал ходить взад-вперед по гостиной доктора, сложив руки за спиной.

– Горация, – округлил глаза Фантомов, не отрывая глаз от трубки.

– Что-что? – вскинулся Витольд, чуть не сбив торшер.

– Горация, – повторил доктор.

– Ах да, Горация, – поправился Штейнгауз, – простите. Горация, конечно, Горация! Но… но это не меняет дела.

– Как же не меняет? – вредно заметил доктор. – Ведь назови я Вергилия или там Катулла, так ничего бы не вышло у шутников-с.

Витольд тоже округлил глаза, смекая, в чем была принципиальная разница между вызовом Вергилия или Горация. А ведь доктор прав: как они могли предположить, что он назовет именно Горация? Потерев висок, он сказал:

– Ну вы же повторяли вслух именно этого автора, вот и розыгрыш был подгадан под него. Назови вы Вергилия, ничего бы не получилось или им пришлось бы как-то вас подтолкнуть к тому имени, которого они ждали.

– Ну допустим, – смилостивился Фантомов и громко чихнул над табаком, выбитым из трубки и собранным на газете небольшой кучкой. Крошки табака мелким веером вознеслись в воздух и, как снежинки, вскоре упали на безупречную полировку столика.

– А машинка? Могла ли быть у девицы печатная машинка? – продолжал допытываться Витольд. – Вы помните, кто это был? То есть кто, кто, какая девица записала слова на бумажку?

Фантомов нахмурил лоб, пододвинул к себе ажурную корзину для бумаг и, сложив кучку табака в конверт из газеты, стал методично загибать все углы конверта так, чтоб табак не просыпался. Сейчас он был похож на хитрого продавца восточного базара, который нарочно тянул с последней ценой на товар, чтобы помучить покупателя, с которым прежде долго торговался.

– Девица, девица… – тянул он с ответом. – Какая же девица… Ну как же, – потом добавил он, выкинув наконец газетный конверт в корзину, – кажется, припоминаю… Ну да, Кувыкина Тамара Леопольдовна, да-да, Тамара Кувыкина, из приличной семьи, папаша ее был знатный судмедэксперт…

«Ну-ну, вот-вот, – радовался Витольд, – постепенно ниточка потянулась, и клубок стал распутываться!»

– Да-с, неплохо училась даже, по анатомии особенно, исправно мертвецкую посещала, память у нее была отменная на названия костей, мышц. Да-да, и прозвище ей смешное, хе-хе, дали – os pisiforma, хе-хе, потому что все про эту кость у доски забывали, а она с переднего ряда и подсказывала, громко так шипела «Оs pisiformе, оs pisiformе», хе-хе-хе, но с третьего курса ее отчислили за хвосты-с, замуж вышла и учебу забросила.

– Да бог с ней и с ее учебой, – нетерпеливо перебил Штейнгауз, – могла ли она иметь машинку?

– Вот этого я как раз, голубчик, не знаю, может, могла, а может, и нет. Зачем девице этакая премудрость?

– Ладно, оставим это, мы уже и так продвинулись в нашем расследовании, – заключил Штейнгауз. И на удивленное выражение лица Фантомова начал быстро перечислять: – Мы определили, что за столом было немного людей, значит, степень вероятности превышает степень частотности выпадания других вариантов, а это подталкивает нас к тому, что это вполне мог быть розыгрыш. К тому же Кувыкина Тамара Леопольдовна, девица из приличной семьи по прозвищу os pisiforma, вполне могла иметь доступ к инструменту, имеющему в нашей истории ключевое значение.

Витольд продолжал ходить взад-вперед по комнате, загибая пальцы. Фантомов не хотел дымить в гостиной и просто вдыхал сильный запах табака, идущий от корзины с мусором и его трубки.

– Ну а третий мой вопрос, – вспомнил Витольд, – третий – мог ли слышать кто-нибудь, как вы повторяете цитаты из Вергилия?

– Из Горация, – невозмутимо поправил Фантомов.

– Да-да, из Горация, – смутился своей невнимательности Штейнгауз и потянул узел галстука.

– Да отчего же нет? – против ожидания благодушно отозвался Фантомов, потирая руки и поглядывая украдкой на часы. – Аудитории были рядом, двери могли быть не заперты, а я повторял цитаты прилежно – возможно, и громко и так, что в соседних было слышно. Латынь, знаете ли, имеет такое свойство – ее хочется не тихо читать про себя, а громко декламировать, прямо атавизм какой-то – будто все мы когда-то на ней уже разговаривали на форумах Нерона или в стенах Пантеона.

– Ну вот! – Витольд всплеснул от радости руками. – Они вас разыграли! Иначе и быть не могло!

– А зачем? – Фантомов задал вопрос, который был Штейнгаузу очень неприятен, так как на него еще больше, чем на все другие, не было однозначного ответа.

– Ну затем, чтобы напугать вас, посмеяться над вашей самоуверенностью, да и просто чтобы разыграть вас, для смеха, представляя, как вы испугаетесь, прочитав слова по-латыни.

– А если бы я не прочитал?

– Ну так и розыгрыша бы не было, а все-таки попытка бы состоялась. Поймите, есть люди, которым весело просто думать о том, как они кому-то насолили, и им не требуется обязательно быть свидетелями состоявшегося глумления.

Фантомов молчал. Видно было, что он устал, ему хочется курить и что визит гостя и его рассуждения явно затянулись.

Он вздохнул, и устало проговорил:

– Пойдемте, я вас провожу, голубчик, вы не думайте, я вас не выпроваживаю, просто вам, как и мне, спать пора, а не заниматься разгадкой старинных историй…

Но Витольд и сам уже хотел скорей домой, он проголодался, но был счастлив, что разум все-таки торжествует над иррациональным, и от этого у него была во всем теле такая приятная тяжесть, как если бы он весь день гонял голубей во дворе отцовского дома или убирал снег во дворе широкой лопатой в далеком снежном городе, гостя у двоюродной сестры отца. Тут он вспомнил про Людвику, про Глафиру и тоже засобирался.

Доктор накинул на свое экзотическое одеяние темный плащ, обернул холеную шею теплым шарфом, взял трубку, и они вышли во двор.

Дождь перестал. Было сыро и холодно. В лужах плавали первые желтые листья. С неистовыми порывами ветер ерошил полы плащей, и им стало как-то одиноко и грустно, как бывает в конце лета, когда понимаешь, что тепло кончается и скоро наступят холода. Доктор выглядел очень смешно в плаще, с трубкой и в бархатной тюбетейке на голове и опять напомнил Витольду средневекового алхимика.

Оба молчали. Наконец, почти дойдя до подъезда соседа, доктор протянул ему на прощание руку и сказал:

– Спокойной ночи, Витольд Генрихович. Спасибо за сумбурный, но очень насыщенный вечер.

– Это вам спасибо, Иммануил Карлович, – поспешил сказать Витольд, – за терпение и за шараду. Уж очень занимательно было ее разгадывать.

– Да уж, – протянул доктор, – тем более что до самой главной загадки мы еще так и не дошли.

Витольд потянул было дверь своего подъезда, но слова Фантомова заставили его обернуться.

– Как вы сказали? – опешил он.

– Мы так и не разрешили главную загадку, – повторил доктор чуть громче, нахлобучивая тюбетейку, чтобы ее не сорвало ветром.

– Это какую же? – удивился Штейнгауз.

– Откуда на бумажке взялись слова «Faciam ut mei memineris»? – усмехаясь в шарф, произнес доктор.

Фантомов поправил пенсне, оно прощально блеснуло в свете стоящего рядом фонаря, и Витольду в тусклом его сиянии показалось, что это совсем не доктор Фантомов стоит вон там, чуть вдалеке от него, в плаще и нелепой тюбетейке, по-стариковски кутая горло в шарф, чтобы не простудиться, и как будто ехидно подсмеиваясь над ним, а сам доктор Фауст, искушающий его, Витольда, ловкими неразрешимыми головоломками. И как только Витольд находит способ решить одну из них, хитрый Фауст подкидывает ему тут же другую, еще сложнее и немыслимее, и почва снова уходит из-под ног, и из уверенного в своем интеллекте человека он снова превращается в напуганного и во всем сомневающегося неврастеника.

Витольд собрался было что-то ответить Фантомову, словно хотел услышать твердый звук своего голоса и убедиться в том, что он ничего не боится и эта новая шарада тоже ему по плечу, но силуэт доктора уже растаял в темноте, такой же бархатной и неестественной, как и несообразная узбекская тюбетейка и сама фраза, которой заканчивалось послание Горация, та, о которой Иммануил Карлович никогда раньше не слышал – «Faciam ut mei memineris» – и о которой Штейнгауз в пылу своего сбивчивого, эмоционального исследования, как оказалось, совсем забыл.

XVIII

– Так, а теперь вытяните руки по сторонам, во-от так, – показал Севке Сергей Ипатьевич Горницын в своем кабинете, куда Севка пришел после недели домашнего заточения – валяния в кровати и глотания жутко горьких порошков и микстур под недремлющим оком Серафимы. – Та-ак, а теперь закройте глаза, руки впе-е-еред и указательным пальцем правой ладони дотроньтесь до кончика но-о-са, та-ак, теперь до левого уха, – командовал Горницын, и Севка старался выполнить поручения доктора, сосредоточивался, путался, а сам думал, что это сложно сделать любому здоровому человеку, не то что больному, а если кто-то в состоянии выполнить это быстро и без ошибок, значит, этот человек точно – того, ненормальный.

– Ну все ясно, – сказал Горницын, когда Севка в третий раз все перепутал, достал кончик носа указательным пальцем левой руки вместо правой, им же почесал левый глаз и вдобавок ко всему чихнул, на что сидевшая за столом доктора медсестра средних лет криво усмехнулась и покачала головой.

– Реакции заторможены, но в целом – уже намного лучше, вот сейчас мы вам выпишем уколы и физио, и тогда… – Сергей Ипатьевич повернулся к медсестре, не договорил и скомандовал ей: – Лидуша, выпишите нашему пациенту Чернихину Всеволоду Аристарховичу курс магнезии на новокаине для лечения тахикардии и спазмов, ну и для общего укрепления сердечной мышцы и нервной системы в целом. Так-с! Что еще? – Доктор прохаживался перед столом, уперев руки в боки, и теперь был похож не на восточного мага, а на учителя рисования Матвейчука, когда тот разглагольствовал о свойствах женской красоты.

– Н-да, нуте-с, дать таких доз, витамины группы B, особенно В6 и В12 по десять уколов на каждый, тэ-эк-с, электрофорез – на плечевую область, воротник по Щербаку, ну а там уже посмотрим, нужны ли будут и ванны.

Пожилая Лидуша записывала за доктором назначения, а Севка от страха даже не понял, о ком это они ведут речь. Дело в том, что он редко слышал свое полное имя в таком официальном контексте и не сразу понял, что пациент Всеволод Аристархович – это он и есть и это ему будут делать уколы и накладывать на него воротник. Со стороны можно было подумать, что говорят о глубоком старике или по крайней мере о тяжелобольном человеке предпенсионного возраста.

– Ну вот, на сегодня все, – бодро сказал доктор и протянул Севке бумажку с назначениями.

Севка встал со смотровой кушетки, едва двигая одеревеневшими ногами, как раненый, и, шаркая туфлями, направился к выходу. От волнения он забыл даже сказать спасибо и попрощаться. А ведь полчаса назад вошел в этот кабинет практически здоровым человеком!

– А как ваше музицирование, молодой человек? – спросил вдруг доктор. – Играете на своем чудо-инструменте? Ваш папаша, если не ошибаюсь, Аристарх Чернихин, тоже ведь был музыкантом, да-а, знатный был скрипач, в своем роде редкий талант, надо сказать, редкий.

Севка так и застыл от неожиданности: от того, что доктор спросил про его музыкальные занятия, и от того, чего сам Севка никогда не знал – что его отец был редкий музыкант, а вот этот седенький, сухонький человечек, в сущности, совершенно чужой ему и его семье, об этом, видите ли, знал, и более того – помнил настолько хорошо, чтобы вот так вот невзначай бросить это воспоминание в спину тому, кто об этом ничего не знал, а по всей логике и законам совести должен был знать. Севка постоял так с полминуты в дверях и, удивляясь сам себе, почему-то сказал:

– Муз-з-ицирование требует большой конц-центрации внимания, С-с-ергей Ип-п-атьевич, – от волнения у Севки начали заедать согласные, – а вы сами велели не нап-прягаться.

– Хитер, ну хитер, – захихикал доктор, как нашкодивший школьник. – Верно, верно, велел не напрягаться, тут ты прав. Ценю находчивость. Но все равно, тетку не расстраивай, хоть для вида потренькай чуток, струны-то поперебирай, пусть она порадуется, что все становится на свои места, она ведь у тебя… сейчас таких и не сыщешь, иной матери фору даст. Ох, и заботливая!

На это Севка отчего-то покраснел, как будто его уличили в чем-то очень постыдном. И не только его, а тех иных матерей, которым Серафима могла дать фору.

Он сухо откланялся и притворил за собой дверь. Вышел на улицу, остановился прямо у входа, перевел дух. Ни погожий сентябрьский денек, ни веселое щебетанье птиц над головой не могли отвлечь его от пронзительно неприятных мыслей. Зашедшая в клинику неповоротливая дама с хныкающей девчонкой под руку больно задела его круглым боком:

– Ну чего стал в проходе, не видишь, дети больные пройти не могут. И чего тут в детском отделении потерял?

Севка посторонился. Он и не заметил, что теперь в поликлинике сделали отдельные входы – для приема взрослых пациентов и для детей. «И впрямь, хожу к детскому доктору, как недоросль какой-то, и все из-за заботливой Серафимы. Нет, надо как-то отгородиться от ее опекунства», – подумал так и загрустил. Медленно поплелся домой. Как просто, когда ты маленький и радуешься каждой минуте ни от чего, просто так – от того, что вышел во двор, что там на твоем пути оказалась старая жестяная банка, что тут же, по счастью, валяется длинная, крючковатая палка, и ее можно с успехом использовать, чтобы сделать этот миг еще ярче и интереснее – например, без устали колотить палкой о банку и следить, как она будет с грохотом катиться по двору…

Да… то, что с Серафимой доктор его пристыдил, – это было неприятно. Но не так уж. Просто неприятно. То, что Горницын, сам того не ведая, намекнул, что некоторые матери не заботятся о своих детях, как Калерия, тоже было неприятно. Очень. И все-таки на самом деле самым пронзительно неприятным, что так задело, было другое – то, что никто: ни Калерия, ни Серафима, никто из их знакомых, соседей, Севкиных учителей и иже с ними – никто не сказал ему, что отец его был, во-первых, музыкант, во-вторых, скрипач, и, самое главное, в-третьих, что он был не просто скрипач, а редкий в своем роде талант. Ну каково! Конспираторы хреновы! В унисон со своими размышлениями о радостях детства Севка заметил пустую консервную банку из-под бычков в томате, сиротливо лежавшую на тротуаре, и с досады с силой поддел ее кедом. Она с грохотом покатилась по мостовой.

Ему стало чуть легче.

По правде сказать, он и сам никогда раньше над этим не задумывался – кто его отец, так что доля его вины тут тоже прослеживалась. Но все-таки он ведь был просто мальчишка, ничего толком не понимал, а они, взрослые, должны были додуматься, что это чертовски важно знать – кем был твой отец, особенно если он имел какие-нибудь таланты, о которых до сих пор помнят посторонние люди.

Севка прошел до набережной возле парка, постоял у каменных, дутых перил, похожих на фигурные бутылки, толстые посередине и зауживающиеся по концам, и вспомнил, что хотел сегодня пойти к Студебекеру – мириться. Странное дело, о Лизе он совсем не вспоминал, и это тоже неприятным эхом отдавалось где-то внутри. Он обещал зайти к ней больше недели назад и так и не зашел. На работу он не ходил, сидел на больничном, а точнее, валялся в постели, читал «Жан Кристофа» Ромена Роллана, том «Утро», и в перерывах почти все время спал – видимо, под действием чудодейственных порошков Сергея Ипатьевича. Серафима то и дело прибегала потрогать ему лоб, подсунуть под мышку холодный, как лед, градусник и постоянно таскала то суп, то макароны с сыром, то горячий чай, настоенный на малине или листьях смородины, – его пить было очень приятно, но надо было часто бегать в конец коридора, практически в полусонном состоянии, и один раз он больно ушибся о дверной косяк. Севка потер шишку на лбу. Да, так о чем он там подумал? Лиза…

Лиза, Лиза, Лиза… Ляззат… Наслаждение, блаженство и любовь… И не то что бы да, и не то что бы нет. Он-то был уверен, что она только его любила, а она, оказывается… Тут и крановщик Стеклов, и Григорий в придачу… Вот тебе и Лиза… Жанна Эбютерн. Севка побрел домой, выискивая в пыльном асфальте пустые банки и картонки, чтобы их можно было хорошенько поддеть. Но, кроме окурков и сплющенных папиросных коробков, ничего не попадалось, и тогда он стал считать упавшие под его ноги листья: раз, два, три… три, четыре, пять… Занятия в училище начинались на второй неделе сентября, педсовет подводил итог творческим экзаменам, проходившим еще в июле, составлялись окончательные списки групп, и нужно было распределить педагогов, вернувшихся из отпусков, по классам и по студентам, ну и составить расписание. Надо, надо возвращаться к привычной жизни, к музыке, к Амадеусу, и даже не ради Серафимы, хотя и для нее тоже, но для самого себя.

Лиза, Лиза, Лиза…

Севка подошел к киоску на углу Беговой, чтобы купить свежих газет – Теплев попросил «Правду» и «Труд» – и, впервые обратив внимание на название улицы, подумал: «Странно, а ведь когда-то здесь, в Песчанске, были настоящие скачки, со стадионом, с лошадьми, с эхом от глухих звуков гонга, со ставками, которые народ, толкаясь в кассах и судорожно слюнявя купюры, делал на своих фаворитов, и был тогда разгар НЭПа, о котором учили в школе». Да, если хорошенько подумать, он и сейчас преспокойненько и закулисно процветал в этом затерявшемся на южных холмах городке. Все так же крутились вокруг ювелирных скупщики золота, маленькие частные конторки типа пошивочных мастерских и фотографий ловко подделывались под государственные, на торговых ярмарках расплодились посредники, которые только пудрили мозги доверчивым покупателям, а сами прикарманивали большую часть дохода от продаж и перекупки всякой всячины.

Только вот бега запретили. На деньги советский народ не имел права играть. А вот он, Севка, играет. И Студебекер – тоже играет, и Петя Травкин, и Сеня Векслер, и Леня с Игорем. Так что НЭП – он не умер, он живет. Может, тогда они все – это никакой не советский народ, а злостные прощелыги? «Да нет же, какой же я прощелыга, – думал Севка, покупая „Правду“ и „Труд“ и продолжая двигаться вдоль Беговой. – Я рабочий класс, вот кто я, котлы чищу. Мной страна должна гордиться. И скоро разряд повысят. Значит, что-то тут не складывается. И кто сказал, что играть на деньги – позорить страну? Те, у кого их и так было слишком много? И они не хотели, чтобы деньги были у всех? Интересная картина получается… То нельзя, это нельзя, а кому-то – можно?»

Улица долго вилась неровной, заковыристой лентой, иногда уходила вбок, потом выпрямлялась, и тут же скособочивалась, услужливо выгибаясь возле автобусных остановок, снова выравнивалась, суетилась, шумела, пропадала в слегка пожелтевших кустах жимолости и бересклета с ало-розовыми каплями мелких цветков, а потом как-то внезапно стихла, сникла, опустела, сузилась, запахла лебедой и полынью и, как вкопанная, резко уперлась в неухоженный покосившийся дом, стоявший на высоком бугре, за которым внизу подобием провинциального греческого амфитеатра открывалось заброшенное футбольное поле, но без ворот, со сломанными, когда-то синими, а теперь вылинявшими скамейками для зрителей, вкруговую огибающими периметр чуть удлиненного по бокам кольца. Поле густо заросло осотом, чертополохом и пастушьей сумкой, на обочине возвышалась куча строительного мусора, а с противоположной стороны, на самом краю, за которым шла жидкая лесополоса, мирно жевала траву большая серая коза. Как водится, сей рустический пейзаж навевал как умиротворение, так и тоску.

Севка спустился с пригорка вниз по пыльной, крутой дорожке, прошелся вдоль верхнего ряда скамеек, спотыкаясь о тут и там разбросанные камни и куски дерева с гвоздями в тех местах, где скамейки зияли вырванными с мясом планками, и два раза больно ушиб ногу.

«Ух ты, черт! – Он сел. И тут его осенило: – Так вот же он. Стадион. Беговой стадион. „Клуб Ос-в-а-ма“, – прочитал Севка практически полностью стертую надпись кирпичного цвета на одной из скамеек, кое-как намазанную поверх синей краски большой малярной кистью. – Ос-ва-ма? Клуб Ос-ва-ма, что же это могло значить? А! Осоавиахима! Конечно, клуб Осоавиахима». Он уже слышал это слово раньше, только не очень понимал, что оно значит. Вот и за жидким леском руины от конезавода, надо полагать, виднеются. Никого вокруг. Тихо. Воробьи по скамейкам прыгают.

Про бега он от Серафимы слышал и от Теплева. Сначала запретили денежные ставки делать, просто соревнования проводили, вроде прижилось, но потом как-то все завяло, заглохло, лошадей нечем было кормить, и в сороковом конезавод закрыли. Почти двадцать лет прошло. Все разрушено. Жаль. Севка представил себе, как тут было шумно в дни забегов – суета, оживление, музыка, идет бойкая распродажа билетов, ситро льется рекой, в конюшнях пыхтят и нервно переступают с ноги на ногу породистые скакуны, трясут гривами и косят огромными прелестными глазами в густых ресницах-щеточках на осанистых жокеев.

Он зажмурился и представил себя там – на бегах. Он сидит на переднем ряду. Вот звенит гонг, падают заслонки на дорожках, лошади срываются с места, и вихри пыли, затаенное дыхание публики, и топот копыт создают какой-то большой, движущийся по кругу, напряженный, как вытянутая струна, представляющий собой единое целое, живой организм. Звук, движение, страх, импульс, гулкий, порывистый ритм – все вместе сливается, как биение сердца, в один сумасшедший миг ожидания чуда. И потом – либо триумф, либо разочарование и опять надежда на удачу. Да, для страсти игрока здесь, конечно, большее раздолье, чем в картах. Риск, неизвестность, азарт, умение предвидеть то, что в принципе предвидеть невозможно, иллюзия полного управления лошадью как частью неподвластной природной стихии, и оттого – еще больший азарт, предвкушение торжества, и тогда – кипят мозги, а грудь когтят нервные спазмы.

