Марьяна Куприянова

Забег на невидимые дистанции. Том 1

© Куприянова М., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

«Молния дважды в одно место не бьет, но я ее заставлю»

Обращение к роману

Я впервые задумалась о тебе, когда заканчивала «Devil ex machina» в 2020 году.

Я написала первую твою строчку в октябре 2021 года и очень долго наслаждалась твоим присутствием в моей жизни.

Я влюбилась в тебя и в тех персонажей, которых ты позволил мне создать; каждый раз, как я возвращалась к тебе, мне становилось так спокойно и уютно.

Благодаря тебе я вышла на новый уровень и как автор чувствую себя более уверенно; не волнуйся, ты обязан им понравиться.

Иногда, оказываясь вечерами в людных местах своего города, я чувствовала себя у тебя на страницах, и это была настоящая магия.

Я хранила тебя в строгой тайне почти два года, но мне было чертовски тяжело ни с кем тобой не делиться; я все время мечтала услышать первые впечатления человека, который прочтет тебя.

Ты не представляешь, как много людей ожидали тебя, не зная о тебе практически ничего.

Ты стал средоточием моих нынешних взглядов на мир, убеждений и увлечений; я и мечтать не могла, что создам нечто настолько масштабное.

Когда я дописала твою последнюю строчку, мне было безумно грустно расставаться с тобой.

Благодарю, что ты появился в моей жизни и занял значительную ее часть; в моем сердце ты отныне и навсегда.

Это был долгий забег, и я, наконец, сошла со своей дистанции.

Обращение к читателям

Внимание!

Вы собираетесь прочесть остросоциальную драму о взрослении, несправедливости и врожденной жестокости. Здесь вы встретите элементы криминального триллера и детектива.

В книге затрагиваются неприятные темы, такие как насилие, похищение детей, эмоциональные и физические травмы, употребление наркотиков, буллинг, психические отклонения, проституция.

Слабонервным и впечатлительным лучше всего закрыть книгу прямо на этом моменте.

Посвящаю «Забег на невидимые дистанции» всем, кто ждал его больше, чем что бы то ни было, и поддерживал меня на каждом этапе создания романа.

Плейлист

Static-X – Destroyer

Static-X – Tera-Fied

The Used – Born to Quit

Kim Petras – They Wanna Fuck

Ashnikko feat. Princess Nokia – Slumber Party

Lady Gaga – Government Hooker

Lady Gaga – That boy is a monster

Megadeth – Angry Again

Megadeth – The Threat Is Real

Kali Uchis – telepatía

boney m – rasputin (slowed tiktok version)

The Moody Blues – The Story In Your Eyes

Big Data, Joywave, Left Boy – Dangerous (Oliver Remix)

Howard Jones – Things Can Only Get Better

Daryl Hall & John Oates – Out of Touch

Tears For Fears – Shout

The Rasmus – In the Shadows

A-ha – Crying in the Rain

Journey – Separate Ways

Poets of the Fall – Late Goodbye

Fools Garden – Lemon Tree

Clawfinger – Simon Says

Clawfinger – Don´t Get Me Wrong

Savage Garden – To the Moon & Back

Electric Light Orchestra – Ticket to the Moon

INDRAGERSN – Big Boy

Pet Shop Boys – Heart

ZZ Top – Doubleback

Ratt – Nobody Rides for Free

Kordhell – Murder In My Mind (Slowed + Reverb)

Lemuel Tay – Divine Hell

Tyler, The Creator – NEW MAGIC WAND

Woodkid – Run Boy Run

Aces – dkj

Nine Inch Nails – Closer

KUTE – AVOID ME

Ryugan – Black Out Days Sped Up

Melanie Martinez – Pacify Her

Kehlani – Gangsta (Slowed + reverb)

Duran Duran – Girls on Film

Nirvana – Something In The Way

Kylie Minogue – In My Arms

Lesley Gore – It’s My Party

Nine Inch Nails – Every Day Is Exactly the Same

Lana Del Rey – Doin’ Time

Justin Timberlake – Talk to me boy

Real cool man – It’s a SHOWDOWN In the SPOTLIGHT

Krokus – Born To Be Wild

Autograph – Turn up the Radio

Pet Shop Boys – West End Girls

Pet Shop Boys – New York City Boy

Genesis – That’s All

Michael Jackson – heaven can wait (slowed)

Vendredi sur Mer – Écoute Chérie

Gorillaz – Rhinestone Eyes

Prologue

Троица погрузилась в салон, двигаясь с плавностью застывшего желе, что перекатывается из одной чашки в другую. Аккуратно хлопнув блестящими дверцами, они услышали, как те дружно отозвались приглушенным клацаньем. Звук был приятным и уже каким-то родным, несмотря на относительную новизну автомобиля.

Молочно-белый матовый Plymouth, приплюснутый и граненый, словно шоколадная плитка на колесах, мягко тронулся с места и покатил вдоль сверкающих витрин, впитывая неизбежные взгляды прохожих на авеню. Люди во все времена одинаково реагировали на редкие вещи. В салоне воцарился аромат уюта и дружеского расположения, словно эти трое оказались дома.

На просторном заднем сиденье, обитом бордовой кожей, расположился пожилой джентльмен экстравагантного вида. В морщинистых руках, усыпанных пигментными пятнышками, он придерживал гравированную трость из черного дерева с серебряным набалдашником в виде осьминога. За рулем сидел мужчина значительно моложе. Он был в строгом костюме от бренда, который не мог ни запомнить, ни выговорить, в белоснежных хлопковых перчатках и фуражке с пластиковым козырьком.

У работодателя имелись принципиальные взгляды на дресс-код личного шофера, продиктованные скорее пристрастием к эпатажу и всему диковинному, нежели реальной необходимостью (как минимум перчатки следовало бы носить не водителю, а другому пассажиру). Однако в остальном он был душкой – из тех, кто быстро привязывается к людям, закрывает глаза на ошибки и позволяет отклоняться от официозности в сторону мягкой фамильярности.

Поэтому потребовалось совсем немного времени, чтобы примириться с его причудами (в конце концов, он имел на них полное право и как поживший человек, и как человек искусства). Костюм был дорогим, а потому удобным, фуражка придавала статус и в какие-то моменты позволяла почувствовать себя героем фильма, а в хлопковых перчатках руки потели значительно меньше, чем в силиконовых.

На переднем пассажирском, упираясь острыми коленями в бардачок, сидела крепко сложенная девушка с коротким, но густым хвостом на затылке. Она внимательно смотрела вперед, словно в любой момент ожидала внезапности, и катала между пальцев неприметное мужское кольцо, висящее на груди на тонкой цепочке, слишком большое, чтобы она носила его на пальце, а потому исполняющее роль оберега. Мужчины догадывались, откуда оно у нее, но обоим хотелось бы знать точного дарителя.

На ней как влитые сидели высокие берцы, туго зашнурованные в голеностопе. Только так она могла поручиться, что тонкая ступня не выскочит из обуви, если придется гнаться за кем-то или, напротив, убегать. При ее должности мобильность имела стратегически важное значение. А к обязанностям девушка относилась серьезно.

Черные джоггеры из плотной ткани были усеяны карманами-клапанами покрупнее и поменьше. В одном из них, на правом бедре, лежал сотовый телефон устаревшей модели, по всем остальным удобно расфасованы средства ручной самообороны от кастета до перцового баллончика. Потому что никогда не знаешь, с чем тебе предстоит столкнуться, но готовым нужно быть ко всему (так говорил отец – и всегда оказывался прав).

Поверх выстиранно-темной, чуть растянутой водолазки с высоким горлом и ниндзя-рукавами болтался легкий бронежилет – с карманом на груди, фастексными регулировками на плечах и рифлеными вставками из более жесткого материала по бокам. Он больше напоминал ранец парашюта, и реальной нужды в нем не было (как и в водительских перчатках), однако девушке нравилось носить его как потенциально полезный аксессуар, придающий значимости всему облику и избавляющий от лишних вопросов. На голову она нахлобучила темно-серую бейсболку с вышитой эмблемой NASA.

– Ну так что, – продолжил пожилой мужчина с заднего сиденья, словно разговор был прерван несколько минут, а не часов назад. Однако каждый в салоне «Плимута» понимал, о чем речь, и помнил, на чем все остановилось в прошлый раз.

– Если бы ты знала, чем все обернется, поступила бы точно так же?

– Да.

– Гм-гм. Действительно, была готова совершить необратимый поступок? – Джентльмен подался чуть вперед, чтобы лучше услышать ответ молодой особы.

– Я была не в себе. Поэтому да. И сейчас я бы сделала то же самое.

– Знаешь, Джен, – подал голос водитель, – я тебе по-доброму завидую. Моей жизнью так никто никогда не интересовался.

Девушка смутилась и поспешила поправить козырек бейсболки.

– Стоит признаться, она сидит тут вовсе не потому, что моей жизни что-то угрожает, – подал голос господин сзади, не забывая манипулировать тростью, которой размахивал по салону, – по крайней мере, пока я не подался в политику. Мы все хорошо понимаем, что я нанял себе телохранителя с иной целью, непосредственно связанной с моим родом деятельности. Часто общаясь с такими субъектами, как она, набираешься вдохновения и материала. Твоя история поразительна и достойна сюжета книги, я понял это с первого взгляда в твою сторону, милая моя. У тебя на лице написано: со мной всю жизнь происходили невероятные вещи, но мне некому о них рассказать. Рано или поздно я все из тебя вытяну, будь уверена. Однако же мне нужно знать историю с самого начала, чтобы не путаться. Желательно с самого детства, сколько ты сможешь вспомнить. Понимаешь, о чем я говорю? Времени у нас много.

Девушка вновь без надобности поправила бейсболку, стараясь скрыть улыбку от доброго прищура шофера.

Chapter I. Risk tendency

Episode 0

Сидеть у отца на плечах было высоко, но вовсе не страшно. Напротив, ей это нравилось: отсюда открывался великолепный вид на вход в парк аттракционов, куда они только что приехали. Стоя на земле, она вряд ли могла бы при своем росте полноценно разглядеть вывеску огромных размеров, которая гласила:

ГЛЭДСТОУН-ПАРК

Крупные буквы складывались из разноцветных, гипнотически мигающих лампочек на толстой оранжевой платформе, как будто панель управления космическим кораблем для великанов. Вход в парк и все, что за ним, уже сейчас сияли огнями, словно рождественская елка. Мало на какого ребенка этот вид не произведет впечатления. Дети, в отличие от взрослых, еще умеют искренне радоваться мелочам, а посещение парка развлечений преисполняет их томительно-восторженным ожиданием самого счастливого события в жизни. В тот вечер даже воздух во рту казался сладким, а окружающие краски яркой пыльцой оседали на ресницах, продолжая мерцать. Ощущал ли подобное кто-то из взрослых?

Несмотря на слабые протесты матери («она не успела устать, пусть сама идет, взрослая ведь уже, не приучай ее все время на руках сидеть»), отец все равно поднял пятилетнюю дочь (к ее великой радости, надо сказать) и посадил на плечи, в «гнездо птеродактиля», как они это называли. Девочка обожала всех рассматривать, подмечая невидимые взрослым детали, а с возвышенности делать это было куда удобнее.

Взрослые считают себя умными и всезнающими, но зачастую не замечают самых очевидных вещей – к этому выводу путем нехитрых наблюдений успела прийти пятилетняя особа.

Теперь же, свесив ноги в толстых серо-голубых колготках на широкую грудь отца, ради чего он предусмотрительно снял с нее сандалики из кожзама и кинул в карман куртки, и ухватив мужчину за крепкую шею, девочка пристально следила за происходящим вокруг со своего наблюдательного пункта, которому могли позавидовать все приехавшие в парк дети (и шпионы тоже).

Не хватает рации, размышляла она, чтобы докладывать кому-нибудь обстановку. Или хотя бы делать вид, что докладываешь. А вдруг сегодня здесь произойдет что-то необычное?! Она была почти уверена в этом, предчувствовала, как умеют только дети.

Если бы она знала, кто такие колоссы, то ее отец несомненно показался бы ей таковым (по крайней мере, в восприятии пятилетнего ребенка). Он шагал плавно, твердо и уверенно, один его шаг был как два-три маминых, это уж точно. Поэтому той приходилось идти гораздо быстрее, чтобы поспевать, но она, наверное, к этому уже привыкла. Недовольство на ее молодом лице появлялось, когда отец делал другие вещи, например не слушался ее в чем-то или задерживался с работы. Или не мыл посуду, которую обещал помыть.

Очень много машин самых разных цветов и форм стояли на парковке, словно легион бронированных блестящих жуков на военном параде, ожидая скорого заката. В толпе царило возбужденное оживление, такое густое, что можно было протянуть руку и потрогать его. Будто это арахисовая паста или мягкая карамель.

Дети и взрослые сновали туда-сюда, будто наперегонки. Одновременно отовсюду слышался шум аттракционов, разговоры, смех, визг и музыка уличных музыкантов. Так много звуков, что даже не знаешь, куда повернуть голову и как обнаружить источник каждого из них. На уровне перемещения девочки воздух казался ощутимо теплее, чем внизу, у земли, и был щедро напитан ароматами попкорна, сладкой ваты и молочных коктейлей со вкусом ванили. Получается, парки развлечений тоже пользуются духами, подумала девочка мимолетно, как мама.

– Давай попросим кого-нибудь нас сфотографировать у входа, – предложила мама, приподнявшись на носки, чтобы отец услышал ее, – посмотри, как тут красиво!

– И шумно, – добавил папа, доставая Polaroid (модели 600 Silver, недавно купленный на заработанные случайной шабашкой деньги), из чехла, что висел на шее, и параллельно высвобождая ножку дочери, запутавшуюся в фирменном ремешке, словно в смертоносных лианах.

Он был не против снимка на память, но искать желающего их запечатлеть предоставил маме. Та, впрочем, всегда отлично справлялась с задачами коммуникативного характера (не только потому, что была молодой и симпатичной, хотя кто знает). Едва женщина откололась от них, замышляя маленькую охоту среди прохожих, отец сделал пару оборотов на месте (как планета, подумала девочка), придерживая дочку за ноги, чтобы она по инерции не свалилась.

– Ну как там обзор, агент Нина? Прием.

– Обзор на триста шестьдесят градусов, не вижу ничего подозрительного, прием, – мгновенно отозвалась девочка, несмотря на легкое головокружение, развеселившее ее.

Только что весь мир размытой каруселью пронесся вокруг нее, словно юла вокруг оси: люди, предметы, краски, даже, казалось, звуки и запахи удлинились и замкнулись в кольца, как у Сатурна, а точки огней превратились в светящиеся линии. Ей это понравилось, и хотелось еще, но попросить она бы не рискнула.

– Конец связи, – произнес отец, заметив, что супруга возвращается с уловом. Уговорит и мертвого.

Нина тоже смотрела на мужчину, который неохотно и как-то ломано, походкой манекена, следовал за мамой. Будто ему не оставили выбора, а на самом деле прямо сейчас он должен быть в другом месте – и уж точно заниматься более важными делами, чем снимать неизвестную семейку на фоне входа в парк по просьбе настырной дамочки.

Происходящее ему не нравилось, и он спешил отделаться от поручения. На нем были ржавые джинсы с потертыми, почти дырявыми коленками и цепочкой на заднем кармане. Нина ее хорошо заметила, она тускло блестела в свете желтых огней, когда мужчина нервозно оглядывался.

От него исходили беспокойство и смутная опасность. Взрослый человек скорее счел бы эти ощущения паранойей и разыгравшимся воображением, но дети не умеют убеждать себя в том, что не правы, лишь потому что их выводы не соответствуют какой-нибудь статистике или объективной реальности.

Девочке этот человек не понравился, и она была уверена, что отец ощущает то же самое. Между ними всегда таилось взаимопонимание на уровне, недоступном маме, оно зародилось еще в ту пору, когда Нина не умела разговаривать.

Проигнорировав необъяснимую неприязнь (незнакомец выглядел опрятно и чисто, даже попытался улыбнуться, но вышло слишком раздраженно, чтобы поверить в искренность эмоции), отец смело протянул ему фотоаппарат, сделав вид, что все в порядке. Мужчина быстро разобрался в устройстве новой модели. Не прошло и четверти минуты, как снимок был сделан. Незнакомец, возвратив Polaroid, чуть ли не бегом удалился, ничего не ответив на благодарность, и мгновенно затерялся в толпе.

Еще спустя полминуты маленький квадратный снимок с белыми полями, выползший из механизма, полностью проявился. Стало очевидным, что удачным его не назовешь: горизонт завален, огни вывески размыты, у главы семейства прикрыты глаза, а девочка на его плечах вообще не смотрит в камеру.

Вместо этого она отвернула голову и глядит в сторону, выпрямившись так, словно проглотила длинную палку. Родители отлично знали эту позу и это индифферентное выражение лица их обычно оживленной и подвижной дочери. Это означало, что Нина чем-то очень недовольна, что-то причиняет ей дискомфорт, который она не может описать словами, а потому замирает (обычно в неестественных позах) и молчит, избегая зрительного контакта.

Мужчина и женщина оторвались от созерцания фотографии, переглянулись, поймав нахмуренные взгляды друг друга.

– Ну и черт с ним, с этим фото, – сказала мама, удивив мужа и дочь (никогда в присутствии Нины она не позволяла себе ругательства, даже безобидные), – пусть хоть какое-то будет на память. Неидеальное, ну и что? – И она засмеялась, рассеяв общее напряжение. Это она хорошо умела, почти так же хорошо, как и создавать его, но сегодня причиной была не она. – Пойду лучше куплю нам билеты.

– Эй там, на орбите, все в порядке? – спросил отец, покачнувшись, чтобы взбодрить дочку, лица которой сейчас не видел, но надеялся, что оно уже не такое, как на снимке.

– Дай посмотреть.

Отозвалась она довольно оживленно, это его успокоило. Он протянул тонкий пластиковый квадратик, пахнущий, как новые обложки или резиновые сапоги. Темное поле внутри него, поменьше, было запечатлением реальности, помещающимся на ладони. Разглядывая, как играют на нем блики, Нина взяла слово с отца, что дома он объяснит ей, как работает фотоаппарат и почему картинки как по волшебству появляются сразу, словно их рисует кто-то крошечный, невидимый и очень талантливый, живущий внутри устройства.

Мужчина и сам в точности не знал суть механизма, поэтому стремление пятилетней дочери понять, из чего он состоит и как именно работает, не могло не поразить его. Время от времени они с женой находили дома самые разные вещи в разобранном состоянии. Не имея подходящих инструментов, зачастую Нина просто ломала их, стремясь познать истинное содержимое предметов, если не могла растерзать их более гуманным способом. Супруга в такие моменты закатывала глаза к потолку и говорила каждый раз примерно одно и то же: «Видимо, я все-таки родила тебе сына».

Отец пресекал ее попытки отругать девочку за испорченные вещи и до определенного предела поощрял «научное любопытство» дочери. «Может, у нас инженер растет», – отшучивался он, но с тех пор, как это началось (примерно с трехлетнего возраста), телефоны, пульты и кухонные приборы прятал повыше, вне зоны досягаемости Нины. В большей степени потому, что однажды это могло закончиться действительно плохо. Например, проглоченной батарейкой. Ведь все большое состоит из малого, а все малое, как правило, видится детям деликатесом.

Важная мысль, которую он вынес из опыта воспитания собственной дочери, звучала так: любопытный ребенок не в состоянии оценить ущерб, который причиняет, познавая мир. А еще не отличает дешевые вещи от дорогих (и съедобные от несъедобных тоже). И немаловажно – деньги пока что ничего для него не значат. Должно быть, прекрасное время. Но рано или поздно Нина из него вырастет, как выросла однажды из памперсов.

Опасаясь за будущее своего новенького полароида (если он не объяснит ей, как работает фотоаппарат, она найдет его и сама разберет на винтики), отец решил перевести тему, пока супруга стояла в очереди за билетами. Время от времени она махала им кошельком или корчила гримасы, словно сама стала ребенком в окружающей суете.

– Хочешь, куплю тебе что-нибудь?

– Например? – Нина вернула снимок, и мужчина спрятал его в кармане темно-синих джинсов, подумав, что она сейчас спросила его, как будто уже совсем взрослая.

– Сладкую вату или стаканчик колы. – Он снова покружился на месте, ощущая в интонациях дочери осадок напряжения и стремясь развеять его.

Очень хотелось развеселить ее в этот вечер, особенный для ребенка, впервые прибывшего в Глэдстоун, местную достопримечательность и в какой-то степени аналог Диснейленда (бюджетный вариант). Но Нина проигнорировала предложение (чего классический ребенок никогда бы себе не позволил).

– А что там, внутри, есть интересного, кроме колеса обозрения? Ты ведь бывал здесь уже?

– А на чем бы тебе хотелось прокатиться?

– На чем-нибудь очень быстром и опасном! – заявила девочка, встряхнув ножками в толстых колготках.

– Правда? Ну, тогда держись!

Мужчина сделал вид, что готовится к самому быстрому спринту в истории Олимпийских игр, и Нина тут же закричала протяжное «не-е-е-ет!» и залилась заразительным смехом, который мало чем отличался от ее младенческого смеха и напоминал стеклянную посуду, что падает и разбивается по принципу домино – чем дальше, тем громче.

Девочка с такой силой обхватила его за шею, опасаясь свалиться, что отец закашлялся. Теперь ему не хватало воздуха и от кашля, и от смеха, а от этого становилось еще смешнее. «Сейчас умру от того, что меня задушит собственная дочка, – подумалось ему, – а я смеюсь из-за этого».

Ему вспомнилось, как супруга жаловалась на вырванные волосы в те времена, когда Нина не умела ходить и приходилось часто носить ее на руках. Он тогда не обращал особого внимания на мертвую хватку крошечного кулачка, полагая (не без оснований), что так бывает со всеми детьми. Сейчас он понял, что напрасно недооценивал жалобы жены. Волосы ее тем не менее остались в порядке, а вот он рисковал задохнуться. Но опасность миновала, стоило восстановить равновесие, и девочка разжала не по возрасту сильные пальцы.

– Хочу настоящие аттракционы! – сказала Нина заметно повеселевшим тоном.

– Ладно, будут тебе настоящие. Чего там только нет! И роллеркостер, и космос, и батут, и даже твои любимые лошадки, – последний пункт был выделен особой интонацией. Мужчина знал, что карусель, движущаяся со скоростью ниже первой космической, вряд ли заинтересует его дочку.

– Фу-у, – растерянно протянула Нина, и оба засмеялись этой искренней оценке. Ему даже не нужно было видеть ее в этот момент, чтобы представить выражение лица дочери, когда она услышала о лошадках.

Пока не вернулась мама, девочка еще немного понаблюдала за прохожими. В преддверии Дня Всех Святых здесь собрались люди от мала до велика. Некоторые уже сейчас были в костюмах или с пугающим гримом, но все улыбались. Множество разномастных улыбок и ухмылок сливались в однородное шевелящееся месиво, как будто кто-то варил зелье смеха. Дымок, что поднимался над безостановочно плывущим варевом людских эмоций, невидимым куполом нависал над парком и словно обещал, что сегодня здесь все будет хорошо. Но можно ли ему верить?

Отец рассказывал, что этот загородный парк, находящийся в удобной транспортной развязке между несколькими населенными пунктами, – самый крупный и популярный в округе. Именно благодаря удобному расположению и широкому ассортименту развлечений (и еды, конечно) Глэдстоун-парк притягивал население всех близлежащих городов, а не только Мидлбери, откуда они сами приехали. Поэтому людей так много. Нина поинтересовалась, а какие еще поблизости есть города. Отец начал перечислять: Саутбери, Уотербери, Вудбери, Ньютаун, Сеймур и так далее…

Нина слушала и наблюдала. Атмосфера царила соответствующая. Как будто представители разных цивилизаций и форм жизни (особенно так казалось из-за хеллоуинских костюмов и масок) решили одновременно собраться на большом межгалактическом вокзале и весело провести время, несмотря ни на что. Нечто подобное она видела в комиксах. Но не успела девочка поделиться с отцом своей теорией, как откуда ни возьмись появилась мама и вручила им билеты, напечатанные на хрустящей бежевой бумаге. Они очень понравились Нине на ощупь, ее посетило желание немедленно сделать из своего билета самолетик или кораблик.

Впереди их ждал веселый вечер, полный приключений, ярких эмоций и вредной пищи, и троица с удовольствием направилась ему навстречу – прямо под мерцающую огнями вывеску, которая становилась тем ярче, чем глубже вечерело. А в конце октября это происходит довольно быстро.

* * *

– Пап, смотри!

– Помолчи, я тебе сказал.

Мальчик с широко раскрытыми глазами и звонким голосом сразу обмяк, опустил плечи и спрятал маленькие вспотевшие ладони между колен. Шум вокруг действовал ему на нервы – точно так же, как сам он нервировал своего отца.

В неудобной позе мальчик сидел на огромной тыкве, куда его подсадил мужчина. За неимением выбора в качестве скамейки пришлось использовать часть фермерской инсталляции, созданной здесь в преддверии Хеллоуина. Места в радиусе десятков метров были заняты бесчисленными посетителями Глэдстоун-парка, а ноги смертельно утомились от постоянной ходьбы.

Мальчик был так мал, что беспокоиться за целостность тыквы не приходилось: он сидел на ней, словно часть выставки, например гипсовая фигурка, искусно имитирующая ангела с печальным взглядом, в сравнении с которым огромная тыква под двести фунтов – целая планета, увешанная гирляндами и подсвеченная снизу фонарями. И как их все сюда транспортировали?

Сету не так уж давно исполнилось пять лет (в августе, если быть точнее). Он устал и искренне не понимал, с какой целью отец привез его сюда. Учитывая случившееся накануне, веселье казалось неуместным. И вообще, мальчик с большим удовольствием посетил бы байк-шоу, куда мечтал попасть, как только узнал о существовании мотоциклов, к которым питал недетскую страсть (ни для кого не секретную).

Понимая, что отец сегодня не в духе, мальчик не мог задать вопрос прямо. Даже в лучшие дни общаться с отцом было непросто, а теперь о лучших днях можно и не вспоминать. Отдалившись на несколько шагов от пристанища сына, мужчина пытался говорить по телефону, плотно прижимая его к одному уху, словно пытался засунуть предмет прямо в мозг, а другое ухо зажав ладонью. Выражение его лица менялось с беспокойного на непонимающее и обратно. Была бы его воля, он бы заткнул всех, кто сновал вокруг и мешал ему разговаривать.

Ощутив покалывания в ноге, Сет попробовал изменить позу и чуть не свалился с тыквы. Ступня так сильно затекла, что онемела, и стало сложно контролировать движения. Слава богу, отец не заметил этот непроизвольный взмах руками и попытку удержаться на месте. Не хотелось бы давать еще один повод для раздражения, помимо своего присутствия. Подтянув к себе «фантомную» ногу, Сет активнее пошевелил неощутимыми пальцами в тесном ботинке и сосредоточился на людях. Пока еще не слишком стемнело, и их можно было незаметно рассматривать, отвлекаясь тем самым от неприятных ощущений.

Вскоре внимание мальчика привлек мужчина высокого роста в необычных джинсах – какого-то грязно-рыжего цвета, с цепочкой на заднем кармане, заметив которую, Сет первым делом подумал, что на ней, должно быть, очень неудобно сидеть, в таком случае, зачем же она там? Несмотря на логичные наблюдения, ему страшно захотелось себе цепочку, хоть куда-нибудь, можно даже просто в руках подержать, а в идеале – носить на шее так, чтобы все ребята обзавидовались!

Он уже представил приятную тяжесть на шее, и как у него попросят потрогать ее и примерить, а он сделает вид, что подумает… Но поток мыслей оборвался, не успев стать водоворотом: мальчик рассмотрел, что мужчина с цепочкой ведет за руку девочку, которая, судя по всему, идти с ним не хочет. Словно пес, упрямо натягивающий поводок, стремясь порвать его.

Сет нахмурился и прищурил глаза. Уплотняющиеся сумерки мешали разглядеть лицо девочки (плачет ли она? боится ли?), видно было только, что она все время смотрит по сторонам, как будто потеряла что-то или кого-то. Но никто из рядом идущих взрослых не обращал на нее внимания. Никто, кроме маленького мальчика, сидящего на тыкве с затекшей ногой и не смеющего шевельнуться без позволения разъяренного отца.

Несколько раз девочка совершала попытку остановиться, но мужчина мягко и настойчиво тянул ее за пухлую ручку, ненадолго оборачиваясь, чтобы взглядом приказать ей слушаться и не поднимать шума. Если бы Сет был постарше, мог бы считать по движениям девочки страх и непонимание происходящего: кто этот мужчина, куда он ее ведет, зачем? Ощутив смутное беспокойство, Сет набрался смелости и еще раз позвал отца.

– Па, посмотри туда.

Но тот, все еще беседуя по телефону, грозно глянул на сына и показал кулак. Сет мгновенно понял, что помощи от него ждать не стоит. Нужно либо действовать самому, либо проигнорировать увиденное. В конце концов, девочка не кричит и не плачет, значит, скорее всего, знает того, кто ее уводит. Верно? Верно. Нет поводов для беспокойства. Это вообще не его дело.

Если уж на то пошло, многие дети не горят желанием возвращаться домой из таких парков, как Глэдстоун, где есть буквально все, чего способна желать душа ребенка. Что удивительного в том, что взрослые уводят их силой? Рассуждения казались убедительными, но волнение никуда не делось. Сет решительно спрыгнул, позабыв об онемевшей ноге. В этом и был его просчет. Мальчик вскрикнул и накренился на бок, потеряв равновесие. Ступня подогнулась, не в состоянии удержать тело, и Сет повалился на землю, больно ударяясь плечом.

Первые несколько секунд казалось, что никто не обратил на него внимания. Мальчик повернул голову и попытался найти загадочную пару – мужчину и девочку, – но не нашел. Даже странно, как они раньше не затерялись в толпе, ведь сегодня здесь собралось столько людей, что, если посмотреть с вертолета, парк, должно быть, кишел ими, словно опарышами. Мгновение спустя Сет поднял голову и увидел над собой фигуру отца. Поза выражала недовольство, от которого мальчик сжался, позабыв о том, чему стал свидетелем.

– Чего разлегся на холодной земле? Думаешь, деньги на лекарства с неба падают?

– Я упал, – тихо ответил мальчик, замерший в ожидании гнева.

– Это я видел. Но лежать зачем? Упал – встань. И отряхнись.

Мальчик поднялся самостоятельно, так как помощи не последовало. Он твердо решил ничего отцу не рассказывать – в этом не было смысла. Осматриваясь, Сет заметил, что отец немного волнуется. В такие редкие моменты он то и дело поправлял на себе одежду и приглаживал волосы на затылке. Заметив кого-то издалека, он изменился в лице – Сет еще не видел у него такое выражение и не знал, как его расшифровать, – и обратился к сыну, облизнув губы:

– Сделай одолжение, побудь здесь немного. Никуда не уходи.

Потирая ушибленное плечо и привалившись к тыкве, мальчик нахмурился и стал внимательно следить за траекторией движения удаляющейся фигуры. Он чувствовал себя невероятно паршиво – как из-за того, что произошло позавчера, так и из-за того, что произошло сегодня. В обоих случаях он был слишком мал и слаб, чтобы на что-то повлиять, изменить ход событий. Непонятный и неведанный ранее груз вины опустился ему на плечи, хрупкие плечи ребенка, и норовил раздавить, словно пресс, что медленно и неумолимо превращает банку из-под колы в плоский кружок жести.

В конце концов, повинуясь силам навалившихся тягостных ощущений, Сет опустился и сел на землю, не отрывая спины от выпуклых стенок главного символа Хеллоуина. Вытянув ноги перед собой и обхватив одной рукой предплечье другой руки, он понял, что готов заплакать.

Раньше отец не был так холоден и строг, никогда не бросал его одного в таком людном месте, да еще и после заката. Сет смотрел на мельтешаще-галдящее месиво из людей, гирлянд и аттракционов, подавляя истинные эмоции, пока огни не стали расплываться и тускнеть от подступившей к глазам влаги. Чувство одиночества и брошенности выворачивало наизнанку.

Будь мальчик постарше, то сумел бы, прислушавшись к себе, выделить два главных чувства, завладевшие им с того вечера и на долгое время: недоумение и опустошение. Сейчас, сидя на прохладной земле среди столпотворения посторонних людей, впервые один так далеко от дома, Сет позволил себе вспомнить, что случилось позавчера и являлось пока лучшим объяснением новому поведению отца. Этот нынешний отец даже не помог ему подняться с земли, а прежний папа часто таскал его на руках, подбрасывал вверх и ловил, всегда ловил, несмотря на визги мамы, а дома катал на спине, изображая буянящего быка к огромному восторгу сына.

Сет смотрел перед собой немигающим взглядом, как будто внутри все обледенело и умерло или впало в летаргический сон. И вдруг он понял, что сегодня в Глэдстоун-парк его привез уже не папа, а посторонний человек с внешностью папы. Будь это настоящий папа, они бы провели вечер иначе, а не бродили бесцельно, как будто стараясь убить время в ожидании некоего события. Они бы стреляли в тире и обязательно что-нибудь выиграли (отец поднял бы его высоко над землей, чтобы тот ясно видел мишени и мог прицелиться), ели бы мороженое наперегонки (отчего у Сета потом всегда болело горло, но моменты совместного веселья с тем, кого любишь, гораздо дороже, чем собственное здоровье, разве не так?), прокатились бы вместе на электрокарах (отец за рулем, сын – на коленях, сжимая руль до побелевших костяшек, словно от этого зависит его жизнь), подбивая и подрезая других, более осторожных водителей и хохоча во все легкие.

Прелести, из которых складывается жизнь маленького мальчика, которому важен его отец, исчезли без возврата. Осознавая это, Сет чувствовал себя гораздо старше своих лет. Несмотря на возраст, ему была очевидна связь между новым порядком вещей и позавчерашним происшествием, которое невозможно себе представить в счастливой молодой семье.

Сначала родители кричали и гремели дольше обычного. Прислушиваясь к озлобленной перепалке (в голове была картинка двух бойцовских псов, которых вот-вот спустят с поводка) и пытаясь разобрать слова (звучало много таких, которые маленький Сет прежде не слышал), мальчик боялся шевельнуться и вдохнуть полной грудью, как будто от его движений или дыхания зависел исход поединка, развернувшегося на арене кухни.

А затем все стихло так же мгновенно, как и началось, только дверь хлопнула напоследок так оглушительно, что Сету показалось, будто на него с потолка посыпались белые крошки. Мальчик долго еще терпел, боясь выйти из комнаты, но в итоге не выдержал – ему уже до болей хотелось в туалет.

Ступая по возможности тихо по линолеумному полу, Сет мельком заглянул в проем: мама сидела за столом, шмыгала носом и курила, погрузившись в изучение каких-то бумаг. На ней был красивый шелковый халат, который она редко надевала, и черные полоски под глазами – следы подкрашенных слез. Одна ее щека была цвета томатной пасты, а волосы некрасиво растрепаны. Мальчик не сразу догадался почему.

Как всегда, он был слишком мал, чтобы помочь ей. Попытка разузнать, что случилось, даже в воображении выглядела нелепо, поэтому Сет так же тихо вернулся к себе и с головой залез под одеяло, убеждая себя, что дела взрослых его не касаются, и вообще, он даже не знает полной картины. Его сердце ныло от дурного предчувствия, вынуждая ворочаться с одного бока на другой и тревожно прислушиваться к звукам ночи. Подушка была слишком теплой, а одеяло то согревало до духоты, то не грело совсем. Но в конце концов Сету удалось забыться глубоким сном, каким спят тихие по натуре, напуганные дети.

Утром отец был дома, а мамы не было, как и многих ее вещей. Сет удостоился емкого комментария: «Она ненадолго уехала, устала от нас с тобой», и больше ничего не спрашивал. Не имело смысла выспрашивать подобное у отца. А на следующий день мужчина, несколько раз созвонившись с кем-то, повез его сюда. Это вся информация, которой располагал пятилетний мальчик.

Очнувшись от неприятных воспоминаний, словно всплыв на поверхность жидкого морока, Сет шевельнулся и потрогал кожу лица. Она была холодной, остывшей. На улице стремительно холодало, и футболка с изображением атома оказалась совсем не по погоде. Ему хотелось попасть в машину, и внезапная мысль, что отец за ним не вернется, обожгла, словно пары ядовитого химиката. Тогда он поднялся на ноги и последовал тем же курсом, каким удалился его родитель четверть часа назад. Многоножка толпы неохотно расступалась перед мальчиком, погашая его решительный шаг. Минуту спустя от уверенности ничего не осталось, и Сет как будто брел по заколдованному лесу с великанами, чувствуя себя осторожным муравьем.

Мальчик силился различить в окрестностях темно-зеленую куртку с орлами или различить знакомый голос, но вместо этого вскоре услышал заливистый женский смех, чем-то напоминающий мамин, и пошел на него, как на маяк. Но пришлось остановиться и сесть на мель – Сет увидел, как его папа обнимается с чужой женщиной и целует ее в губы, хищно озираясь по сторонам. В первые мгновения мальчик подумал, что это, может быть, мама, но цвет волос незнакомки исключил этот волшебный вариант. У нее были светлые локоны, а у мамы темные. Остальные различия тоже бросились в глаза при дальнейшем наблюдении.

Отец смотрел на нее, как на маму когда-то, просто не мог оторвать глаз, и она смеялась точь-в-точь как мама от его неотразимых, всегда удачных шуток. Две детали склеились воедино: мальчик понял, по какой причине между родителями произошла ссора и зачем отец привез его сегодня в парк. Это была катастрофа, в которой погибли робкие надежды на примирение и воссоединение.

Тут же захотелось развернуться и побежать – не важно куда, лишь бы никогда не видеться с этим новым человеком, что даже не помог ему подняться с земли после падения, которое отлично видел. Однако при всем желании бежать без оглядки Сет стоял на месте, словно вкопанный по щиколотки, и глотал судороги. Бежать было неблагоразумно (куда? одному? почти ночью? вдали от дома?) и попросту опасно – отец не оставит от него живого места, когда найдет. А ведь найдет обязательно, злость всегда давала ему силы совершать невозможное.

В тот вечер Сет значительно повзрослел и навсегда возненавидел две вещи: предательство и бессилие. За первое он планировал наказывать всех, кого сможет, а второе поклялся выкорчевать из себя, как дряхлый пень или крошащийся зуб, чтобы больше никогда не ощущать себя таким ничтожным и слабым, как сейчас. Никогда.

Сообразив, что отец рано или поздно распрощается с новой пассией и отправится искать сына там, где оставил, Сет пошел обратно, в сторону фермерской выставки самых больших овощей округа Нью-Хейвен, чтобы сделать вид послушного мальчика, который не видел то, чего ему не положено видеть.

Скоро их семья развалится на части, это было ясно, такое уже происходило с родителями некоторых знакомых ребят. Но Сет никогда не рассматривал себя на их месте, даже на секундочку. На глаза вновь навернулись непрошеные слезы, как будто они все это время скапливались где-то на невидимом карнизе, а теперь его прорвало от тяжести.

Мальчик нахмурился, отгоняя их, как будто грозное выражение лица помогало напугать настоящие эмоции, заставить их спрятаться, забиться в угол. Сет свирепо вытер глаза, делая себе больно (чтобы не плакал просто так), и махнул рукой, стряхивая слезы. Еще неделю назад все было хорошо – или же так казалось.

Ему пришлось остановиться, чтобы пропустить небольшое семейство, движущееся перпендикулярным курсом: мама, папа и дочка, бесстрашно сидящая на плечах мужчины столь высокого, что рассмотреть ребенка можно было, лишь высоко запрокинув голову. Девочка примерно его возраста выглядела спокойной и счастливой. Сет по-доброму позавидовал ей. На всякий случай он состроил дежурное выражение лица и подобрался – вдруг девчонка заметит его и подумает, что он размазня?

Но ей было не до него. Растрепанные хвостики говорили о том, что она успела прокатиться на каком-то быстром аттракционе, и теперь яркая искра восторга не покидала ее личико. Глава семейства произнес что-то емкое, и троица, удаляясь, расхохоталась так, что на пару мгновений заглушила все остальные звуки. У Сета немного поднялось настроение, и он гораздо бодрее прежнего зашагал к тыкве – ждать человека, которого ему больше не хотелось называть папой. Странно, но от этой мысли мир больше не взрывался прямо на глазах.

* * *

Платиновые волосы отливали жидким перламутром под лучами уходящего солнца.

Закаты в октябре невероятно красивы, потому что уже холодны, особенно здесь, за городом, где здания не громоздятся одно на другое. Однако стройный подросток, обладатель белокурой шевелюры, мог бы запросто состязаться в красоте с самим солнцем, словно юный греческий полубог. Он был хорош собой в той же мере, в какой людей в музее восхищает предмет искусства, и напоминал безупречно отлитый слиток серебра – блестящий, цельный, без единого шва, гладкий и эстетичный, прохладный, который не хочется выпускать из рук.

Трудный возраст, отыгравшись на сверстниках, не затронул юношу неприятными эффектами, которые многим приходится терпеть до полного взросления, накапливая ненависть к собственной внешности, а затем и личности. Эти чувства были незнакомы нашему герою, с детства привыкшему, что большинство считает его белоснежным ангелом и даром небес.

В течение жизни такое отношение к собственной персоне казалось ему естественным, как сила гравитации. Иного он не ведал, предполагая, что так все и должно быть, а это, без сомнений, не самым лучшим образом отразилось на его характере и поведении – и до сих пор формировало его как личность. Однако если бы мальчик в полной мере осознавал, как ему повезло в генетической лотерее (так выражались между собою взрослые), то стал бы еще развязнее, грубее и отчаяннее, чем его знают нынешние приятели.

Компания сверстников расположилась на площадке недалеко от колеса обозрения, самой важной локации парка высотой в целых восемьдесят семь ярдов. Они в открытую распивали «Bud Light» из красно-серебристых жестяных банок, вели себя свободно и не стеснялись в выражениях, следуя примеру своего негласного Айдола[1], хотя он, четырнадцати лет от роду, и не был старшим среди собравшихся, зато, бесспорно, самым харизматичным и наглым.

Родителей ни одного из мальчиков сегодня здесь не было, поэтому можно было вести себя как «настоящие взрослые»: гулять, выпивать, громко смеяться, игнорировать аттракционы (ведь это для малолеток, а взрослые парни такой ерундой не занимаются). Когда один из них, совсем заскучав, предложил хотя бы на картинг сходить (исключительно ради острых ощущений), его засмеяли и спросили, пойдет ли он послезавтра с детками конфеты собирать. Больше ни от кого предложений не поступало.

Пришвартовавшись у ограждения и откупорив пиво, подростки вяло общались, время от времени разглядывая толпы гуляющих в парке девчонок и обсуждая самых симпатичных.

– Ларс, будешь еще пиво? – предложил самый младший из компании, кому поручили важнейшую миссию, – транспортировку купленного алкоголя и снеков.

– Нет, у меня здесь еще дела, – отстраненно ответил беловолосый юноша, высматривая кого-то и не замечая, как переглядываются друзья.

На самом деле мальчика звали Лоуренс, но он терпеть не мог полную форму своего имени (слишком официально и претенциозно она звучала для его крутого нрава), потому своевольное сокращение до «Ларса» его вполне устраивало. Хоть это и было совсем другое имя, но в качестве прозвища прижилось моментально, а главное – органично подошло темпераменту.

– Она тоже будет здесь, да?

– Заткнись.

– Как знаешь.

Уж кто-кто, а Ларс явился сюда точно не развлекаться. У него имелся настоящий стратегический план, механизм которого запустится, как только в Глэдстоун-парк прибудет одна прекрасная особа на год старше него – мечта почти всех старшеклассников, очаровательная скромница Лора. Как никто другой зная себе цену, Ларс понимал, что эта девушка могла бы стать для него идеальной парой (как минимум визуально – вместе они будут смотреться сногсшибательно).

Наблюдая за девушкой, он всей кожей стремился заполучить милую отличницу из бедной семьи, безукоризненную и непорочную, словно монашка. Желание туманило ему рассудок до зубного скрипа, а он привык получать то, чего хочет, по-другому в его жизни не складывалось. Лора нравилась Ларсу, нравилась без лишних слов. С первого взгляда в ее сторону он это ощутил – иглой в позвоночнике, жжением по всему телу, стеснением в груди. Казалось, в ней не было изъянов, кроме возраста, но тот факт, что девушка старше его, не беспокоил Ларса настолько, чтобы отказываться от нее.

Симпатия Ларса для многих не представляла секрета. Его это не смущало, а значит, и остальных тоже. Ведь он не из тех парней, кто тщательно скрывает свои амбиции, бездействует, боясь допустить ошибку. Как раз наоборот. Воспитание в статусе всеобщего любимца в полноценной семье еще никому так не шло на пользу, как Ларсу.