Кто-то кашлянул. Севка открыл глаза. Через несколько рядов от него, на одной из нижних скамеек сидел неопределенного возраста человек с зачесанными назад волнистыми волосами. Он выглядел странновато – в черных круглых очках, в старомодных штиблетах с кнопками на боку, в бирюзовой жилетке, из одного кармана которой висела цепочка от часов, и, даже несмотря на черные очки, почему-то было ясно, что он «после вчерашнего» – лицо его выглядело одутловатым и изрядно помятым. Он сидел на скамейке нога на ногу и внимательно смотрел на пустые беговые дорожки стадиона, как будто на них не торчали кусты чертополоха, а и сейчас неслись на лошадях неукротимые жокеи. «Откуда он здесь взялся? – подумал Севка и смутился. – Неужели я не заметил, как задремал, думая о скачках?» Севка встал и повернул было назад, пошел по узкой тропинке между рядами, но остановился и подумал, что это все-таки будет невежливо. Не зная, как начать беседу, он тоже кашлянул, чтобы привлечь к себе внимание.

– Похоже, тут ничего не осталось… от былого великолепия? – спросил он, имея в виду бега.

Незнакомец слегка повернулся к Севке и опустил голову так, чтобы разглядеть собеседника поверх черных очков, которые, судя по всему, он носил не от солнца, а из пижонства. Человек промолчал и стал опять всматриваться в пустое поле.

Ну ладно, не хочет говорить, ну и не надо. Севка повернулся к нему спиной и пошел к тропинке, ведущей назад, на пригорок и дальше – на улицу Беговую. Еще в аптеку надо зайти, заказать по рецепту предписания доктора Горницына, а потом – к Студебекеру!

– Игрок? – вдруг отчетливо послышалось с нижнего ряда.

Севка повернулся. Человек сидел в той же позе, но его хорошо было слышно. Ну ясное дело – в пустом пространстве концентрической формы звук передается особенно хорошо.

– В некотором роде, – сказал смущенно Севка, напрягая голос и направляя его вниз, чтоб было лучше слышно.

– Так не бывает, – презрительно фыркнул незнакомец. – Человек либо играет, либо нет.

– Ну тогда игрок, – удивился простой и очевидной мысли Севка. – Только не на скачках.

– Не имеет значения, – сказал незнакомец и посмотрел на мизинец своей правой руки, как будто там у него были часы и он сверял время. Часов, правда, не было, но зато в предвечернем солнце что-то ярко блеснуло, скорее всего, огромный перстень. «Ну и типаж, – подумал Севка, – какой-то нэпман, прямо сон в руку, как сказала бы Серафима, если бы это был сон, о чем думал, то и приснилось». Надо бы сматываться.

Но любопытство брало верх, и он никак не мог уйти.

– Давно играете? – последовал вопрос.

– Как сказать, – начал думать о своем карточном стаже Севка. – Года три.

– Ясно, – прокомментировал незнакомец. Он наконец повернулся вполоборота к Севке и достал из кармана брюк сигару.

– Музицируете?

Севку как ошпарило. Второй раз за этот день он слышит тот же вопрос, сначала от доктора, теперь вот от странного человека в жилетке и бутафорских черных очках: «Что они все, сговорились? И вообще, с чего это он взял, что я играю на музыкальном инструменте, мы же говорили об игре в карты?»

Словно подслушивая его мысли, человек пыхнул сигарой и участливо пояснил:

– Игроком можно быть и в более узком смысле, например, игроком на таком неповоротливом инструменте, как… – Он выжидающее навел свои черные очки на Севку, как будто проверяя его интеллектуальные способности, и тот, спохватившись, тут же сказал:

– Контрабас?

– Вот именно, – ухмыльнулся незнакомец. – Контрабас. – Он дурашливо хохотнул, выпустил дым изо рта и добавил: – Или скрипка. Нет, я ничего против струнных не имею. Ведь и это тоже… – Он опять замолчал, как будто из вежливости хотел дать Севке шанс продолжить его мысль.

– …Игра, – само собой вырвалось у Севки. Разговор получался какой-то пришибленный, как будто человек в очках над ним потешался. Не договаривая фразы, он произносил прописные истины, а звучали они почему-то по-новому, играя гранями глубокого смысла, как драгоценный камень у него на перстне. Его явно тянуло на философский диспут на общую тему – игра. Конечно, можно было бы еще с ним поговорить, но надо было идти.

– В принципе, игра – это воплощенная затея нашего ума, которая теплилась в нашем сознании с детства, – опять многозначительно проговорил незнакомец, глядя вдаль и пуская облачко дыма. – Вы не задумывались над тем, для чего мы приходим… – Он снова взял паузу.

– На бега? – попробовал угадать Севка.

– Ну, в некотором роде, – снисходительно кивнул человек, – и на бега тоже.

– Наверное, чтобы выиграть определенную сумму денег.

– Ну и для этого, конечно, – одобрительно хмыкнул чудаковатый собеседник. – Ну а еще, еще зачем?

Севка пожал плечами. Люди играют для того, чтобы пережить то, что он сам только что себе представлял, зажмурив глаза: чувство риска, азарт, везение или, наоборот, невезение и желание снова все поставить на карту. Как Германн из «Пиковой дамы». Но объяснить чужому человеку это было сложно и совсем не хотелось. Поэтому он просто сказал:

– Для того чтобы сыграть. – И добавил: – И тем самым испытать судьбу.

– Конгениально! – точно как Остап Бендер, воскликнул человек, стряхнул пепел с сигары себе под ноги и опять посмотрел на пустые дорожки. – А знаете, в чем опасность этого занятия? Нет, не в том, что вы можете спустить свое состояние за две минуты, и даже не в том, что вы, представьте себе, таки можете выиграть все, что наметили.

Севка промолчал, давая собеседнику самому ответить на сей риторический вопрос, так как было ясно, что он именно это и хочет. Человек поправил очки, опять посмотрел на свой мизинец, ослепительно сверкнувший зигзагом отраженного света, и, понизив голос, резко вскинул голову. И тут он заговорил короткими быстрыми фразами, жарким полушепотом, почему-то раздающимся как многократное эхо, глядя на Севку поверх очков:

– Вся штука в том, что это можно делать без конца. Вы понимаете? Без конца! Год. Два. Пять. Десять лет. Двадцать. Всю жизнь. И потом. Потом, вы понимаете? – По его лицу прошла тень. – И после этого самого потом! И вы не можете остановиться, потому что конца – нет. Вы понимаете? Конца нет! – Он нервно и неприятно захихикал. – И передышки нет, потому что это – бега. Вы думали, что это просто слова? Бега. Игра. Так нет! Их ведь никто не придумал. Они значат то, что они на самом деле есть. На любом языке. Они – это код к тому, во что они нас втягивают. Хитрые, замаскированные перевертыши – вам не приходило в голову, что игра может обернуться игом, а если переставить местами буквы и заменить «г» на «ж», то из нее может получиться раж? Не говоря уже о том, что если вы поменяете «р» на «л», то она начнет вас колоть, как настоящая игла, больно и пронзительно, до самого мяса. И вы подсаживаетесь на нее, против своей воли. А еще игра может обернуться гирей на вашей шее. Итак, что мы имеем – игра распадается на раж, иго, иглу, гирю, ну при малых буквенных изменениях, конечно, но суть, суть остается одна! И когда вы впервые начинаете их произносить, эти адские перевертыши, вы уже там – внутри, в ловушке, как птичка в клетке, и они по кирпичикам начинают воплощаться в ваше настоящее и – увы – будущее, и этому нет, нет конца.

После сей страстной скороговорки незнакомец перевел дух, отпрянул в сторону, выкинул сигару под скамейку и отвернулся.

Севка стоял ошарашенный и не знал, что сказать. Внутри у него все похолодело. По всему было видно, что человек этот был не совсем здоров, хотя это пока тоже не факт. В его словах были и смысл, и какая-то затаенная боль.

Все, надо уходить.

– Честь имею, – вырвалось у Севки, как иногда бывало, когда они кривлялись со Студебекером, играя в гусаров. Ему отчего-то стало холодно и тоскливо, как будто печали и страсти незнакомца странным образом задели и его тоже. Он повернулся и пошел вперед, не оглядываясь. «Только бы он меня не окликнул и аптеки не закрылись, – думал Севка. – И Серафима, наверное, давно переживает, что я никак от доктора не вернусь. Нет, не окликает. Быстрее, быстрее!..» Севка ускорил шаг. Если бы не надо было идти в горку, он бы точно побежал. Кусты чертополоха навязчиво цеплялись за штанины, а глаза быстро забивались пылью, то и дело наносимую ветром со стороны развалин конезавода.

Наконец показалась макушка пригорка возле покосившегося дома. Вот и начало, а вернее, конец Беговой улицы. Но прежде чем свернуть на нее и пройти назад к набережной, откуда он пришел, Севка все-таки взглянул вниз, назад, на заброшенное поле. Там уже никого не было. Солнце медленно катилось к горизонту. Стайка воробьев испуганно взмыла вверх и скрылась за лесополосой. У ее кромки серая коза судорожно рвалась с привязи, пытаясь освободиться из своего плена. Она протяжно блеяла и испуганно озиралась, как будто почуяла волка. «Тут что-то не то», – подумал Севка и понесся от заброшенного поля прочь. Может, ему это все пригрезилось? Никак все еще действуют хитрые порошки Сергея Ипатьевича? Надо бы в этом разобраться. Наконец он добежал до аптеки, дернул на себя дверную ручку, дверь отворилась, но за ней ничего не было, кроме глубокой черной пустоты. Севка попытался зацепиться за порог, но оступился и тут же провалился в зияющую перед ним пропасть. «Я полетел в тартарары», – подумал он и… проснулся.

XIX

Кроме курсов по подготовке к экзаменам, Лере с Людвикой предложили еще записаться на занятия по медсестринскому делу для тех же абитуриентов Академии – так, на всякий случай. «Отбор на первый курс жесткий, половина из вас все равно не пройдет, так хоть чему-то полезному научитесь», – так им сказали в приемной комиссии.

Занятия должны были начаться после зимней сессии. А учили их на этих занятиях чисто практическим навыкам: как оказывать первую помощь потерпевшим, как обрабатывать раны, как накладывать повязки, следуя правилам асептики и антисептики, а также как делать компрессы, примочки и, самое главное, уколы. И тут картина резко поменялась.

Пока надо было просто учить правила по книжкам, Людвика была лучше всех. Но когда от учебника перешли к практике – все пошло кувырком. Обычно сонная и медлительная на академдисциплинах, Лера Пирохина стала одной из лучших учениц в группе, а умная и усидчивая Людвика терялась, как напуганная первоклассница, когда нужно было обработать больному рану или сделать ему инъекцию. У нее сразу почему-то начинало бледнеть лицо, дрожали руки, мединвентарь валился на пол и убегал от нее, как живой, и было полное впечатление, что процедуру выполняет не умница-Людвика, а какая-то Людвика-неумеха, которой вообще не место в медицинской профессии. А у Леры все спорилось: стерильные иголки чудным образом сами быстро насаживались на шприцы, пинцеты никогда не падали под ноги пациентов, и втыкала иглу Лера, делая уколы, так четко, быстро и уверенно, что даже сердитая медсестра Анна Никлавна, как ее называли, проводящая практические занятия, не могла удерживаться от похвалы:

– Ну, Пирохина, ты даешь, где ж ты так стрелять-то уколами научилась?

Девчонки завистливо вздыхали, а Лера, сияя от уха до уха, гордо говорила:

– Так у меня просто руки откуда надо растут, так папа говорит. – И крутила в воздухе пухленькими ручками, как дети крутят «фонарики» на новогодних утренниках.

– Ишь ты, – только и оставалось отвечать на это Анне Никлавне. Она качала восхищенно головой и ставила Лере в ведомость «отлично». А у Людвики были только «удовлетворительно» или гораздо реже – «хорошо». Ей, окончившей школу с отличием, было очень стыдно и неприятно попасть в разряд неуспевающих, но она пыталась радоваться за Леру, как могла, что и полагалось в дружном коллективе. Но у нее плохо получалось. Она натужно улыбалась, поздравляла подругу с пятерками деревянным голосом, а у самой кошки на душе скребли. Ну отчего у той так легко все выходит, а у нее – нет?

Крови она уже не боялась, работая на скорой, и к ранам всяким привыкла, но вот каждый раз, когда она подходила к муляжу – уродливому обрубку человеческого тела из пористой полутвердой губки – или, еще хуже, живому пациенту во время практики в клинической больнице, с ней происходило то же самое: она бледнела, роняла стерильные инструменты и вводила иглу то медленно и нерасторопно, то рывками, отчего пациенту было больно, и он ойкал и дергал рукой или бедром. В голове начинали крутиться фразы Гели о том, что надо уметь разделывать человека, как курицу на кухонной доске, и во рту у нее появлялся сладко-солоноватый привкус крови. Особенно не давались ей внутривенные инъекции: резиновый жгут она не довязывала как следует до конца, и узел, ослабевающий на глазах, быстро расходился во время прокола вены под напором своей упругой структуры и смехотворно, как в цирке, с шумом отлетал в сторону! Вена у больного сразу спадала, терялась, и иголка тыкалась куда-то мимо цели. Пациент подскакивал от боли, а Людвика готова была провалиться сквозь землю со стыда.

Анна Никлавна, конечно, страховала учениц, стоя рядом и не спуская с них глаз – она тут же быстро подхватывала шприц и ловко исправляла оплошность, но общий эффект от такого представления с летающим по палате жгутом был столько же комичен, сколько кошмарен. Получается, что ленивая и мало разбирающаяся в теории Лера, у которой кроме тряпок, косметики и парней ничего больше часа в котелке, как говорил Витольд про нерадивых студентов, не задерживалось, была права – в хирургии должны работать руки, а не только голова. Это было ужасно!

После одного из таких мучительных испытаний Людвика разрыдалась, выскочив из палаты в коридор, откуда, размазывая слезы по лицу, опрометью выбежала вон из неврологического отделения, на ходу снимая халат и косынку и кое-как запихивая их в портфель. Анна Никлавна хватилась ее уже тогда, когда та хлопнула дверью, да так, что дверные стекла затряслись и звонко задребезжали.

– Нервная практикантка-то, – пробормотал сидящий на стульчике в коридоре старик в больничной пижаме, прикладывающий ко лбу ледяной пузырь. – Этак и сама того – скоро загремит к нам в отделение!

Анна Никлавна строго посмотрела на больного и, сжав рот в нитку, вернулась в палату, откуда выбежала Людвика.

Старик с перепугу перекрестился.

Вообще, после случая в лифте у Людвики пошли одни неприятности. Не считая казусов на курсах сестринского дела, она, проворачивая ключ в замочной скважине, чтобы открыть дверь, случайно услышала разговор своих квартирных хозяев о том, что, мол, пора и честь знать, и сколько они будут ее кормить, и что платит она за постой не ахти как уж много для большого города, и что самого Витольда Генриховича они и знали-то понаслышке, и что им самим бы комната, где спала Людвика, очень бы пригодилась. Для расстановки новой мебели, например.

Отперев замок, Людвика так и не открыла дверь до конца, а тихо прикрыла ее и пошла на улицу – во дворе посидеть, подумать, что же ей делать дальше. Но потом быстро замерзла и вернулась домой, сделав вид, что ничего не слышала. Но на душе остался неприятный осадок.

А потом у нее прямо в метро сломался каблук – только успела в вагон заскочить, а он – бряк – на сторону навернулся. Чуть ногу не вывихнула – так и осела на стоявшего рядом человека в помятой шляпе и поношенном пальто с авоськой, полной пустых кефирных бутылок. Бутылки тоже противно задребезжали на весь вагон, как и стеклянные двери неврологического отделения, все пассажиры, как по команде, повернулись в ее сторону и еще долго пялились на то, как Людвика пыталась обрести утраченный баланс, то и дело наваливаясь на несчастного человека с грохочущими бутылками и безуспешно стараясь ухватиться за поручень.

Дама с густо подведенными бровями, в чопорной старообразной шапке, поверх которой был повязан вязаный платок, похожая на старую ведьму из сказки про Гензеля и Гретель, брезгливо скривила губы:

– Напьются алкогольных напитков, а потом в общественном транспорте шатаются, на порядочных людей падают. И как только не стыдно!

Она достала газету «Вечерний Ленинград» из старомодного ридикюля, и Людвике показалось, что из него вот-вот вылетит стая разбуженных летучих мышей вперемешку с молью. Пришлось проглотить незаслуженное обвинение и прошкандыбать по проспекту до первой сапожной мастерской, а потом целый час ждать, когда сапог починят. На смену, конечно, опоздала, за что получила нагоняй от Гели.

И самое главное – Глеб куда-то пропал! С тех пор, с того злополучного, как теперь считала Людвика, события в лифте прошло вот уже полмесяца, а то и больше, а она его видела всего лишь два раза, и то мельком. Один раз перед праздниками, совпали их смены, но что толку – не успевали больных по больницам сортировать, так много вызовов было. Двумя-тремя фразами перекинулись, и то говорил он, а Людвика на большее, чем «доброе утро, Глеб Аркадьевич» или «на вызов позвали, Глеб Аркадьевич», так и не сподобилась, хотя изо всех сил старалась не думать о происшедшем. Он тоже смотрел на нее странно, вроде бы и приветливо, как и раньше, но отчужденно. А в чем это проявлялось, сказать было трудно, но то, что отчужденно, – это точно!

И еще раз она видела его издалека через стеклянную дверь – он курил, как обычно, и она поймала на себе его взгляд, который у кого-то уже видела, вроде как у Паши, но нет, не совсем такой, и как будто тоже задумчиво-несчастный, но другой – с примесью твердости. Пашин был просто задумчиво-несчастный. Заметив, что она на него смотрит, Глеб кивнул ей и слегка улыбнулся. Улыбка была не радостная, как бывало, а такая, как будто ему кто-то хорошенько дал по шее, а он вместо того, чтобы как следует ответить обидчику, просто виновато улыбается. «О чем, о чем же он там задумался?» – не выходило у Людвики из головы. И так эта неопределенность ее извела, что она не выдержала и спросила совета у Леры.

Та не на шутку переполошилась и сразу засыпала подругу рядом четко поставленных вопросов, как на приеме у следователя по особо важным делам, в итоге поинтересовавшись:

– Целовались?

– Д-да, – понурила голову Людвика и залилась краской.

– После этого чего говорил?

– Ну как обычно, здрасте, до свиданья, на работе не до разговоров.

– Так. – Лера постучала покрытым розовым лаком ноготком по поверхности столика в кафе, куда они зашли после занятий на чай с пирожными. «А ведь строгая Анна Никлавна велела ногти коротко остричь и лаком не покрывать, – подумала Людвика, – в соответствии с инструкцией правил поведения медработника, „чтобы грязь не разводить и больных своими когтями не царапать“». Но Лера умудрялась все так ловко проворачивать, что никто ее маникюра не замечал, а может, Анна Никлавна и замечала, но прощала ей как отличнице.

– Так, будем думать, – повторила Лера. – Поведение тут явно неадекватное. Но на то должны быть причины. Во-первых, – она откусила кусочек трубочки с кремом и зажмурилась от удовольствия, – он был к вашим отношениям еще не готов и сам не ожидал от себя такого поворота событий, а теперь не знает, как дальше себя повести. Во-вторых, – Лера откусила еще один кусок трубочки и отхлебнула чаю, – он по уши влюблен, но боится тебя.

На это Людвика вскинула на Леру глаза и выронила песочное пирожное с шоколадной начинкой. Оно упало на блюдце и разломалось на две части.

– Почему это боится? – удивилась она.

– Потом объясню, это с ними часто бывает, – нахмурила лоб Лера, словно решала какую-то сложную задачу по физике или тригонометрии, а Людвика ей мешала. – Сначала целоваться лезут, а потом им страшно, что дальше будет. Любовь – это им не просто шуры-муры крутить, любовь – это… – Лера не договорила и принялась доедать свою трубочку с кремом, поглядывая на блюдце с кусочками песочного пирожного с шоколадной начинкой. – …Важный этап в жизни человека. Ну ладно, об этом потом.

– А в-третьих? – поинтересовалась Людвика.

– А в-фефьих, – прошамкала Лера, набив рот пирожным, а дожевав, пояснила: – В-третьих, у него еще кто-то есть, и он не решается продлить с тобой отношения или не может сделать окончательный выбор.

Людвика остолбенела. Что? У него кто-то есть? От этой неожиданной мысли она чуть не поперхнулась. Опустив ложечку на блюдце, она с ужасом посмотрела на Леру.

– Кто-то есть? – переспросила она, а сама подумала: а с чего это она, собственно, взяла, что у Глеба, кроме нее, никого нет? Он же не мальчишка, студент безусый, а взрослый человек. Врач с большим стажем. Очень симпатичный. С ним всегда весело и интересно. И она никогда не задумывалась, сколько ему на самом деле лет и где он живет, а главное, главное – с кем. И с чего она взяла, что он один? Или как там говорят – холост? Слово какое гадкое, как про заряды для орудий говорят. Выстрел есть, а пороха нет. И какие глупости только не лезут в голову!

Тем временем Лера доела пирожное, вытерла крошки со рта, промокнула его салфеткой и, чтобы подкрасить губы, вынула китайское карманное зеркальце с павлинами, сидящими на ветках цветущей вишни.

– Ну надо же, всю помаду съела, – заметила она.

Людвика едва очнулась от своих душераздирающих мыслей.

– Ну что скажешь? – потревожила она Леру, увлеченно подмазывающую ярко-малиновой помадой свой ротик сердечком.

– И чте скежу, – процедила Лера сквозь свой трудоемкий процесс. – Скажу, что все три варианта имеют место быть. Ты-то сама что думаешь? – Она наконец оторвалась от своего изображения и любовно положила зеркальце с павлинами назад в сумку.

– Не знаю, – пригорюнилась Людвика. – Ничего не понимаю.

– Но-но, ты нос-то не вешай, – деловито сказала Лера, – рано еще выводы делать. Тут надо проверить все три варианта, а потом решать, как быть. Не боись, и не таких брали штурмом!

Как раз вот штурмом Людвике «брать» Глеба совсем не хотелось. Зря она эти расспросы с Лерой затеяла – у них разные понятия о любви и о мужчинах. Но Лера продолжала, как дивизионный командир младшему по званию:

– Сначала надо откинуть самый гиблый вариант. Если он женат, к примеру, или у него кто-то уже есть, то не надо тратить на него время – все равно ничего не получится. И тебе будет морочить голову, и ей. Ну зачем тебе это? Что, других вокруг нет? А! Вон смотри, смотри, вон у двери – зашли два парня, на нас смотрят, не оборачивайся, делаем вид, что не замечаем. Если подойдут знакомиться, тот, что повыше, чур мой, – зашипела Лера.

«Господи, какое там знакомиться», – подумала с досадой Людвика и допила холодный чай.

– Пошли, – чуть не рявкнула она на Леру, – завтра рано вставать, а еще домой через весь город переться. – Домой. Так уже и дома толком нет: родственники ждут не дождутся, когда она съедет, может, общежитие где найти? Но его дают только на время экзаменов. Придется делать вид, что все хорошо, и протянуть до вступительных. Настроение у нее было прескверное, а Лера никак не сдвигалась с места.

Наконец Лера нехотя встала из-за стола и отодвинула с шумом стул:

– Ну вот, ты всегда так: только кто-то приличный засветится на горизонте, так ты сразу – домой, домой. – Лера сморщила хорошенький носик. Проходя мимо парней, она прошептала Людвике: – Хотя ты права, на этот раз – так себе, нечего выдавать желаемое за действительное. Высокий еще ничего, а твой – деревня!

«„Твой“! С ума она сошла?» – Людвика разозлилась на Леру. Ну как так можно о незнакомых людях разговаривать? Не картошку покупаем, та картофелина – лучше, вот эта – больше. И вообще, у нее голова пухнет от своей драмы, а Лере все нипочем, с людьми поступает так же, как и уколы делает: быстро, не глядя, раз-два, и готово – глянула, приценилась, зубы поскалила и дальше пошла. Ну что это такое? И где же тут романтика, где же чувства? Людвика закрыла глаза и опять увидела остановившийся на ее лице взгляд Глеба сквозь стеклянные двери. От этой картины больно, блаженно-пронзительным электрическим зарядом кольнуло внутри.

Вышли на улицу. Подъехал трамвай. Лера вдруг ойкнула:

– Ой, сумку, сумку в кафе забыла! Это все ты со своим «пошли, пошли»! Ладно, ты садись, а я назад побежала, может, еще не сперли. Там же у меня зеркальце и две косметички! Пока!

Людвика заскочила в трамвай и чуть не упала. На задней площадке у окна сидел Глеб и, упершись лбом в стекло, мирно дремал. Видимо, после смены. Людвика растерялась и сначала остановилась, а потом осторожно протиснулась внутрь салона, поближе к Глебу, и из-за плеча высокого мужчины с газетой в руке стала за ним наблюдать.

Трамвай катился по рельсам, скрипел и скользил по привычному для нее маршруту, за окном одна за другой, как в старом кино, мелькали остановки, пассажиры с шумом выходили и заходили, а Людвика, не отрывая глаз, стояла и смотрела на спящего Глеба и его отражение в стекле. Иногда на резких поворотах он вздрагивал и отрывал голову от окна, но потом опять, покачиваясь, как пьяный, прислонялся к нему, а потом и вовсе укладывался на него, как на подушку, не замечая ни твердости, ни холода стекла. При свете встречного транспорта по трамваю то и дело проползали длинные косые тени, и в полумраке, внезапно окутывающем сидящих пассажиров, Людвике казалось, что Глеб не спит, а пристально смотрит на нее немигающим взглядом из своего отражения в окне, но очередная тень, поспешно пронизав внутренности трамвая, судорожно пробегала дальше, как карманник, за которым гнались, и лицо Глеба – уставшее и знакомое и в то же время чужое, погруженное в беспокойный, неглубокий сон, вновь выныривало из тени, высвечивалось, выравнивалось и вскоре опять принимало свои прежние черты.

Людвике надо было скоро выходить, а ей совсем этого не хотелось. Она стояла и смотрела на Глеба, и ей казалось, что, даже если бы ей пришлось так простоять несколько часов кряду, и тогда бы она совершенно не устала и, наверное, даже бы не пошевелилась, потому что в ее душе росла такая неизбывная нежность к сидящему у окна человеку, которой она никогда и ни к кому раньше не испытывала и от которой было трудно дышать. Мужчина с газетой, за которым Людвика на всякий случай пряталась, вышел на какой-то остановке, и она на некоторое время получила возможность смотреть на Глеба просто так, не вытягивая шею и не выкручивая руки, хватаясь за поручни, чтобы не упасть. Но тут кондуктор объявила «Одоевского», двери с шумом отворились, и Людвика, как во сне, не чуя собственного тела, оказалась на улице, полностью погруженная в свои путаные мысли, как Глеб, по странному совпадению ехавший на одном с ней трамвае, – в свой сон.

XX

С трудом дождавшись понедельника, Лиза встала не в шесть, а в пять. С утра, как обычно, собираясь на смену, долго стояла у окна с чашкой чая, отрешенно жевала хлеб с намазанным на него абрикосовым повидлом – есть ей совсем не хотелось – и представляла, как она заходит в Севкин цех и видит его там, скрюченного у какого-нибудь агрегата или болтающего с напарниками. И в этот момент взойдет солнце. Только этого никто не заметит. Лишь она. И, может быть, Сева. Но это не важно. Ей станет тепло и хорошо. Потом окончится смена. И они пойдут к ней домой. По дороге он купит ей цветы – он так уже делал. Ландыши. Нет, ландыши не купит. Они в мае. Тогда хризантемы. Или… или какие-нибудь другие. Все равно.

Лиза так волновалась, что думала так же, как и говорила: отрывками, короткими фразами или односложными предложениями, чтобы они не мешали ей думать по-другому – пятнами, лицами, цветом и звуком. Запахами. Ветром, щекочущим ей лицо. Серо-голубым небом над головой, под цвет Севкиных глаз. Прохладным, прозрачным воздухом. На ней будет косынка. Алая. И она опять почувствует себя живой, а не кукольной, ненастоящей Лизой, придуманной кем-то другим. И все-таки она отчего-то очень волновалась. Может, потому, что они так давно не виделись? Целых два дня? Они прошли как годы. На улице хлопнула калитка. Юлдуз пошла к соседке на разговоры. Или за солью.

Лиза допила чай. Отчего, отчего ей так грустно? У нее внутри что-то притаилось, что-то чужое и непонятное, оно то звенело долгой тревожной нотой, то затихало, но тут же снова принималось за свою заунывную мелодию. А когда она закалывала волосы под косынку, кончик невидимки откололся, и острая часть слегка зашла ей под ноготь.

– Ай! – вскрикнула Лиза и посмотрела на пораненный палец. Из-под ногтя выступила капелька крови, такая же алая, как и ее косынка. В сердце как будто тоже вонзилась иголка. Не к добру это. «Что с ним?» Подумала Лиза, суматошно ища лейкопластырь в ящике стола…

На работу она шла уже с вполне определенным предчувствием того, что либо Сева опять откажется к ней сегодня пойти, либо всплывет еще что-то гадкое, разъедающее душу, как ржавчина. Но она была сильная. Она умела смотреть бедам в лицо. Она уже не один раз пережила смерть своих надежд. Поэтому, когда увидела Теплева в цеху, а Севки рядом не было, она уже знала, что он ей скажет.

– Ты того, Калимова, – Теплев сплюнул через плечо, – перестань к нам ходить. Нет его, Чернихина, сегодня, разве не видишь? И не придет. Заболел. Грипп, наверное. Неделю точно дома сидеть будет. Ага. Иди себе отсюда.

Ничего не сказала Лиза. Побледнела только. На палец, залепленный пластырем, посмотрела. Так и знала. Заболел. Повернулась к выходу. Не дойдя до ворот цеха, назад глянула – на Теплева:

– Я хочу его увидеть.

– Ты что, совсем спятила, зачем это? Болен человек, понимаешь? Бо-лен. Температура у него. Бред. Горит весь. Врача уже вызывали и лечение назначили. Не до тебя.

Лиза гневно зыркнула глазами-щелками.

Ушла.

«Вот еще незадача-то, – подумал Григорий. – Никак в покое не оставит парня-то. Ишь ты, ведьма! – И призадумался: – Стоп! Так это не она ль на Всеволода-то хворь нагнала?» После их разговора по душам ему стало ясно, что Севка к Лизе не слишком серьезно относится, и то слава богу. Значит, не совсем мальцу мозги-то поотшибло! А она как почуяла, что тот собрался ей auf wiedersehen, так сказать, прописать. Ну, и хворь нагнала. Теперь вон никак собралась его вылечить личным присутствием. «Ну ведьма! Ну хитра! А шиш тебе с маслом. „Увидеть его“. Ишь чего захотела! Нет, не волнуйся, Серафима Федоровна, в обиду мы твоего племянника ненаглядного, будь он трижды неладен, не дадим!»

Всю смену Григорий на все лады вертел в уме ситуацию с Лизой: как бы ее от пацана насовсем отвадить и чтоб порчу она на него как-нибудь не навела. Сам-то он не был суеверный, но после случая с крановщиком, Колькой Стекловым, старался поосторожней с чертовщиной этой. Мало ли что там партийные журналы говорят, уму-разуму народ учат: мол, Бога нет, дорогие граждане трудящиеся, и черта нет, работайте себе на здоровье, не чихайте. Засомневался он насчет такой вот упрощенной картины быта. Верить во всякие такие потусторонние дела не верил, но остерегался. Ну да Сима у него тоже не дура безграмотная, она многое знает, не зря ранее целый гадальный цех на дому у себя устроила – и то правда, что в каждой бабе черт сидит. Прав был Николай Васильевич: куда ни кинь – повсюду Солоха появиться может. Тут мужской пол должен держать ухо востро.

Дома про визит Лизы к нему в цех рассказал. Серафима руками всплеснула, заохала. Полезла в шкаф зачем-то, покопалась немного и вытащила оттуда вроде как картинку небольшую, старинную, всю пошарпанную, размером чуть больше партбилета. И ну давай ее от пыли вытирать да что-то приговаривать по-гречески. Штору от окна отдернула, на маленький гвоздок, ближе к углу, высоко, чуть не под самым потолком, ее подцепила. Чего это на картинке, вроде как молодой мужчина в балахоне, в руке одной что-то странное держит, навроде шкатулки, а в другой прут какой – на жезл со змеей похож… Ах ты, мать честная, неужто икона? Теплев чуть котлетой не подавился.

– Сима, ты чего? С ума сошла, иконы на стены развешивать? Я же партийный! Хочешь, чтоб меня с работы поперли? – стукнул кулаком по столу. – Ты бы еще в церковь с крестным ходом пошла. Нет, я согласен, что меры, конечно, по борьбе с нечистой силой принимать надо, но не до такой же степени!

Серафима поджала губы, икону сняла. Но в шкаф обратно и не думала прятать. К Севке пошла. Над его диваном чуть не под потолком повесила. Свое намерение так прокомментировала:

– Ты там не живешь, а что у других на стенах висит, за то не отвечаешь. Так что успокойся, не кричи. Тоже мне красный комиссар нашелся, атеист несчастный.

И ушла. «Вот и пойми ты, как тут быть, – подумал Григорий, дожевывая котлету. – Ты хочешь как лучше, помогаешь, как можешь, а они тебе все одно – не угодил! А! Пусть делают, что хотят». Сложил тарелки в мойку на кухне, крошки из-под стола веником собрал, взял было газету почитать, но не мог отвлечься от путаницы в мыслях. «Пойду-ка я лучше воды притащу, а там посмотрим, сама расскажет, что придумала». Взял ведро и вышел во двор.

Только дверь за собой притворил, на бабу, что прямо у их порога стояла, нос к носу напоролся, ведро почти выронил.

Глядь, так это ж Лизка! Косынку на самые брови надвинула, не узнать, как старуха.

– Тебе чего, Калимова? Ты откуда тут взялась?

Вздрогнула Лиза, пакет, что в руках держала, уронила. Побледнела вся, пакет свой подняла, молчит, исподлобья глазами сверкает.

– Не ходи к нему, говорят, болеет. Откуда только адрес наш узнала? – Григорий нервно сплюнул через плечо.

– От напарника твоего, Силаева. А что, секрет?

Григорий ведро на землю поставил, взял Лизу под локоть. Поскорей бы ее увести отсюда, а то, не ровен час, две бабы встретятся, тогда такой концерт закатят, хоть караул кричи.

– Пойдем, Калимова, пойдем, после с ним увидишься, после, когда на работу придет. А сюда, сюда ходить не надо. Ты не волнуйся так, это я к слову сегодня утром брякнул, что бред у него и что горит весь, не так уж плохи дела, просто ему доктор покой прописал, порошки всякие, режим постельный, вишь ты, соблюдать надо, какие тут гости.

Вот так, легкими толчками и умиротворяющими речами, удалось Григорию выпроводить Лизу за калитку. Опустила Лиза голову, под ноги себе посмотрела. Потом на пакет. В глаза Теплеву взглянула, да так, как собака больная – в самое сердце как будто: жалобно, тоскливо, с мольбой о помощи.

– Передай ему, Григорий Андреич, вот тут собрала кое-что. Угощение. Он любит. Скажи, что приходила, что ждать буду.

Не мог отказать ей в просьбе Григорий. Уж больно жалобно попросила. Что он, не человек, что ли. Взял пакет.

– Ну ладно, ты иди, Калимова, иди, передам твое угощение, не волнуйся.

– Если чего ему надо. Пусть передаст тебе. Хорошо?

Опять в самые глаза заглянула. Преданно так.

– Хорошо.

– Спасибо, Григорий, – сказала ласково и за руку тронула. – Спасибо.

«Ой, только вот этого не надо, не надо». Пробежала искра по всему телу, горячая, электрическая, как раньше бывало у него с Лизой, но сейчас совсем не хотелось об этом вспоминать. Заторопился:

– Да ладно, чего уж там. – Схватил ведро свое и с Лизиным пакетом под мышкой домой торопливо зашагал. – Куда бы засунуть его? Может, под матрас, чтоб мадам не заметила. Кто его знает, что в этом пакете? Едой вроде пахнет. Пирожками с мясом. Неужто сама приготовила?

Зашел Григорий внутрь, боком в кухню притерся, пакет на буфет закинул, чтоб незаметно было. Тут Серафима в дверях:

– Ты куда это пропал? За комиссара надулся?

– А хоть бы и так, – решил подхватить тему Григорий, чтобы усыпить бдительность генерала в юбке. – Партийный человек – он хоть и казенный, но тоже того – человек. И свое достоинство имеет. Чтоб я не видел эти глупости! – пригрозил он для пущего вида.

Но она и не обижалась больше, явно нацепила икону где-то у пацана, пока тот спит.

Когда Серафима вышла на улицу покурить, Григорий хвать Лизкин пакет с буфета и к Севке – бегом.

– Эй ты, больное поколение, жив тут после лечений этих? – спросил он Севку.

– Жи-ив, – сонно протянул Севка, перелистывая страницы толстенной книжки. – А что? Ты все ждешь, когда я жилплощадь тебе освобожу?

– С чего ты взял, – обиделся Григорий, хотя, если честно, не мешало бы и съехать – взрослый уже, чего с ним нянчиться. – Я это… – Он в растерянности почесал затылок. – Вот тут тебе передали. – Он сунул пакет Севке и оглянулся на дверь. Ну сам знаешь от кого. Не хотел я брать, конечно, но уж очень попросила. Ну все, я побежал. Ты уж дальше сам разбирайся. – В дверях обернулся: – Всеволод, ты там того, осторожно, не ешь сразу, посмотри, что к чему, а то кто ее знает, Лизку эту шебутную, как бы не отравила ненароком. А то Полкану соседскому лучше отдай, для проверки. Хотя и пса тоже жалко, всех чужих от двора охраняет, службу несет. Ну ладно, пошел я, пока, Всеволод, лечись.

Теплев ушел, а Севка посмотрел на пакет. Ну вот еще. Мало того, что у него итак на душе кошки скребут, чувство вины нет-нет да и нахлынет – то прилип к ней, как клеем намазали, а то пропал, и ни слова – так теперь подарки эти. Значит, она ждет его, надеется на встречу, а ему бы проще вот так, по-английски, без лишних слез, выяснений и прочей ерунды. И почему люди все так усложняют? Для него это, конечно, было не ново, а вполне в стиле «прошла любовь, завяли помидоры», а вот Лиза была не из породы прежних его подруг, которые украшали его жизнь на месяц-два. Было ясно, что с ней простым «пока, увидимся еще» не обойтись.

Севка отложил Роллана, встал с кровати, подошел к окну. За окном стоял прозрачный сентябрьский день. Деревья были еще зеленые, но кое-где объемными пятнами желтели осенние подпалины, и на синем небе они выглядели и торжественно, и печально.

Севка закрыл занавеску. Повернулся к Амадеусу.

– Ну здравствуй, маэстро! Сколько лет, сколько зим!

Амадеус сдержанно промолчал. Трудно было представить, что черная полоса наконец миновала и они снова будут вместе. Нет, пока не зазвучит музыка, рано радоваться!

«Да ладно тебе дуться», – подумал Севка и погладил футляр. Он осторожно открыл его, как будто боялся, что старый товарищ не сможет ему легко простить обиду, и нежно потрогал струны, самому себе удивляясь: как это он так долго мог не слышать их звучания?

– Ну, что будем исполнять, маэстро? – опять осторожно поинтересовался смущенный музыкант-ренегат. – Боттезини? Драгонетти? Скерцо Глиэра? Нет? Нет, так нет. Что? Бах, сюита № 1? Прелюдия? Вы уверены? Ну хорошо, как вам угодно.

Севка надел брюки и наспех запихнул рубашку под пояс – из уважения к маэстро. Осмотрел смычок. Так. Все готово. Он убрал пакет – от него пахнуло пирожками с мясом – и тарелки с остатками засохших макарон с сыром со стула, передвинул его, как бывало, поближе к окну, пододвинул к себе еще дующегося Амадеуса и приготовился играть.

Затаив дыхание и заставив руки припомнить то, что они исполняли весной на выпускном по специальности, Севка стал по памяти извлекать из груди Амадеуса полузабытые звуки, тем самым размыкая его онемевшие уста, и тот, постепенно обретая дар речи, наконец нарушил свое чопорное молчание и заговорил – густо, грустно, взволнованно-хрипло, тревожным волнообразным ритурнелем, падающим и восходящим в веерном арпеджио, изливая свои накопившиеся обиды и переживания, как больной брошенный старик. А Севкины руки и смычок принимали весь удар на себя, придерживая и прижимая его гудящие струны, успокаивали и подбадривали его, бережно обнимая сотрясаемый гриф, и, когда они в этом дуэте дошли до середины прелюдии и уровня эф, Амадеус не сдержался и пустился в отрывистые, судорожные рыдания. Это было прекрасно и утонченно больно!

Больно – и в физическом, и в переносном смыслах. Пальцы, давно не прижимавшие струны, хоть и наработали за время учебы твердые, окостеневшие мозоли, все равно ныли, покалывали и одновременно зудели с непривычки, а боль от тоскливого плача Амадеуса ранила сердце посильнее запаха Лизиных пирожков, напоминая о том, что в который раз Севке не удалось заполнить ни свою, ни чью-то другую душу таким же сложным и всеобъемлющим чувством, каким была в его жизни музыка, и он опять нехотя разбил кому-то сердце. «Ах, Жанна Эбютерн, Жанна Эбютерн, отчего в своем новом воплощении ты так же несчастлива, как и в период безысходной любви к взбалмошному Модильяни? Или такова судьба всех подруг талантливых художников, тех, что сумели сделать счастливыми всех, кроме самих себя и своих близких?» Но это подумал уже не Севка, а, скорее всего, Амадеус, блаженно потягивающий только что отзвеневшие струны после прелюдии Баха, которая снова вдохнула в них жизнь. Истинно, истинно, каждый предмет в этом мире блажен, когда он занимается тем, для чего был создан! В воздухе опять зазвенела возвышенная нота взаимопроникновения, творческого взлета и – немыслимой, крылатой любви.

XXI

Глафира страдала ровно три дня, решив, что избавит Витольда от скучной необходимости с ней объясняться и сама возьмет расчет, а потом, по дороге к нему, чтобы взять этот самый расчет, захватив в продуктовые сумки и новый совок, купленный в хозтоварах (надо же, уценили до двух рублей, ну как не взять, старый почти полностью прохудился), резко поменяла план действий. «Зайду, как будто ничего не произошло, приберусь по дому, а потом посмотрим по обстановке, как дальше поступить», – подумала она, и на душе у нее сразу полегчало. Ну в самом деле, кому от этого станет лучше, если, так и не разобравшись в ситуации, она просто, как бука, надуется и уйдет от него. А если это ошибка и злополучный флакон смахнули в мусор по случайности? Он ведь такой рассеянный!

Как она и ожидала, Витольд был дома. Увидев Глафиру, он ей очень обрадовался и тут же бросился отбирать сумки с провизией, восклицая:

– Где же вы, голубушка, были? Отпросились на пару дней, а пропали на неделю!

Он положил сумки на пол и неловко приобнял Глафиру, все еще стесняясь проявления чувств, как, впрочем, и обстоятельств, почему их хотелось проявлять. Глафира растаяла от такого радушного приема, но слегка отстранила Витольдовы руки, показывая исподволь, что есть моменты, которые мешают ей ответить так же восторженно на его приветствие. Но он ничего не заметил.

– Рассказывайте, как же ваши дела? – спросил Витольд, помогая ей снять легкое демисезонное пальто, более похожее на плотное платье. – Как ваша родственница?

Глафира посмотрела в зеркало, поправила выбившиеся из-под гребня волосы и загадочно произнесла:

– У меня-то все хорошо, а вот вы как, Витольд Генрихович? Как вы провели время, пока меня не было? Я так понимаю, гостей принимали?