В глубине души подросток надеялся, что информация о его небезразличии вскоре дойдет и до ушей его избранницы. Это облегчит дело, ведь он чертовски хорош собой, к тому же девчонки вроде Лоры обожают плохих парней (так уж заведено, не мы тут пишем правила), а специфическая репутация Ларса шагала впереди него.

Лора не могла о нем ничего не слышать. Заочно они знакомы довольно давно. Но никаких подвижек в деле не ощущалось. Либо девушка ни о чем не догадывалась со свойственной ей наивностью, либо все поняла, но из-за природной скромности не могла себе позволить официально реагировать на столь щепетильный факт. Обнародованная симпатия и интерес хулигана к ее персоне компрометировал ее образ. Оба варианта, согласно расчетам Ларса, были вероятны. Юноша размышлял и действовал как истинный стратег, умеющий взглянуть на ситуацию с нужной точки зрения и подстроиться под новые правила игры.

Зная, как важны для успеха миссии правильное время и место, Ларс задумал план, отталкиваясь от известного ему факта (в любой школе есть свои информаторы): Лора будет такого-то числа в Глэдстоун с подругами, без родителей. Это значило лишь одно: он тоже обязан там появиться, любым способом. Желание у него имелось, поэтому и способ нашелся. Схема казалась простой и изящной, как хороший механизм, и уж точно никому из сверстников подобное в голову бы не пришло – в этом Ларс был убежден и гордился собою.

Он ставил на кон все, что имел, – от карманных денег до смелости, – но и куш собирался сорвать немалый, к приятной зависти всех, кто станет этому свидетелем, и личному удовольствию. Несмотря на избыточную самоуверенность, Ларс переживал, как и любой подросток, когда дело доходит до взаимодействия с тем, кто вызывает симпатию. Он боялся, что что-то может пойти не так, и это выдавало его истинные чувства к Лоре, погребенные под нарциссизмом и решительностью.

Юноша высматривал свой объект в широком потоке вливающихся в парк людей, теребя в кармане джинсов два билетика на самый дорогой аттракцион – Тоннель Мертвецов, – которые он купил сразу же, как прибыл сюда, чтобы пути назад не было. Две желтые картонки со штампом были точкой невозврата, как думал Ларс. Но жизнь такова, что даже неизбежное порой не случается.

Юноша рассчитывал пригласить Лору прокатиться вместе, как только увидит ее. В одной кабинке, где так мало места, что им придется сидеть довольно близко. Достаточно близко, чтобы план гарантированно сработал. Они немного знали друг друга, поэтому девушка с вероятностью 80 % не откажет ему. Облегчающие факторы – природное обаяние Ларса, потенциальная зависть подруг (даже святошам нравится быть лучше всех, особенно святошам) и бедность Лоры, которой не по карману такие развлечения, – увеличивали вероятность до девяноста пяти процентов.

Воображение услужливо рисовало Ларсу сцены, где испуганная ужасами тоннеля девочка вскрикивает, хватает его за руку и, наконец не выдержав страха, прижимается к хладнокровному спутнику. Уж он-то найдет в себе силы не испугаться, в этом можно быть уверенным. Если на то пошло, его вообще трудно напугать, слишком холодный ум Ларс получил от природы. Он намеревался впечатлить Лору и навсегда изменить траекторию отношений между ними, встать у руля. После этой поездки ее смело можно будет звать на свидание (через несколько дней молчания и игнорирования, само собой) – вероятность отказа нулевая!

Юноша ожидал этого дня и этого вечера только ради осуществления грандиозного плана по завоеванию симпатичной ему девушки. Которую он, к слову, только что заметил в группе прибывших в парк. Безупречная. Голые колени и локти, но тщательные скрытые плечи и ключицы, хорошенькую маленькую грудь попытались скрыть под плотной темно-зеленой тканью, велюровый ободок в волосах, раскрасневшиеся щеки и никакой косметики.

Компания Ларса тоже заметила девушку, зашевелилась, стреляя глазами. Это слегка взбесило его, но он не позволил себе терять самообладание в такой ответственный момент. И все же какое право они имеют так открыто и бурно на нее реагировать, зная, что она нравится Ларсу? Какое отношение вся эта никчемная компания имеет к ее блестящей темной косичке, белым зубам и ямочкам на смуглых скулах? Они не имеют права, не должны даже смотреть на нее… Однако нужно было действовать. Не дожидаясь комментариев, советов или напутствий, Ларс отклеился от ребят и твердо пошел к цели.

Не пройдя и пяти ярдов, он заметил, что у него развязан шнурок. Ну просто как в шоу Бенни Хилла, иначе не скажешь. Даже злость берет. Ларс быстро присел на корточки. Пришлось потерять Лору из вида – как раз на то время, когда музыку приглушили, чтобы сделать объявление по громкоговорителю, ближайший из которых висел на столбе справа, рядом с ларьком, в котором продавался попкорн. Шнуруясь, юноша выслушивал путаную речь диктора, ради которой некоторые остановились и приподняли головы. Ларс начинал нервничать – все это не входило в его план.

– Прошу внимания. Уважаемые э-э-э посетители парка Глэдстоун! – слышалось, что техникой давно не пользовались по назначению, в речь врывались помехи, а сам голос становился то тише, то громче, переходя порой в невыносимый свист. – У наших гостей около десяти минут назад потерялась дочка. Как, вы говорите, ее зовут? Окей. Девочку зовут Нина. Что? Да. Волосы светлые, на вид четыре-пять лет, одета в джинсовый… комбинезон-шортики и… колготки. А, еще и рост будет? Ну давайте. Ростом примерно три с половиной фута, может, на пару дюймов выше. Очень прошу всех посетителей парка остановиться и осмотреться, девочка может оказаться прямо перед вами. Нашедшего Нину просим привести к административному зданию в центре парка. Повторяю особые приметы…

Закончив со шнурком и приведя свою обувь в идеальное состояние, взволнованный Ларс поднял голову как раз, когда диктор второй раз описывал потерявшегося ребенка. Юноша еще не успел подняться во весь рост, как ощутил на собственных движениях, что время словно замедляется. «Чтобы дать возможность переиграть некое событие», – пронеслось в голове.

Ларс уже знал, кого увидит перед собой, откуда-то знал это всей душой, что привела его сюда именно в этот момент. Гомон толпы возрастал обратно: люди выслушали объявление и тут же о нем забыли, не восприняв сказанное всерьез. Внутренности парка возвращались к исходному состоянию. Как будто только Ларс все услышал от начала до конца, будучи в тот момент в точке максимальной сосредоточенности. Тут он выпрямился, отмечая, что время опять идет как надо, и посмотрел перед собой.

Шагах в шести, полубоком к нему, стояла девочка, безукоризненно подходящая под описание. А где-то за нею удалялась Лора, веселая смеющаяся Лора со своими подругами, которые меркли на ее фоне, словно камушки перед жемчужиной. Ларс подумал о двух билетах, которые были так безумно важны прямо сейчас, что норовили прожечь дыру в кармане, если он их проигнорирует. И тут девочка заговорила.

– Надо же, меня тоже зовут Нина.

Только тут он понял, что с момента окончания объявления прошло секунды четыре, не более. Он все еще мог сделать вид, что не заметил ее и не расслышал – и без него найдут, здесь полно народу. Ларс тоскливо обернулся на приятелей, но те уже потеряли его из виду за сплошным потоком людей, разделившим их, к тому же изрядно насосались «Хэди Топпера», и все им было фиолетово, включая потерявшихся детей. Им сейчас нельзя доверить даже сотовый телефон, не то что ребенка.

Вновь поворачиваясь корпусом к девочке, Ларс ощутил, как внутри него тоже что-то поворачивается. Словно огромный древний маховик, давно заглохший. Скрежет, пыль и облако ржавчины заполнили его изнутри, запуская механизм. Разве что из ушей и из носа машинное масло не полилось.

Юноша сделал глубокий вдох, оказывая финальное сопротивление: я не хочу брать на себя ответственность, у меня другие планы, пусть кто-нибудь другой ее заметит и отведет к родителям, разве мало людей вокруг? Целая чертова куча! Так почему именно я? Все слова были сказаны, и все исчезли между зубьями шестеренок, набирающих ход. Ларс осмотрелся, вновь убедившись, что всем глубоко плевать, как и его друзьям. Здесь у каждого свои заботы, ему ли этого не знать?

Больше не раздумывая, Ларс сделал несколько больших шагов и присел рядом с девочкой. Та повернулась к нему. Вблизи она оказалась довольно миловидной (а если бы Лора однажды потерялась в детстве, – вопила совесть в этот момент, – неужели ты не хотел бы, чтобы кто-то нашел ее и помог, отложив свои планы? Пусть даже такой говнюк, как ты), с носом-пуговкой, двумя короткими русыми хвостиками – не по бокам, и ближе к затылку (как маленькая инопланетянка, подумалось ему), в небесно-синем джинсовом комбинезончике микроскопического размера (неужели кто-то шьет такую маленькую одежду?).

Сколько там, сказали, ей лет? Четыре-пять? Значит, малявка еще, даже в школу не ходит. А по взгляду не скажешь, взгляд у нее осмысленный, внимательный и какой-то пугающе взрослый. Она ведь даже не отпрянула, когда рядом с ней опустился незнакомый человек. А точно ли это она?

– Где твои родители? – на всякий случай уточнил Ларс, прищурившись. Он подмечал каждую деталь и складывал картинку.

– Не знаю. Недавно были рядом.

Девочка не выглядела испуганной или хотя бы обеспокоенной, и это показалось Ларсу до сюрреализма подозрительным. Дети, потерявшие родителей в людном месте, так себя не ведут. Как минимум они всех боятся, как максимум – ревут сиренами, особенно такие маленькие. Может быть, у нее какое-то эмоциональное расстройство? Никакой тревоги. Девочка точно не собиралась плакать или выкинуть что-то в этом духе. Ларс еще несколько секунд рассматривал ее, а она – его, без всякого стеснения с обеих сторон. В последний раз Ларс попытался отыскать в толпе Лору, но прогнал из головы циничный сценарий и вернул внимание девочке. На этот раз – все без остатка.

Маховик повернулся и вошел в пазы, замки защелкнулись.

– Так тебя зовут Нина?

– Да.

– Сколько тебе лет?

Девочка продемонстрировала ему растопыренную ладонь и покрутила ею в воздухе, как будто держала невидимую лампочку. Личико ее при этом непосредственном жесте стало столь изумительным, что Ларса окатило теплой волною с ног до головы. Он ощутил каждый сантиметр своей кожи, даже те участки, что под одеждой, – так ему почудилось.

Немного странный ребенок, – подумал Ларс в легком оцепенении, и тут заметил на ее щеке след от мороженого. Вздохнув, юноша извлек из заднего кармана упаковку влажных салфеток (оставалась как раз последняя) и протер испачканный участок, с удивлением обнаружив на нем появившуюся родинку цвета молочного шоколада.

Лора полностью выветрилась из его чудесной белокурой головы.

Пару раз, когда разделявшая их толпа немного редела, Ларса окликали товарищи, но он отмахнулся от них в грубой форме, и те больше не тревожили негласного лидера, ведь ему виднее, что делать. Никто из них не подошел узнать, что случилось, – размышлял Ларс между делом, – никто из них всерьез этим не заинтересовался. Да и какое дело кому-то из этих придурков до малявки, попавшей под руку так некстати? А мне? Мне какое дело до нее?

– Значит, это ты потерялась.

– Похоже на то, – кивнула девочка, протирая тыльной стороной маленькой ладони влажный след от салфетки.

«Похоже на то», ну надо же! Многие ли дети пяти лет отвечают подобным образом в подобной ситуации, да еще и людям, которых впервые видят? Может, и многие, откуда ему знать наверняка? Ларс детей не любил и не понимал, считая себя слишком взрослым, чтобы общаться с ними. Ведь ему уже целых четырнадцать лет, он зрелая, сформировавшаяся личность со своим темпераментом, амбициями и взглядами на жизнь. А когда в гости приезжает двоюродная сестра его матери со своими спиногрызами, старшему из которых недавно исполнилось семь, Ларс всеми способами избегает их компании, готовый смыться куда угодно, хоть в сточную трубу. Так что его общение с маленькими детьми ограничивалось парой фраз в месяц, а если повезет, то и меньше.

Сам же он был единственным ребенком в семье и, как и все такие дети, немного избалованным. Немного? Нет, очень даже ощутимо. Но все-таки внутренний голос подсказывал ему, что ребенок, стоящий перед ним без тени испуга или волнения, естественных в этой ситуации, – ребенок довольно необычный. Не нужно знать всех детей на свете, чтобы понимать: далеко не все из них разговаривают с незнакомцами с некоей мини-версией уверенности в себе. Ему вновь пришла в голову мысль, скорее уже догадка, о расстройстве эмоций или психики, о какой-нибудь неведомой травме, или же…

Ларс решительно поднялся, прервав свои размышления, и протянул девочке руку. Внимательный взгляд фиксировал каждое его движение, но вместо того чтобы взяться за протянутую ладонь, как сделал бы любой ребенок на свете, Нина схватила его за палец – за один лишь указательный палец, будто выбрала его лично как самый надежный из всех, и не отпускала всю дорогу.

Ларс отлично знал, куда идти, и вел девочку молча. Та, впрочем, и не стремилась поддерживать более тесный контакт. Внезапная пустота в голове, словно оттуда все вытряхнули, как из мусорного контейнера, отзывалась легким онемением в челюсти, и юноша догадывался, что все это как-то связано с тем, как цепко девочка сжимает его палец своей крошечной рукой. Через шесть лет на занятии по психологии он узнает, что это называется синестезия[2], но не вспомнит, что однажды испытал на себе этот эффект.

Показалось двухэтажное административное здание – коробка из белого кирпича с небольшой пристройкой, внутри которой и располагалась радиорубка. Ларс издали заприметил двух взволнованных родителей. Мужчина стоял с руками крест-накрест, прислонив лопатки к стене пристройки, и каменная поза выдавала сильное напряжение. Волнение второй фигуры, напротив, выражалось в динамике – она жестикулировала и перемещалась туда-сюда короткими шажками, словно кошка породы манчкин. Она не могла устоять на месте и все время говорила, хоть издали и не было слышно, о чем, но догадаться труда не составляло.

Интересно, кто из них упустил ребенка? – подумал Ларс, приближаясь. Тот момент, когда родителей заметила девочка, он ощутил ясно, хотя никаких внешних признаков для этого не проступило. Девочка все еще шагала спокойно и дышала ровно, пока ее мама и папа изводили себя, обдумывая самые жуткие сценарии развития событий. Волнение сильно притупило их бдительность (юноша отметил это в своем виртуальном блокноте наблюдений), позволив Ларсу и Нине оставаться незамеченными до момента, пока они не подошли вплотную.

Первой их увидела мать, и Ларсу показалось, что в момент узнавания она готова была свалиться без чувств, даже покачнулась, прежде чем на пределе пережитых страхов броситься к дочери. Судя по всему, она надеялась на лучшее, но уже начинала готовить себя к худшему, что отразилось на ее лице: оно как будто эмоционально выгорело, постарело.

Нина отпустила его палец и шагнула вперед. Мгновение спустя отец тоже ринулся ей навстречу. Обняв и расцеловав дочку от макушки до пят, отбирая ее друг у друга и прижимая к груди, словно игрушку особой хрупкости, родители благодарили бога, судьбу, а также и молодого человека, который нашел их драгоценность и доставил сюда в сохранности.

Девочка в итоге осталась у папы на руках, где ей явно было привычнее. Ларс отметил, что отца она любит, скорее всего, сильнее и между ними особая связь – это считывалось во всех мелочах. Обхватив мужчину за шею одной рукой, в течение всего разговора Нина наблюдала за своим спасителем безмолвно и даже индифферентно, но ничего не стесняясь.

«Отключенный инстинкт самосохранения», – бегло подумал Ларс.

К такой безудержной волне человеческой благодарности и искренности, что накрыла Ларса, он не был готов и реагировал не вполне адекватно. Никогда раньше его не благодарили так долго и сердечно, что это вызывало диссонанс: а точно ли меня? А заслужил ли я? Это происходит со мной или я наблюдаю со стороны? Привыкший к восхищению априори, к почитанию, жестко привязанному к его внешнему облику, теперь Ларс купался в обожании за свой поступок – хороший и бескорыстный. Это было так необычно, что всколыхнуло все его существо.

Родители Нины долго его не отпускали. До самой темноты предлагали сначала деньги, потом – купить ему что-нибудь, например билеты на аттракцион, на самый дорогой или вообще на любой, куда он хочет, или ящик колы, или попкорна, или мороженого, или сладкой ваты, или… Ларс мягко от всего отказывался, терпеливо ожидая, когда у них иссякнет фантазия и закончатся варианты. Наконец, они против воли купили ему билет на колесо обозрения, и теперь у Ларса в кармане стало три бумажки, которыми он не воспользуется. Спорить оказалось бесполезно: порой нужно дать человеку возможность проявить благодарность в любой форме, чтобы он чувствовал себя счастливым.

– Ну, парень, век буду благодарен, – произнес отец и протянул Ларсу свободную руку, как бы резюмируя диалог (второй он все еще поддерживал дочку, казавшуюся котенком на его груди), – спасибо, что не прошел мимо, как остальные.

– Рад помочь, – с облегчением улыбнулся Ларс и пожал руку в ответ.

На этом они распрощались. К тому моменту уже совсем стемнело.

Уважение в глазах этого мужчины и неподдельная благодарность женщины оказались достойной моральной компенсацией за утраченную возможность сблизиться с Лорой. И все же Ларсу было грустно, впервые так грустно. Трудно было разобрать, из-за чего именно: то ли из-за нарушенных планов, которые так долго и тщательно вынашивались; то ли из-за червоточины в глубине души, которая нашептывала, что он недостоин уважения и благодарности, ведь помогать девочке поначалу не собирался, сомневаясь, а не заняться ли ему лучше своими делами; то ли из-за того, что ему пришлось против воли выступить в неподходящей роли и доспехах благородного рыцаря…

Или была еще одна причина кислого настроения, самая неявная, самая неправдоподобная – эта девочка. Ему пришлось вернуть ее родителям (Пришлось? А ты что, хотел оставить ее себе? Брось, Ларс, что ты вообще, мать твою, несешь?), а когда все слова были сказаны и наступил момент оставить в покое воссоединившуюся семью, он не смог отказать себе в возможности напоследок взглянуть на Нину.

Невозможно было расшифровать эмоцию в ее взрослом взгляде, но под ключицами пробежал холодок, как будто кабинка роллеркостера замерла в самой верхней точке, прежде чем сорваться вниз.

Удаляясь от здания администрации парка, погруженный в свои мысли, Ларс краем глаза приметил худого взъерошенного паренька примерно своих лет, который с перекошенным от испуга лицом мчался к радиорубке, задевая и расталкивая встречных. Ларс не придал этому значения. Он все еще чувствовал груз на указательном пальце, но вскоре, шаг за шагом, фантомное ощущение оставило его, чтобы вернуться позже, спустя много лет.

Возвратившись к приятелям, Ларс узнал, что, пока его не было, Лору забрал отец. Он приехал внезапно, был очень зол и силой увел ее в машину. Девушка плакала. Услышав это, Ларс всей душой пожалел, что не оказался рядом, а помог этому ребенку, и тут же всей душой возненавидел себя за это сожаление. Разве не приобрел он сегодня нечто большее, чем симпатия противоположного пола, которой, откровенно говоря, у него в избытке? Всем одновременно не поможешь, даже если хочется. Приходится выбирать.

Если бы кто-то хотел узнать ответы на вопросы, как человек может и сокрушаться своему поступку, и гордиться им, и жалеть, что поступил так, а не иначе, и радоваться этому, испытывать небывалый прилив сил от полученной похвалы, и ощущать себя самозванцем, недостойным доброго взгляда, ему следовало бы спросить об этом у Ларса в тот вечер и познать всю глубину человеческих противоречий.

Безумно жаль, что Лора уехала, они ведь даже не поздоровались, а ее отец всегда вел себя как полный мудак. Но воспоминания о том, с каким теплом и уважением ему пожали руку, как на него смотрели покрасневшими глазами, хлюпая носом, ловили каждое слово, смеялись осипшим от слез и нервным голосом, – затмевало все сожаления о разрушенном плане, смытом волной обстоятельств, словно песочный замок на приливе.

Ему понравилось помогать. Ему очень понравилось помогать людям. Новое чувство переполняло самовлюбленного подростка, и на его фоне ущемление личных интересов приобретало оттенок естественной платы за возможность вершить добрые дела.

Приятели не заметили в нем внутренней перемены, да и никто снаружи не заметил бы то, что перестраивается внутри человека как будто на уровне молекул. Сегодня ему впервые выпала возможность изменить себя в лучшую сторону. Наступит день, и окружающие тоже заметят это, но не сейчас.

Вновь оказавшись в компании, уже изрядно подпитой, Ларс предложил разыграть три ненужных ему билета путем посещения тира, а затем собираться домой, чтобы успеть на последний автобус и до полуночи добраться в Уотербери. А в идеале – еще и успеть протрезветь, чтобы от родителей не влетело. Предложение было встречено положительно.

Через время, покидая все еще шумный и переполненный парк, подростки не представляли, что в последний раз посещают Глэдстоун, этот островок веселья и беззаботного детства, затерявшийся между несколькими городками округа Нью-Хейвен, штат Коннектикут. Таким, как сегодня, он и останется в их памяти. Мальчишки доедали соленый арахис и чипсы, весело обсуждая результаты стрельбы в тире, на ходу выгребали мелочь на проезд из всех карманов, и ни единой серьезной мысли, к счастью, не посещало их головы.

* * *

Высокий худой темноволосый юноша выкуривал сигарету за сигаретой, внимательно наблюдая за эмоциями на лицах старшеклассников.

Прокуривая едким дымом одежду и пальцы (а ведь запах обязательно учует мать, но сейчас его это не волновало), он успевал в нужный момент улыбаться, смеяться или вставлять колкую шуточку, улавливая общее настроение и невзначай напоминая о своем присутствии.

Желтая пачка «American Spirit», театрально извлекаемая из нагрудного кармана клетчатой рубашки, помогала ему строить из себя дерзкого парня, которому родители не указ (даже самому верилось), что в действительности было далеко от правды. Но чтобы тусоваться в такой компании, как эта, притворяться нужно много и умело. В этом он поднаторел, ведь вся суть школьных будней сводилась к социальной мимикрии с целью выживания.