Она тряхнула головой, как в молодости, когда ей предстоял разговор начистоту с пойманным на обмане поклонником, и гордо прошла на кухню, подхватив совок из одной из сумок.

– Да нет, какие там гости, – махнул рукой ничего не подозревающий Витольд. – Все дни занятия, консультации, вступительные экзамены, некогда голову поднять. Только вот к Фантомову успел раз сходить – так, на дружескую беседу, – как-то неловко сказал Витольд и отвел взгляд.

«На дружескую беседу, а почему так смутился?» – пронеслось в голове у Глафиры, но вслух она это не сказала и, торжественно надев фартук, вытолкала Витольда из кухни.

– Ладно, ладно, потом поговорим, дайте прибраться. Пыли-то, пыли сколько вокруг напустили, – притворно засуетилась она и взялась за тряпку, хотя как раз пыли не так уж много и было.

Витольд недоуменно оглянулся, пытаясь увидеть пыль, но, не увидев, решил, что отчего-то Глафира на него осерчала и пока непонятно за что. «В таких случаях надо от них держаться подальше», – имея в виду женщин, подумал он и ретировался в свой кабинет.

И тут он вспомнил про пакет доктора Фантомова. В самом деле, сколько ему еще лежать в прихожей незамеченным? Штейнгауз заглянул в прихожую, взял пакет, который уже успел отодвинуть за башмаки так, что его почти не было видно, и вернулся в свой кабинет. Что же это за подарок?

– Оладьи или блины на ужин? – нервно крикнула из кухни Глафира.

– Оладьи, – не думая ответил Витольд, раскрывая пакет.

Не успел он как следует развернуть плотную, похожую на почтовую бумагу, как из нее вылетели мелкие разноцветные фигурки, легкие, пестрые – они посыпались на пол, на стол и на султанские туфли как горох. Витольд не поверил своим глазам. Что это? Неужели… Неужели это… оловянные солдатики? Он наклонился поднять несколько крошечных фигурок. Да, сомнений нет. Это были оловянные солдатики – почти забытая радость и мечта детства, когда он, проходя мимо антикварных лавок и базарных ларьков, тыкал пальчиком в витрины и прилавки и, не умея еще толком объяснить, чего он хочет, умолял родителей или няню купить ему таких замечательных человечков в шлемах, папахах и киверах, в портупеях, на которых висели крошечные шпажки или сабельки, в кольчугах и камзолах, в ботфортах или остроносых солдатских сапогах. Они дерзко смотрели своими кукольными личиками на маленького Витольда, который замирал от восхищения, пытаясь получше разглядеть каждого из них, но взрослые торопили его, безжалостно тащили дальше, озабоченные своими скучными покупками, и тратили деньги на всякую недостойную внимания чепуху – мясо, творог, постное масло, – не замечая его просьб.

«О боже мой!» У Витольда защемило в груди от неожиданно нахлынувшей ностальгии. Сдвинув в сторону бумаги и книги, он стал бережно собирать рассыпавшихся повсюду солдатиков и выставлять их в ровные ряды на письменном столе. О, какой чудный подарок сделал ему доктор, и как вовремя! Маленькое игрушечное войско, оловянная, но преданная своему генералу армия – вот чего ему так недоставало все это время, в минуты тяжких, одиноких раздумий и сомнений (по иронии судьбы, хоть он был в душе воителем, сам никогда не служил – оставили в тылу на преподавательской работе); бравые уланы и драгуны в высоких треуголках, с винтовками и саблями на ремнях, готовые пойти за своим командиром куда угодно, даже на верную гибель, защищая честь мундира, – эта доблесть, давно забытая и превращенная из искусства в обыденную профессиональную повинность, была нужна ему как воздух, как азарт борьбы и сражения с самой судьбой и – уж непременно – с победой над всеми ее превратностями!

Так, посмотрим, посмотрим, та-ак, ну все ясно – это было, конечно, войско старой прусской армии XVII века, судя по мушкетам, саблям, синим с красными отворотами камзолам и высоким гренадерским шапкам. Та-ак, вот у нас образовался ряд унтер-офицеров, затем – рядовых, а вот и генерал – на его голове треуголка со страусиным пером. И нашивки на камзоле – генеральские. Витольд расставил наконец свое войско и положил голову на стол, на сложенные одна на другую ладони, как бывало в детстве, когда ему хотелось как следует рассмотреть своих солдатиков на уровне их роста. О! Отсюда они были еще красивее. Выше, красочнее, живее. Так лучше были видны их лица – серьезные, предельно внимательные, сконцентрированные только на одном – на приказах командующего. Но не все стояли по стойке смирно. Небольшая группа с мушкетами наперевес целилась в невидимого врага, выставив по одной ноге на шаг вперед, в то время как другая, смело выхватив сабли из ножен, рвалась в бой, с криками, о которых можно было судить по открытым и искаженным в гримасах боя ртам. Витольд переставил эту группу на передний план, за ними – офицеров и пехоту с мушкетами и замыкающими – рядовых, стоящих смирно и ожидающих приказа. Генерал расположился по правому флангу чуть в стороне. Та-ак, что же потом? Дверь распахнулась, и из-за нее появилась Глафира.

– Ужинать буде… – Она хотела сказать «будете», но не договорила, поскольку Витольд Генрихович, вместо тетрадей или чертежей, которые всегда бесформенной кипой громоздились на его столе, неотрывно и любовно смотрел на крошечное игрушечное войско, разместившееся веером перед самым его носом. От рассеянного света настольной лампы казалось, что маленькие фигурки не застыли на месте, а едва заметными шажками передвигаются и машут сабельками и ружьями. Витольд не шевелился.

– Что это у вас? – только и смогла вымолвить удивленная Глафира, хотя она прекрасно видела – что, но не нашлась сказать ничего другого.

Но Штейнгауз был очень далеко от нее – его воображение уже давно перенесло его на поле сражения, туда, под Витшток, на болотистые берега Эльбы, и сквозь пелену времени и пространства он опять, как верный пес, пытался уловить команды неизменного генерала фон Хацфельда, но, как ни старался, ничего не мог услышать, и это было невыносимо – звук вот-вот должен был появиться, разворачивался в спрессованных слоях памяти, звенел напряженной тишиной и глухим, упругим эхом, но тут же таял, терялся в сизом тумане, плывущем над болотами, не успев как следует прозвучать… Взгляд Витольда был совершенно мутным, и на минуту Глафире показалось, что это был совсем не он, а кто-то другой.

Она не знала, что делать, и повторила:

– Вы ужинать будете, Витольд Генрихович?

Витольд какое-то время еще молчал, а потом, мотнув головой и как будто освобождаясь от сна, взглянул на нее и кивнул:

– Ах да, что вы говорите? Похоже, что я задремал?

– Похоже, – растерянно сказала Глафира. – Идемте ужинать.

– Да-да, конечно, конечно, – пробормотал Штейнгауз и послушно пошел за ней.

За ужином больше молчали. Витольду разговаривать мешало только что вновь обрушившееся на него видение, время от времени преследующее его по неизвестным причинам, а Глафире – неприятное чувство чего-то неладного, что с некоторых пор начало себя проявлять причудами и казусами ее хозяина, друга и компаньона, которые она пока не могла объяснить.

– И что Фантомов? – спросила Глафира, чтобы выяснить, были ли в самом деле гости, но не знала, как к этой теме поделикатнее подступить.

– Фантомов? А что, ничего. Представьте себе, ходит по дому в тюбетейке и узбекском халате, – сказал невпопад Витольд и пожалел, что сказал. Ведь доктор объяснил ему, что Арина разбирала старые тряпки, ну и он наткнулся на этот наряд, а тут Витольд нагрянул. И зачем об этом знать Глафире? Получается, что он компрометирует доктора.

У Глафиры округлились глаза:

– В тюбетейке?

– Ну да, наверное, кто-то из пациентов подарил, – решил вывернуться Витольд.

– Как стра-а-анно, – протянула Глафира и длинно посмотрела на Витольда. – Что это у вас тут происходило? Фантомов в тюбетейке, вы мои духи в мусор выбросили, – как-то само собой вырвалось у нее.

– Что-что? – Витольд так и застыл с открытым от изумления ртом и надетой на вилку оладьей, с которой стало медленно стекать абрикосовое варенье прямо на стол.

– А то, – поджала намазанные бурячковой помадой Глафира и подтерла тряпкой лужицу из-под оладьи, – вот тут их и нашла, в мусорном ведре. – Она показала на ведро, как будто Витольд не знал, что это такое.

– Да что вы такое говорите, Глафира Поликарповна! – От обиды и возмущения Витольд перешел на ее имя отчество. – Я, да чтобы ваши духи. Да к чему бы я это сделал?! – Он неловко вскочил со стула и уронил салфетку, заложенную за воротник. Подняв салфетку, он сунул ее кое-как за галстук и открыл крышку ведра. – Где, где они, покажите мне!

– Да вот же, – сказала Глафира, – под газетой.

Витольд мужественно приподнял газету, брошенную в ведро, и заглянул под нее. К ее уголку прицепились картофельные очистки и яичная скорлупа.

Глафира подошла к ведру и ткнула пальцем в очистки:

– Да вот же, неужели не видите? – но тут же осеклась, потому что… «Пиковой дамы» там не было.

– Так вы без меня мусор уже успели выбросить! – расстроенно сказала Глафира, не веря своим глазам: Витольд никогда не выносил мусорное ведро, это всегда делала она.

– Ничего я не выносил, – сказал Штейнгауз. – Вот видите, вам померещилось. А духи ваши, во-от, как и раньше стояли себе на полочке, так и теперь стоят. В ванной. Идемте. – Он взял Глафиру под локоток и, как маленькую девочку, которой отец показывает, что ей нечего бояться темной комнаты, потому что там никого нет, повел ее в ванную.

Он открыл дверь, включил свет и легонько подтолкнул Глафиру вперед.

– Ой! – Глафира вздрогнула и уставилась на полку. Там, за его бритвенным станком, стояла коробочка с «Пиковой дамой» с силуэтами карт и ажурных окон пушкинских времен.

– Ну вот видите, голубушка, я же говорю, вам померещилось.

Глафира развернулась и вышла из ванной. Вернувшись на кухню, она молча села на стул и долила себе кипятку в чашку чая. Витольд пошел за ней, сел рядом и принялся за отложенную, уже остывшую оладью, которая насквозь вымокла в варенье.

– И что за шутки у вас, не понимаю, – наконец сказала Глафира. – Фантомов узбеком наряжается, вы духи мои то выбрасываете, то назад кладете. Что это за маскарады тут у вас? – Она сдвинула брови и стала намазывать маслом кусочек хлеба.

Витольд так и поперхнулся. Откашлявшись и утеревшись салфеткой, он сказал:

– Ну сами подумайте, ну зачем нам, двум уважаемым людям, над вами подшучивать? Что нам с доктором, делать больше нечего?

– А для чего он в узбека наряжался?

– Так это Арина прибиралась в его гардеробе и случайно халат с тюбетейкой вытащила, а он просто примерил, а тут я – по случаю зашел. – Витольд опять чуть смутился и скосил глаза. – Он взял руку Глафиры, отложил в сторону нож, который она держала, и горячо зашептал: – Голубушка, Глафира Поликарповна, вы же сами знаете, как вы мне… с некоторых пор… м-м-м… дороги, ну стал бы я таким подлым образом себя вести, чтобы с вами непременно поссориться? Произошло какое-то недоразумение…

«Не слишком ли много этих недоразумений за последнее время произошло», – пронеслось у него в голове.

– Ну давайте не будем придавать значения пустякам. – Он церемонно поднес ее руку, вкусно пахнущую маслом, вареньем и ванильной эссенцией, к своим губам.

Глафира хотела было взбрыкнуть, но, сраженная таким обхождением, потупилась и криво усмехнулась:

– В фанты играли или, выпивши, дурачились?

– А хотя бы и в фанты, – обрадовался Витольд и прижал Глафирину голову к своему плечу.

– Идемте я вам покажу, что мне Фантомов подарил. – Он покачал Глафиру в объятьях, как маленькую, и встал со стула.

– Так я уже видела – игрушки детские. Ей-богу, вы с ним в детство впали!

– Нет-нет, не скажите, это… это совсем не детские игрушки! Такая армия – это, если хотите, это… – Он не мог подобрать правильные слова. – Это… это очень ценный подарок! Это позволяет изучать стратегию, тактику, историю сражений! – У Витольда загорелись глаза. – Это целая наука, если хотите, наука побеждать, как говорил Суворов. Идемте, идемте!

Он увлек ее за собой. Но, войдя в кабинет, где на столе были развернуты крошечные войска, Глафира постояла с полминуты и повернула назад, на кухню.

– Вы играйте, играйте, а я приберусь. А то ни варенье, ни масло не накрыли, и посуда грязная. Я потом приду.

Витольд уселся за стол, а Глафира, вернувшись на кухню, собрала чашки и тарелки со стола и с опаской подошла к мойке. Ведро было открыто, крышка валялась рядом, но она боялась к ней прикоснуться и даже заглянуть внутрь ведра. Наконец, зажмурив глаза, она положила крышку сверху и плотно ее прижала. «Как бы то ни было, но кто-то из нас морочит другому голову, – подумала Глафира, сосредоточенно моя чашки под струей воды. – Раз это не я, тогда это – он. А зачем?» Но на это вопрос у нее пока не было ответа.

XXII

Людвике надо было снова готовиться к вступительным экзаменам, а у нее в голове были совсем другие заботы. Не зря говорят, что от любви одна маета. Ее руки листали учебники, глаза пробегали строчки параграфов по многу раз, но смысл из них никак не складывался, как будто на глазах была густая пелена. «Жавелевая вода получается, – шевелила она губами, – жавелевая вода получается благодаря насыщению хлором водного раствора KOH. Хлором. Водного раствора калий о-аш. Ну почему, почему он ко мне так переменился?» – убивалась Людвика, в третий раз пытаясь на память воспроизвести формулу вывода жавелевой воды. Что я сделала не так? А может, наоборот, я чего-то не сделала? В формуле опять чего-то недоставало. А! Вместо KClO у нее HClO. Вот незадача, а ведь где-то всего лишь месяц-два назад она щелкала эти формулы как семечки! Людвика разочарованно отложила учебник.

С квартирой тоже пока ничего не прояснилось. Вроде как на время экзаменов эту тему решили не трогать. Хоть бы поступить, а тогда… А тогда – что? Что изменится? Дадут общежитие. Если дадут. Она легла на кровать и закрыла глаза. Вот он смотрит на нее через стеклянные двери, смотрит внимательно, серьезно. Отрешенно. А вот уже она смотрит на него – в трамвае, а он, прислонившись к окну, спит. Людвика повернулась к стене, обняла подушку. Больно, больно-то как! Внутри болит, как ударил кто. Может, в кино с Лерой сходить? Развеяться. Специально отпросилась со смены, чтобы учиться, а ничего так и не выучила. Она села на кровати. Может, записку ему написать? Спросить напрямик, что и как. Вот Паша пишет же ей, и ничего в этом такого нет. Или просто спросить у него самого, лично, без писем. На работе.

Людвика встала, подошла к зеркалу. На нее смотрела невысокая, довольно щуплая девушка с растрепанными льняными волосами и глазами-льдинками, с потухшим взглядом и поперечной складкой между бровей. Она как будто спрашивала Людвику: «Ну что, что делать-то, подскажи?!» А по эту сторону зеркала настоящая Людвика стояла как каменный столб и не знала, как помочь той, что спрашивала ее в зеркале. Людвика вспомнила про жуткую историю о Каменной Зое, что читала в журнале «Наука и религия», в библиотеке на курсах, и от неожиданного сравнения вздрогнула. А может, и правда – люди от безысходности могут окаменеть? Лера сказала, что все это правда, хоть в журнале писали, что это религиозная пропаганда, но сейчас Людвике показалось, что если она что-нибудь не предпримет, то впрямь окаменеет, как та Зоя, которая пустилась в пляс с иконой Николая Чудотворца, так и не дождавшись своего парня.

В комнату постучали. Людвика опять вздрогнула.

– Лю-юдви-ика-а-а, тебе письмо, – нараспев протянула жена папиного брата, – та-а-ан-цу-уй!

«Какой дурацкий обычай, – подумала Людвика. – Зачем нужно, спрашивается, танцевать, если приходит письмо? А если в письме ничего хорошего нет?»

– Спасибо, Вера Самсоновна, – скороговоркой сказала Людвика. – Я занимаюсь. Положите под порог, пожалуйста.

Ей совсем не хотелось болтать и вообще видеть никого не хотелось, кроме одного человека во всем свете, а он, как раз наоборот, стал ее избегать.

– Ладно, ладно, занимайся. – Вера Самсоновна просунула письмо под дверь.

Людвика подошла к двери, взяла письмо. Так, обратный адрес – Песчанск. «Опять от Паши? – почти с досадой подумала Людвика. – Ах, как скучно! Но нет, на Пашин почерк не похоже. Кто же обратный адресат? А! Все ясно – Плют Г. П. – от Глафиры Поликарповны. Чего это она? Вроде праздники все прошли, не с чем друг друга поздравлять».

Людвика лениво надорвала конверт сбоку, вынула небольшой листочек бумаги в клетку. «Почерк мелкий, задиристый, как сама Глафира, – пронеслось у нее в голове. – Почитаем».

Дорогая Людвика, – писала Глафира, – я знаю, что сейчас, наверное, не самое подходящее время тебя беспокоить, т. е. тогда, когда ты готовишься опять к поступлению в Академию. Я искренне желаю тебе успеха, но некоторые обстоятельства, видишь ли, заставляют меня написать тебе это письмо именно сейчас.

У Людвики от такого вступления пересохло во рту. Что там у них случилось? Она села за письменный стол и уже более внимательно стала читать. Глафирины остренькие буковки мелькали у нее перед глазами, как зигзаги на экране в кино, когда рвется пленка и потом резко включают свет.

Дело в том, что Витольд Генрихович, как мне последнее время кажется, не совсем здоров.

«Господи, что еще? Только этого не хватало!» Людвика впилась в скачущие перед глазами строчки.

Нет, ты не волнуйся, с его здоровьем, в общем-то, все в порядке, но и не совсем все.

«Так здоров или не здоров? Вот Глафира, намутила – так намутила, – разозлилась Людвика, – толком ничего не может сказать!»

Дело в том, что я не знаю, как тебе это и объяснить, но он ведет себя странным образом. Я сначала думала, что мне это все только кажется, а, по-видимому, – нет.

«Так что с ним, – недоумевала Людвика, – что?» У нее похолодели кончики пальцев.

Начну с того, что, – но тут в Глафирином письме было густо начеркано, и ничего разобрать было нельзя. – Нет, лучше не с этого. – Глафира вымарала предыдущее объяснение и продолжала: – В общем, он ведет себя как ребенок, – опять вымарано. – Ой, Людвика, и не знаю, как тебе и написать. В общем, после работы, как пообедает, он запирается в своем кабинете и… играет в солдатиков.

«В солдатиков? Каких солдатиков, что за чушь, – подумала Людвика, – спятила, что ли, Глафира на старости лет?»

Но Глафира, как будто предчувствуя ее вопрос, продолжала:

Да, да, в игрушечных солдатиков! Ему их доктор Фантомов подарил. Представляешь? Это в его-то годы! Оловянных солдатиков. С саблями, с ружьями, в сапогах выше колен и с перьями на высоких шапках.

«С саблями? В сапогах? С перьями? Господи, с ума они там все сошли?» Людвика отложила листок и посмотрела в окно. Нет сил читать. Бред какой-то. Мало того, что ей Глеб всю душу вымотал своим странным поведением, так еще и Глафира сошла с ума и решила ее добить. Она снова взглянула на листок. Глафирины строчки, четкие и аккуратные в начале письма, теперь разъезжались во все стороны то вверх, то вниз, как пьяные. Видно, волновалась очень.

Я ведь думала, что он один раз мне их покажет, да и все, а он – не тут-то было – каждый день на них подолгу смотрит, любуется, на столе своем рабочем разложил, передвигает их то по одному, а то и группами и что-то про себя бормочет, и даже мне на днях показалось – не по-русски. Ну что это такое?

А доктор Фантомов – и того больше – по дому в тюбетейке и в узбекском халате расхаживает, а Витольд Генрихович, вместо того чтобы пристыдить его, еще и хочет ему свои султанские туфли подарить. А до этого, и того пуще, убиралась я по дому и…

Но тут Глафира опять густо зачеркнула все, что до этого написала, строчек пять-шесть кряду, то ли несущественное, то ли решила Людвику не пугать. Заканчивалось письмо так:

В общем, не хотела я тебя, дорогая Людвика, тревожить, но, боюсь, нужна нам твоя помощь, а может, это он от тоски по тебе как бы умом тронулся, ой, и писать даже такое страшно! Но я вот что думаю: ежели мы будем пугаться и тянуть с лечением, то может быть и того хуже, как ты думаешь? А вот если бы ты приехала и сама во всем разобралась, то, я думаю, он пришел бы в себя. От разлуки всякое может с человеком в годах приключиться. Жду твоего решения, Глафира.

А внизу шла приписка:

А еще он, когда бреется, часто вслух повторяет: «Кто же, кто же над ним так подшутил?» А когда я спрашиваю, о ком это он, то Витольд Генрихович смущается и говорит, что просто думает над задачкой из курса. А какие такие задачки из курса про шутки? Вот я и думаю, не все у нас в порядке!

У Людвики от волнения побелели губы, и руки начала бить нервная дрожь. Господи, что это такое? Ах, если бы не мама, если бы она была жива, все было бы по-другому! Она, как никто другой, могла вытянуть отца из любого затруднительного положения, несмотря на всю свою внешнюю болезненность и хрупкость. Потом Людвика вспомнила, что последний раз писала отцу больше месяца назад или и того больше, и ей стало совестно. Увлекшись своими проблемами, и на курсах, и личными, она совсем забыла про него, а он такой ранимый, такой не приспособленный к жизни! «И Глафира хороша – не может его как-то отвлечь. Хоть бы приударила за ним, на худой конец, – почему-то невпопад подумала Людвика, и ей еще больше стало стыдно. – Надо же, глупости какие в голову лезут!» Она перечитала не вполне внятные Глафирины сентенции и сложила листок вдвое.

«А чего, собственно, Глафира так перепугалась, – вдруг заговорила в ней Бертина хладнокровная логика. – Ну подарил отцу Фантомов солдатиков. Ну и что? Они же оба помешаны на оружии, как и на разборе всяких исторических битв. А солдатики – так, шутка. А то, что отец увлекся ими, так и это понятно. Что еще пожилому, одинокому человеку делать? Не в футбол же играть, в самом деле». Она опять вынула письмо и, уже глядя на него отточенным, ледяным, скальпельным взором Берты, попыталась поставить отцу диагноз. Так. Запирается в кабинете. Это только доказывает, что у него все в порядке с головой – значит, стесняется, что играет в солдатики. Вполне адекватное поведение. Дальше там что? Бормочет невнятное. Чем больше она чувствовала в себе незримое присутствтие матери, тем больше успокаивалась. Бормочет не по-русски? Сильно Глафира в языках разбирается. Когда человек бормочет, то не всегда можно понять, на каком он языке говорит, тем более если он не подозревал, что его подслушивали.

Что до доктора Фантомова – тот всегда был человеком во многом загадочным. Во-первых, все доктора немного странные. Людвика сразу подумала о Глебе. Да-да, странные. Тут они вас любят, а тут – нет. Но нет, не надо отвлекаться. О Фантомове. Еще когда она маленькой бродила по его квартире и сидела в его кабинете, ей и тогда его жилище казалось огромным и странным, как и сам мир медицины, – огромным, непредсказуемым, со множеством хитросплетений и причуд, и потому во многом неподвластным средним умам. То, что обычному человеку может показаться ужасным, для медика может представлять животрепещущий интерес, если даже не смысл всей жизни. Иначе как объяснить такие случаи, когда медики ставили на себе опасные опыты, чтобы доказать, что их догадки были верны? Например, выпил же Макс Петтенкофер культуру холерных вибрионов, чтобы доказать, что сие жуткое заболевание вызывается не столько наличием вибриона, сколько рядом других обстоятельств. А ведь он даже не был исключительно инфекционистом, а больше гигиенистом. И, с точки зрения нормального человека, не мог не прослыть сумасшедшим. И не он один. И что Фантомов был странным, в том спору не было. Но странный и сумасшедший – это не одно и то же. Подумаешь, носит тюбетейку, ну и что? Может быть, она ему напоминает особый случай в практике. И не Глафире, домработнице отца, даже если она когда-то и работала в его учреждении, судить об их душевном состоянии – доктора и учителя математики. Людвика снова как будто бы уловила Бертины высокомерные интонации.

Во-вторых? Во-вторых, нечего сеять панику. Пятьдесят процентов соматических заболеваний с людьми случаются по их собственной уверенности, что они на самом деле больны. Так Глеб говорил. И Джером в «Трое в лодке, не считая собаки». Как только главный герой читал описание какого-нибудь заболевания, он тут же находил его симптомы у себя. Кроме родильной горячки. Так что нечего наводить панику, мысленно приказала она Глафире.

Через несколько минут Людвика полностью восстановила свой душевный покой. Нет, наука – это великая вещь, она дает человеку силу духа и уверенность в своей правоте. С ней ничего не страшно. Вперед – в Академию!

Людвика подальше засунула конверт с Глафириным письмом между книг и тетрадок и снова взялась за химию. Даже время от времени появлявшийся в ее воображении легким абрисом силуэт Глеба, по-детски спящего в трамвае, больше не тревожил ее, как всего лишь час назад, а скорее просто умилял. «А Глафире напишу, чтобы больше занималась домашним хозяйством, а не подсматривала за уважаемыми людьми», – решила она и, лишь мельком взглянув на формулу получения жавелевой воды, быстро и безошибочно написала ее в черновике, как закладкой, придерживая перевернутую страницу учебника маленькой твердой ладошкой.

XXIII

На улице было зябко и неуютно. Моросил мелкий противный дождь, то усиливающийся, то снова затихающий по многу раз в течение дня, и, когда от ходьбы у прохожих оттопыривались воротники, ледяные капли жалящими уколами тут же проникали к ним за шивороты. Прохожие вздрагивали и поспешно закутывали шеи, смешно втягивая их, как куры на дворе у бабушки Ляйсан. Лиза в мокрой косынке и тонком пальто стояла напротив серого здания и долго мяла в похудевшей после малярии руке бумажку с адресом Терещенского интерната. Так, если этот дом четный и он – дробь два, значит, номер, который она ищет, должен быть на этой же стороне, где-то рядом. Она озиралась и никак не могла понять – куда идти, так как улица странно обрывалась после этого самого номера – 43 дробь два. А ей был нужен дом 43 дробь четыре.

– Девочка, тебе какой адрес нужен? – спросила Лизу проходившая мимо старушка в старомодном плаще и калошах. На голове у нее была прозрачная косынка от дождя, скроенная из плотного целлофана. Голова вся седая, почти белая, а у уголков глаз смешно перекрещивались лучики морщинок. Она была похожа на добрую волшебницу из сказок братьев Гримм. Лиза молча протянула ей смятую намокшую бумажку. Старушка наклонила голову ниже, чтобы получше разобрать адрес.

– Так это совсем близко, вон там, – она показала почему-то в другую сторону. – Здесь дальше тупик, а за ним, если обойти вокруг, будет переулок Басырова. А тебе туда, на Терещенскую, идем покажу.

Но Лиза только мотнула головой, проглотила дождинки, затекающие ей прямо в рот, и посмотрела в сторону, на которую указывала старушка.

– Ну, как знаешь, – пожала плечами старушка и пошла дальше.

Дождавшись, когда она скроется за большим серым зданием на углу улицы, Лиза пошла по указанному ею адресу. По дороге она смотрела под ноги, чтобы не попасть в лужи, хотя уже давно насквозь промокла в своих не по сезону тряпичных туфлях из парусины с неловко пришитой снаружи резиновой подошвой и картонной стелькой внутри. Воспитательница велела ей надеть калоши, но все бы засмеялись, ведь калоши носили только старики и старухи. Так думала Лиза.

Вот и поворот улицы, за которым должен быть Терещенский интернат. Увидев большой желтоватый дом за чугунной оградой в глубине палисадника, с вывеской на фасаде, Лиза остановилась – сердце у нее екнуло и как будто тоже перестало стучать. Неужели она сейчас увидит его – Ульфата? Но вместо радости она почему-то вдруг ужасно испугалась. Подошла к ограде и взялась за чугунные прутья, прислонив к ним лицо. Она смотрела на желтый дом и вспоминала Ульфата. Как увидела его в самый первый раз. Как стояла возле ворот, когда он играл с мальчишками в футбол. И… как украла его фотографию.

Но сейчас ей не было стыдно. Ведь она пришла, чтоб вернуть ему то, что она у него взяла. Наверное, она только поэтому не умерла, когда так страшно заболела, – чтобы вернуть ему фотографию. И все равно Лиза очень волновалась. Чтобы ей разрешили уйти в город одной, она несколько месяцев учила уроки, чтобы не было ни одной тройки, и убирала в классе каждый раз после занятий. Она поливала цветы на всех этажах и помогала младшим наводить порядок в спальнях. И даже заштопала все свои вещи, чего делать очень не любила, потому что, как бы она ни старалась, иголка у нее всегда во время шитья рано или поздно вонзалась в палец, и было очень-очень больно. Но она думала о нем, и все плохое проходило.

И вот теперь она тут. Лиза опять проглотила струйки дождя. Ну что, надо идти! Дальше все происходило уже не медленно и тягуче, как было до того, а быстро-быстро, как в немом кино. Лиза открывает ворота. Идет по дорожке палисадника к входу. Поднимается на крыльцо. Открывает дверь. На вахте сидит старик в очках и токарском черном берете и строго спрашивает ее:

– К кому?

Она молчит, а потом говорит:

– Мне Ульфата, Ульфата Галиева.

А старик ей:

– Ишь ты, а ты ж кто ему будешь, на сестру вроде как не похожа.

И посмеивается. Лиза краснеет, жует губы и молчит. Дед вызывает дежурного. Дежурный идет за Ульфатом. Неужели через пару минут он будет здесь? Нет, она не выдержит этого. Теперь ее сердце выпрыгивает из груди, и она выходит на улицу. Дед кричит вслед:

– Куды в дождь-то пошла? Сейчас он придет. Гляди-ко, как льет, не шутит.

Но она не слушает его. Стоит на пороге под козырьком и ждет. И вот дверь скрипнула. Лиза оборачивается. И… и вместо Ульфата, солнечного, светлого, долгожданного Ульфата, на нее камнем падает какая-то черная, страшная тень. Эта тень душит ее своим холодом и проникает в самое сердце, и оно постепенно превращается в кусок льда… Ай! Больно, больно, больно!

Лиза вскрикнула и села на кровати. Ох, как страшно! Страшно и холодно! Лиза прикрыла окно – дождь косыми струями барабанил по подоконнику и норовил залить пол.

Сколько лет прошло, а события тех дней нет-нет, да и напомнят о себе. Плохо, ой как плохо, что этот сон ей приснился. Не к добру. Лиза встала с кровати, закрыла плотно окно, задернула штору. Попала ногой в холодную лужицу на полу. Тряпка, тряпка где? Спросонья, в темноте схватила вместо тряпки упавшее со спинки кровати платье. Чуть им пол не подтерла. Зажгла свет. Ой как нехорошо, на душе словно камень. Нашла тряпку, вытерла пол под окном. Не натекло ли к Юлдуз – крику не оберешься! Старуха только потолки побелила.

Лиза вздохнула и подошла к столу. На столе стояла початая бутылка сангрии. Нет, она не любит пить спиртное, за что на нее обижались многие ее ухажеры. Но после того, как пришла она тот раз от Севки, когда Теплев ее даже на порог не пустил к нему, так ей тошно стало, так одиноко. Ну за что как собаку шелудивую гоняют? По дороге в буфет на Прянишникова зашла, вот эту бутылку и купила с горя. Лиза выдернула пробку, налила себе половинку маленького стаканчика. Глотнула. Сладковатая жидкость ударила по горлу терпким и вязким теплом. Отчего люди пьют? Ничегошеньки не помогает. Разве что кровь разгоняет по телу, а что до боли – как свербит занозой, так и свербит. Мочи нет.

Лиза села на кровать. Подтянула к себе колени, уткнулась в них лицом. Тихо застонала. Почти такой же сон ей приснился до того, как она к Ульфату пошла. Только черная тень на нее навалилась не сразу, а позже, в четвертый ее приход. А тогда, в самый первый раз, дверь на крыльце интерната скрипнула, и на пороге показался он – Ульфат, только другой – похудевший и повзрослевший. Длинный такой. С вытянувшимся лицом. Почти год не виделись. Вырос как! Усы черные стали над губой пробиваться. Глаза стали жестче. Взгляд – колючее. Но чуб, чуб каштановый был тот же – падал непокорной волной на ореховые глаза, и, когда Лиза в них как следует заглянула, у нее в груди будто что-то лопнуло или будто сугроб большущий сразу растаял. Ульфат настороженно разглядывал Лизу.

– Тунгу-у-уска, – недоверчиво сказал он наконец чужим, надтреснутым голосом. – Это ты-ы-ы? – протянул удивленно, видно, тоже не сразу Лизу признал. И она, наверное, выросла, судя по рукавам кофт, которые стали коротки, и руки из них торчали худосочными неповоротливыми шпалами.

На Ульфата стало капать с козырька, и он потрогал свои волосы, смахивая с них капли дождя.

– Пришла все-таки, не забыла! – удивился он. Лиза молчала, как проглотив язык. Она смотрела на лицо Ульфата и старалась запомнить каждую новую его черту. Он был так близко к ней и так далеко. Это был он и одновременно кто-то другой, которого она еще не знала, но уже любила всем своим существом и – по-новому.

А Ульфат по-своему понял ее ступор.

– Пойдем на другое крыльцо, у подсобки, там покурить можно.

Они пошли. Ульфат натянул на голову спортивную куртку со значком ГТО и повел Лизу по узкой песчаной дорожке за угол интерната, к мелкой пристройке, вроде складского помещения. Они зашли за подсобку с той стороны, которую не было видно из окна главного корпуса. Здесь было намного темнее, плотными рядами стояли высокие березы и липы, а вокруг старенькой скамейки высокой стеной громоздились заросли можжевельника.

– Пошли под вон тот козырек, – скомандовал Ульфат. – А то ты вон уже вся вымокла.

Он посторонился, отводя Лизе почетное место рядом с собой. Достал из кармана «Казбек». Закурил. Несмотря на едкий дым, Лиза стояла как зачарованная и любовалась на него. Он неожиданно протянул ей пачку:

– Бери, не стесняйся, не украл. – Он улыбнулся. Сквозь мрак и холод хмурого дождливого полудня Лизу озарило солнце. От такого счастья она схватила папиросу из пачки и заправски потянула в себя, когда Ульфат поднес к концу ее папиросы зажженную спичку. То ли с перепугу, то ли от неожиданности, она не закашлялась, только с шумом выдохнула горький дым, и Ульфат, похоже, не заметил, что она это делает в первый раз!

Отчего-то Ульфат молчал. Ничего не говорил, только курил и смотрел на капли, повисшие на козырьке прозрачными гирляндами и задержавшиеся за паутинки и комки пыли. В капельках отражались желто-бурые и кое-где еще зеленые листья лип и берез. Потом капли все больше наполнялись водой, тяжелели на глазах и, наконец, срывались с козырька короткими прерывистыми струйками. Пахло ранней осенью.

Хотя молчал не только Ульфат – молчали они оба. Казалось, он отчего-то не хотел спрашивать Лизу о самом главном, наверное, боялся услышать отрицательный ответ. Лиза тоже глотала дым и думала, что это не так уж страшно – курить, но очень уж противно. Но ради Ульфата она была готова перекурить всю его пачку, если бы даже пришлось после этого тут же упасть замертво.

– Ну что, с чем пришла? – наконец спросил Ульфат, выбросив бычок в мусорный бак возле двери и засунув руки в карманы брюк. Он все еще наблюдал за дождевыми каплями.

Лиза тоже бросила свой окурок и, вытерев губы рукавом, просто сказала:

– Как обещала. Принесла.

Ульфат строго посмотрел на нее, как будто хотел убедиться, что она не врет:

– Да ну!

Лиза чуть замешкалась, пошарила по карманам, а потом попросила Ульфата отвернуться.

– Чего? – удивился Ульфат, но быстро догадался и отвернулся.

Лиза быстро подсунула руку под кофту, под лифчик-пояс, на который крепились резинки от чулок, и вытащила бережно хранимое сокровище Ульфата. Заветная карточка еще была горячая от ее тела.

– Вот, – выдохнула она и протянула ему фотографию.

Ульфат повернулся к Лизе, пристально взглянул на нее, помедлил, как будто боялся увидеть кого-то другого на протянутой карточке, а потом молча посмотрел на фото – на милое, родное лицо, которое задорно ему улыбалось с Лизиной руки черно-белой ослепительной улыбкой. Ульфат не верил своим глазам.

– Ну ты даешь, тунгуска, – выдохнул Ульфат, – нашла! Он вытер руки о куртку и осторожно взял фото у Лизы. – Ну ты даешь! – повторил Ульфат, пытаясь скрыть свое волнение. – Все-таки нашла!

«Как же он ее любит», – подумала ревниво Лиза, но тут же устыдилась своей мысли.

– А я уже думал, все, обманула немая, – вырвалось у Ульфата. Он смутился, пристыженно кашлянул, спрятал фотографию во внутренний карман куртки и посмотрел на Лизу. –  Ты это… извини, я не хотел. Случайно вырвалось, – потом помолчал немного и добавил: – Спасибо тебе, тунгуска, век не забуду.

Теперь Ульфат стоял ближе к козырьку, и капли падали ему на губы и ресницы. Лиза засмотрелась на него. Она ничуть не обиделась. «Хоть чертом называй, – думала она, – хоть дурой, а ты мой, мой». И теперь настал час награды. Не в силах больше терпеть, Лиза порывисто обхватила голову Ульфата и неожиданно для себя самой слизнула с его рта капли дождевой воды. Он испуганно отпрянул в сторону, но тут же поймал Лизин сумасшедший взгляд, в котором было отражено все: ее неизбывная, ежеминутная тоска по нему, слепое обожание и безотчетный страх, решимость и страсть, которые он видел только разве что в кино и которые совсем не были похожи на притворные девчоночьи «ну Ульфат, ну пусти», когда он уже пытался раньше кого-то поцеловать или залезть одной или другой хохотушке под кофточку. В нем как будто что-то щелкнуло, переключилось, и, вместо того чтобы оттолкнуть ее руки, он их не тронул, а тоже порывисто лизнул ее мокрые от дождя губы, пахнущие его «Казбеком», и, лизнув, почему-то захотел ощутить их вкус не снаружи, а изнутри. Стараясь превозмочь свое собственное удивление и стеснение, Ульфат обхватил Лизины худые плечи и поцеловал ее так же неловко, порывисто и пламенно, как и мгновение назад она сама метнулась к нему, и в этот миг ему показалось, что он попал под напряжение в несколько сотен вольт. Ток, который исходил от Лизы, непостижимым образом мгновенно прошил его грудь…

Они шли назад молча и не смотрели друг на друга. Ульфат уже не натягивал куртку на голову, видимо, ему было наплевать, что дождь холодной змеей липко обвивается вокруг его тела, в то время как у Лизы гудела голова и горели щеки, а в груди бушевал настоящий вулкан.

Ульфат поднялся на крыльцо и, перед тем как открыть дверь и раствориться за ней, повернулся к Лизе и посмотрел прямо ей в глаза. Придешь еще? – спрашивали его глаза, пока губы от гордости молчали. Приду, – говорили Лизины глаза, – прилечу, приползу, прибегу. Но и ее губы молчали, потому что эту минуту нельзя было портить слишком громким звуком собственного голоса.

Он закрыл дверь. Она ушла.

Она приходила еще два раза. И, когда они были вместе, вокруг ничего больше не было – ни лип, ни берез, ни людей, ни неба, ни земли. Ничего. Только они сами. Лиза кусалась, а Ульфат грел ее худосочное тело своими горячими руками, и в ее душе сияло солнце. Мир стал большим и прекрасным и больше не напоминал ей холодный, неприступный каземат, в который ее случайно кто-то закинул да и забыл. Каждое утро она вставала с ощущением огромного счастья, которое сама же и выстрадала преданностью своим чувствам. И теперь все должно было поменяться – стать таким же счастливым, как и она: ее жизнь и ее судьба. А на следующий раз, когда Лиза пришла в Терещенский интернат и спросила Ульфата, старик-вахтер как-то странно заморгал, снял очки и берет. Потом достал носовой платок и протер себе лысину. Потом запыхтел и горько сказал:

– Нет твоего Ульфата, девчоночка, нет. Уходи.

Лиза ждала.

– Уходи, не трави душу. Нет его, не придет больше. Убили его. На стрельбах. Осколком гранаты, прямо в сердце. Неделю назад схоронили. Никто не виноват. Э-эх, судьба! Какой парень был!

Старик горько вздохнул и махнул рукой, отворачивая от Лизы потемневшее лицо.

Лиза постояла в коридоре. Помолчала. Побелела вся. Почернела. Стрельбы? Какие стрельбы? По военному делу? По ГТО? Разве там стреляют? Вспомнила, что неделю назад по их интернату поползли какие-то дикие слухи, мол, у терещенских погиб воспитанник, старшеклассник на учебном полигоне за городом, куда мальчишек повезли на полевую артиллерию посмотреть. Но потом быстро всех зашикали. Толком ничего не объяснили. «Почему это не Петька Сопля? – тупо и злобно подумала Лиза. – Почему? Для него ведь никто не живет, как я для Ульфата».

Лиза постояла еще немного, повернулась и ушла. В тот же вечер она сделала из простыни петлю и повесилась на крюке для белья в подвале, в постирочной. Только, на ее беду, нянечка как раз пришла за бельем, крик подняла. Вынули. Выходили. И с тех пор Лиза словно умом тронулась: и так молчала всю жизнь, слово из нее не вытянешь, а тут и вовсе разговаривать перестала. Выпустили ее со справкой: прослушала курс средней восьмилетней школы специнтерната для детей-сирот.

Лиза выключила свет. Вино приторным привкусом надолго поселилось во рту. И как она тогда выжила, сама не знает. А вот, поди ж ты, выжила. И даже заговорила. И теперь опять солнышко для нее взошло, через столько лет. Ан нет, и тут – нелады, взошло – и тучками тут же задернулось. Не к добру этот сон к ней пришел, не к добру.

К потере.

Она закрыла глаза и увидела Севку. Он сидел к ней спиной и с жаром обнимал что-то большое и неловкое, а оно – это что-то – будто сопротивлялось. «Вроде бы и человек с ним, а вроде бы и нет», – подумала Лиза. Она напрягла внутреннее зрение, но, вместо того чтобы получше увидеть, кого это обнимает Севка, вдруг услышала приглушенные, протяжные звуки. Они звучали то тише, то громче, иногда походили на рыдания взрослого человека, а иногда на мерные скрипы несмазанных лодочных уключин. «Музыка? Ну конечно. Музыка! Ох, я и забыла, что он музыкант! Ну хоть не кралю какую-то приласкал, – немного успокоилась Лиза, даром что от звуков веяло чем-то тяжелым и тревожным. – Когда же мы увидимся, с тобой, бэйе?[13]» – спрашивала Лиза Севку. Но он не понимал по-тунгуски и продолжал играть. Неистово, увлеченно, словно их что-то мучило – его самого и его инструмент. Так под эти тревожные звуки Лиза и заснула.

XXIV

Студебекер косился на солнце, слепящее ему глаза из полуоткрытого окна в темном подъезде, и против света никак не мог понять, кто позвонил в дверь и теперь стоял на его пороге. В глубине комнаты пятничное общество игроков в составе Сени и Пети и еще двух новичков затихло и насторожилось. Жорка застил ладонью лоб и чуть не упал от удивления, когда разглядел гостя.

– Черн-и-иха-а?! Ты-ы?

Да, сомнений не было – на пороге стоял не кто иной, как Севка Чернихин, собственной персоной, только похудевший и сильно осунувшийся. Лицо его стало как будто острее и бледнее. Но глаза… глаза уже смотрели не жестко и враждебно, а как раньше – располагающе к мирному общению и даже дружелюбно.