Как положено, в группе подростков обычно имеется один альфа, за поведением которого (с целью откусить немного власти) следят все остальные, чтобы угодить, помочь или поддержать – в зависимости от ситуации. Здесь альфой был Верзила Растин: помимо выдающейся для старшеклассника комплекции и силы он заслужил статус авторитета еще и из-за любви к спонтанным издевкам и жестоким шуткам.

Чувство юмора у него, надо сказать, было специфическое. Предугадать настроение Растина было невозможно, ссориться с ним – опасно, а дружить – престижно. Если, конечно, можно назвать дружбой пляску на минном поле. В старшей школе Вудбери его считали одной из значимых персон, без которой не обходилось ни одно крупное событие внутрисоциального характера, например, избиение новенького или злой розыгрыш над учителем.

– Народу тут сегодня, конечно, – быдловато сплюнул Растин, – хрен пройдешь.

– А вот и я говорю, слиском много людей, и с сего бы это, ведь Хеллоуин только послезавтра, а кто-то узе в костюмах, ну не придурки? – затараторил автоматом главная шестерка Растина – паренек с плохими зубами по имени Сэм, которого тот всегда таскал с собой.

Его еще называли «сепелявый Сэм», над чем Верзила гоготал в голос прямо при компаньоне. Отношения между ними сложились весьма своеобразные, и никто не мог взять в толк, что держит вместе опасного хулигана с нотками великодушия в характере и трусливого аутсайдера, кроме взаимного симбиоза самоутверждения-прислуживания. И ведь ясно, что было там что-то еще.

Подростки пили пиво – и не из каких-то там дешевых жестянок, а настоящее, в стекле, как взрослые. Верзиле продавали все, не спрашивая документы. Вместе с пособниками он примостился за аттракционом с лошадками, потому что сестра одного из парней каталась на них, пока ее старший брат изображал из себя того, кем не является, пробовал травку и злобно подшучивал над теми, кто брезговал и отказывался.

Затянувшись, Йен вернул косячок Растину – рука его совершила довольно рискованное, фамильярное движение, и он надеялся, что все это заметят, а сам Растин не придаст значения. Сегодня он не впервые демонстрировал доверительные отношения с альфой, повышая собственный статус, а тот всего дважды над ним подшутил, к счастью, беззлобно.

Повод был идеальный, невозможно таким не воспользоваться: дело в том, что Йена не отпускали в парк без младшей сестры, и пришлось брать ее с собой – после продолжительного и выматывающего спора с матерью. Узнав, что кто-то из компании будет таскать с собой малявку, Растин сказал: «Дерьмовый план, Йенни. Что, не хватило яиц отказать? Делай что хочешь, но чтобы я ее не видел».

Для Йена этот вечер был слишком важным, чтобы позволить пятилетней помехе все испоганить. Поэтому он прятал ее на аттракционах, то и дело отлучаясь от своих развязных приятелей, которых, на их счастье, не вынудили угрозами тащить за собой братьев или сестер (а побывать в Глэдстоун – мечта любого ребенка округа Нью-Хейвен). Йен принял препятствие как вызов и пока справлялся с лавированием между «угождать Растину и быть поблизости» и «присмотреть за капризной малолеткой». Как и любой подросток, он не горел желанием возиться с детьми, когда есть возможность оттянуться в парке со сверстниками и поиграть в увлекательные социальные игры во власть.

Являясь, в сущности, не самым плохим парнем, Йен в глубине души любил свою сестру. Но свободу и развлечения он любил больше. Будучи младше, они много времени проводили вместе, играя во все подряд. А потом Йен вырос, а Нона все еще оставалась слишком маленькой, чтобы понять и принять новые интересы брата, чьим временем прежде пользовалась безлимитно. Она всеми способами требовала к себе внимания, чем еще сильнее раздражала и отталкивала брата. Это привело к тому, что он стал металлически холоден к ее манипуляциям, провокациям и слезам, как будто кто-то щелкнул пальцами и подменил его.

Вот и сегодня, если бы девочка не устроила истерику с «агонией» на полу, мать не заставила бы Йена брать ее с собой. «Либо ты идешь с нею, либо не идешь вообще», – процедила она и так хлопнула дверью, что дальнейшие пререкания казались бессмысленны. В отместку за эту подставу Йен весь вечер почти не разговаривал с сестрой, не обращая внимания на хныканье и прочую актерскую игру. Чисто механически он переводил ее из одного места в другое, покупал билет и вручал ей в руки, чтобы избавиться на следующие десять минут, и вновь спешил к приятелям.

Невероятно интересные рассказы о том, кто, кого, как и когда отметелил/облапал/унизил, необходимые ему рассказы, долго ждать не могли. Он обязан быть в курсе всего, о чем говорят в этой компании. Малый просчет, незнание – и ты уже чужак. Как полицейский, что вживается в мафиозную группировку, он должен всеми способами стать своим. Так что сестра занимала его мысли меньше всего, особенно сейчас, под дурманящим облаком травки, употребление которой – еще один метод быть наравне с остальными.

Общаясь с ребятами постарше, Йен Флинн ощущал удовлетворение и гордость. Он сам сумел поставить себя так, чтобы к нему хорошо относилась условная школьная элита, считая в общем-то полезным и смышленым парнем. Вот только Нона всех раздражала, включая самого Йена, и было бы очень здорово от нее избавиться, но делать было нечего. Он приглядывал за нею менее чем вполглаза, основное внимание уделяя расположению Растина и его прихвостней, которые уже достигли возраста презрения к аттракционам и любви к выпивке. Включая Йена и Растина, сегодня их было семеро, и все уже захмелели.

За разговорами и взаимными подтруниваниями прошло значительно больше времени, чем длительность сеанса на лошадках, куда Йен упрятал Нону в последний раз. Но под действием марихуаны и пива, увлеченный смешными историями друзей, подросток об этом не вспомнил. Его качало на волне легкости, а еще – немного хотелось помочиться, но совсем малость, где-то на задворках разума проклевывалось это желание. Которое он, собственно, и осуществлял за палаткой с попкорном, когда весь воздух вокруг загремел от женского голоса.

Первый вопрос – почему так громко? – сразу же получил ответ, стоило поднять глаза и увидеть перед собой столб с рупором громкоговорителя (столб, который он только что пометил). Второй вопрос – что происходит? – оказался сложнее для затуманенной токсинами головы. Сначала слов было не разобрать из-за помех, и от внезапности Йен даже пригнулся, чуть не испачкав брюки. Это был бы окончательный крест на его репутации. Йен Флинн обоссался прямо в парке, представляете? Как опущенный в тюрьме, даже хуже.

– …минут назад потерялась… – Часть объявления невозможно было расслышать из-за смеха ребят, а смеялись они над тем, с каким лицом он вышел из-за палатки, застегивая ширинку так быстро, что чуть не прищемил кожу. – Ростом примерно три с половиной… прошу всех… осмотреться… прямо перед вами.

– Нет, – пробормотал Йен с отсутствующим видом. – Нет, нет.

– Ты там че, обоссался, малыш Йенни? – заржал Растин, а за ним и остальные, словно игрушки, которые повторяют за тобой любые звуки.

– Да заткнитесь вы все! – Он ждал, что информацию повторят, но смех мешал ему услышать что-либо.

– Ты охренел? – Растин опустил пиво. Это было не по протоколу.

– Сколько времени? Сколько времени мы уже торчим здесь?!

Все молчали, пораженные внезапной переменой в его поведении, которая нарушала негласные условности. Подобной дерзости от него никто не ожидал.

– А чего ты так засуетился? Надо домой, к мамочке?

– Больше десяти минут, да? И больше двадцати…

– А! Я понял. О малой вспомнил? Я думал, тебе на нее насрать.

Из-за спазма в груди Йену стало больно дышать. Он бросил в траву бутылку с недопитым пивом и побежал. При каждом касании о землю чувствовалось, что сердце бьется прямо в пятках. За считаные секунды Йен оказался у карусели, куда посадил Нону, – сколько непростительно долгих минут назад? Он не смог бы сосчитать, даже если бы догадался посмотреть на время. На лошадках катают семь-восемь минут, максимум – десять, и девочка давно должна была сойти и дождаться брата. Но он не явился вовремя, и теперь сестры нигде не было видно.

Йен запаниковал. Вокруг как будто закончился воздух, а грудь сдавило тисками. Осмотревшись, он заставил себя успокоиться и посчитал от десяти до минус десяти, прежде чем действовать дальше. Старался, чтобы скорость счета совпадала с реальными секундами, так, ему казалось, будет более действенно. Заодно обдумал, что делать: для начала спросить кондуктора, не видела ли она его сестру, и подробно описать Нону. Итак, во что она была одета? Сделала ей мама сегодня один хвостик или два, или заплела косичку из сверкающих кучерявых волос? Во что обула ее?

Бесполезно, он слишком испуган, чтобы вспомнить.

Однако к пожилой женщине, что запускала лошадок, все-таки подошел, от безысходности. Как он и думал, она не смогла ему помочь, весьма раздражившись его путаными объяснениями. В конце концов, она просто выполняла свою работу, поворачивая рычаг и засекая время (а он ей, между прочим, мешал), и не была обязана помнить всех детей, которых за вечер на лошадках катается порядка сотни, а то и больше.

Йен запаниковал еще сильнее. Теперь сердце стучало все выше, как будто подбираясь к глотке, чтобы извергнуться мучительной рвотой. Отойдя от лошадок, куда уже загрузили новую партию жизнерадостных детишек, на почтительное расстояние и наблюдая, как родители фотографируют каждый дюйм пройденного их чадами пути, Йен вспомнил, что у него на телефоне тоже есть фото сестры. Порывшись в заднем кармане, он выловил сотовый с маленькой трещиной на экране и быстро нашел нужную картинку. На ней Нона стояла в красных нарукавниках у надувного бассейна и корчила рожицу специально для брата. Веселый был день… Зачем он решил ее тогда сфотографировать? Может, она сама попросила?

Йен увеличил изображение. Теперь трещина тянулась прямо через лицо девочки, рассекая его на две неравные части, словно виртуальный шрам. Но парень настолько привык к дефекту экрана, что не обратил внимания на зловещее предзнаменование.

Целую вечность он потратил на то, чтобы опросить прохожих. Но практически никто всерьез его не слушал и спешил пройти мимо, полагая, что он что-нибудь рекламирует. Кому было дело до его паники, до потерявшейся сестры? Единицы задерживали взгляд на экране и отрицательно мотали головами. Неудивительно, ведь поток людей – громкий, оживленный, поглощающий сладкое и напитки в больших количествах и не прекращающий общаться и смеяться – двигался слишком быстро: никто в этом чертовом парке не стоял на месте и двух минут! Бесконечное броуновское движение, в котором частицы-люди не утруждаются запоминать друг друга.

С момента, как Нона сошла с карусели, здесь уже несколько раз полностью сменилось «поколение» присутствующих. Проклятие!

Йен остановился и подумал: куда могла пойти маленькая девочка, не обнаружив брата и вообще ни одного знакомого лица в людном месте? Могла начать искать его и заблудиться, а могла отправиться к чему-то, что привлекло ее внимание. Например, цветной фургончик со сладостями, увешанный гирляндами, сияющими в желто-красных тонах. Ну, конечно же, она пошла туда, идиот! Йен бросился к фургону, заранее испытывая облегчение: наверняка Нона скоро найдется, абсолютно точно это произойдет с минуты на минуту, и ему не придется возвращаться домой одному и объяснять родителям, как это случилось, как он посмел это допустить.

Сегодня вечером он был хреновым братом, это если говорить откровенно, но он обязательно исправится, Господи, если ты существуешь, я тебя умоляю, только бы она нашлась, я обязательно стану хорошим братом для Ноны, самым лучшим братом, она ни в чем не будет нуждаться, я не буду больше злиться на нее за всякий пустяк, я буду защищать и баловать ее, боже, я оценил твою иронию и усвоил урок, хватит, прекрати, неужели не видишь, что я и так уже в штаны наложил, умоляю, дай мне еще один маленький шанс, не отнимай ее у нас!

Чудовищно много неприятных, скользких, режущих мыслей успел обдумать Йен за те несколько секунд, что мчался к сладкому фургону, грубо задевая прохожих и не извиняясь. Она не могла уйти далеко, – пульсировала обнадеживающая мысль, – просто не могла, ей всего пять лет, она спокойный ребенок, ну куда она могла убежать? Бродит где-то поблизости своими маленькими ногами, наверняка кто-то ее видел, но не запомнил – мало ли детей в парке? Я скоро ее найду у какого-нибудь ларька со сладкой ватой, возьму за руку и как следует отругаю за то, что не осталась ждать меня у карусели. Господи боже, но какое я испытаю облегчение! Самого себя буду ругать в тысячу раз сильнее, только позволь найти ее!

Ничего плохого не могло случиться, ведь это же я и моя жизнь, в ней никогда не происходило чего-то настолько дерьмового, вот и сейчас не может. Это же только в книгах или остросюжетных фильмах дети пропадают бесследно, их воруют на органы, или убивают ради забавы, или того хуже… Господи, не допусти этого! Ей же всего пять лет! Как ты можешь быть самым добрым, мудрым и всеведущим, если в мире, созданном тобой, пятилетних девочек похищают ради… Да где же ты, Нона?!

Продавец сладостей мучительно долго изучал цифровую фотографию, искал очки, хмурился, щурился (видимо, действительно пытался вспомнить) и, наконец, заявил нечто в том же духе, что и кондуктор, но более дружелюбно. Нет, он не видел эту милую девочку. А может, и видел, только, само собой, как тут упомнить всех? Ведь он видит так много детей за смену, что и звезд на небе меньше. А что, в самом деле, случилось? Потерял сестру? Не переживай, обязательно найдется. Это же Глэдстоун. Что тут может случиться, парень? Кстати, хочешь мороженого?

Йену стало жутко. С момента, как он хватился Нону, прошло минут семь или около того. Какое расстояние за это время могут преодолеть ножки ребенка? Гораздо меньшее, чем ноги того, кто этого ребенка может поднять и унести.

Йен представил, как будет сообщать об этом матери, как она сначала примет его слова за розыгрыш, а потом у нее начнется истерика с вырыванием волос, а отец, ни слова не говоря, вышибет из него все дерьмо – для начала, и только после этого позвонит в полицию. Все обязательно так и будет. Ты ведь не телефон потерял, не кошелек, не пачку салфеток, братец, ты свою сестру, единственную сестру пяти лет от роду потерял, живого маленького человека, которого все любят, у которого вся жизнь впереди, ты позволил, чтобы с нею что-то случилось, мать твою, говна ты кусок, пока развлекался там со своими сраными друзьями, из кожи вон лез, чтобы им понравиться, а о сестре и думать забыл, ублюдок чертов! И где она теперь? Что с нею? Одному богу известно, да только он тебе не подскажет.

Отец в семействе Флиннов строгий, но не по делу детей не трогал. А сейчас именно такой случай, когда по делу – это мягко сказано. Йен поймал себя на мысли, что и сам бы себя избил, если бы мог. Когда отец начнет, он не будет сопротивляться. Внезапно парень заметил неподалеку ребенка, по росту и комплекции напоминающего Нону. Девочку кто-то уводил, парнишка с неестественно белыми волосами держал ее за руку, они двигались наперерез Йену. Он понимал, что вероятность ничтожна, и все же бросился в их сторону. Не пришлось смотреть ей в лицо, чтобы понять: это не Нона. На расстоянии пары ярдов все стало ясно, и Йен остановился. Парочка даже не заметила его.

Еще несколько минут Йен рыскал по окрестностям, словно раненый зверь в поисках укрытия. Он уже никому не показывал фото, просто звал ее, бесконечно повторяя незамысловатое имя слабеющим голосом, и прохожие сторонились его с брезгливостью и недоумением – он напоминал им наркомана в период ломки. Однако весь хмель и дурь полностью вышли из организма Йена с по́том и слезами, которые незаметно для него самого текли последние несколько минут. Внутри остался только пережеванный комок страха, который невозможно переварить. Он размягчал коленные чашечки, как молоко размягчает печенье.

Ноны нигде не было. В таком огромном количестве людей вокруг – не было того единственно нужного человечка. Все его действия оказались бесполезны, как и он сам. И тут Йен вспомнил, что все началось с объявления по громкой связи. Вроде бы там произнесли «Нина», а не «Нона», но возраст совпадал, если он все верно услышал за ржанием этих придурков. Насчет одежды трудно было что-то сказать, он напрочь забыл, во что его сестру сегодня одели.

Нина. Может быть, там просто ошиблись, перепутали одну букву? Может быть, его сестру уже кто-то нашел и отвел туда, куда приводят всех потерявшихся детей, чтобы связаться с нерадивыми родителями? Может быть, сестра нечетко назвала свое имя? Она ведь боится незнакомых людей и впадает в ступор, контактируя с ними. А он носится тут, как полный идиот, пока она сидит в пледике с ромашками и с кружкой чая от сердобольной служащей парка, в каморке, куда ее привели, чтобы сделать объявление, и ждет его прихода…

Словно безумный, ничего не видя перед собой, Йен полетел к административному домику в центре парка, откуда, как он давно знал, велось звуковое вещание. Ему нужен был кто-нибудь, являющийся работником, а не посетителем. Но смелые мечты оказались разрушены. Ему сообщили, что потерявшуюся девочку – НИНУ – уже нашли и возвратили родителям несколько минут назад. Йен на всю жизнь запомнил ее фамилию, в тот момент она звучала для него, словно тонкое лезвие, что погружается в плоть, чтобы оставить рубец.

Преодолев порог шока, Йен попросил сделать еще одно объявление. Он слишком волновался, чтобы адекватно описать внешность сестры, к тому же сейчас почему-то казалось кощунством как ни в чем не бывало рассказывать, какие у нее волосы, рост и глаза. Поэтому он произнес несвязную чушь, показывая фото на экране мобильного. Его поведение вызвало подозрения у заведующей по техническому обеспечению парка, но следы слез на лице и надломленный голос убедили ее, что это не шутка.

Йен заранее знал, что никто не приведет ему сестру, как несколько минут назад привели эту девочку ее счастливцам-родителям. Не бывает таких совпадений, молния дважды в одно место не бьет. Этот парк исчерпал свое везение на сегодняшний вечер. Нона растворилась, как капля воды в океане, никто не доставит ее сюда на блюдце и не воскликнет: хеппи-энд, дружище, расслабься! Ведь с тобой не могло случиться подобного!

Женщина в пушистой серой шали посоветовала Йену ждать поблизости и скрылась в пристройке. Она несколько раз четко и доступно повторила объявление. Йен слушал его, сидя прямо на газоне, как будто с толстым слоем синтепона в ушах. Кислое осуждение считывалось с лиц ближайших прохожих, которые сразу понимали, что к чему. Многие в разных районах парка, кто вникал в услышанное, подумали, что это остроумная хеллоуинская шутка о двух якобы исчезнувших девочках одного возраста и с похожими именами. Может, даже рекламная кампания в преддверии праздника, а в канун Дня Всех Святых по парку будут бродить, держась за руки, две девочки, загримированные под зомби или привидений, и продавать что-нибудь, вот увидите, так все и будет! На какие только трюки ни пойдут эти проклятые маркетологи, лишь бы увеличить оборот прибыли и посетителей Глэдстоун-парка!

Йен уже был не в состоянии объяснять или доказывать. Осуждающие взгляды в свою сторону он принял как заслуженные. Старший брат потерял сестренку, очевидно, этому поганцу не было до нее дела, вот она и пропала. Если бы следил лучше – она была бы на месте, вот так. Сам виноват, а теперь трясется и наделал в штаны, представляя, какую взбучку ему устроят дома. Ну и поделом ему. Вот как все они думали, и разве можно с этим спорить?

Йен сидел на стылой земле с ощущением, что его ментально расчленили. Все уже случилось, все идет по сценарию, который не остановить и не перезапустить, что бы он ни предпринимал. А все потому, что Ноны нет в этом парке. Ее уже не было здесь, когда он хватился. Точка невозврата пройдена еще до того, как была замечена.

Юноша прождал полтора часа. Женщина еще три или четыре раза повторяла сообщение, но никто не появился. К ночи совсем похолодало. Йен обхватил костлявые колени и положил на них голову, игнорируя то, что начинает дрожать. Теперь не имело значения, что будет с ним и что он будет чувствовать. Ноны здесь нет. Какая жуткая, сюрреалистичная мысль. Он не мог ее принять, зная ее истинность: не получалось, она не ложилась в голову, как кубик в отверстие для шарика.

Если бы она оставалась в парке, ее бы уже нашли. Кто-то точно обратил бы внимание на одинокого испуганного ребенка, ведь эту Нину обнаружили прохожие, и довольно оперативно. Значит, скорее всего, еще на момент первого объявления Ноны Флинн уже не было здесь.

Йену становилось до тошноты паршиво от мысли, что его сестру кто-то увел из парка, пока он курил траву и ржал над тупыми рассказами Растина. Кто-то посторонний и явно не с добрым умыслом. Взял ее за руку, прикидываясь хорошим парнем, и увел, сделав все быстро, аккуратно и профессионально, не вызвав паники у ребенка и подозрений у окружающих. А она пошла, разумеется, ведь ей пять лет, и нет на свете существа более доверчивого, чем его вредная назойливая сестрица.

Что они сделают с ней? Что они делают с ней прямо сейчас? Жива ли она в этот самый момент, пока он сидит на холодной земле и проклинает себя, зная, что больше ее не увидит? Хотелось повалиться на бок, как мешок с гнилыми овощами, и скулить от собственной ничтожности. Женщина в шали посоветовала ему вызвать полицию, выглянув из своего укрытия. Йен решился на это не сразу, хотя телефон держал в оцепеневших пальцах все это время. Он не мог решить, кому звонить первее: родителям или копам. Эта мысль сводила с ума. Ведь он всего лишь хотел провести время со школьными приятелями, почему же этот обычный вечер превратился в ужасающий фарс? Зачем ему навязали ее, зачем заставили взять с собой? Почему бог допустил это, зная, чем все обернется?

Дома отец сломал ему несколько ребер. Он здорово его отпинал, мать даже не пыталась остановить его. Юноша смиренно принял заслуженное наказание. Боль, которую он испытывал параллельно – боль психическая, – была гораздо сильнее, и взрывы по всему телу от нее отвлекали. В тот вечер он возненавидел себя. Это была только его вина: не мамы, не бога, а его. Почему ту девочку нашли, а Нону нет? Почему не наоборот? За что мироздание выбрало наказать его, а не кого-то другого, кто тоже не уследил за ребенком? Разве это честно? Разве справедливо? Почему забрали Нону, их родную Нону, а не эту чужую девочку, что в ней такого особенного? Она нашлась без проблем и вернулась к родителям, почему именно так?

Неужели Йен сделал что-то неверно, если мир в этот раз накренился под недопустимым углом, и все к чертям обрушилось? Удача отвернулась от него, теперь навсегда.

Если бы можно было отмотать время хоть немного назад! Одна маленькая деталь, один незначительный выбор – остаться дома или пойти в парк, – измени ты ее, и все сложится по-другому. Лавина боли и страха не сойдет с горы, не похоронит под собой благополучную семью Флиннов, обыкновенную семью, в которой не случается несчастий. Цепь бытия продолжит быть прочной, и привычный мир Йена не рассыплется песчаным замком. Все это похоже на кошмарный сон, от которого не очнуться.

Пока отец избивал его, Йен отчетливо вспомнил, в каком она была платье и курточке, какие были на ней носки, сколько хвостиков сделала ей мама, вспомнил детский русый пушок у нее на щечках, грязные ногти на руках, сколько стаканов содовой она выпросила у него за вечер и как уговаривала брата хоть немного с нею прокатиться, а он холодно игнорировал ее просьбы, как краснели ее глаза, получая отказ раз за разом, а искренняя улыбка превращалась в вялую полоску – безнадегу ненужного человека, слишком рано познавшего бессердечие близких.

Он вспомнил ВСЕ и укрепился в мысли, что один виноват в случившемся. Родители, скорее всего, возненавидят его и будут негласно обвинять всю жизнь. Так все и будет, он согласен с этой участью. Но их ненависть и в сотую долю не сравнится с отвращением, которое Йен сам к себе испытывает. Он несет ответственность за случившееся и обязан искупить вину. Он все исправит.

Пока Йен лежал на полу в гостиной, скорчившись, а отец вытирал руки от крови о собственные брюки и утробно дышал, раздумывая, продолжать или его непутевому хреносынку на сегодня хватит, мысли Йена вихрем кружились вокруг того, что он обязан сделать.

Нону Флинн так и не нашли.

Episode 1

– Ты уверена?

– Полностью.

– Мистер Зейн проткнет нас циркулем, если узнает. А потом и родителям расскажет.

– Если узнает, – улыбнулись в ответ, и эта улыбка как бы отметала любые сомнения.

Упомянутый мистер Зейн являлся не кем иным, как учителем математики начальной школы Мидлбери. Именно его урок было предпринято прогулять ради важнейшей стратегической вылазки, несущей ряд последствий социально-политического плана в микроклимате их класса и всей школы. Иными словами, уважение и признание учеников даже средних классов им обеспечено, чем бы все ни кончилось.

Не то чтобы во внимании школьников была жесткая потребность, скорее оно станет приятным бонусом к запланированному приключению. Победителей не судят.

Плетеная из толстой стальной проволоки сетка-рабица по периметру окаймляла закрытую территорию, чем немного омрачала исполнение плана, а если подумать, то очень даже серьезно она его омрачала, буквально ставила под угрозу, так ему показалось, когда он подержался за нее и оценил прочность. В довольно крупные ромбовидные ячейки свободно проходила детская рука до плеча, однако совершенно очевидно, что полностью пролезть в нее девятилетний ребенок не смог бы, вынужденный подчиниться законам физики.

Это хорошо, что они побывали здесь ранее, провели осмотр и предприняли меры. Кажется, в фильмах, которые смотрит папа по вечерам, это называется сложным термином, созвучным со словом «инсценировка», нужно его обязательно узнать и запомнить, чтобы можно было блеснуть перед сверстниками.

Мальчуган с сомнением разглядывал прямоугольную табличку толщиной в два указательных пальца, то ли из плотной резины, то ли из пластмассы, с приподнятыми краями и слегка вдавленным желобом по центру. Внушительным грузом она висела на сетке прямо напротив глаз и предупреждала, что территория является собственностью «Юлитед Индастриз» и вход на нее запрещен категорически.

В ужастиках дети, с которыми случаются неприятности, обычно носят ярко-желтый дождевик, и табличка была точно такого цвета, видимо, чтобы бросалась в глаза в любую погоду и при любом освещении. Матовая поверхность с тиснеными буквами (выглядело это дорого, да и на ощупь приятно) ярким блоком выделялась на фоне унылого пейзажа за металлическим ситом.

Мальчик посмотрел на спутницу, но та как будто и не заметила никакой таблички. Ничего удивительного в таком поведении не было: невидимым для нее становилось все, что могло помешать ее планам. Хотя прозрачной табличка, конечно, не была, да и размеры ее не оставляли шанса быть незамеченной, но для мальчика она как-то тоже перестала иметь значение и бросаться в глаза. Отвлекшись, он стал рассматривать то, что было прямо за нею, и быстро забыл о ее угрожающем существовании.

Изрытая строительными углублениями и канавами темно-бурая почва, тут и там наваленные груды влажной земли, песка и белых кирпичей, таких пористых и местами оплывших, будто на них пролили серную кислоту, металлические конструкции, тронутые сыростью и рыжим налетом, словно плесенью, – вот что предстало их взору, собираясь в единую картинку, как элементы калейдоскопа.

Недостроенное T-образное здание занимало две трети заброшенной территории, плотью его был бетон, костьми – арматура, порами – зияющие тьмой бесчисленные узкие оконца, напоминающие бойницы в средневековых замках из энциклопедий по истории. Из сломанных суставов торчали бурые прутья, большего пока не удавалось разглядеть.

– Помочь не хочешь?

Девочка скинула с плеч рюкзак и ловко вытащила мощные кусачки длиною почти как вся ее рука – он никогда таких не видел.

– Где ты их достала? – на выдохе спросил мальчик.

– У отца в гараже и не такое есть.

Они обошли ограждение несколько раз, прежде чем выбрали для проникновения самое безлюдное и неприметное место в тылу здания. Поблизости не было автобусных остановок, лишь закрытая автомойка, разорившийся супермаркет и начало спального района, муравейника однотипных унылых семиэтажек, люди в которых бывали только по вечерам и вряд ли смотрели в окна, а на улицах здесь, в отличие от центра Мидлбери, крайне редко кто-то появлялся.

– А если там камеры?

– Если ты передумал, я и сама могу, – спокойно ответила девочка без тени обиды, что, кстати, обидело его куда сильнее.

– Я не боюсь. – Он покусал засохшие губы. – А эта штука точно справится?

– Должна. Но придется налечь вдвоем, иначе давления будет недостаточно. Она для взрослых рук, а сетка тут около дюйма, толстенная.

Минут десять ушло на то, чтобы разобраться, каким образом вместе давить на длинные неудобные ручки, стараясь сомкнуть их, притом не мешая друг другу, под каким углом и с каким нажимом кусать металлический прут, чтобы он неохотно разошелся надвое под действием прилагаемой силы. После первого успешного перекуса дело пошло быстрее и без пререканий, некоторое время спустя отверстие нужного размера приглашающе зияло в ограждении, напоминая почему-то дыру в собачьей конуре, только более кривую.

– Вот и все, – резюмировала девочка, отодвигая в сторону вырезанный кусок сетки и отмечая про себя, что он довольно тяжелый, пока напарник оперативно прятал инструмент взлома обратно в рюкзак на ее плечах.

Прошмыгнув внутрь подобно двум крысам в водостоке, они для начала внимательно осмотрели территорию, на которой чуть больше полугода назад кипела ежедневная работа и даже стоял подъемный кран. Строители, казалось, тусовались здесь днем и ночью, им даже ставили биотуалеты и мобильные души, привозили еду, в общем, стройка шла непрерывно и очень многообещающе. Сейчас ничего примечательного здесь не обнаружилось, кроме разнообразной формы и размеров кусочков железа, которое можно было попытаться собрать и сдать в пункт приема металлолома на другом конце города. Но чтобы вывезти его отсюда и доставить до места, понадобится помощь взрослых, а это вариант по очевидным причинам неприемлем.

– Почему они все бросили?

– Папа что-то говорил об отсутствии перспективы в этом районе. Здесь должны были продолжать строиться жилые дома, – девочка махнула рукой куда-то на запад, – но там что-то произошло, все отменили. Вот и это, получилось, не для кого стало строить. Перестали финансировать.

– Хоть бы что-нибудь интересное оставили. Как же мы уйдем отсюда ни с чем? Смысл тогда…

– Отставить панику. Внутри точно что-то будет.

Оба знали, что здесь должен был появиться госпиталь, судя по разговорам взрослых. Еще ходила легенда, что планировался развлекательный центр с боулингом и кинотеатром, но в нее почти никто не верил, даже дети, которым бы такое место в скучном Мидлбери очень понравилось. Прежде чем стройка стала заброшенной, здание успели возвести до двух с половиной этажей. Местами стены отсутствовали, благодаря чему снаружи проглядывали узкие бетонные лестницы, ведущие наверх крутым подъемом с маленькими пятачками пролетов. Их оказалось пять на все здание, кое-где ступени раскрошились и осыпались, и вместо бетона в воздухе висел каркас из толстой проволоки, словно непрогруженная текстура в видеоигре.

Не спеша подниматься на следующий уровень, напарники внимательно исследовали первый этаж, затаив дыхание и наслаждаясь запретной деятельностью, плоды которой вкушали в первый раз, а потому они были особенно сладки. По углам ютился разномастный строительный мусор: треснувшие ведра в корке краски или битума, ковши с отломанными ручками, одеревеневшие вонючие тряпки, куски брезента, банки растворителя с торчащими из них кисточками, куски дерева и монтажной пены вперемешку с землей, пара мешков цемента, окаменевших, как аммониты.

Порывшись в «древних артефактах», мальчик обнаружил несколько грязных инструментов. Чувствуя себя палеонтологом, под пристальным взглядом спутницы он выбрал в качестве трофея шестнадцатидюймовый строительный уровень и сунул его за пазуху, не отряхивая от пыли – предмет не должен быть чистым, иначе кто поверит, откуда он на самом деле? Девочка решила поискать что-то более подходящее на эту роль, более солидное, нежели кусок алюминия с желто-зеленой жидкостью внутри, расчерченный под линейку, хотя было бы забавно принести такой на математику и посмотреть на лицо мистера Зейна, и без того вытянутое.

В крохотном закутке, обнесенном безоконными стенками с трех сторон (вероятно, будущая подсобка или инвентарная), кто-то обустроил лежбище из подгнивших досок и старой одежды. Дети переглянусь, обменявшись информацией: кто бы это ни был, он не здесь и вряд ли вернется, судя по мху, которым успела покрыться лежанка. Голые стены вторили эхом осторожным шагам двух школьников, как будто предлагая послушать, на что они теперь годятся.

Всего остального мира как будто не стало на то время, пока приятели исследовали пустое строение, сейчас именно оно было их миром, отрезанным от прочей реальности, в которой остались школа, родители, хлопья по утрам и сэндвичи на ланч, домашние обязанности и скучные уроки. Здесь же они чувствовали себя героями фильма «Мумия», бродящими с факелами по древней гробнице в ожидании, что кто-нибудь давно мертвый выскочит из-за угла. Ощущение сакральности происходящего так возросло, что даже болтать не хотелось, лишь перебрасываться краткими информативными фразами, как морские котики на операции.

– Ничего особенного.

– Идем на второй?

Несмотря на огромные, особенно по меркам ребенка, прорехи в ступенях, поднялись они без происшествий, а точнее сказать – взобрались, как на гору, помогая друг другу. Только девочка один раз зацепилась шнурками за металлический прут, но, сильно дернув ногой и едва не потеряв равновесие, высвободила ступню и полезла дальше как ни в чем не бывало.

На втором этаже, по планировке идентичном первому, витала совсем иная атмосфера, будто здесь-то как раз и начинались приключения, повыше от земли. Пахло сыростью, мокрой древесиной и, как показалось мальчику, смутной угрозой, чем-то еще не оформленным, но уже гнетущим. Похожие ощущения он испытывал, если доводилось идти мимо кладбища в темное время суток, а еще когда воочию наблюдал настоящий смерч в поездке с родителями глубже на Восточное побережье: пустота, притупленный страх, некая заторможенность движений и реакций.

Мальчик взглянул на свою отчаянную напарницу, но она, как ему показалось, подобного не испытывала либо тщательно маскировала, причем первый вариант был более вероятен.

Ветер вел себя здесь значительно резче и громче, подвывая в углах, перекатывал мусор, создавая из него маленькие неустойчивые воронки, свистел между торчащими на добрый локоть штырями арматуры, зловеще ожидающих нанизывания, словно ржавые шампуры, облизывал осыпающийся серой штукатуркой потолок.

Изучив грозди битого стекла у оконного проема (ничего интересного в уже разбитом стекле не оказалось, а вот если бы они сами могли его разбить – это совсем другое дело), они двинулись дальше и вскоре оказались в самом большом помещении, в центре которого исполинской стопкой лежали друг на друге листы металла, изглоданные коррозией только с одного края, что был ближе к ряду высоких не застекленных окон. Некоторые листы пошли едва заметными волнами, как будто толстая бумага, высохшая после того, как на нее попала вода, вследствие чего вся конструкция скособочилась и непонятно как держалась в устойчивом положении.

Несколько минут ушло на убеждение напарницы в том, что взбираться на эти листы – не лучшая идея, откровенно говоря, вообще нехорошая, хотя бы потому, что их вероятный обвал создаст ненужный шум, но у девочки был аргумент: а вдруг там, наверху, где им не видно, лежит что-нибудь этакое? Она продолжала по инерции спорить, пока не увидела новую цель, и даже остановилась, пораженная важностью момента.

Ни одной лестницы или подъема не вело на крышу, а точнее, на недостроенный третий этаж, куда ей горячо хотелось попасть. Видимо, их не успели сделать, поэтому дыра в потолке, возникшая после частичного обрушения, всерьез привлекла ее внимание. Проследив за сосредоточенным взглядом спутницы, мальчик поспешил напомнить очевидное:

– Здесь высота где-то два с половиной твоего роста. Даже не думай, что…

– Если забраться на эту кучу, шанс дотянуться есть.

Дальше можно было не спорить, и он покорился энтузиазму, с которым девочка направилась исследовать гору хлама, сваленного в углу под прорехой осеннего неба вперемежку с кусками обвалившегося потолка. При ближайшем рассмотрении стало очевидно, что, если взобраться на кучу отсыревших балок, кирпичей и досок, сваленных вместе явно не просто так, и при этом не сломать себе ноги, ступая по шаткой конструкции, можно практически достать лбом до цели, а там и руками ухватиться, в общем, справиться при желании и оказаться наверху, а там уже точно есть, чем поживиться.

Они по кругу обошли нагромождение непригодных стройматериалов несколько раз, присматриваясь, с какого места безопаснее начать подъем, и остановились на двух железных брусьях, выпирающих под наклоном к полу подобно железнодорожным рельсам разной длины, похороненным под руинами взорванного вокзала. Девочка сбросила рюкзак прямо на грязный пол, чтобы тот не нарушал равновесия при подъеме, и попробовала расшатать брусья сначала руками, затем ногой. Они стояли на своем месте крепко, словно забетонированные. Неудивительно, учитывая, какой вес их погребал. На долю секунды у мальчика возникла ассоциация с пандусом для инвалидной коляски, но он сразу отогнал ее.

– Похоже, надежно. Только давай по очереди. Лови, если что.

Они улыбнулись друг другу улыбкой людей, которые понимают, что страхи напрасны, и ничего ужасного в действительности с ними случиться не может, только в фантазиях, навеянных страхами родителей, поэтому предосторожности кажутся слегка наивными, даже глупыми. Не успел он глазом моргнуть, а девочка уже взбежала по брусьям за каких-то пару секунд, как будто стремилась скоростью компенсировать прилагаемую силу, и зафиксировалась на месте, переводя дух. Столь отчаянные, и оттого четко выверенные движения могут быть только у ребенка, который не знает, что такое риск, но каждый день имеет с ним дело.

Мальчик внимательно следил за нею, словно страховщик за акробатом, отказавшимся от снаряжения. Либо «рельсы» действительно не успели понять, что по ним кто-то пробежал, из-за скорости подъема, либо зафиксированы были еще надежнее, чем казалось на первый взгляд, либо все вместе, но конструкция под весом девятилетней девочки не шелохнулась, не скрипнула.

– Хорошее начало, – подбодрил мальчик, – но не расслабляйся.

– Без сопливых солнце светит.

Мгновение – и она взобралась на следующий устойчивый пятачок, опасно покачнулась, чудом удержала равновесие и застыла, расширенными глазами глядя, как гулко скатывается на пол задетый пяткой кирпич, а затем лениво останавливается, подчиняясь законам физики. Мальчик тоже застыл, согнув колени и выставив вперед руки, готовый ловить. До самого верха оставалось почтительно, десять раз можно передумать и безболезненно спуститься, оставив идею фикс побывать на крыше до лучших времен, но оба понимали, что это не в ее стиле. По глазам читалось, что она не собирается отступать из-за такой мелочи, как скатившийся кирпич.

Словно скалолаз, выбирающий уступ понадежнее, девочка придирчиво высматривала следующую контрольную точку с наименьшим потенциалом к обвалу. Кирпич – доска – кирпич – балка – доска. Так выглядел избранный путь, преодолеть который можно, если скользить по нему невесомым молниеносным хищником. Девочка выдохнула (словно могла бы от этого сделаться еще легче), гипнотизируя цель, и ринулась к ней, веря в свою удачу.

Кирпич – и все идет хорошо, доска – слышится неприятный влажный хруст, на миг ускользает равновесие, но девочка не останавливается и заносит другую ногу, снова кирпич – и вторая нога съезжает вниз вместе с ним; по всей конструкции бежит поползновение, словно готовится сойти лавина, и мальчик у подножия перестает дышать от напряжения, еще шаг кое-как, балка – и появляется опора под вытянутыми вперед руками, дальше на четвереньках, и опять доска! Финальная точка, пауза, окаменение всех мышц и порывистое дыхание у обоих. Подобно животному на четырех лапах, что догадывается о слежке, девочка замирает на месте, прислушиваясь к организму, по которому карабкается, – оживет ли снова, чтобы сбросить с себя седока, как бык на родео?

– Кажется, пронесло.

– Спускайся, на хрен, оттуда, – сипло просит мальчик, возвращаясь к потреблению кислорода.

Он пропотел, как при гриппе, хотя погода и близко не теплая. Ему хочется сбросить с себя куртку, сковывающую движения, как будто это как-то поможет поймать напарницу или заставить ее спуститься прямо сейчас. Теперь она уже достаточно высоко, чтобы при падении свернуть себе шею.

Девочка медленно и аккуратно распрямляется, чтобы продолжить подъем. Ситуация забавляет ее тем, что щекочет нервы, происходящее кажется увлекательной игрой на выживание, в которой обязательно выиграешь. Первые несколько секунд все идет хорошо, а потом раздается звук, с которым лопается гнилая древесина, и девочка взмахивает руками.

– НИНА!

Все происходит слишком стремительно, чтобы предпринять что-либо даже мысленно. Конструкция приходит в движение, словно нечто выбирается из-под обломков. Проваливается и уезжает вниз правая нога, пока девочка балансирует, перенося вес на нее одну, и ее встречает острый штырь, мгновение назад покоящийся в нескольких дюймах глубже.

Острие без усилий вспарывает подошву и под углом входит в ступню, словно по плотности она ничем не отличается от моцареллы. Нина вскрикивает не своим голосом, не имея возможности увидеть это, а потому не сразу осознав, что происходит с ее ногой под обломками, пытается отпрянуть, вырвать ужаленную металлом конечность. Но процесс необратим, и под собственным весом, усиленным резкими движениями, девочка глубже нанизывается на штырь, словно кусок мяса на барбекю.

Травмированная часть тела погребена под завалом до колена и стиснута хламом, боль нестерпима (ни с чем прежним ее не сравнить), уголки глаз выбрызгивают слезы, словно автомобильные стеклоочистители, мутная пелена застит глаза. Пытаясь высвободить ногу из плена во что бы то ни стало, Нина ищет точку опоры и второй ногой наступает на все подряд, расшатывая нагромождение – оно щетинится досками и прутьями, как злобный дикобраз.

– Что случилось, что там?!

– Напоролась! – кричит она другу, который не видит главной причины ее крика. – Нога! Не могу-у!

Отто становится по-настоящему страшно, когда он слышит панику и готовность разреветься в голосе одноклассницы, чей характер подобного поведения, мягко говоря, не предусматривает. Лавина обломков приходит в движение и тянет Нину за собой, но в следующий момент вдруг выпускает заложника из тисков в результате внутреннего перемещения неоднородной массы.

Отто замечает побагровевшую кроссовку, которая была до этого разве что серой от строительной пыли, и его прошибает холодный пот. Он мечется у подножия, предугадывая, с какой стороны, вероятнее всего, Нина упадет, но девочка пляшет на движущихся обломках, как таракан на раскаленной сковородке, и все время меняет траекторию. Ровно до момента, когда изогнутая буквой L чугунная труба, на короткий край которой она в панике прыгает, взлетает вверх и нокаутирует девочку в лоб противоположным концом.

Тихий металлический звон как будто все еще отзывался от стен, когда Нина рухнула на спину, слегка отброшенная ударом. Пару мгновений спустя завершил свою процессию оползень из кирпича, бетонных блоков, битого стекла, гнилых досок, кусков металла и другой мелочи. Отто действовал быстро, как никогда ясно понимая, что каждая секунда на счету и сейчас все зависит от его способности взять себя в руки.

Ящерицей он вскарабкался на насыпь, ставшую более пологой, оттащил тело вниз, приподняв за подмышки, и усадил спиной к стене. Нина в себя не приходила, но он этого и не ждал. Ее голова бессильно свесилась на грудь, предоставив возможность как следует разглядеть красный отпечаток и набухающую выпуклость будущей гематомы. Скорее всего, от такого удара будет легкое сотрясение, а вот размер отверстия в обуви не успокаивал, особенно на фоне размеров самой ступни.

Не горя желанием снимать кроссовку, Отто все же заставил себя сдернуть ее не глядя, а после резко посмотреть, что бы там ни было. Много крови. Темные сгустки выглядят как жгутики из подгоревших эритроцитов. Мальчик отшвырнул хлюпающую обувь, сквозь прорехи в которой, казалось, можно бросать пятицентовики, и бросился к рюкзаку, внутри которого, спасибо маме, дожидалась своего часа бутылка с водой.

Стянув прилипший к ступне полосатый носок, превратившийся в череду красных и темно-бурых линий, Отто вылил все без остатка, не прикасаясь к ране, но засомневался, верно ли поступает, – кровь ленивыми толчками выходила из насквозь пробитой ближе к пальцам ступни, смешиваясь с водой, а лицо девочки бледнело на глазах. Впору пришлась бы стерильная затычка, а лучше две, и резиновый бинт. Нужно остановить ее, но как? Что сделал бы папа?