Жорка восхищенно присвистнул. Он очень обрадовался.

Но потом вспомнил, что они в ссоре, и нахмурил лоб.

– Проходи.

Севка зашел, снял башмаки, куртку-пиджак. Положил пакет с печеньем и банкой варенья на пол. Протянул Жорке руку. Пожмет ли? Пожал. Сдержанно, церемонно.

– Ты как, просто зашел, сказать чего или?.. – Он кивнул в сторону игроков, уже начавших партию за круглым столом в середине комнаты. На столе была новая бордовая бархатная скатерть с бахромой в виде шариков такого же цвета. Это выглядело очень солидно.

– Или, – сказал Севка и добавил: – Если… – Он замешкался… – Если не прогоните, – не в его это было, конечно, характере – подаяния просить, но пришел же мириться, а не брыкаться, да и характер его карточное общество и без того хорошо знало.

Cтудебекер подумал, что ослышался, но к столу пригласил:

– Что ж, прошу, если не шутишь.

Повисла напряженная тишина. Новички непонимающе переглянулись, Сеня и Петя потупились, Студебекер картинно представил Севку новеньким.

– Всеволод Чернихин, мой… – Он хотел сказать «друг», но вместо этого произнес: – Давнишний приятель и игрок высокого класса. Рекомендую.

Новенькие почтительно кивнули и с интересом посмотрели на Севку.

– Павел. Николай, – представил обоих Студебекер «игроку высокого класса».

– Будем знакомы, – приветливо произнес тот, кого представили Павлом.

А Николай просто что-то буркнул, вроде формального «очень рад».

Игроки сухо продолжили начатую партию. Студебекер записывал ходы и ставки. Севка смотрел. «Как же лед-то растопить? Ох, и напыжились все», – думал он. Ему ничего не оставалось делать, как молча следить за игрой. Новенький Павел, видимо, играть совсем не умел: получив карту, сильно напрягался, морщил лоб, потом, как бы вспоминая, что нельзя сопернику показывать свои эмоции при прикупах или любых других маневрах, спохватывался и пытался сделать невозмутимое лицо, отчего было еще понятнее, что он взял, и оттого еще смешнее. Севка заглушил порыв смеха и перекинулся на Николая. Тот был или очень на кого-то зол, или чем-то сильно недоволен. Еще он был очень похож на Павла, почти как брат-близнец, но другого характерного плана – оба выглядели как коверные на манеже цирка: Павел – веселый и наивный клоун, а Николай – грустный и злой.

Петя и Сеня ничем особым не выделялись, но от того, что они вовсю старались показаться новичкам асами, коими они в какой-то мере, конечно, были, их переглядки матерых игроков становились уж очень многозначительными, тем более что Севка прекрасно знал, что ничего значительного эти взгляды по-настоящему не выражали, а был это чистой воды выпендреж.

– Человеческая комедия в разгаре, – вырвалось у него, но, слава богу, на это никто не обратил внимания.

И все же как это было прекрасно – оказаться снова на заседании заветной пятницы! Даже насупленная на всякий случай физиономия Студебекера теперь казалась Севке самой благородной на свете, и он ощущал себя лицеистом, вернувшимся в круг друзей после долгой отсидки в карцере за какой-то дерзкий проступок, что бросал тень на честь лицейского мундира. Ему хотелось скорее прервать партию, налить всем по бокалу шампанского и в честь примирения бесшабашно грохнуть бокал оземь, а потом броситься к Студебекеру на шею и повиниться.

Наконец партия завершилась. Как и полагалось по старой примете, новенькие повели в счете, а Сеня и Петя снисходительно похлопали одного и другого по спине и удалились на балкон покурить. Новенькие подсчитывали барыши, поглядывая на записки Студебекера, путаясь в подсчетах. Сейчас был момент, которого ждал Севка и явно ждал сам Жорка, который был очень рассеян при проверке ходов и ставок и все время перебивал суетившегося Павла:

– Подожди, не спеши, сейчас разберемся.

Севка встал и подошел к Студебекеру.

– Господин председательствующий, – сказал он церемонно, – не угостите ли высокое собрание бокалом вина? Насколько я помню традиции этого благородного дома, между партиями здесь всегда подавали. – У Севки от хорошего настроения страшно чесался язык поерничать, но тут главное было – не перегнуть палку.

Студебекер записал проигрыш Сене и Пете и пометил своими значками кое-какие промежуточные ставки. Потом встал и показал рукой на кухню:

– Прошу.

На кухне, на большом серебряном подносе, как по заказу стояла непочатая бутылка крымского игристого и пять чистых бокалов. На другом подносе – на двух круглых расписных блюдах, как в «Старике Хоттабыче», тучной горой лежал черный и белый виноград, а рядом – нарезанный тонкими ломтиками сыр и обворожительные кружочки московской. Сыр и московская были аккуратно прикрыты прозрачной пленкой, чтобы не высыхали. Вот дела! Все выглядело так, как будто его здесь ждали. Повсюду были явные признаки какой-то общей благоприятной перемены в жилище Студебекера: эта бархатная скатерть, тяжелые вишневые шторы на окнах, натертый до блеска паркет, ковры на полу и стенах, сделанный на кухне ремонт, где вместо старой мебели везде стояла новая – даже вместо старенького тарахтящего «Севера» с глыбой льда, торчащей из нижнего отделения морозилки, и вечно не закрывающейся из-за этого откидной дверцей в углу большой белой массой красовался новенький «ЗИЛ-Москва» с ослепительной хромированной ручкой и такой же блестящей надписью высоко над ней.

Отвечая на Севкин немой восторг и вынимая из буфета шестой бокал для незваного гостя, Жорка сказал:

– Маман наша в столовку при горкоме перешла работать, так вот. Растем! Принимаем поздравления от изумленных трудящихся, можно в письменном виде.

Он не спеша открыл игристое. Пробка выпрыгнула из-под его руки и упала на пол. Жорка тут же ее поднял и опустил в ведро с крышкой, нажав ногой на педаль снизу. Раньше во время партий пробки летали по кухне, как самолеты-истребители, иногда задевая люстру и кастрюли, матрешчатой горкой выставленные на высоком буфете – почти под потолком, и собирали их игроки с пола все вместе только перед самым своим уходом.

– Поздравляю, – с изумлением сказал Севка. – Письмо напишу по приходе домой.

Мусорное ведро с крышкой и педалью его очень впечатлило. Техника!

Студебекер сел, чинно поднял свой бокал, все еще не зная, стоит ли убрать наигранный пафос, выдерживаемый, как подобает оскорбленной стороне, или еще повременить и подуться для профилактики. До того как Чернихин удостоил его чести своим приходом, он был уверен, что после той безобразной сцены с применением физической силы тот больше никогда не появится на его пороге. Севка слыл неисправимым гордецом.

Чокнулись.

– За тебя, – неожиданно сказал Севка, – за то, что ты у меня есть.

После ироничного «господин председательствующий» и пары других язвительных ремарок по ходу игры Студебекер мог ожидать от бывшего друга чего угодно, но только не этого – так искренне и по-братски прозвучали его слова. Он от изумления моргнул, смутился, брякнул: «Угу», – посмотрел Севке в глаза, боясь увидеть в них насмешку, и, не увидев, опрокинул свой бокал залпом, как будто это была водка, а не игристое, которое положено в приличном обществе пить совсем «с другой скоростью наклона», как они любили раньше шутить. Севка тоже опрокинул бокал с неподобающей скоростью и неуверенно отщипнул веточку от грозди черного винограда.

Смущенный Студебекер поставил бокал на стол и тоже отщипнул веточку. Жуя виноградины, он подошел к ЗИЛу, вынул оттуда бутылку «Столичной» и две вареные очищенные картофелины на стареньком треснутом блюдце с малосольным огурчиком на краю. Затем достал из буфета две стопки по пятьдесят граммов. Открыл «бескозырку». Налил. Одну картофелину взял себе, другую подвинул Севке. Огурчик примостил посередине.

– А теперь, – сказал он, – за тебя.

Севкино сердце потекло, как будто его прострелили. Его залило горячей, томно-тягучей жижей умиления и преданной, бескорыстной любви к Студебекеру.

Обнялись. Лед был растоплен. Жорка взял огурчик и откусил ровно половинку. Другую подвинул Севке. Хорошо-то как! Из дверного проема показалось было и тут же исчезло озабоченное лицо кого-то из новичков – видно, чья-то рука его сразу перехватила и отодвинула от дверей.

Сзади послышался приглушенный голос Сени:

– Подожди, не суетись, не видишь, людям поговорить надо. Не убежит от тебя твоя доля.

В этот вечер Севка проигрался по-крупному, но впервые в жизни проигрыш его не расстроил, а наоборот – обрадовал. Надо, надо за свои долги платить. Хорошо, если еще можно деньгами.

Он пришел домой совершенно счастливым человеком и, не снимая пиджака, поцеловал Амадеуса в гриф. Его тянуло на философские разговоры и на импровизированное музицирование, но было уже очень поздно, Серафима с Теплевым могли услышать шум, и поэтому, слегка покачиваясь и поглаживая гладкий оранжево-кирпичный торс Амадеуса, он изрек:

– Да, женщины, друг мой, это, ко-не-че-но, прекрасно, но какое же, гос-с-спо-ди, все же счастье, что в мире есть еще муж-чи-ны и что они могут испыты-вы-ать от общения друг с другом столь возв-ы-ы-шенные чувства! Да-с! Spero che tu mi capisci, mio signore?[14] – Он крепко обнял Амадеуса, как давеча Студебекера.

Амадеус сдержанно молчал. Он понимал.

Ночью Севке приснилась Лиза. В длинном, тяжелом, цветастом балахоне она рубила дрова большим железным топором в каком-то глухом таежном лесу. За ее спиной извивалась черная длинная коса. Лоб был перевязан домотканой красной лентой с монетами, которые звенели каждый раз, когда она заносила топор над головой. Закончив с дровами, она начала рубить свои руки. Кровь брызнула Севке прямо в лицо, хотя его там не было.

Он проснулся и увидел, что Серафима отдернула штору, и на него брызнули такие же яркие солнечные лучи, как и Лизина кровь. На Серафиме был длинный цветастый халат. «Черт знает что такое, все перепуталось в голове: где сон, где явь, – подумал Севка. – Может, перестать пить порошки Сергея Ипатьевича, особенно на ночь? А то привиделся же недавно престранный тип на старом беговом стадионе, теперь вот Лиза в диком наряде, вся в крови. Все, с понедельника иду на работу. И никаких гвоздей. Хватит ваньку валять».

Серафима как будто услышала его мысли и отчетливо произнесла:

– Я так думаю, Сева, что на время твоего лечения тебе лучше уволиться.

– Что?

– А то, что сейчас начинаются занятия в училище, а ты еще болен, слаб, ты не можешь и работать, и учиться, и лечиться.

Серафима стала прибираться в комнате, подбирать вещи с пола, протирать пыль с подоконника и футляра Амадеуса, хотя убирала у себя и Севки всего лишь позавчера.

– И работать, и учиться, и лечиться, – повторил за ней Севка, кривляясь и загибая пальцы. – То есть ты хочешь совсем из меня инвалида сделать? – обиделся он и посильнее натянул на себя одеяло, чтобы не было видно, что он заснул в рубашке.

Серафима открыла форточку.

– Ты порошки доктора Горницына пьешь?

– Пью, ой как пью, можно сказать, даже упиваюсь, – сказал Севка с издевкой.

Не желая замечать его сарказм, Серафима продолжила:

– Пьешь. А почему до сих пор на уколы не ходишь?

– На какие уколы? Я же почти здоров, – возмутился Севка. Надо же, вот не думал, что она про них вспомнит. Вспомнила! Он попытался сопротивляться: – Никаких мне уколов не надо. Я здоров и бодр. И сны мне уже плохие не снятся… – Тут он осекся, вспомнив Лизу с топором в руках.

Серафима почувствовала слабину в его реплике и тут же за это уцепилась.

– Не снятся? А почему ты тогда кричишь во сне? – спросила она с укоризной и посмотрела на образ святого Пантелеймона, как будто и он был виноват в том, что такие ужасы до сих пор происходят, и он тоже, как и племянник, не справляется с организованным ею планом по спасению последнего. – Когда это я кричал? – удивился Севка.

А сам подумал: «Неужели кричал? Тоже мне, не смог сдержаться! Лиза еще, как на грех, с кошмаром своим. Надо бы к ней на работе подойти и извиниться, что пропал так надолго. Или лучше ее не трогать?.. А в чем я, собственно, виноват?»

Серафима перехватила его затуманенный взгляд и погрозила пальцем:

– Но-но! А про это ты даже и думать не смей! Насилу вытянула тебя из ее когтей, так ты опять туда же. Ты думаешь, мне это легко далось?

И откуда она все знает? Прямо мысли его читает!

Серафима тем временем продолжала передвигать вещи, протирая мебель от пыли. Тут ее взгляд упал на сверток на краю стула.

Ой ты, господи, как же он про него забыл! Видимо, положил на него одежду или ноты и забыл. Ну сейчас начнется, держись, лейб-гвардии поручик Чернихин!

Серафима подозрительно посмотрела на пакет и спросила:

– А это что?

– Так у Жорки вчера засиделись. Представляешь, его маман в цековскую столовку устроилась, еды теперь у Студебекера навалом. Видимо, это он мне сунул остатки на дорожку, а я и забыл!

Серафима взяла пакет. Севка зажмурился от предчувствия беды. «Сейчас она швырнет им в меня», – подумал он. Но нет, пока не швырнула. Он открыл глаза. Серафима положила пакет назад на стул и продолжила наводить порядок. Неужели пронесло?!

– В общем, вот что, я с Григорием уже договорилась, в понедельник пойдешь подпишешь бумаги.

– Какие бумаги? – не понял Севка.

– Ну для расчета. Для бухгалтерии там, обходной лист, как полагается.

«Ах вот вы как! Все за меня уже решили, оказывается, ну молодцы, нечего сказать! Благодетели!» – возмутился Севка, и ему захотелось громко треснуть по чему-нибудь, что оказалось бы сейчас под рукой. Но ничего подходящего под рукой не оказалось. Ладно, сечас шуметь не будем, после посмотрим, как это у них получится.

– Может, вы за меня и в училище пойдете учиться, и к доктору заодно в поликлинику – лечиться? – съязвил Севка.

– Нет, учиться мы за тебя не пойдем, – сказала Серафима и снова взяла пакет в руки. – И лечиться за тебя не станем. А вот на работу ты пока ходить не будешь. Слава богу, Григорий хорошо зарабатывает. Проживем как-нибудь, не помрем!

Она подошла к двери и, перед тем как выйти, как-то хитро спросила:

– Тебе что, пирожки с мясом Жорка завернул? Надо бы их на холод, а то, не ровен час, испортятся, еще и от поноса тебя тогда лечить придется! – хихикнула и вышла.

«Ух, и хитрющий же народ, эти женщины, – подумал Севка. Теперь он мог снять с себя одеяло и вдохнуть свободнее. – Не так-то легко их провести». А вот с работой – это Григорий зря затеял. Никому не позволит Чернихин за своей спиной серьезные решения вместо себя принимать. Никому! Даже им с Серафимой. Он снял с себя помятую рубашку, накинул на шею полотенце и пошел в коридор к мойдодыру, установленному там недавно Теплевым. Посмотрев на себя в зеркало над умывальником, Севка нахмурился: «Да, вид у меня не очень. И голова трещит. Мешать водку с игристым было не самой умной затеей. Но чего не сделаешь для восстановления дружбы! И яду, наверное, бы выпил, если бы Студебекер попросил».

Он намазал лицо мыльной пеной и стал бриться, разглядывая себя в зеркале и размышляя, как бы ему встретиться с Лизой, но так, чтобы обошлось без далеко идущих последствий: «Прости, Жанна Эбютерн, не получился из меня Модильяни!»

А то, что они должны были расстаться, было ясно. Хоть и было в их отношениях что-то дикое и первозданное, что поначалу так его зажгло, со временем это ощущение затуманилось, отяжелело, сникло, погасло. Ее загадочность стала казаться ему слишком вязкой и однозвучной, как этюды для начинающих музыкантов, которые еще не могут поймать свою струну. И в этом тоже был определенный смысл: ее любовь не стала его струной, а вот какая, какая струна его?

Закончив бритье, он умылся и внимательнее посмотрел на свое отражение. Ну во-первых, в ней, в этой пока убегающей от него еще не встреченной незнакомке, все должно быть необычно: и цвет волос, и лицо, и имя, и, главное, – сама их встреча. Севка чуть поморщился, вспомнив, как Лиза буквально силком затащила его к себе на чердак, и как они бежали рысью по темным проулкам, тесным дворам, не глядя друг на друга. А во-вторых, та, другая, должна убегать от него, прятаться и сразу не признаваться, что это она, хотя и казаться чем-то неуловимо знакомой – должен же он как-то ее узнать – и быть такой же загадочной, как сама любовь. Любовь… и может, имя ее будет звучать так же мягко, негромко, глубоко и высокопарно… Он мечтательно зажмурился и словно услышал тонко звенящую мелодию хрупкости и нежности – классическое гитарное арпеджио «ми», «соль» и потом «си» в переборе, а в груди как-будто что-то екнуло, зависло на мгновение и тут же упорхнуло…

А в это время Серафима сидела на маленьком стульчике у порога и перед тем, как закурить свой неизменный «Дюшес», ласково приговаривала соседскому Полкану, скармливая ему Лизино угощение:

– Кушай, песик, кушай, не стыдись. Слышал, у этого Студеникина теперь маман в цековской столовке работает, и еды у них навалом! Ешь, не стесняйся.

А Полкан и не думал стесняться. Он радостно вилял хвостом и с пребольшим удовольствием молниеносно поглощал пирожки один за другим, практически их не разжевывая.

Серафима потрепала его за холку и тихо засмеялась:

– Вот и молодец!

Выудив из кармана цветастого халата бумажную салфетку, она вытерла руки и удовлетворенно открыла пачку «Дюшеса». «Ты, может, и сильна, не спорю, раз так крутишь этими несмышленышами, как телками на привязи, – подумала она, обращаясь к Лизе, хотя имени ее не знала, – но и я тоже не лыком шита, что-то да умею!». И принялась пускать колечки сизого дыма прямо вверх – в синее широкое небо, яркой узорчатой гардиной занавешенное листьями старой шелковицы, понемногу желтеющими по краям.

XXV

Геля захлопнула дверцу автоклава, куда только что засунула два бикса с использованными инструментами, и бодро кивнула Людвике:

– Ну как, молодежь, поступаем?

– Поступаем, – вздохнула Людвика. «Только вот никак поступить не можем», – добавила она про себя. А Геле сказала: – Два экзамена осталось.

– А как первые два сдала?

– На четверки.

– Ух и молодец же ты! Чтобы вступительные в Академию да на четверки сдать – это надо постараться. Я вот сразу первый провалила. – Геля собрала со смотрового топчана простыню в бурых пятнах от йода и крови, сняла полотенца с крючков возле мойки, скатерку с врачебного стола и бросила все это в корзину. – Главное, училась как чумная, над книгами сидела до полуночи, чуть не ослепла, – она поправила очки, – и, представляешь, задачку вроде правильно решила и тему знала – из оптики что-то. Ответила так бойко, а они мне: «Ну что же, девушка, очень хорошо, но ваша оценка – два! На апелляцию будете подавать?» А какая там апелляция, им сам черт не докажет, что все правильно решено.

– Физика? – спросила Людвика.

– Ага. И зачем в мединституте нужна физика, я тебя спрашиваю? Силу тока в пациентах измерять? Или в градусниках лучше разбираться? Так этому и обезьяну можно научить.

Людвика усмехнулась. И впрямь, начали бы с биологии, а потом отсеивали тех, кто в ведущих предметах ничего не смыслит. «А Глеб, наверное, на „отлично“ бы физику сдал, поcле своего „заборостроительного“, – подумала она. – Или он вообще экзамены не сдавал?»

– …я и пошла на фельдшерские курсы, – продолжала рассказывать Геля, застилая топчан чистой, накрахмаленной простыней. – И кому они хорошо сделали? Была бы я врачом, они не пожалели бы! Рука у меня твердая, с головой тоже все в порядке, а я вот в белье грязном копаюсь. – Она с досадой повесила чистое полотенце на крюк.

– Кто это – они? – спросила Людвика.

– Кто – они? – не поняла Геля.

– Вы говорите, «они не пожалели бы». Кто – они?

– Они! Те, кто меня на экзамене завалил! – начала сердиться Геля. – Врача не по оценкам выбирать надо, а по при-зва-анию.

– Так что ж теперь, двоечников прикажете в Академии принимать? А потом, как определить это самое «при-зва-ание»? – спросила Людвика, тоже начиная злиться.

– А так. Не на тетрадки смотреть и бумажки, а на человека. Поговорить с каждым по душам, в деле проверить. Это ж сколько прекрасных людей из-за дурацкой оптической задачки отмели! А зубрилка, которая человека и в глаза-то не видела и от малейшей царапины в обморок брякается, сдает все на «отлично», а потом каждые пять минут умирает в анатомичке. Вот я бы не умерла!

«Это она про меня – зубрилка? – подумала Людвика и отчего-то загрустила. – А ведь и верно – зубрилка и при виде крови в обморок грохнулась». И потому вместо хлесткого ответа она промолчала.

Все-таки как ни крути, а Глафирино письмо выбило ее из колеи. Что там у них на самом деле происходит? Да и первая четверка по химии давала повод приуныть. Конкурс большой, чтобы пройти, надо все на «отлично» сдать. Ее не утешало даже то, что Лера оба экзамена сдала на тройки. Но та и не расстраивалась ничуть.

– Не боись, Людвига, прорвемся, я заметила, как на меня профессор из комиссии смотрел!

– Так он же седой весь, – возмутилась Людвика.

– Ну и что? – удивилась Лера. – Главное, привлечь к себе внимание, а там разберемся!

Людвика не могла представить, в чем там собиралась разбираться Лера, но, так или иначе, подруга была уверена, что по конкурсу обязательно пройдет, несмотря на тройки. А вот у Людвики было предчувствие, что перемены в ее жизни неизбежны и что, скорей всего, ей придется в ближайшем будущем ехать назад в Песчанск.

Геля закончила перестилать белье и заковыляла в подсобку за шваброй и ведром.