На полу разрасталась багровая лужица, глянцевая, словно горячая глазурь для торта, еще немного, и схватится на свежем воздухе, потемнеет, станет более матовой. Выглядело это крайне нереалистично, хоть и являлось реальностью, с которой нужно разобраться. Что сделал бы папа, осталось под вопросом, зато герои в любимых боевиках всегда поступали одинаково, а мальчик вместе со своей подругой пересмотрел их немереное количество.

Отто схватился за болтающийся перед глазами эглет и выдернул из капюшона черную тесьму с белой надписью YOU CAN EVERYTHIG, благодаря эластичности которой мог затянуть ткань, как настоящий полярник из фильма «Нечто», чтобы видимым остался только небольшой кружок лица. Игнорируя продолжающее кровоточить отверстие, мальчик потуже перетянул низ щиколотки и завязал тройной узел. Белая надпись зловеще покраснела. Теперь все зависело только от скорости, и, надо признаться, Отто еще никогда не бегал так быстро, даже в школе, соревнуясь с мальчиком, которого терпеть не может (звали его Алан).

Лишь третий прохожий воспринял всерьез путаную историю взволнованного школьника, который все время срывался на крик, смех или слезы, и вызвал медиков. Мальчик плакал от бессилия, показывая испачканные красным руки в доказательство своих слов, а если ему не верили, хмурясь, вдруг начинал смеяться, вызывая еще больше подозрений.

Нину увезли очень быстро, забрав с собою и рюкзак девочки, в котором лежало орудие взлома. Никто не посчитал нужным отчитаться какому-то мальчугану, что мешался под ногами, выглядывая, не придет ли в себя девочка на носилках. Поехать с нею ему не предложили, но Отто увидел главное – ей поменяли жгут и начали обрабатывать рану, а затем дверцы захлопнулись.

Мальчик шагал быстро и нервно. По пути домой его согнуло и вытошнило от напряжения. Съеденные на ланч яичница и тосты с джемом, впрочем, как и яблочный сок с утренними оладьями, оказались на земле в состоянии полупереваренной зловонной каши. В носоглотке щипало от желудочного сока, в ноздрях застряли кусочки еды. Он отдал бы сейчас что угодно за бутылку воды, чтобы ополоснуть лицо, промыть рот и нос от горечи, попить, наконец. Но единственную бутылку воды, что у него имелась, он израсходовал не на себя и теперь не знал, помогло это или навредило.

Стыдно было зайти в магазин в таком состоянии, поэтому мальчик решил потерпеть, подсознательно выстраивая свой маршрут так, чтобы избегать продуктовых, а заодно и соблазна их посетить. Мысль о том, что подруга может умереть, а он даже не узнает, приводила в такое оцепенение, что он не мог двигаться и на время останавливался, опираясь руками о столб или забор, чем еще сильнее удлинял свой путь. В такие моменты Отто забывал о собственных неудобствах в виде грязных рук, взбесившегося от стресса кишечника и последствий рвоты, ведь Нине сейчас гораздо хуже.

Нужно было отговорить ее, силой стащить вниз еще после первого покатившегося кирпича, ведь только Отто имеет на нее какое-то влияние, удалось же ему увести ее из той комнаты с поплывшими листами железа. А если она потеряла слишком много крови, чтобы выкарабкаться? Как смотреть в глаза ее родителям, и своим заодно? А если штырь, на который она наступила, был ржавым, что скорее всего, и теперь у нее заражение крови? Все вышло серьезнее, чем планировалось, и ни одна догадка о ближайшем будущем не выглядела обнадеживающей.

Добравшись домой, Отто несколько секунд постоял на пороге, взвешивая решение как на духу выдать все маме, не страшась получить заслуженную взбучку. В сложившейся ситуации неуместно беспокоиться о наказании, это вопрос времени, и мальчик вошел в дом, хлопнув дверью погромче, чтобы обозначить свое появление и сразу привлечь внимание. Сейчас он переживал за Нину, и в меньшей степени – за свою дальнейшую судьбу.

– Отто! Ну сколько раз тебе говорить? Не хлопай дверью так сильно! Кстати, ты почему не на дополнительных?

– Мам, погоди. Я должен тебе кое-что рассказать.

История заняла от силы две минуты. Больше времени потребовалось, чтобы манерная мама Отто осмыслила услышанное и претерпела культурный шок. Затем она, как и положено любой маме, разозлилась и позволила себе не стесняться в выражениях, пользуясь тем, что дочери не было дома, ведь она досиживала уроки как нормальный ребенок, а не сбегала из школы, чтобы шастать по закрытым стройкам, как ее неудавшийся близнец.

Отто со смирением выслушал все, включая то, на что раньше смертельно обижался и чего отец ей произносить запрещал («не такого сына я себе хотела…»). В гневе мама утрачивала воспитание и не следила за словами, о которых жалела после. Излив на сына поток злобных причитаний, она, наконец, примирилась с фактом произошедшего, покусала губы, нервно осматривая занавески, и начала задавать уточняющие вопросы, требуя честных ответов стуком кулака по деревянной столешнице.

Мальчик еще раз подробно описал, как все произошло, и под конец истории заплакал, сам от себя такого не ожидая. Заново пережив в воображении случившееся с Ниной, он с новой энергией за нее испугался и считал себя виноватым. Мама впала в ступор и как-то потеряла пыл, наблюдая искренние переживания сына. Несколько мгновений женщина буравила его испытующим взглядом, затем, вздохнув, отправила в ванную.

– И сиди в своей комнате, пока отец не вернется. Он с тобой еще поговорит.

– Хорошо, мам…

Наконец-то тяжкий разговор с признанием и обвинениями остался позади. Понурив голову, Отто поплелся в ванную комнату, чувствуя себя изможденным, еле стоящим на ногах. Закрывшись изнутри, мальчик избавился от крови на руках (она сильно потемнела, почти до оттенка горького шоколада, и стала прохладно-липкой), промыл горло и нос, отплевываясь от мерзкого привкуса. Увидев свое отражение, мальчик застыл и прищурился. Что-то в его измученном лице изменилось, но он не мог бы ответить что, просто чувствовал это, как чувствовал и боль подруги, когда она закричала, съехав ногой вниз. Сейчас ему было странно, совсем не как обычно, и он подозревал, что Нина до сих пор без сознания.

Мать Отто тем временем набирала номер родителей Нины, чтобы сообщить неприятное известие. Их семьи тепло дружили с тех пор, как детям исполнилось по три года и они пошли в один детский сад, но эта неугомонная Нина все время втягивала ее сына в неприятности и подстрекала на необдуманные поступки. Тем не менее женщина поймала себя на мысли, что девочку ей жаль. Судя по рассказу Отто, ей досталось сверх меры. Где-то в глубине души это даже вызывало злорадную ухмылку, но женщина одернула себя. Испытывая такие эмоции, кажется кощунством звонить ее матери и сопереживать, каждый миг думая, а не лицемеришь ли ты. Позвонить тем не менее надо было.

Главная проблема виделась матери Отто в том, что в этой девчонке текла русская кровь, а все русские «слегка» сумасшедшие сорвиголовы. Понимая, что стереотипы, особенно по национальному признаку, хороши только в анекдотах и байках, а разумному человеку кажутся чушью, мама Отто все же не встречала ни одного русского, который не подтверждал бы своим поведением навешенные ярлыки. Умение ввязываться в истории и притягивать проблемы, рискованное, порой пугающе безответственное поведение и, надо признать, своеобразное чувство юмора Нины вопросов не оставляло (сама она от этих шуток не смеялась, а вот муж безуспешно старался спрятать улыбку от взгляда супруги). Может быть, поэтому их сына, совсем иного по характеру, тянуло к этой взбалмошной хулиганке. В глубоком детстве они сразу же нашли общий язык, и с тех пор были неразлучны, вызывая логичную ревность и непонимание у сестры-близнеца, обделенной вниманием.

Отто не выходил из комнаты до самого вечера, даже когда сестра вернулась из школы. Узнав главную новость дня от недовольной матери, девочка привычно набросилась на брата за то, что он снова проводит время не с нею, родной сестрой, а с какой-то идиотской Ниной, которую скоро исключат из школы за прогулы. Хоть бы у нее эта дыра в ноге никогда не заросла! Она бы тогда могла свистеть, поднимая пятку к носу, или дуть через нее мыльные пузыри на потеху всем! Она ведь так любит привлекать к себе внимание всякими необычными трюками!

– Ханна, просто заткнись.

Отто сказал это один раз и больше не реагировал на умелые провокации и обидные слова (сестра очень хорошо знала его слабые места). Он, в свою очередь, привык выслушивать одно и то же время от времени. Состояние Нины, неизвестное ему, но смутно предчувствуемое, тревожило сильнее, чем очевидная зависть сестры. Ему бы очень хотелось выйти из комнаты и узнать у мамы, есть ли какие-то вести, но он боялся. Боялся, во-первых, нарушить ее запрет, а во-вторых, и это пугало сильнее, услышать в ответ что-то страшное и безнадежное для него и утешительное для сестры. Он мог бы упросить Ханну сходить за новостями, но не стал унижаться. Ее согласие было столь же нереалистично, как мгновенная телепортация на луну.

Ближе к ночи с работы вернулся отец. Отто не спал, беспокойно ворочаясь в кровати (плюс ко всему жутко хотелось есть из-за пропущенного ужина и пережитого стресса) и отчетливо слышал, как хлопнула дверь, а затем зазвучал без остановки приглушенный и взволнованный голос мамы. Иногда он прерывался, и мальчик мог услышать низкое усталое папино «угу», звучало оно так, как если бы звук умел становиться туманом – таким расплывчатым казался голос отца по сравнению с резкими и четкими интонациями матери.

Отто не обманывался, ведь даже отцовское «угу», сказанное раза четыре, выглядело вполне угрожающе. Его затрясло, а Ханна уже провалилась в сон, упустив возможность позлорадствовать над его страхом и насладиться «воздаянием за грехи». Отец зашел в комнату минут через двадцать (сначала душ, а уж потом все остальное, железное правило), но Отто показалось, что прошла целая вечность. Ожидать его шагов по лестнице, дрожа под одеялом, было пыткой.

Мужчина прикрыл дверь и не стал включать свет, довольствуясь уличными фонарями. Он догадался, что дочка уже спит, по звуку ее дыхания, а вот блеск слез в глазах сына был виден даже в полутьме. Стараясь не шуметь, папа сел на край кровати и заговорил достаточно тихо, чтобы не разбудить Ханну, но и достаточно угрожающе, чтобы сын ощутил его истинное настроение.

– Две недели без телевизора и видеоигр. Не завидую тебе, приятель. Неужели оно того стоило? Если я еще раз услышу что-то о стройках, заброшенных зданиях и так далее, срок увеличится до полугода. Ты это уяснил?

Мальчик кивнул, наблюдая, как частицы света играют на темном лице отца. Низкий грудной голос продолжил:

– И раз уж ты решил прогулять именно математику, до конца учебного года будешь посещать дополнительные занятия дважды в неделю. Не советую выражать возмущение. Запомни, сын: за все приходится уплачивать подходящую цену. В этом, на самом деле, и заключается свобода выбора. Точнее, ее побочный эффект. Ты поймешь, когда станешь немного старше.

Отто молчал, переваривая информацию. Отец задумался, затем шевельнулся и вновь заговорил:

– Пойми, мы с мамой растим вас не для того, чтобы вы угробили себя где-нибудь, где вас даже не найдут, просто потому что вам весело рисковать. Вы для этого еще слишком малы.

У Отто возникло ощущение, что отец говорит о нем и о Нине как о брате и сестре, а Ханна, которая ведет себя прилежно, здесь совсем ни при чем. Странное это было ощущение. Мальчик уловил, что настроение отца изменилось в примиряющую сторону, и посмел задать вопрос:

– Пап, а Нина жива?

– Конечно, жива. Даже с оторванной ногой люди умудряются выжить, а она, к счастью, всего лишь пробила ступню.

– Я так испугался! Знаешь, что я сделал? Я промыл все водой, а потом затянул ей ногу веревкой из капюшона, так туго, как смог. Но я не знаю…

– Ты все правильно сделал. Молодец. Так она быстрее поправится.

Увидев новую волну слез, мужчина не удержался и потрепал сына за густые русые волосы.

– Все, теперь ложись спать. Или хочешь что-то еще мне рассказать?

Отто отрицательно помотал головой, шмыгнул носом и уронил голову на подушку. Однако радостная новость о состоянии Нины не оставляла ни одного шанса на сон. Какое счастье! Мама еще будет дуться на него, но папа уже почти простил, несколько дней будет для вида изображать строгость, а потом все опять станет, как было. Наверняка они оба за него испугались, представив, что их девятилетний сын мог оказаться на месте Нины.

Интересно, ее тоже заставят ходить на дополнительные по математике? Вдруг они уже договорились по телефону с мамой. Было бы не так тошно. Или ее родители больше испугались, чем разозлились? Отто не мог вспомнить, чтобы Нину всерьез наказывали за выходки, как, например, его, хотя провел в их доме множество вечеров. Мать девочки (наполовину русская, наполовину американка) всегда отстранялась, будто это ее не касалось или будто она спешила заблокировать свои истинные эмоции к происходящему (к выходкам дочери), чтобы остаться в равновесии, а отец (тут корни были сложнее – итальянские, норвежские и американские) всегда разговаривал спокойно и уравновешенно, что бы Нина ни натворила. Отто замечал, что мужчина не мог долго на нее сердиться.

Интересно, в сознании ли сейчас Нина, и если да, о чем она думает? Болит ли у нее нога или голова? Понимает ли она, как всех напугала? И что скажет папе по поводу кусачек? Возможно, в этот раз ему придется по совести отругать ее, мать Нины настоит на этом. Отто долго ворочался, его жалил целый рой вопросов, а потом пришел к мысли, что обязан обеспечить Нине триумфальное возвращение в школу. Иначе все это было зря.

Весь срок ее выздоровления учащиеся обязаны обсуждать случившееся и с любопытством ожидать ее выхода на занятия. Обеспечить ажиотаж в его силах, не зря же Отто стащил со стройки пробитую кроссовку. Осталось дождаться, пока все уснут, пробраться с ней в ванную и привести в приличное состояние. Мальчик планировал отмыть обувь от крови, но не слишком тщательно: нужно произвести впечатление на учеников, но не привлечь внимания учителей. Он так переволновался, что в эту ночь даже не смог заснуть.

* * *

Матери Отто пришлось почти каждый день звонить родителям девочки и справляться о ее состоянии. Идти у кого-то на поводу было настолько не в ее стиле, что остальным членам семьи оставалось только гадать, отчего ее принципы резко изменились. Несмотря на статус провинившегося и вообще-то наказанного, сын требовал этого от нее, и она принимала его условия, удивленная тем, как сильно Отто переживает.

Искренность его мотивов не попадала под сомнение, и родителям обеих сторон пришлось признать, что их дети подружились крепче, чем они полагали. Каждый день, возвращаясь домой из школы, мальчик первым делом спрашивал, есть ли какие-нибудь новости из госпиталя, а Ханна фыркала и закатывала глаза. Один раз они крупно поссорились на этой почве, после того как сестра за ужином заявила, что Отто никогда так не беспокоился о ней, как беспокоится о своей подруге, даже когда был повод, например, когда Ханна тяжело болела корью. На что мальчик спокойно ответил, что она никогда не сделает ничего рискованного и смелого, опасаясь потерять благосклонность учителей, а за лицемерие он ее уважать не будет.

Девочка разозлилась, разбросала еду и посуду по столу и наговорила таких вещей, что тоже попала под наказание. Их обоих отправили на задний двор, собрать весь мусор до мельчайшей бумажки, чем они и занимались молча, игнорируя друг друга (как будто кричать и ругаться могли только при свидетелях, а наедине аналогичное поведение становилось ниже их достоинства). Похоже, это были единственные в мире близнецы без пресловутой ментально-эмоциональной связи или хотя бы намека на взаимопонимание, о которых обычно говорят в вечерних телепередачах, и, если бы не внешнее сходство, Ханну и Отто Биллингсли можно было бы счесть не родными, а просто сверстниками.

Ханна мечтала, чтобы Нина не возвращалась из госпиталя. Это было жестоко с ее стороны, но подавить истинные желания не представлялось возможным. Она ненавидела эту девочку, и не без причины. Нина украла у нее брата, нагло похитила все его внимание, как будто была чем-то лучше Ханны (очевидно, что ничем не лучше). Нина не любила Отто так, как любила она, но по неведомой причине брату это было безразлично.

Иногда он вел себя, как будто слепой и глухой, а заодно и тупой, но она все равно мечтала больше времени проводить с ним вместе. Ее привязанность выражалась в неприемлемых, отталкивающих формах, словно грубая и жестокая ревнивица питала злобу и к сопернице, и к предмету обожания. Ханна не понимала, что на месте Нины могла бы быть любая другая девочка, которая будет максимально не похожа на сестру. Поэтому устранить Нину еще не значило вернуть себе брата. На самом деле уже ничто не было способно его вернуть, и она сделала для этого все – своими руками.

Тем не менее эти две недели в школе без Нины были раем, даже несмотря на ажиотаж вокруг пробитой кроссовки. История о том, как все произошло, поведанная Отто с предельной честностью (приукрашивать оказалось нечего), путешествовала из уст в уста, ежедневно обрастая новыми подробностями и превращаясь в одну из тех школьных легенд, которые рассказывают старшеклассники во время бойскаутских походов. Ханну происходящее раздражало, но разговоры о Нине были приятнее, чем ее физическое присутствие (это пришлось признать как очевидный факт).

Теперь она могла сесть с братом за одну парту, что и делала на каждом занятии, и в столовой они тоже садились вместе, иногда даже общались о чем-нибудь. Несмотря на взаимную обиду, Отто не сопротивлялся, а Ханна делала вид, что ей все равно и ничего особенного не происходит. Внутренне она радовалась и ощущала странное спокойствие рядом с братом, а Отто в ее компании приходил к выводу, что у них с сестрой очень противоречивые взаимоотношения, но зато честные и искренние, и возможно, когда-нибудь время все это исправит.

Бывало, наблюдение за сестрой (как она ест, не глядя на него, или как достает из рюкзака учебники, задумавшись о чем-то) вызывало в нем странное тихое умиление, но высказать его означало лишить эту эмоцию правды. Мальчик знал, что все-таки любит сестру, очень вредную, очень ревнивую и жадную сестру с характером стервы – начиная с малых лет, от этой мысли ему становилось тепло и появлялась надежда, что их вражда – временное явление, что когда-нибудь они будут вспоминать об этом и смеяться…

На следующий же день после происшествия на стройке учеников оставили после уроков, собрали в общем зале на втором этаже и провели серьезную воспитательную беседу на тему посещения заброшенных и безлюдных местностей и проникновений на закрытые территории. Описание уголовной ответственности и очевидной опасности подобных поступков для здоровья и жизни должны были, по убеждению директора, напугать учеников, образумить их, обозначить риски и чреватость, но на деле возымели непредсказуемый эффект: многие стали завидовать Нине и мечтать оказаться на ее месте.

Мероприятия дисциплинарно-воспитательного характера лишь подогрели всеобщий интерес к ее личности и сформировали в инфополе школы вполне определенный образ бесстрашной хулиганки, которая в девять лет уже нарушает законы штата, и жизнь ее полна рискованных авантюр и приключений, за которые расплачиваются, к слову, родители (деньгами и репутацией), но это уже мелочи.

Но это было еще не все. Несколько дней спустя педагогический совет школы пригласил специалистов – врача, спасателя и офицера полиции, чтобы они поведали ученикам, как поступать в различных экстренных ситуациях, и показали, как оказывать пострадавшему первую медицинскую помощь. На удивление, школьники всех классов на протяжение нескольких часов слушали очень внимательно и задавали много уточняющих вопросов, моделировали ситуации, прося совета, как в них лучше действовать (учителям оставалось надеяться, что хотя бы часть этих ситуаций позаимствована из фантазии, а не из личного опыта), так что польза такого собрания не нуждалась в доказательствах (хотя была одна девочка, которая бы и с этим поспорила).

Используя заинтересованность детей на почве конкретной ситуации, что стала причиной их появления здесь, специалисты сначала разобрали происшествие с профессиональной точки зрения, затем вложили в юные открытые умы множество полезных знаний. Разумеется, всякий раз подчеркивалось (довольно нейтрально), что не стоит поступать, как Нина, но если беда случилась, а от этого никто не застрахован, нужно точно знать, что делать, чтобы все обошлось наименьшими жертвами. И нельзя идти на риски, если ты не подготовлен расхлебывать последствия.

Медик попросил Отто рассказать, как он поступил, когда увидел, что Нина потеряла сознание, и мальчик с готовностью ответил. Его действия похвалили, назвав почти единственно верными при отсутствии каких-либо дезинфицирующих средств, и так далее. Отто очень гордился тем, как все сложилось, но начинал уставать от всеобщего внимания: до поры до времени оно концентрировалось на нем как на единственном свидетеле. История обошла даже старшие классы, и некоторые ученики (скажем прямо – многие), ранее не подозревавшие о существовании «этой Нины», теперь интересовались и хотели посмотреть на нее.

Находясь на лечении, Нина даже не подозревала, что происходит в школе и как случившееся с нею всколыхнуло учеников (да и учителей тоже). Если бы девочка знала о назревающем цунами, который рос на горизонте без ее ведома и согласия, она бы захотела все это прекратить, а еще лучше – предотвратить, запретить Отто приносить в школу ее кроссовку и что-либо рассказывать, а родителей попросить придумать историю про грипп или кишечную инфекцию, словом, оставить происшествие в тайне.

Ни о чем не переживая, Нина постепенно выздоравливала, играя в коридорах больничного отделения с детьми из соседних палат, у каждого из которых тоже была какая-нибудь травма, но это уже не имело значения. Своими историями они поделились в первый же день, после демонстрации повреждений и выяснения, у кого они круче (то есть тяжелее). Но это соревнование быстро наскучило, и теперь дети проводили время вместе: носились по этажу, воровали леденцы на стойке регистратуры, стучали в другие палаты и убегали, играли в монетку, катались по коридору на кресле с колесиками, если удавалось его умыкнуть. Скучно им не было, развлечения находились сами собой, поджидая на каждом шагу.

Первое время, когда Нину приходили перебинтовывать, ее забавляло приподнимать ногу и смотреть на что-нибудь через отверстие в ступне. Своеобразный монокль отвлекал ее от боли и веселил всех в палате, медсестра делала вид, что злится, но на самом деле подавляла улыбку. Ежедневный ритуал девочки задерживал ее, но она не находила в себе сил запретить этому непосредственному ребенку радоваться – пусть даже столь странной вещи, как пробитая ступня (не каждый ребенок может такому радоваться). К тому же это развлечение не могло длиться вечно.

К сожалению девочки, рана быстро затягивалась благодаря применению биоклея, антибиотиков, а затем и хирургических швов. Отверстие становилось у́же и у́же, вызывая чудовищный зуд («Потому что заживает», – говорила медсестра), потом и вовсе стянулось, а мальчик с разбитым виском сказал, что след после снятия шва похож на ощипанную куриную задницу, за что Нина пообещала разбить ему и второй висок.

Тут-то девочка и начала ходить и даже бегать вопреки предписаниям лечащего врача. Из-за активности неугомонной пациентки рана, что должна была равномерно зажить в состоянии покоя, вместо этого растягивалась и кровоточила. Поэтому к концу лечения у девочки остался бугристый рубец, похожий на неровный клевер, как будто ей на ногу накапали воска – оттенком чуть более светлого, чем кожа, – и рука со свечой тряслась.

Девятилетнего ребенка в действительности мало волновала форма шрама на ноге (сравнение с куриной жопой было обидным, но быстро забылось), ей хотелось поскорее покинуть госпиталь и вернуться к обыденной жизни. Она ужасно соскучилась по родителям и даже по школе. Однако в глубине души Нина решила никому не показывать ступню без жесткой необходимости и в целом поскорее забыть эту неприятную историю, изобличающую ее слабые стороны.

В день выписки Нина услышала разговор врача с родителями. Он предупреждал, что ногу лучше не травмировать повторно и приложить к этому все усилия, а также время от времени ступня может неприятно ныть, реагируя на погодные изменения или если перетрудить ее, например слишком много бегать, а также из-за повреждений некоторых связок возможны судороги. Озвучивая неизбежные последствия полученной травмы, доктор краем глаза наблюдал, как Нина бегает по этажу вприпрыжку, прощаясь со всеми, с кем успела здесь подружиться, и обреченно вздыхал (такую же обреченность он заметил и во взгляде матери девочки). Вряд ли с таким гиперактивным ребенком его инструктаж имеет шансы оказаться полезным, а предписания – соблюденными.

Один пункт он забыл обозначить, а может, и вовсе о нем не знал, – звон в ушах и боли в переносице, которые постигнут девочку лишь через полгода, как пожизненное последствие столкновения головы с железной трубой на большой скорости. Но все это потом, а сейчас персонал третьего этажа госпиталя святой Марии мысленно прощался с главной забиякой и уже начинал скучать по ее вездесущему «стеклянному» смеху.

Накануне первого учебного дня после инцидента Нину беспокоило только освобождение от физкультуры на два месяца (с вероятностью продления этого срока, если так сочтет хирург). Если бы ей намекнули, что все этим кончится, она бы точно не полезла на ту кучу хлама. Что же теперь она будет делать? Играть с кем-нибудь в шахматы? Сидеть и смотреть, как другие дети, счастливчики со здоровыми ногами, бегают, прыгают и играют в волейбол? И так два месяца?! Это будет пытка даже похлеще дополнительных по математике, которые обязан посещать Отто (она слышала об этом от своих родителей).

Но кто же мог подумать, что настоящая пытка начнется, как только Нина, прихрамывая, появится на школьном дворе между двумя корпусами школы Мидлбери? Сначала все просто глазели, переговариваясь и не пытаясь приблизиться, но с каждой минутой людей собиралось все больше, ученики даже звонок на урок проигнорировали по непонятной причине. Нина замерла на месте, высматривая Отто, с которым всегда встречалась примерно здесь, в шаге от питьевого фонтанчика, отключенного на осенне-зимний период.

Мальчик не появлялся, и Нине стало не по себе от количества неприкрытых взглядов в свою сторону. Они давили, словно стены, вызывая приступ клаустрофобии. Девочка искренне недоумевала, в чем дело, не догадываясь сложить воедино свою хромоту и всеобщее любопытство. Раньше никто на нее так остро не реагировал, что же случилось, пока ее не было?

Неужели Отто сегодня так и не появится в школе? Он обязан прийти, это же ее первый день после лечения, и мальчик об этом знал, их мамы созванивались, обе семьи отлично понимали, как дети друг по другу соскучились, и позволяли им немного общаться по телефону. Отто должен был ждать ее тут, так где же он и как это связано с поведением остальных?

Задаваясь вопросами и упрямо ожидая друга на их месте, хотя звонок уже прозвучал (лучше опоздать, но прийти с ним вместе), девочка не заметила, как окружающие разных возрастов стихли, ожидая чего-то, даже старшеклассники, покуривая на своей половине двора новомодные электронные сигареты, поглядывали в сторону питьевого фонтанчика, маскируя любопытство напускной развязностью в общении друг с другом.

– Ты Нина, да? – спросил подросток лет четырнадцати в модной белой куртке и красной бейсболке с нашитой эмблемой NASA.

Девочка отстранилась и нахмурилась, на всякий случай увеличив дистанцию между собой и собеседником. Она опиралась на здоровую ногу, перекинув на нее основной вес тела, а поврежденную уже по привычке отставляла чуть в сторону, облегчая ей участь.

– Да это точно она. Не видели разве, как хромает? – вмешалась какая-то девочка, возрастом примерно ровесница первого.

Нина осмотрела их лица и заметила потаенное ожидание. Ожидание того, когда она сама заговорит.

– Откуда вы все меня знаете?

– Тебя знает теперь вся школа.

– Ты разве не в курсе? – подал голос мальчуган лет одиннадцати в теплой джинсовой курточке с молочным меховым капюшоном.

Нина повернулась на него.

– В каком смысле?

– Отто нам все рассказал.

– И даже показал твой ботинок.

– А очень больно было?

– Больнее, чем когда зуб вырывают у дантиста?

– А гвоздь был ржавый?

– Какого размера он был?

– Много крови потеряла? Ходить больно, наверное?

– Хочешь, мы поможем тебе дойти до класса?

– Ты покажешь свой шрам? Ведь точно остался шрам, да?

– Реально, покажи его! Сними ненадолго обувь, мы просто посмотрим, трогать не будем, обещаю.

Нина не успевала переводить взгляд с одного лица на другое, и все они почему-то казались ей одинаковыми.

– У нас тут благодаря тебе несколько дней уроки отменяли, чтобы познакомить с техникой безопасности и научить оказывать первую помощь.

– Ты крутая, Нина! – выкрикнул кто-то из задних рядов, потеряв надежду пробраться вперед.

– Так что, расскажешь нам теперь сама, как все случилось? В какой момент ты потеряла сознание? Как это было?

– Нам очень интересно, Нина, это правда.

– А твоих родителей оштрафовали за то, что ты проникла на закрытую территорию? – Этот голос девочка узнала, явно голос одноклассника, но она не успела понять, кого именно.

– Я слышал, что «Юлитед Индастриз» уже обо всем знают и ликвидируют стройку. Так что ты последняя, кто на ней побывал!

– Ну разве это не круто?

Нине хотелось побежать. Сорваться с места и бежать до самого класса, распихивая и расшвыривая всех, кто попадется на пути, но предстоящая боль в ноге отсекала эту идею, и девочка просто закричала, чтобы прекратить поток вопросов и остановить толпу школьников, которая медленно сгущалась вокруг нее. Впервые в жизни она начала бояться людей. От ее крика птицы шумно взлетели с деревьев. Девочка отдышалась и ответила:

– Я не хочу. Ничего. Рассказывать.

Припадая на одну ногу, она направилась в сторону своего класса, а прибежавший на крик учитель разогнал остальных по своим урокам. Отто и Ханна сильно опоздали – у их отца на полпути сломалась машина. Увидев Нину, мальчик улыбнулся и занял место рядом с нею, сохраняя таинственное молчание. К этому моменту ее настроение выровнялось, но раздражение, усиленное непониманием новой темы из-за пропусков, оставалось.

За половину урока одноклассники написали и передали ей порядка десяти записок незаметно от учителя. После третьего послания Нина перестала их разворачивать, после пятого – начала рвать бумажки. В них было одно и то же разными словами, а ей совершенно не хотелось это обсуждать. Когда Отто сел рядом с нею, мгновенно забыв о сестре, с которой вошел в класс (Ханне пришлось довольствоваться задними партами, ибо главная соперница вновь ворвалась в ее жизнь и отняла брата, а все нормальные места оказались заняты), Нина передвинула к нему гору бумажных кусочков, вызвав недоумевающий взгляд друга.

– Что ты сделал? – шепотом спросила она.

– Обеспечил тебе известность. Разве мы не этого хотели?

– Отто, мы шли туда, чтобы что-нибудь стащить и похвастаться среди своих, в узком круге лиц, но не всей же школе! Я не для того полезла на гору строительного мусора, чтобы история стала достоянием общественности. Мне во дворе прохода не давали!

– Я и не рассказывал всей школе, оно как-то само разошлось, честно.

– Я не хочу и не буду ни с кем это обсуждать. – Девочка указала хмурым взглядом на порванные записки. – Мне хватило разговоров с родителями и врачами, тошнит уже. Даже офицер полиции приходил.

– Ты не представляешь, как сильно я за тебя переживал.

– Разговорчики в классе! – Учительница ударила указкой по доске, заставив присутствующих инстинктивно вжать голову в плечи, и обвела их испытующим взглядом, но так и не сумела вычислить, кто шептался. – Первое предупреждение, – прошипела она и отвернулась.

Дети замолчали, продолжив слушать тему. Никто не хотел бы получить второе предупреждение. Отто незаметно порылся в клочках записок, складывая, словно мозаику. Некоторые вопросы вызвали у него улыбку, прочие звучали довольно назойливо. Сделав вид, что записывает конспект в тетради, мальчик написал:

«Если бы месяц назад тебе сказали, что скоро тебя будет знать вся школа, ты бы поверила?» – И легонько толкнул Нину локтем, привлекая внимание. Девочка попыталась скрыть ухмылку, но рядом с Отто ей это не удалось. В своей тетради она написала ответ:

«А нужно было всего лишь продырявить ногу».

Отто чуть не прыснул смехом, но, к счастью, сдержался. После урока он вывалил ей все, как было. Узнав, что происходило в школе в ее отсутствие, Нина покачала головой и промолчала. Сложно было давать комментарий столь неоднозначной ситуации, когда тебе нет и десяти лет. Мысленно она надеялась, что скоро интерес к ее персоне поутихнет (не может же это длиться вечно, найдут себе новый объект и отстанут), но какого ребенка не порадует мысль о внезапно свалившейся популярности? Приходилось вкушать ее плоды, иногда обнаруживая в этом некоторые плюсы.

Первый кирпичик в социальный портрет Нины был положен рукой несчастного случая, и все дальнейшее будет только укреплять сложившийся в умах образ. Она ощущала этот процесс, хоть и не сумела бы сформулировать словами, но не знала, радоваться или расстраиваться. С Отто они еще долго обсуждали случившееся на стройке, отбиваясь от зевак и разыскивая места, где хотя бы на перемене могут побыть вдвоем.

Так прошел ее первый день, а на следующий последним уроком была физкультура. Нина впервые не занималась, а просто сидела в зале, и это настолько ее угнетало, что хотелось испортить настроение абсолютно всем, но она сдерживалась, чтобы не превратиться в Ханну. Многие оставили ей на хранение свои мобильники, в которые разрешили поиграть, чтобы убить время, но даже перспектива почти час рубиться в пинбол не скрасила одиночества.

Сидеть на месте, когда все вокруг двигаются, визжат и бросаются баскетбольными мячами, как будто хотят разбить друг другу головы или как минимум оставить с синяками, давалось Нине с очевидным трудом. Несколько раз она порывалась встать и побросать мяч в кольцо, но учитель бдительно возвращал ее на место, пока не потерял терпение.

– Если тебе здесь не сидится, топай в зал в западном крыле. Посидишь тихо и посмотришь, как старшеклассники играют в хоккей.

– Хоккей?

– Да. У них сейчас как раз тренировка. Скажешь, что я тебя прислал, потому что ты мне надоела. Если тебя вообще кто-то там заметит. Все! Бегом, то есть шагом… марш! Только медленным и осторожным шагом, поняла ты меня, стихийное бедствие в теле ребенка?

– Сэр, так точно, сэр.

– Все, брысь отсюда.

Остаток занятия девочка действительно наблюдала за тренировкой сборной школы Мидлбери по хоккею, отмечая, что это чем-то напоминает обожаемый ею пинбол. Никем не замеченная, она расположилась на самом верху трибун, где почти не было света, позабыв обо всем, включая многострадальную ногу и внезапную известность. Зрелище так увлекло ее, что девочка замечталась о карьере хоккеиста (до этого дня она грезила стать каскадером). Ясно увидела себя в белой форме с красными цифрами на рукавах, со щитками на коленях, с клюшкой и на льду, возможно, без пары зубов, но это мелочи жизни.

Мысль, что она будет приходить сюда дважды в неделю и тихонько подсматривать, изучая правила игры и слушая взрослые выкрики порой приятно нецензурного толка, пульсировала в голове и заставляла Нину неосознанно ускорять шаг, что вызывало легкое покалывание в ступне.

Но если мечтаешь стать спортсменом, нужно уметь терпеть боль. Нина умела.

Episode 2

Девочка, идущая за его спиной, засмеялась громче, чем требовалось, чтобы привлечь к себе внимание. Преследованием она его и так привлекала сполна, но не так, как ей хотелось бы. Ее спутницы от десяти до четырнадцати лет мгновенно подхватили несложный трюк, возводя нервирующую канонаду в абсолют.

У него заскрипели зубы.

А может, им действительно доставляло веселье плестись за ним следом на небольшом расстоянии, пока он возвращался домой из школы, и так день изо дня. Шумно общаться, раздражающе хохотать там, где можно просто улыбнуться, сверлить его спину глазами, с трепетом ожидая, когда он обернется и посмотрит на кого-нибудь из них, чтобы обсуждать это событие еще неделю и делать выводы, кто ему нравится больше всех (никто).

Состав преследовательской группы время от времени менялся, в него прибывали новые девочки, а старые почему-то отваливались и больше этим не занимались, но он не запоминал их лиц, чтобы это заметить. Особо смелые могли окликнуть его с идиотским вопросом или просьбой, но всегда получали неприятный взгляд или ответ сквозь зубы.

В отличие от них, ему этот балаган осточертел с самого начала. Ничего забавного в том, чтобы не иметь возможности побыть одному, не было. Но он не мог прекратить преследование. Кричать было бесполезно: раскаты его голоса, никак не свойственные возрасту, приводили девочек в языческий восторг, какие бы слова он ни использовал, и давали новую пищу для восхищений и обсуждений, а применять силу было нельзя, хоть и очень хотелось в отдельных случаях, когда его доводили. Чем грубее он их отталкивал, тем охотнее они следовали за ним, как будто злость и отстраненность мальчика привязывала их все туже, влекла сильнее всего прочего в нем.

Сам он девочками еще не интересовался, поэтому не знал, как все устроено в общении с противоположным полом. Избегая их, он, оказывается, давал поводы для интереса к своей персоне, и это противоречие вызывало недоумение. Он терпел, смирившись с непонятной участью, пока его не начинали откровенно провоцировать на контакт, зная вспыльчивость мальчика. Самым главным было вывести его на реакцию, как дети поступают с хищником, который мирно спит в дальнем углу клетки, когда приходишь в зоопарк. Чтобы увидеть зверя в действии, они кричат, дразнят его, стучат по стеклу, могут что-нибудь в него бросить, только бы разозлить и заставить двигаться. Иногда он ощущал себя именно таким животным, это ему не нравилось.

Сдерживая бешенство глубоко внутри себя (освобождение никогда не приносило ничего хорошего), мальчик мечтал остаться наедине со своими мыслями. Но каждый день ему этого не позволяли, а ведь он так любил тишину, что готов был ради нее даже ударить девочку. Если так продолжится, наступит день, когда он не удержит себя в руках. Его злость кажется им забавной, ведь их много, а он один, к тому же девочек бить нельзя, а по ним видно, что их никогда не били, поэтому и ведут себя так вызывающе.

Почему все они считают его не тем человеком, каким он себя знает, а кем-то другим, опасным лишь в теории, на деле же предсказуемым, как пес на поводке? Этот вопрос не давал ему покоя.

А началось все практически сразу после того, как он вступил в местную хоккейную лигу и стал играть за сборную школы Саутбери. Нелюдимый и неразговорчивый мальчик, прежде не вызывающий интереса у социума, в котором функционировал словно бы тайно от всех, за короткий срок стал популярным, – стоило надеть форму, встать на лед и показать, на что способен. Благодаря жесткой игре и агрессивной тактике он буквально за полгода стал лучшим бомбардиром лиги в своей возрастной категории, как будто был рожден для этого.

Мало кто добивался подобных результатов в тринадцать лет, поэтому его и заметили. У мальчика имелась своя методика нападения, при которой он почти не нуждался в помощи других игроков. Действовать в группе он не умел, оставаясь в этом собой, – единоличным и угрюмым маленьким отшельником, зато на поле двигался так уверенно и слаженно, что тренер говорил всем: «Этот мальчик родился в коньках, ставлю все свои оставшиеся зубы, он добьется больших успехов».

Основная причина, по которой ему нравилось играть в хоккей, это безграничная возможность выплеснуть негативные эмоции, которые накапливались и отравляли ему жизнь. С помощью тренировок мальчик приобретал опустошенность и умиротворенность, пусть и ненадолго. За полгода игры в рамках своей тактики он сломал определенное количество костей, а также потенциальных карьер (некоторые травмы исключали перспективу дальнейших занятий спортом), и никогда не ощущал угрызений совести относительно этой темы. Напротив, он упивался безнаказанностью в вымещении собственного гнева на арене. Правила игры оправдывали его: на льду рисковал каждый, включая его самого.

Решение вступить в лигу было замечательным, оно изменило его не очень-то радостную жизнь к лучшему. Как минимум – его полностью перестали задирать в школе. Вместо этого старшие ребята лицемерно улыбались ему, не упуская случая протянуть руку для рукопожатия или завести разговор о чем-нибудь нейтральном, чтобы подружиться. Многое магическим образом переменилось. Те же самые ученики, что раньше дразнили его, толкали, подначивали за молчание и вечно угрюмый вид, плохие оценки и неполную семью, могли поставить подножку ради смеха, – теперь эти искатели самоутверждения благоразумно отступали, ведь здоровье и комплекция мальчика изменились в угрожающую сторону, как и его статус в школе.

Не по возрасту крупный и хорошо сложенный, поставивший на место своих мучителей, показавший всему Саутбери, как нужно играть в хоккей, тринадцатилетний подросток с повадками аутиста столкнулся с проблемой, которую не мог решить ни физической силой, ни любым известным ему способом: девочки.

Ажиотажа со стороны той части школьников, что носила платья и туфельки, он не планировал, и к последствиям своего головокружительного успеха в спорте не был готов. Но люди не всегда получают то, к чему готовы. Он понял это еще в тот период, когда его родители развелись.

– Сет, пока!

– Удачи, Сет!

– До завтра! Сет! Пока! До завтра!

Голоса зазвенели в ушах на разные лады, словно нервирующие колокольчики или битое стекло. Они пытались звучать зазывающе, пытались изо всех сил приобрести такой тон, который заставит его обернуться и найти взглядом обладательницу. Раз за разом все это было тщетно, но никто не оставлял попыток. Задумавшись, Сет не заметил, что подошел к своему повороту, зато преследовательницы отлично знали, где живет объект их обожания, и всегда как по команде начинали голосить, прощаясь с ним, на углу между Ривер-Трейл и Олд-Филд-роуд.

– Роза, ты почему дважды с ним попрощалась? Ты что, думаешь, что ты здесь лучше всех?

– Захотела и сказала дважды, ясно? Могу и трижды сказать. Сет, до завтра, пока, удачного тебе вечера! Выкусила?

– Да кем ты себя возомнила? Думаешь, ты ему нравишься? Да у тебя шансов нет, не будь такой убогой. Ты не особенная, ты просто смешная.

– Это у меня нет шансов? Ты видела себя? Такой, как Сет, никогда в твою сторону не глянет. Непонятно, зачем ты вообще за ним таскаешься.

– Замолкните обе! – не выдержал Сет и строго осмотрел девочек, нахмурившись и сжав кулаки.

Группа школьниц в одинаковых форменных платьях и черных гольфах почти до колен застыла в недоумении, ожидая продолжения, но мальчик больше ничего не сказал. Задержавшись на секунду, он грубо поправил на себе бомбер из плащевой ткани, прежде чем нырнуть в спасительный проулок, который сокращал ему путь и, что более важно, дарил долгожданную тишину, скрывая от нежелательных спутниц.

Оставшись один и быстро удаляясь от места своей внезапной несдержанности, Сет начал постепенно расслабляться и заметил, что невысказанная часть обращения застряла у него в горле, как ржавый гвоздь. «Надоедливые сучки». Вот как он мечтал закончить единственное предложение, сказанное в их адрес за последнюю неделю, а может, и больше. Замолкните обе, надоедливые мелкие сучки! Как же вы надоели мне. Жду не дождусь того дня, когда вы перестанете ходить за мной по пятам, упражняясь в красноречии без продыху, но так и не преуспев.

Он так разозлился, что с разбега пнул мешок, оставленный кем-то у бетонной стены. Мусор рассыпался по земле, извергнувшись из рваного брюха черного полиэтилена, но раздражение это не утолило, напротив, вместо одного закрытого пакета стало много хаотично перемещающихся бумажек и упаковок. Ветер сразу принялся за них, увеличивая мировую энтропию. Сет смотрел на это и чувствовал себя странно. Ему захотелось собрать мусор обратно, но если бы он поддался этому импульсу, то посчитал бы себя слабаком. Поэтому он просто пошел дальше. Не хотелось в таком состоянии заявляться домой, но иного выбора ему не оставили. Отношения с матерью и так были натянутыми с некоторых пор, а в таком настроении, как у него сейчас, новая стычка обеспечена.

Затянувшийся развод родителей дался мальчику тяжелее, чем им, но за бесконечными дрязгами и выяснениями отношений бывшие супруги не замечали переживаний сына или не хотели их замечать. Травмированный предательством отца, с которым всегда был в теплых отношениях, и неадекватным поведением матери, которая порывалась сбежать на другой материк и начать новую жизнь, скинув обузу в виде ребенка родственникам мужа, Сет пережил болезненную, но необходимую для психики перестройку личности. Его характер изменился до неузнаваемости, но никто не заметил этого сразу, взрослые были слишком заняты собой (впрочем, как и всегда).