– А отчего бы тебе здесь не поучиться? А то если шум начнется, гам, то ничего не сможешь запомнить. Если надо, я тебя крикну.

Людвика подумала, что и правда это хорошая идея. Она прошла за Гелей в предбанник подсобки, где на крошечных трех с половиной метрах нянечки приладили столик со стульями – чай пить в пересменках. Здесь было тесно и темно, как в чулане, но зато, если закрыть дверь и включить свет, никто не мешал.

Людвика села за стол и вытащила «Анатомию человека» Курепиной и Воккена. Открыла раздел «Учение о нервной системе. Спинной и головной мозг». Так, посмотрим, что тут у нас? Мedulla spinalis, Мedulla spinalis. А также Filum terminale. Почитала немного – вроде все понятно, все она помнит, но только вот непонятно, как это на самом деле работает. Что спинной мозг не на всем протяжении имеет одинаковый диаметр и что его толщина несколько увеличивается снизу вверх, – это как раз ясно. И что substantia alba, белое вещество, представляет собой сложную систему различной протяженности и толщины миелиновых и отчасти безмиелиновых нервных волокон – тоже. И что substantia grisea, серое вещество, состоит из тел нервных клеток с их отростками, не имеющими миелиновой оболочки. Но вот как по этим самым миелиновым или немиелиновым волокнам течет мысль, и как и где она зарождается и формируется, и отчего одни мысли бывают глупыми, а другие умными – это в учебнике не объяснялось. А ведь это и было самым интересным. Получается, что чего-то главного в этой картине не хватало, а разве врач в состоянии лечить пациента, если до конца сам не знает, что же это там внутри этого самого пациента происходит?

Она вздохнула: «Нет, что-то не учится. Пойду-ка я пройдусь, возле Гели посижу. Может, Глеба увижу». Она вышла из подсобки, закрыла ее ключом и не успела пройти к столу дежурного поста, как сразу увидела его. Глеба. Их бригада только что привезла больного, которого санитары перекладывали с носилок на топчан, всего лишь полчаса назад так любовно застеленный Гелей. Больной харкал кровью, и темно-бордовые пятна быстро расползались по накрахмаленной наволочке. Геля побежала за стерильной пеленкой.

Глеб сидел у стола и на коленях дописывал карту первичного диагноза. Больной, а вернее, больная – пожилая женщина лет шестидесяти, коротко остриженная, – тяжело дышала, поминутно стонала и охала и в перерывах между стенаниями что-то причитала. Людвика смотрела на Глеба и не знала, что ей лучше всего сделать – подойти и поздороваться как ни в чем не бывало или лучше не мешать ему.

Больная, видно, спросила Глеба что-то, типа есть ли надежда на выздоровление, а Глеб широко улыбнулся, и было слышно, как он ей сказал:

– Не волнуйтесь, мамаша, вы еще на свадьбе у внука гулять будете, вылечим!

Женщина вытерла тыльной стороной ладони пот с бледного лба и опять запричитала через оханья и стенания. Губы у нее были почти синие, она все больше задыхалась и хваталась то за сердце, то за горло – видно, что ей было тяжело дышать. «Скорее всего, кровохарканье на фоне застойной стенокардии или митрального стеноза», – подумала Людвика, вспомнив медицинскую энциклопедию доктора Фантомова. Тогда, в детстве, она зачитывалась описаниями разных болезней и довольно легко вспоминала подробности разных патологических состояний, которые ей приходилось наблюдать на работе.

Глеб закончил писать, быстро что-то сказал Геле, та по телефону вызвала каталку, и вскоре женщину увезли в отделение интенсивной терапии. Глеб встал со стула и направился в фойе приемного, за стеклянную дверь. Людвика так и не знала, что предпринять. Она подошла к столу, где только что сидел Глеб, и для вида поправила на нем толстое прозрачное стекло, под которым медсестры держали всякие важные памятки, инструкции, телефоны отделений и их заведующих. Иногда эти бумажки сдвигались, накладывались одна на другую, и, когда совсем нечего было делать, Людвика приподымала стекло и расставляла их по местам. Наэлектризованные бумажки упорно прилипали к стеклу, не слушались, и приходилось их расправлять снова и снова.

Оторвавшись от стекла и бросив взгляд на Глеба, Людвика вздрогнула – он увидел ее и, как часто бывало раньше, церемонно поклонился и приветливо улыбнулся. Как хорошо! Не сердится больше? Хотя за что он мог на нее сердиться? Людвика не знала, куда себя девать, и решила проверить записи в журнале санитарного поста приемного покоя, где велся учет смены белья, дезинфекции инструмента и перевязочных материалов, и, прочитав две последние записи, она услышала, как дверь скрипнула и возле ее стола вырос Глеб.

– Здравствуйте, Людвика Витольдовна, сколько лет, сколько зим! – как обычно, сказал он и сел на стул перед столом.

– Здравствуйте, Глеб Аркадьич, – сказала Людвика, заливаясь краской.

– Прилежно трудитесь на своем посту на пользу отечественной медицины? – начал Глеб иронично, как любил делать, когда бывал в хорошем настроении.

– Тружусь, Глеб Аркадьич. Куда мне деться? – подхватила Людвика этот тон, пытаясь за ним спрятать свое волнение. Сердце у нее бешено колотилось, и кончики пальцев начали предательски дрожать. «Как бы у меня самой не случился приступ стенокардии или острой коронарной недостаточности», – подумала она и для виду перелистнула страницу журнала санитарного поста.

Глеб помолчал немного и уже нормальным тоном спросил:

– Как жизнь молодая?

– Хорошо, – еле слышно ответила Людвика и опять покраснела, так как врать не привыкла, а хорошего в последнее время было не так уж много. – Экзамены вот сдаю.

Глеб очень оживился:

– Экзамены? Да ну? И как?

– Пока похвастаться нечем, – вздохнула разочарованно Людвика. – Четверки.

Глеб недоуменно воскликнул:

– Четверки? И вы не рады? Ну знаете! Да вы понимаете, что это значит – сдать на четыре в военку? Да это почти что на Луну слетать!

– Так ведь конкурс очень большой, Глеб Аркадьич, целевиков, без экзаменов которые проходят, уйма, все в возрасте, а на те оставшиеся проценты в основном парней берут, у девчонок мало шансов.

– Ну вот, пошло-поехало! – сказал Глеб. – Закручинилась королева наша Людовика! А ведь, позволю отметить, не пристало августейшим особам впадать в уныние. Что это еще за неверие в собственные силы?

Людвика пожала плечами. И правда – чего это она впала в уныние? Глафира тоже добавила пессимизму своим путаным рассказом об отце. Пашины письма, неотвеченные, где-то глубоко сидели занозой, тщетно заглушаемым чувством вины, и – самое главное – она упала духом из-за него, из-за Глеба, который сидел перед ней в эту минуту и весело с ней болтал. Заморочил ей голову и исчез, а когда появился, то было уже поздно – сердце ее оказалось разбито, и, может, из-за этого у нее стало все валиться из рук. Но она не могла ему об этом сказать и только горько вздохнула.

– А ну-ка, прекратить эти настроения, – то ли шутливо, то ли серьезно скомандовал Глеб. – Вот что, вы когда смену заканчиваете?

Он упорно называл ее сегодня на «вы», что тоже давало повод для определенных размышлений. «А может, при посторонних не хотел фамильярничать?» – засомневалась Людвика. Из отделения вернулась Геля и, кинув на них строгий взгляд, сурово заявила Людвике:

– Влажную уборку пора бы сделать, вон уже санитары-то в прихожей понатоптали.

– Так ведь час назад делали… – начала было Людвика.

Но Геля властно прервала:

– А я говорю, понатоптали.

И стало ясно, что спорить с ней бесполезно.

Тут из окошка диспетчерской послышался клич дежурной по селектору:

– Седьмая на выезд!

Глеб встал и, поглядывая вслед уходящей в прихожую Геле, быстро бросил Людвике:

– После восьми тридцати сможете меня подождать на углу Боткинской, возле трамвайной остановки?

Людвика от растерянности вспыхнула и, не очень соображая, что она сейчас делает, быстро ответила:

– Смогу. Только у меня послезавтра экзамен, биология, три учебника повторить надо.

– Ничего, ничего, подождут ваши учебники, – выскакивая за стеклянные двери, на ходу кинул Глеб.

Людвика пошла за ведром и шваброй. «Что это сейчас произошло? – думала она. – Он мне что же, свидание назначил?» Ах, Леру бы спросить, что бы она ей посоветовала? Как-то неожиданно так. Тут и экзамены, и Глеб, и Геля странно на нее разозлилась или при докторах хочет показать, что за младшим персоналом строго следит, не дает попусту расслабиться. «Вот тебе и Filum terminale, ничего не скажешь!» Людвике было и радостно, и в то же время как-то боязно. Поистине, мы сами не знаем, чего хотим… И вспомнила Лерины откровения об очередном ее ухажере: «И тянет к нему, и вроде как нет. Сама не пойму, чего хочу. Как не смотрит на меня, из шкуры бы вылезла, чтобы посмотрел, а когда ходит тенью, так и отправила бы куда подальше».

Вот и Людвике сейчас непонятно, чего ей самой больше хотелось: увидеться с Глебом после смены или нет. Получается, что иногда мы о чем-то мечтаем днями, неделями, а когда оно происходит, идем на попятный. Она вздохнула и начала протирать влажной тряпкой, вымоченной в растворе хлорамина, еле заметные следы, которые «натоптали» санитары, привезшие больную-сердечницу.

Остаток смены Людвика ломала голову: пойти или не пойти ей на угол Боткинской? Она была рассеянна, не могла ни работать, ни учиться и на все Гелины замечания реагировала с заметным опозданием. Та злилась, называла ее росомахой и телемой и даже отправила со смены домой на полчаса раньше:

– Все равно с тебя сегодня толку не будет, иди лучше домой.

Бригада Глеба все время была на выезде, и до самого вечера она его больше не видела. На часах было только семь тридцать, и Людвика решила до восьми посидеть в подсобке, поучиться, но строчки упрямились, не хотели лезть в голову, она читала одну и ту же фразу по нескольку раз и никак не могла вникнуть в ее смысл, начинала все сначала, но больше и больше путалась в связях между сегментами спинного мозга и передними, боковыми и задними собственными пучками, нисходящими волокнами и прочая, прочая. Поэтому книгу пришлось захлопнуть и отправиться на Боткинскую пораньше: «А что, пройдусь, прогуляюсь, мороженое поем, а там решу, ждать его на углу или нет…» Так и сделала.

Улица шумела своим привычным, нескончаемым бегом по кругу, народ толкался в продуктовых, мамаши суетились перед новым учебным годом и раскупали детям форму, книжки и тетрадки на школьных базарах, карапузы в колясках неотрывно смотрели на подвешенные у них перед носом разноцветные шарики на резинках, и эта вечерняя суета почему-то, против ожидания, успокоила Людвику. Зажглись фонари. Людвика одиноко гуляла, переходя с одной улицы на другую, и ела подтаявший пломбир. Он остужал ее пыл, и в какой-то момент ей действительно стало очень одиноко и захотелось снова увидеть Глеба. Навстречу прошли двое, держась за руки. Как он на нее смотрит! Не отрываясь. Выбор был сделан. Оставалось минут пять до восьми тридцати, и она пошла на угол Боткинской.

«Никогда не приходи на свидание первой! – опять всплыли у нее в голове Лерины наставления. – Мужчина должен как следует соскучиться по тебе, а если ты прибежала первая, он сразу увидит, что тебе это очень важно, ну и начнет тебе крутить мозги. Но не передерживай его слишком, а то бывают слишком гордые типы, и их это бесит. Пойми, мужчина – это как кофе: если пропустить момент, он выкипает, а если не добавить огня, то никогда не закипит, держи интригу как можно дольше, а уж если заметила, что закипает, снимай с огня!»

Вот и угол. Остановилась. Никого, кроме прохожих. Ну что ж, подожду. Прошло минут десять. Никого. Ну где же он? Как неловко! Увидит, что я пришла первая, и подумает, что мне это важно. «А мне это важно? – спросила себя Людвика. И, подумав немного, решила: – Да, мне это важно! Мне важно видеть его и говорить с ним. Мне важно думать над тем, о чем он мне рассказывает. Мне важно знать, что я ему интересна. Мне важно, важно, важно!» Восемь сорок. Но где же Глеб? Она начинала все больше волноваться и даже сердиться на него. Будь я мужчиной, то была бы из нервных типов, как сказала Лера. Меня это бесит. Восемь пятьдесят. Ну все, подожду еще пять минут и пойду домой. Неужели забыл? Или просто пошутил? Она горько вздохнула. Человек просто хотел отвлечь ее, поддержать в трудную минуту, а она и уши развесила. Неужели забыл? Она прошлась по Боткинской, перешла через проезжую часть и, бросив последний раз взгляд на угол, где прождала Глеба полчаса, хотела сесть на трамвай. И тут увидела его. Он шел быстрым твердым шагом в плаще, с портфелем в руке, серьезный, сосредоточенный и бесконечно ей дорогой. Остановился на месте назначенной встречи, посмотрел на часы, поглядел вокруг. Людвика чуть подождала и медленно пошла ему навстречу.

– Людвика, – обрадовался Глеб, – это вы, я так рад, что вы не ушли!

Людвика – в первый раз он назвал ее не смешным Людовика, а так, как надо, правильно назвал. Это было приятно.

Глеб стал оправдываться:

– Перед самым концом смены был срочный выезд и, как назло, ни одной свободной бригады, кроме нашей. Я думал, быстро обернемся, ан нет, предынфарктный больной. Пришлось повозиться, простите меня, пожалуйста.

– Ну что вы, Глеб Аркадьич, – сказала Людвика, – просто я думала, вы забыли.

– Простите, виноват. Вы, наверное, совсем продрогли?

– Есть немного, – улыбнулась Людвика и потрогала свой покрасневший от холода нос.

– А знаете, какое самое лучшее средство от покрасневшего носа?

– Наверное, чай с малиной, – предположила Людвика.

Но Глеб рассмеялся и сказал:

– Ну какая же вы все-таки правильная и положительная! Доктор должен быть чуточку сумасшедшим, чтобы помогать больным.

Так ведь это была именно ее мысль, когда она раздумывала над поведением доктора Фантомова, читая Глафирино письмо! Значит, и Глеб так считает?

– Ну что, не можете угадать? – настаивал Глеб.

– Если бы сейчас была зима, можно было бы потереть нос снегом, – догадалась Людвика, – но сейчас не зима.

– Вот, уже ближе, теплее, теплее. – Он смотрел на нее насмешливо, как десятиклассник, который сбежал с уроков и которому непременно хотелось еще чего-нибудь натворить.

– Главное средство от всех болезней – это, конечно, зайти в кафе-мороженое и наесться его до отвала. – Глеб засмеялся. – Не возражаете? Тогда пойдемте.

Он взял Людвику под локоть и осторожно подтолкнул.

Ну и средство! Она только недавно съела большую порцию пломбира, но мороженое было для нее тем лакомством, которого никогда не бывало много, и в этом их с Глебом вкусы, похоже, тоже совпадали.

По дороге он ей рассказывал про последнего пациента, потом перешел на тему непредсказуемости медицинской профессии, а потом – заговорил о том, что, несмотря на постоянный риск, спешку и частую нехватку средств, так как врачам скорой хоть и добавляли за вредность и позволяли график работы сутки – работа, сутки – дома, но при этом платили очень мало, долго обходиться без своей работы он не мог.

– Знаете, после тяжелого дежурства иногда думаю, все, пошлю все к чертям, пора уходить. Нервы ни к черту. Но к концу выходного мне уже становится скучно, а наутро я опять в полной боевой готовности.

– Глеб Аркадьич, а вам бывает страшно? – вдруг спросила Людвика.

– Страшно? – переспросил Глеб, словно не понял, о чем это она.

– Ну да, страшно, например, когда вы не знаете, что с пациентом, или просто страшно, когда они… умирают, и вы не можете их спасти.

Они дошли до кафе «Холодок», сели за столик у окна и, рассматривая меню и словно размышляя вслух, Глеб сказал:

– Страшно… Как-то некогда было задумываться над этим.

Подошла официантка, достала блокнот, с интересом посмотрела на Глеба.

– Две порции мятного с тертым шоколадом, вы ведь не против мятного с шоколадом? – склонил он голову в сторону Людвики (та кивнула, что нет, не против). – Два кофе-глясе и… – тут он лукаво посмотрел на Людвику, – один чай с малиновым вареньем.

Людвика усмехнулась, а официантка, полная дама с высоким начесом под накрахмаленной, кружевной наколкой на волосах, удивленно сощурилась.

– Варенье – в чай? – спросила она, недоумевая и как будто говоря «вы, чай, не к теще на именины пришли, здесь кафе, а не богадельня».

Но Глеб посмотрел на нее медовым взглядом и пояснил:

– Нет, варенье, пожалуйста, отдельно – в хрустальной вазочке и, если можно, с ложечкой.

Официантка под его взглядом пообмякла, но почему-то злобно смерила взглядом Людвику и кивнула Глебу. Это, по всей видимости, означало что-то вроде: «Ну если с детским садом связался, тогда понятно – варенье, печенье, леденцы, сюси-пуси. А какой приличный мужчина…»

Глеб посмотрел в окно, продолжая думать над Людвикиным вопросом:

– Страшно… Нет, страшно не было. – Он опустил голову и задумался. Потом опять посмотрел в окно, как будто пытался где-то там, за стеклом, получше рассмотреть картины из своего прошлого: как учился, как начинал, и было ли ему тогда страшно… Наконец он произнес: – Я бы сказал, бывало всякое, но не то чтобы страшно, а по-другому… Все мои комплексы и переживания относятся, конечно, к тому времени, когда я только начал работать с Федорой. Вы скажете: «А, тогда понятно – она все брала на себя». Так вот нет. Ее метод обучения как раз состоял в том, что она заставляла меня все делать самому. И особо ничего не рассказывала. Только когда я, помучившись с минуту-другую – а на большее в нашей профессии рассчитывать не приходится, – принимал решения или размышлял вслух, она могла резко оборвать, довольно грубо, добавив пару крепких эпитетов, или просто хлопнуть меня по руке, выбив ручку, если я писал, как она говорила, чушь собачью в карте больного. А в остальном – ни-ни. Все – сам! Дымила только своей махоркой мне прямо в нос и сосредоточенно следила за ходом моих мыслей.

Зато, если я попадал с ходу в правильный диагноз, никто не умел лучше выразить свое восхищение, чем она: «Ну Березин, ну подлец, точно ведь, шельма, угадал, экксудативный плеврит», или, скажем, «Так и есть, идрена мать, травматический пиелонфрит, а ведь без году неделя с нами ездит, сукин сын. Опыта – ни хрена». И дороже похвалы, чем эти ее «подлец» и «сукин сын», поверьте, для меня на свете не было!

Так вот, страшно становилось, если она на меня злилась или ругала, потому что страх этот был связан с постоянной попыткой доказать Федоре, что она во мне не ошиблась. Вы скажете: «А как же люди, их судьбы? Разве не это важнее всего?» Да, это все так, но, поймите, Людвика, когда вы начинаете жить этим изо дня в день, профессионально, вы начинаете видеть не человека, которого зовут Петя или Иван Иваныч, а выбухание межреберий на их теле, акроцианоз, голосовое дрожание, тремор конечностей. Бедренную тупость перкуторного звука. Ослабление везикулярного дыхания. Мезотелиомы. И все. Потому что, поверьте, если вы будете смотреть Пете или Ивану Иванычу в глаза, а еще более того – жалеть их, вы можете не увидеть угрожающую степень цианоза и не услышать критических аскультативных данных. И вот этим самым вы навредите и тому, и другому.

Официантка принесла заказ. Людвика залюбовалась на зеленоватые шарики мороженого и на аккуратно наструганную сверху горку темного шоколада. Варенье в нежной хрустальной вазочке призывно алело возле плоской, как пиалка, чашки с пахучим чаем, и даже ложечка, посверкивающая в бликах тусклых ламп, казалась такой же серебряной, как и начищенные до блеска приборы у Леры Пирохиной. Людвика медлила, не решаясь попробовать такую роскошь, и Глеб озабоченно спросил, заглянув ей в глаза, почти так же, как тогда, в лифте:

– Вам нравится?

– Очень, – выдохнула с плохо скрываемым восхищением Людвика и пожалела, что рано или поздно ей придется разрушить эту красоту. Она попробовала мороженое. М-м-м… зеленый кусочек нежно растворился во рту мятной прохладной лужицей, в то время как островки шоколадной стружки задержались на языке терпким, похрустывающим теплом.

– Я очень рад, что вам по вкусу, – сказал Глеб и через розовую соломинку отпил кофе-глясе из короткого приземистого бокала с широким дном – слоистую, бежевую сверху и темно-кофейную снизу массу.

– И все-таки, Глеб Аркадьич, как же это – за болячками не видеть человека? Разве это правильно?

Она вспомнила, как мучилась в детстве ангинами и как отец читал ей Чехова и Пушкина до хрипоты, чтобы отвлечь от боли и плача. Для него, Витольда, она была грустным, страдающим ребенком, а доктор Фантомов, которого то и дело звали ее проведать, получается, видел всего лишь увеличенные лимфатические узлы и красные, покрытые светло-желтыми пузырьками, похожими на крупинки риса, миндалины.

Нет, что-то тут не совсем складывается.

– Когда вы сами станете врачом, – сказал Глеб, перехватив ее недоуменный взгляд, – вы поймете, что лучший врач – это не тот, что плачет вместе с больным, а тот, кто не дает человеку даже малейшего повода усомниться в успехе лечения. А для этого надо быть самому уверенным в своих знаниях и удаче.

– И что, у вас никогда не было промахов? – недоверчиво спросила Людвика.

– Ну почему же, были, конечно, только что вы называете промахами? Можно пойти неправильным путем в смысле назначений, но нужно вовремя уметь остановиться и скорректировать свой курс. Но верить в успех надо всегда. И еще… – Он замолчал и опять посмотрел в окно. – Мне кажется, кроме моей природной безалаберности и глупой самонадеянности, больше всего мне помогало то, что в меня почему-то очень верила Федора. Черт его знает, чем я заслужил ее внимание и доверие – до сих пор ума не приложу. У нее было много других, гораздо более талантливых учеников, чем я – переросток и недоучка с физмата. А вот поди ж ты!

Раз мы с ней чуть не потеряли больную, мать троих детей, гнойный перитонит, угроза сепсиса. Время тянула, боялась скорую вызывать, вот и запустила, ну и все такое. Ох и намучились же мы тогда, раза три, пока ехали до клиники, ее теряли. Дело было глубокой ночью, привезли, а дежурный хирург уже на другой операции занят, а ждать нельзя, счет шел на минуты. Федора решила сама оперировать. Ох и орала же она на меня, мать честная, как вспомню – до сих пор удивляюсь, как только не прибила? Думал, не выдержу, брошу все к чертям и пошлю эту чумную медицину подальше. Но вот как подумаешь, что трое несмышленышей одни останутся, без матери, вот тогда становилось страшно. Сцеплю зубы и работаю. С перепугу хирургическая сестра не тот инструмент подала – Федора как швырнет его мимо моего уха, так и просвистел, как снаряд, чуть в висок не попала.

– Ой, – испугалась Людвика, – и что, спасли? Больную?

– Спасли… Помню, вышел тогда на порог ни жив ни мертв, извините, коленки дрожат, ну от волнения, от ора, от всей этой сцены, холодно, зуб на зуб не попадает, декабрь… Злой. Слышу – за спиной дверь скрипнула. На пороге она – Федора. Глыба, а не женщина. Ну, думаю, и тут начнет костерить, что рану не сушил как следует, что не так шил, что только мешал, а не помогал. А она постояла на пороге, тихо-тихо, подошла ко мне. Голову мою обхватила руками, к себе прижала. Говорит: «Миленький мой, прости ты меня… Спасибо тебе. И что бы я без тебя сделала, дура старая? Да ни хрена…»

Как сказала она это, тут у меня слезы сами кап-кап… ей на воротник, как у первоклассника…

Постояли мы так, поревели, потом покурили молча. Назад пошли. Я подумал тогда: «За эти слова я ей все-все прощу…»

Людвика притихла. Она отхлебывала чай из плоской чашки и смотрела куда-то мимо Глеба. Она видела ночь, заснеженный порог больницы, тусклый отсвет фонаря на крыльце. И двух человек, которые стояли рядом, неуклюже обнявшись: немолодая громоздкая женщина в коротком полушубке поверх белого халата и не очень уже молодой врач-практикант Глеб. И не было, наверное, в эту минуту для них никого в целом свете роднее, чем они сами – друг другу.

Глеб тоже помолчал. Подозвал официантку. Спросил коньяку. Принесла. В рюмочке, на блюдце. На краю блюдца – кружок лимона. Старалась. Глеб взял рюмочку, посмотрел в окно и сказал:

– За тебя пью, Федора Степановна, за душу твою, что путь мне осветила. Да, а за все наши перебранки и ссоры трижды прощаю и сам трижды прошу у тебя прощения.

Одним быстрым глотком выпил темную жидкость. Потом взял кружок лимона, откусил кусочек, смешно поморщился, совсем как Паша, когда прицеливался в тире.

– Да что это я впал в воспоминания, пригласил вас подбодрить, а сам развел такую драматургию. И вам, наверное, настроение испортил?

– Нет, что вы, – поспешила сказать Людвика, допивая чай. – Мне очень интересно вас слушать. «Так бы и слушала всю жизнь», – хотелось ей добавить, но вовремя сдержалась.

– Ну и хорошо. Поздно уже, а вам еще учиться. Пойдемте, я вас до остановки провожу.

Глеб попросил счет. Когда принесли, положил на него деньги и сверху еще трешку добавил, чтобы официантка не злилась.

Вышли на улицу. Пошли на трамвайную остановку. На душе у Людвики было светло и возвышенно. Какой он разный человек, этот Глеб. То шутки шутит, то серьезное рассказывает. Заслушаешься. И как мелки теперь по сравнению с его рассказами пошлые Лерины наставления. А про тот случай в лифте он, поди, уже и сам забыл. И правильно говорят, любовь – это когда у тебя как будто крылья за спиной. И ты чувствуешь себя очень сильной!

Подъехал трамвай. Людвика сказала:

– Спасибо вам большое, Глеб Аркадьич, за мороженое и вообще…

Глеб улыбнулся, поправил очки и сказал:

– Ну что вы, это вам спасибо. Вы умеете такие вопросы задавать, от которых у меня так светло на душе.

«Опять совпадение мыслей!» – обрадовалась Людвика.

Он взял ее руку в свою и поцеловал. Людвика вспыхнула.

Тут подошел трамвай.

– До свидания, Людвика Витольдовна. Удачи вам на экзамене.

– Спасибо, – только и успела сказать Людвика и заскочила в трамвай, который уже звенел, предупреждая об отправлении.

В вагоне она примостилась возле окна и помахала Глебу рукой. Он отыскал ее глазами среди толкающихся пассажиров и помахал вслед.

«Я вас люблю», – беззвучно произнесли ее губы.

«Я вас тоже», – хотелось бы ей услышать в ответ.

Но его губы молчали.

XXVI

Если бы у любого игрока в карты спросили, для чего он играет, то он бы просто покрутил пальцем у виска. Что за вопрос? Конечно, чтобы выиграть! Зачем же еще? Но Паша шел на очередное заседание клуба Студебекера с четко поставленной задачей – проиграть. Шел и раздумывал: отчего у него так все нескладно получается? Нет, играть ему очень понравилось, хотя он еще не до конца постиг премудрости преферанса, но в этом, несомненно, было что-то такое задиристое, лукавое, не поддающееся обычной линейной логике. Вернее, она там была, но другая. И пока он не нащупал какая. Ему было и любопытно, и дерзко думать, что он стал членом этого клуба, почти что секретного общества, и что в придачу к стрельбе в тире он сможет удивить Людвику, когда она наконец вернется в Песчанск, чем-то залихватским, запретным, очень взрослым и в то же время очень увлекательным. Ведь в картах было столько стратегии и гимнастики для ума, как сказал бы Витольд Генрихович. Правда, это он говорил о математике…

Еще Паше нравился особый карточный жаргон, и не только отдельные хлесткие словечки, а и целые фразы, часто повторяемые игроками, хотя сначала ему показалось, что они специально сыплют ими, чтобы они с Сашей ничего не понимали. Но председатель клуба был доброй душой, и по уставу четко было прописано, что все игроки равны в возможности выиграть, равно как и проиграть, и что ни одному из членов клуба не разрешается хамить другому и унижать его достоинство в словесной или физической форме. Потому, следуя им же сочиненному уставу, Жора должен был терпеливо переводить все брошенные «асами» заковыристые и зачастую очень туманные выражения, пока Паша сам не научился их понимать. Например, «а у вас, похоже, глянется трельяж», что совсем не означало комод с тремя зеркалами, как у матери в спальне, а тройку карт из короля, дамы и валета. «Четыре сбоку, ваших нет» – это не про партнеров по игре, а про карты одной масти. И уж особенно было смешно слышать слово, обозначающее саму партию в преферанс, которую называли не иначе как «пуля». А что? И в этом тоже был свой смысл, думал Паша. Если хорошо прицелиться мозгами и выстрелить, то сразу виден результат. Он и сам не сразу заметил, как показавшаяся ему жутко глупой поговорка «Два паса – в прикупе чудеса» вскоре стала одной из его любимых. А уж высказывание «Нет повести печальней в этом мире, чем козыри четыре на четыре» и вовсе для него стало звучать как образчик чистой поэзии.

Ему было также приятно, что с самых первых партий, каким бы невероятным это ни показалось, они с братом обошли Сеню и Петю, завсегдатаев студебекерского клуба, хотя учились буквально на ходу. Паше так нужны были победы, особенно в этот тяжелый период, когда разлука с Людвикой из обычной серой тоски стала наливаться все более темными красками глубокой обиды и печали и постепенно тяжелеть, и вырастать в большой черный ком, в непроглядную, хмурую ночь, застилающую для него дневной свет. А игра… Игра стала лекарством, пилюлей, вроде таблетки аспирина от зубной боли: выпил ее – и, глядишь, боль притупилась, поутихла. И потому Паша отчаянно уцепился за соломинку, подброшенную ему Петей Травкиным, родители которого были знакомы с Пашиными. От Пети он и узнал про клуб.

Однако брать деньги Паше было очень неловко. После первых успехов он даже попытался отшутиться и вернуть выигранное Студебекеру, но Саша, который из страха быть уличенным в азартных играх по-дурацки назвал себя Николаем, и ему это совершенно не шло, вдруг наотрез отказался возвращать деньги.

– Раз мы выиграли, значит, это теперь наше, – говорил он, раскладывая купюры по двум кучкам на кровати, когда они возвращались домой.

– Тебе же не нравится играть на деньги, – не переставая удивляться, повторял Паша.

Но Саша, кивая, тут же отмахивался от него:

– Не мешай, второй раз из-за тебя сбиваюсь. – И принимался заново подсчитывать их выигрыш.

И все было бы хорошо, если бы не эти самые присказки да приметы, одна из которых Паше особенно не пришлась по душе. Это о том, что кому в карты везет, тому не везет в любви. Хотя у игроков бытовал и другой вариант: «В карты не везет – в любовь не суйся». Но Паша считал, что первая примета была вернее второй. Потому что в картах ему как раз везло, то есть, по второй поговорке, должно было везти и в любви. Но не тут-то было. Людвика по-прежнему не давала о себе знать и так и не ответила на его письмо, а ведь в нем он почти признался ей в том, что он самый близкий ей человек и других быть просто не может. Факт! И с ее молчанием он никак не мог смириться.

По мере вживания в клуб он заметил, что все карточные приметы сбываются. Если в первых играх на него действовала примета «новичкам всегда везет» и он думал, что на этом суеверия и закончатся, то потом, чем больше он стал соображать в игре, тем больше на него стали влиять и другие приметы. Например, он начал брать карты только правой рукой, вытаскивал по одной и почти никогда не проигрывал. Если, послушав советы Пети, он садился лицом к двери[15], то, даже если ему выпадало играть в мизер, к концу партии все оборачивалось в его пользу. Тут как будто включался какой-то механизм, защищающий одних игроков и нещадно треплющий других по причинам соблюдения ими или нет некоего ритуала, смысл которого был невнятен. Потому, даже не будучи человеком суеверным, Паша поневоле призадумался. А что, если повернуть примету наоборот? То есть если он будет нарочно проигрывать, то Людвика вспомнит о нем и примчится домой? Эта мысль сначала позабавила его, а потом опечалила – настолько картина, созданная в его воображении, была неправдоподобна. Вот Людвика идет по Ленинграду, стучит каблучками по людным проспектам, поеживается от ветра и даже не думает о нем, но тут в ней что-то меняется, она смотрит по сторонам, будто слышит его голос, зовущий ее, и вот благодаря незримому закону игры она уже бежит на вокзал и берет билет на первый же поезд в Песчанск. М-да… Вот если бы это случилось на самом деле…

И все же он решил проверить. «Нужно начать с мелких примет», – подумал Паша. И в первую же пятницу нарочно сел спиной к двери и потом часто менял свою позицию за столом, передвигаясь строго против часовой стрелки. И надо же, с легкостью проиграл! Саша ужасно разозлился на него, Петя громко захохотал, а Студебекер поднял очи к потолку и изрек вечное, философическое: «Игроку тяжелее всего не проигрыш, а то, что нельзя продолжать игру»[16]. И, хотя Паша для порядка и прикинулся расстроенным, в душе он ликовал. Есть! Раз приметы действуют напрямик, то они должны действовать и наоборот. И потому, чем чаще он будет проигрываться, тем скорее Людвика поймет, как он тоскует по ней и как она необходима ему тут, дома, и тогда она непременно приедет! Скоро, скоро наступит поворот в его судьбе, и ему наконец удастся доказать ей, как он не прост, не глуп, как, возможно, он еще выглядит в ее глазах, а на самом деле умен и, главное, предан ей. И ради нее он готов проиграть все богатства мира…

В приподнятом настроении Паша ускорил шаг и, пользуясь тем, что Саша не смог пойти с ним на сегодняшнюю пятницу, предвкушал радость от проигранной с блеском партии, поскольку решил утроить свои усилия, играя с фортуной в перевертыши: снимать колоду не к себе, а от себя, первым брать розданные карты, а сев за стол, сразу же скрестить ноги[17] и вести свою игру так, чтобы ни соратники по клубу, ни карточная Фемида так ничего и не заподозрили.

Витольд тоскливо черкал красными чернилами в контрольных курсантов и размышлял, почему все-таки он так упрям и, несмотря на подаренных Фантомовым солдатиков, его мысли нет-нет, да и приземляются вокруг одной и той же загадки: подшутили ли сокурсники над Иммануилом Карловичем, или это была просто выдуманная им самим шутка, чтобы поддержать Витольда в обсуждении мистического сна с Бертой и Перимановым на бегах. Отчетливо вспомнив звук гонга, он вздрогнул и оглянулся. Но нет, в аудитории уже никого не было. Витольд поставил курсанту тройку, быстро начертил нужный график, объясняющий правильный ход решения задачи по тригонометрии, и стал собираться домой.

Нынче конец августа выдался более промозглым, чем обычно, что было нетипично для местных широт, и у него часто начинало крутить суставы, особенно перед затяжным дождем. Надевая плащ, Витольд думал: как там Людвика в стылом, чужом для нее городе, где и летом нет-нет, да и задует по-зимнему. А впрочем, наверное, уже не таком и чужом… Он собрал курсовые в стопку, сунул в портфель, надел шляпу и вышел на улицу.

Начинал моросить холодный дождик, из тех, что могут зарядить на весь день, а то и на два. И, хотя на ногах у Витольда были старомодные калоши, ему пришлось суетиться, огибать лужи, стараясь не запачкать брюки, выискивая, куда бы получше ступить. Он вспоминал, как неожиданно Людвика уехала и как настырно решила остаться в Ленинграде, несмотря на провал в Академии… И надо же, устроилась на работу, да не где-нибудь в тихом месте бумажки перебирать, а в самой гуще событий – в больнице скорой помощи! «А чего удивляться, – спрашивал он себя. – Она так похожа на Берту. Хотя в чем-то она совсем другая, и, возможно, я ее уже и не знаю».

Зонта у Витольда с собой не было. Стало ясно, что пешая прогулка до дому не состоится, и поэтому он с неохотой сел в автобус, подъехавший на остановку недалеко от училища. Протиснувшись со средней площадки на заднюю, Витольд опустился на освободившееся место и, прижав портфель к груди, чтобы его не задевали снующие взад-вперед по проходу люди, продолжил думать о дочери.

В самом углу площадки, возле окна, тесно прижавшись друг к другу, стояли двое. Девушка лет семнадцати, востроглазая и смешливая, в красном берете, что-то шептала на ушко молодому человеку, склонившему к ней лицо, и в промежутках своего рассказа часто и мелко хихикала. На повороте их качнуло в сторону, и парень споро подхватил ее, нежно притянув к себе, чтобы не упала. Оба засмеялись.

«Бедный, бедный Паша, – отчего-то подумалось Витольду. – Он так искренне привязался к Людвике, а она ему не пишет. Но она никому не пишет. Ни-ко-му не пишет. Все ли с ней в порядке? – вдруг забеспокоился он и сильнее прижал портфель. – А вдруг ей нездоровится? Или она попала в беду?» Отчего-то случайные мысли о Людвике и Паше и снова о Людвике стали набирать несвойственный Витольду накал. Невесть откуда взявшееся беспокойство не желало уходить, а нарастало с каждой минутой и даже стало чем-то напоминать тихую панику. «Ах, друг мой, – сказала бы на это ему Берта, услышь она его мысли, – паника не бывает тихой, потому что паника – это крайне напряженная эмоция страха, а сильная эмоция по определению не может быть одновременно эмоцией слабой». И была бы права, но Витольд почему-то не мог успокоиться. Странное дело, Людвика так давно отсутствовала, что он незаметно привык к тому, что ее нет рядом и что это нормально, но именно сегодня ему отчего-то стало страшно. В замешательстве он стал проверять, плотно ли закрыт замок на портфеле, хотя точно знал, что да – он щелкнул замком при выходе из аудитории. Да и какое это имело значение для мотива подступившего к горлу панического страха?

Он почувствовал, что лоб стал покрываться пленкой липкого холодного пота, но вынуть носовой платок из кармана плаща в тесном пространстве было невозможно, и потому он стиснул посильнее портфель как единственную точку опоры в автобусе, немилосердно подбрасывающем пассажиров на ухабах и резких поворотах, и попытался определить причину так внезапно возникшей у него тревоги, в третий раз скользя пальцами по замку и проверяя, не открылся ли он… «Так, вернемся к тому моменту, с которого началась паника», – пытался он успокоить себя, тупо глядя в окно, за которым мелькали улицы, огни начинающих зажигаться фонарей, неслись машины, урчали мотоциклы. Но этот поток транспорта не отвлекал, как хотелось бы Витольду, от набирающей обороты паники в его голове, груди и мелко дрожащих пальцах, а только усиливал ее. «Я подумал о Паше. Бедный, бедный Паша. А отчего он бедный? Она ему не пишет. Так она не только ему не пишет. Она никому не пишет. Вот! – чуть не вскрикнул Витольд. – Вот с этого и началось беспокойство. Она никому не пишет. Значит, что-то не так? Нет, неверно. Она писала». Витольд попытался убедить себя в том, что дочь иногда давала о себе знать. Да, они получили всего пару открыток за полгода, но почему-то раньше это его так не пугало. Отчего же он так переполошился теперь? Отчего? Его начало мутить, и чем дольше он смотрел на пробегающий рядом транспорт, тем явственнее его сознание начинало предательски сползать куда-то вниз, мимо сиденья, на грязный, замусоренный за день пол… «С ней что-то случилось», – выстукивала зловещим шепотом в висках барабанную дробь его обезумевшая тревога. «С ней не все в порядке», – эхом отзывался в ушах и голове металлический голос доктора Фантомова, а где-то пониже затылка, вокруг шеи, вдруг обвертелась и зашипела дикая тоска, как будто и впрямь что-то было не так и, возможно, ничем уже нельзя было помочь…

Тут объявили его остановку и, протискиваясь сквозь успевшую ввалиться в автобус толпу, Витольд наконец оказался на улице. После двух-трех глотков прохладного вечернего воздуха вперемешку с моросью, разбавленной парами бензина и запахами тлеющих костров, на которых дворники жгли упавшие за день листья, ему стало легче.

«А может, у меня начинает развиваться старческая клаустрофобия?» – мысленно спросил он Берту. «А разве клаустрофобия не врожденная болезнь?» – ответила бы ему вопросом на вопрос Берта, подражая доктору Фантомову. И опять была бы права, потому что, скорее всего, эта фобия, как и многие другие, не зависела от возраста.

Через некоторое время паника отпустила.

Витольд постоял еще с минуту на опустевшей остановке и медленно пошел домой, втягивая голову в плечи и лавируя между лужами, тщетно пытаясь разобраться в так неожиданно захватившем его наваждении – паническом страхе за дочь. Он думал о странностях своего же чопорного спокойствия во время ее продолжительного отсутствия и удивлялся, что за это время не заметил и не понял, что, оказывается, ее присутствие ему так же необходимо для ощущения нормального течения жизни, как раньше для этого было необходимо слышать голос Берты и заботиться о ней, как о маленькой, подносить ей чай, размешивать в чашке сахар, накрывать теплым пледом ее озябшие плечи и слушать, слушать зачарованно меланхолические звуки, вылетающие из-под клавиш Blüthner’a птицами тихой, безмятежной печали, когда она играла элегию Клода Дебюсси. Первое, что он сделает, придя домой, – сядет и напишет Людвике письмо, в котором сообщит ей об этом своем открытии, о том, как она ему нужна и что для них начнется совсем новая жизнь. Или нет, не то, не то. Он завтра же пойдет на главпочтамт и отправит ей телеграмму, потому что довольно с него этого полного сумбура и пустых треволнений года, с дикими снами и терзающими душу рассказами о мистических розыгрышах, и в тексте телеграммы, кроме своей подписи, он напишет только три слова, только три: «Немедленно возвращайся домой».

Он нырнул в темноту родного переулка и, уже не разбирая, куда ступает, стремительно направился к подъезду, не замечая ни усиливающегося на глазах дождя, ни протяжно подвывающих сирен скорой помощи, проехавшей куда-то мимо их двора, ни скрюченных от порывов ветра веток сирени, задевающих за скамейки, словно они пытались во что бы то ни стало удержаться, не упасть и не сломаться. Он так и не увидел, как Берта, постояв еще с минуту-другую возле арки и поглядев на их окна, в которых зажегся свет, вздохнула, пробормотала: «Полно, друг мой, рано впадать в уныние, ведь испытания еще только начинаются», – и бесшумно растаяла в серо-жемчужной мути песчанских сумерек.

Примечания

1

Мушкеты на изготовку! Огонь! Целься! Огонь! (нем.)

2

Мелкий, быстрый шаг, при котором лошадь быстро перебирает ногами.

3

θεούλη μου! – Боже мой! (греч.)

4

Ох ты господи (арм.).

5

Спасибо (арм.).

6

Ход с малки под игрока, лишающий его возможности взять лишние взятки (например, вторым королем) (карточный жаргон).

7

Прием игры и определенный расклад, при котором вистующим своими мелкими козырями удается перебить крупные карты игрока, особенно несколько подряд (карточный жаргон).

8

Туз и король одной масти (карточный жаргон).

9

В этой части книги описываемые события и их временные пласты не всегда идут параллельно и линейно, как хотелось бы читателю, а так, как ими распоряжались силы судеб героев. – Примеч. авт.

10

Песня из кинофильма «Весна», слова М. Вольпина.

11

«Я воздвиг памятник» (лат.) – заключительная ода Горация в третьей книге од (Carm. III, 30). Известна также под названием «К Мельпомене» (лат. Ad Mel-pomenem).

12

Из «Пиковой дамы»: «Вы, кажется, решительно предпочитаете камеристок?» (фр.)

13

Парень (эвенкский).

14

Надеюсь, что ты меня понимаешь, мой господин? (ит.)

15

Карточная примета для выигрыша.

16

Жермена де Сталь.

17

Все приметы для того, чтобы выиграть, только наоборот.

Content

Татьяна Герден
Стрекоза

Часть первая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

Часть вторая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

Примечания