Потеряв опору под ногами, мальчик анализировал новую жизнь, в которую его окунули против воли, как в вонючую болотную воду (в каждом болоте водится аллигатор – откуда эта фраза?). Фундаментом ее стали беспомощность, чувство ненужности и брошенности. Люди, которыми он дорожил, стали другими – чужаками, которых по привычке называешь «мама» и «папа», а во рту становится кисло и противно, как будто туда попала плесень (или тина).

Пережив то, чего не пожелаешь ни одному ребенку, после череды неприятных событий, решений и встреч Сет в итоге остался жить с матерью, но никогда не забывал, что даже она намеревалась бросить его. И пусть это воспоминание делало его несчастным, озлобленным и неполноценным мальчиком, он не мог его стереть, не мог вынуть из себя, как кусок стекла, застрявший в теле после взрыва чего-то такого хрупкого, как брак его родителей.

Он дал себе клятву, что не будет искать дружбы и никогда ни в кого не влюбится, не станет подпускать к себе людей, не станет встречаться с девушками и уж точно не женится и не заведет ребенка, чтобы всю эту катастрофу повторить, закольцевать и ненавидеть себя еще сильнее. Родители тоже сначала любили друг друга, это он отчетливо помнит, хоть и был маленьким, и сына тоже любили, но что в итоге? Любые чувства проходят, любая привязанность слабеет. Затянутый людьми узел так или иначе развязывается временем.

Теперь у его отца, с которым маленький Сет обожал делать вместе что угодно, другая семья и другие любимые дети, мама одинока и несчастлива, полна сожалений о несложившейся жизни, в которой уже ничего не исправить, а Сет живет с уверенностью, что он никому не нужен, никто не любит его и не полюбит, потому что такова его участь с самого детства. Вспышки агрессии стали его личностью, как и стремление к одиночеству, а разве что-то иное имеет смысл, когда твоя индивидуальность сформирована травмой? Он проживает день за днем, почти не общаясь с матерью и отказываясь от встреч с отцом. Ему всего тринадцать лет, а мир кажется ему бессмысленным куском абсурда, как и жестокое пребывание в нем.

В последнее время его оценки как никогда ухудшились, начались замечания по поведению. Скоро это дойдет до матери, на следующей неделе родительское собрание, а еще – контрольная по геометрии, к которой он не готов и не имеет малейшего намерения готовиться. Единственное, что отвлекает его от плавания в этих водах дерьма, это хоккей. Место, где он скользит по поверхности, а не тонет. Место, где он важен и нужен, где все идет, как ему хочется. Где он сам выбирает, как сложатся события, а не ждет исхода, на который не способен повлиять.

Подходя к дому, Сет почувствовал, что успокоился. Невидимый плед отчужденности опустился ему на голову и плечи, обернул руки, подчинил себе, как транквилизатор. Дома он всегда впадал в комфортное состояние «амебности» и безразличия (мальчик подозревал, что это была защитная реакция, вот только защищала она не его, а от него, и особенно проявлялась в присутствии мамы). Ничто не могло тронуть его, включая недовольство или просьбы матери поговорить с нею. Только через эмоциональное отстранение от близкого человека Сет ощущал себя в своей тарелке. Частично – от осознания, что не сможет навредить этому человеку, пока находится в таком настроении.

Показался стандартный домик из крупного светлого кирпича, скромный и ухоженный, несколько пышных вязов по бокам касались кронами черепицы, как молчаливые стражники. Они переехали сюда после развода, чтобы сократить расходы, а старый дом продали и прибыль разделили – треть ушла отцу, две трети – матери Сета, но эти деньги давно закончились. Места здесь хватало обоим, к тому же дома они почти не встречались: Сет учился в первую смену и возвращался домой аккурат к уходу матери, которая работала во вторую смену – фармацевтом в аптечной сети при госпитале на Бакс-Хилл-роуд, ближе к району ферм. Время их пересечения в стенах дома варьировалось от десяти минут до получаса. Этот промежуток Сет предпочитал проводить, закрывшись в своей комнате и ожидая, когда дом опустеет. Точно так же он планировал поступить и сегодня.

Мальчик толкнул дверь и сразу увидел маму, она стояла у большого зеркала на входе и красила губы, шурша фисташковым плащом. Темноволосая женщина среднего роста, которая всегда носит каблуки и никуда не ходит без помады, даже в магазин. Состроив индифферентное лицо, мальчик закрыл дверь и начал разуваться.

– Ты легко сегодня одет. Там тепло?

– Средне.

– Смотри не заболей.

Он оставил это без внимания и прошел на кухню, где налил себе воды из-под крана.

– У тебя все хорошо?

«Нет, – подумал он, глядя на стакан в руке, словно в другое измерение, – уже давно все не хорошо, а крайне дерьмово, но если ты этого сама не понимаешь, то я не вижу смысла объяснять, а притворяться, как ты, не собираюсь».

– Ты в порядке? Почему не отвечаешь? Сет? Что-то в школе опять случилось?

Ей пришлось пройти назад и заглянуть в овальную арку, чтобы увидеть сына, гипнотизирующего воду в стакане со странным выражением лица, которое она наблюдала и раньше.

– У меня все в порядке, – ровно проговорил он, не глядя на мать.

– Сет… ну, хочешь, я останусь дома, и мы с тобой поговорим? Обо всем, что тебя беспокоит. Закажем пиццу и…

«Я очень этого хочу», – подумал Сет, стискивая зубы, а вслух сказал:

– Я жду не дождусь, когда ты уйдешь, чтобы у меня все стало окей.

– Как ты можешь так говорить со мной? – У нее дрожал голос, хотя подобное она слышала не впервые. – Я тебе не школьный приятель, чтобы…

– Ты мне никто.

– Я твоя мать, Сет Ридли.

– Биологически – не спорю, – парировал он спокойно и прямо на нее посмотрел. Его взгляд был достаточно тяжелым для ребенка.

Женщина стояла, опешив и расширив глаза, такая нелепая на своих каблуках, что хотелось смеяться до хрипа, до боли в горле, до крови из легких. Несколько мгновений висела напряженная пауза, воздух между ними загустел. Была ее очередь говорить, но мама смотрела ему в глаза и как будто ожидала чего-то, но так и не дождалась.

– Сет, ты не можешь все время убегать от этого.

– Я ни от чего не убегаю, – с готовностью отрицал мальчик.

– Тебе почти четырнадцать лет, ты популярен в школе и талантливый хоккеист, ты симпатичный, но жестокий, отталкиваешь тех, кто любит тебя и кому ты нравишься, хотя твоя жизнь не так ужасна, как ты успел себя убедить.

– И она будет еще лучше, если ты оставишь меня в покое.

– И когда ты успел стать таким?

«В тот день, когда понял, что наша семья разрушена, а вам с отцом на меня плевать», – подумал он, но промолчал. Сейчас он хорошо себя контролировал и даже не нахмурился.

– Ты и сама знаешь когда.

– Перестань, Сет, это было очень давно, пора жить дальше.

«Так живи дальше, разве ты сама живешь, если все это так просто? Да, это было давно, но для детей время течет иначе, дети фиксируют в памяти совсем другие события, они проживают их снова и снова, повседневность не отвлекает их так же, как взрослых, да, это было давно, но если брать всю мою жизнь на данный момент, так ли давно это было?»

– Уходи. – Он повысил голос, предчувствуя, как к горлу подкатывает ком, а в носу пощипывает. – Я не хочу тебя видеть. Я не хочу вообще никого видеть. Хотя бы дома пусть никто со мной не разговаривает.

– Хорошо, я ухожу. Но подумай над тем, что я тебе сказала. Мы можем все обсудить, когда ты будешь готов к этому, иначе я просто не найду к тебе путей. Ты ведь сам от меня закрываешься.

– Здесь нечего обсуждать, я просто не хочу тебя видеть.

– Это невзаимно, сынок, что бы ты ни внушил себе. – Женщина покачала головой и ушла. Она уже опаздывала на смену.

Как только дверь за ней закрылась, Сет разбил стакан с водой. Осколки щедро рассыпались по полу, блестящие, словно месторождение алмазов. Хотелось сплясать на них босиком, но тогда бы он лишился своей отдушины – тренировки по хоккею через несколько часов. Некоторое время он стоял неподвижно, размышляя, откуда в нем иногда появляется желание причинить себе боль, а также о состоявшемся диалоге, в ходе которого он причинил боль и себе, и маме, затем опустился на корточки и стал собирать кусочки толстого стекла голыми руками.

Вылетев из дома, миссис Ридли дала волю эмоциям и разрыдалась, вспоминая слова сына. Но еще хуже, чем слова, была интонация, с которой он их произносил, – угасшая и безразличная. Лучше бы он наорал на нее, лучше бы разозлился, она бы знала, что ему не все равно, что он просто обижен на нее и случившееся. Но он говорил с нею как хладнокровный взрослый, никак не ее маленький послушный сын, веселый мальчишка, обожающий тир, динозавров и мотоциклы. Уже слишком взрослый, чтобы что-то в нем менять…

Их отношения стремительно ухудшались, женщина была слишком мягкой и нерешительной, чтобы остановить отчуждение мальчика. Он черствел с каждым месяцем, вот-вот превратится в ледяной камень и вовсе перестанет с нею разговаривать, реагировать на нее. От этой догадки ее захлестнула новая волна душевной боли. Женщина прикрыла рот и ускорила шаг, словно желая стряхнуть ее с себя, но это не помогло. Мышцы шеи и нижней части лица болели от спазмов, уши заложило из-за сдерживания рыданий в себе. Но как доказать сыну, что она любит его по-прежнему, пусть даже от их семьи ничего не осталось?

Во многих семьях случаются разводы, но не везде дети так ожесточаются. Что произошло с ним и в какой момент? Почему она этого не заметила? Почему он упрямо молчит? Можно ли остановить то, что с ним происходит, и что для этого нужно сделать лично ей? Страшно было представлять, каким станет ее сын, например, к шестнадцати годам, если уже сейчас ведет себя как бесчувственная машина.

Учителя уже начали жаловаться на упавшую успеваемость и поведение ранее тихого, почти невидимого Сета, но не подозревают, что это верхушка айсберга, ведь дома он ведет себя гораздо хуже. В какой-то из прошедших дней он перестал быть Сетом, которого все знают, и превратился во взрослеющего и крепнущего монстра, контроль над которым невозможен и недопустим. Замуровавшись в себе, он преследует одну цель: продемонстрировать всем сомневающимся, что он больше не слабый чувствительный мальчик, которому можно причинить боль и который остро реагирует на происходящее. Очевидно, корни такого поведения намертво запутаны под грузом разрушения семьи, но только в этом ли причина? Эмоциональная травма могла стать катализатором процесса, прорывом, что ускорил экспансию врожденной жесткости и агрессии.

Весь путь до работы женщина истекала слезами, стоило вспомнить диалог с Сетом, но ветерок подсушивал ей лицо. Тем не менее напарница сразу догадалась и спросила:

– Снова сын?

Миссис Ридли кивнула и отправилась в крошечную уборную, чтобы умыться и привести себя в чувства. В это время Сет заклеил пластырем израненные стеклом пальцы и заставил себя пообедать. Он не мог думать о еде после общения с матерью, но для эффективной тренировки требуются свежие силы (так говорит Хэнк), поэтому ему пришлось переступить через себя.

Подушечки пальцев противно щипали, капилляры сочились кровью, из-за чего невозможно было на чем-то сосредоточиться. Сет подогрел себе огромную тарелку вареного картофеля, но, когда сел за стол, комки оказались противно холодными внутри. Мальчик заплакал. Из искаженного болью рта вываливались обратно на тарелку полупережеванная картошка с майонезом. Плечи дрожали, а израненные пальцы оставляли на щеках красные полосы.

* * *

По пути в спорткомплекс хоккейной лиги Саутбери Сет окончательно пришел в себя. По степени влияния на его самочувствие стычка с матерью уступала предстоящему вечеру. Спустившись на лед, Сет мог по-настоящему отвлечься от бытовых проблем. Здесь, под матово-белой коркой, пульсировала артерия его жизни, источая приятную прохладу и позволяя забыть обо всем, просто побыть собой.

Все, кто тренировался в этом пятиэтажном здании странной планировки (по форме оно напоминало замкнутую букву G или панцирь улитки), играли за сборные своих школ. Кого-то, как известно, привозили даже из соседних городов, куда час-полтора езды. Хоккеисты в диапазоне юношей и юниоров (возрастная группа от 12 до 17 лет) собирались по четвергам и субботам, но перед соревнованиями гораздо чаще. Желающих оказаться в команде победителей главный тренер, Хэнк, ждал на арене ежедневно, и мало кто мог потягаться с ним в настойчивости и умении добиваться своего.

Тренер Хэнк был крепким сорокавосьмилетним мужчиной, которого подростки с опаской любили, боялись и уважали. Всегда коротко стриженный и гладко выбритый, он уверенно стоял на льду, а нахмуренный взгляд вместе с грубыми скулами, как будто стесанными с лица, придавал ему еще больше суровости. На арене никто не видел его в чем-то еще, кроме теплого спортивного костюма с белоснежными лампасами и красной дутой жилетки с крупными буквами USA на лопатках (а вне арены никто его пока что не встретил, чтобы сравнить).

Хэнк разъезжал по льду, сцепив руки на пояснице, что не мешало ему держаться легко и сбалансированно, а при необходимости раздавал подзатыльники прямо по защитным шлемам своих подопечных. В приятном расположении духа тренер пребывал в тех лишь случаях, когда его оборванцы выигрывали (с появлением Сета, надо признать, это стало случаться чаще), а остальное время предпочитал метать тяжелые взгляды исподлобья, словно Зевс – молнии. Благодаря этому навыку с ним никогда не спорили и старались по возможности не разочаровывать.

Однако, несмотря на грозный образ, дети к нему быстро привязывались. Сет и его команда не были исключением. Они ощущали в нем опору и защиту, которой им не хватало в обыденной жизни, знали, что могут на него рассчитывать, если с ними что-то случится, что он обязательно поможет, что ему на самом деле не все равно.

Когда мальчик зашел в раздевалку, на него не обратили внимания, что позволило Сету незаметно ухмыльнуться увиденной картине. Если снаружи здание выглядело монументально и в какой-то мере его внешний вид призывал затаить дыхание, то внутри господствовал привычный хаос, который всегда возникает, если закрыть в одном помещении пару десятков мальчишек примерно одного возраста.

Сет поставил свою спортивную сумку на длинную синюю скамейку и принялся снимать куртку, продолжая с удовольствием наблюдать за происходящим, хотя и видел такое уже добрую сотню раз. Дэймон, передний защитник, наполовину раздетый, хлопал деформированной дверцей своего шкафчика для сменных вещей, пытаясь, видимо, придать ей исходную форму, чтобы вернуть возможность закрывать ее. Что случилось с дверцей, чтобы она неестественно выгнулась, история умалчивала, но теперь, помимо гомона двадцати с лишним глоток, в небольшом помещении стоял перманентный металлический лязг, раздающийся с упорной периодичностью. Что удивительно, останавливать Дэймона никто не собирался, мало кто вообще обращал внимание на его манипуляции (вероятно, надеялись, что скоро ему надоест).

Мэрион, второй нападающий, приплясывая, жонглировал четырьмя шайбами из вулканизированной резины: обычная игровая была черного цвета, утяжеленная тренировочная – апельсиновая, облегченная оттенка индиго и белая – для вратарей. Обычно та, которую он ронял первой, выбиралась ими для предстоящей тренировки, если Хэнк не был против (играйте хоть засушенным куском говна, обычно говорил он, главное, в ворота попадайте), поэтому на ритуальное жонглирование уже никто не обращал внимания.

Сет засунул вязаную шапочку (очень давно ее связала мама) в карман, а куртку сложил вчетверо и положил на полочку своего шкафчика, стараясь не помять. Рука потянула за бегунок, батонообразная сумка раскрыла рот с зубами-молниями, обнажив внутренности в виде спортивной формы. Сет забирал ее домой после прошлого раза, чтобы постирать, так что теперь она пахла мятным кондиционером для белья, а не по́том десятка напряженных тренировок, наслоенных друг на друга.

В это же время Хьюи бегал по раздевалке в полной экипировке, но без шлема (как всегда, переоделся самый первый и от нечего делать доставал других), и клюшкой лупил всех по открытым местам, призывая поторапливаться. Кто-то начинал сражаться с ним с помощью своей клюшки, как на шпагах, у кого-то даже получалось отбиться (на время). Хьюи был лучшим ровером – сильнейшим игроком команды, который чаще всех забрасывает шайбы. От нападающего он отличался тем, что имел право действовать впереди по всей ширине поля.

Вратарь Диего проверял устойчивость коньков, поправляя анатомический бандаж. Они у него отличались от тех, в которые обувались полевые игроки: более длинное и широкое лезвие, ударопрочная внешняя конструкция и укороченный задник. Только убедившись, что обеим ногам удобно, Диего принялся, кряхтя, закреплять щитки в специальных отверстиях на стакане коньков. Другие ребята так же дотошно облачались в форму, ведь в хоккее безопасность не бывает лишней ни в чем, даже если речь о простой тренировке. Этому простому правилу отлично научил их Хэнк, показав несколько шокирующих роликов о том, что бывает с теми, кто игнорирует элементы форменной защиты.

Оставшись в термобелье – водолазка, подштанники и теплые носки, – Сет приступил к личной экипировке. Он обожал эту часть процесса перевоплощения из обычного мальчика, коих на улице десятки, в мальчика особенного, в спортсмена, вроде тех, что показывают по кабельному, когда за ними следят тысячи пар глаз по всей стране во время какого-нибудь важного матча. Полное «обмундирование», если не отвлекаться, занимало у Сета ровно восемь минут. Мальчик долго оттачивал такой результат, но пока что ни с кем им не поделился, ждал случая, когда кто-нибудь предложит сделать это наперегонки, тогда он невзначай продемонстрирует свои навыки (вот бы и Хэнк увидел – его одобрение, даже молчаливое, очень важно для Сета).

Первое – тренировочная форма из прочной, но легкой синтетической ткани. Почему хоккейные кофты из полиэстера называются свитерами, хотя не имеют ничего общего с вязаной одеждой из шерсти, Сет так и не понял. Вроде бы, такое название – дань многолетней традиции, и такое объяснение в принципе устраивало. Главное, что форма грела не хуже вязаного свитера, и при этом он в ней так сильно не потел, а адекватный теплообмен на льду очень важен (это тоже рассказывал Хэнк).

Когда Сет накидывал на себя невесомый белый верх, реальность как будто становилась иной, параллельной, где мальчик преобразовывался в другого человека, без слабостей и проблем. Этого человека заботили только скорость, сила и победа. На лопатках его красовались фиолетовые буквы в толстой черной обводке. Усеченные, с острыми углами, они ютились друг к другу так близко, как будто пытались согреться, тем самым складываясь в фамилию. Ту самую фамилию, по которой все без труда узнавали и приветствовали овациями лучшего бомбардира среди юношей Саутбери. Его номер, пятьдесят шесть, был крупно напечатан прямо под фамилией, доставая до поясницы. На груди расправил крылья логотип команды «Лиловые драконы», похожий на фиолетового ящера из какой-нибудь старой платформерной игры, а рукава пестрили информацией о спонсорах лиги.

Пришел черед защитной ракушки на пах, с нею мальчик справился за семь секунд, он считал про себя как самый точный метроном. Поначалу было стыдно надевать подобные вещи, ведь они буквально намекали всем, что у тебя есть детородный орган, и как будто призывали всех смотреть на него, но тренер буквально на пальцах объяснил всем стеснительным, почему это лучше сделать, чем не сделать, и вопросов ни у кого не осталось (по части переубеждения Хэнк снискал лавры). Застегнув штрипки термоштанов поверх носков, Сет натянул теплые гетры в широкую черно-белую полосу, а следом фиолетовые шорты такого же оттенка, как дракон на груди и цифры на спине. Остались коньки, на них уходило больше всего времени.

Сет с большим вниманием относился к ощущениям ступни и стопы: не перетянута ли шнуровка, не ездит ли нога внутри, нормально ли заточено лезвие и не отклонилось ли оно в сторону на прошлой тренировке, ведь если центр носка и пятки подошвы не совпадает с концами лезвия, конек будет постоянно уезжать вбок, что не слишком удобно. Ошибка в экипировке чревата растяжением, переломом или неприятностью на поле, например непреднамеренным нарушением правил и удалением, штрафными очками. Поэтому мальчики тщательно проверяли все элементы формы, пользуясь премудростями «по наследству» от тренера, чтобы не получить от него по шее.

Зашнуровавшись, как ему удобно, Сет поднялся на ноги, покачался взад-вперед, пошевелил пальцами ног: с коньками покончено, все хорошо. Но это еще не все. Теперь – защита из прорезиненного пластика, приятного на ощупь, темно-серого цвета: панцирь на грудь, щитки на колени и голень, налокотники. Зафиксированные на ремешках и фастексах, они плотно прилегали к телу, создавая чувство завершенности и защищенности, будто теперь с тобой точно ничего не случится. Вот бы носить такие же в обыденной жизни, только невидимые, психологические щитки, благодаря которым становишься уверенным в себе. Сет взялся за протектор шеи, но заметил, что их сегодня никто не надел. Тогда он тоже отложил его. Остались шлем и перчатки, но их надевали уже по пути на арену.

Сет еще не успел вычислить, по какой причине игроки отказались от защиты шеи (была же какая-то веская причина, но какая?), как в раздевалке материализовался тренер. Заметив фигуру взрослого, все сразу заткнулись, отложили клюшки и ускорились.

– Все здесь? Ридли где?

– Я здесь, сэр, – отозвался Сет из дальнего угла, и только тут его заметили остальные.

– Отлично. А то я решил, ты прогулять задумал.

– Никак нет, я готов.

– Ни хрена себе, Ридли, уже и одеться успел! Ты когда тут вообще очутился? Ты как неуловимый ниндзя, прям страшно иногда становится. А ты во всем такой быстрый, а-а?

Сет посмотрел на говорившего и все понял. У Дезмонда не было шейного протектора, вместо него у самого старшего игрока, защитника, на шее красовалась свежая татуировка в виде штрихкода. Вот по какой причине никто не стал закрывать шею, из солидарности. Действительно, шейный протектор был тем редким исключением, которым можно пренебречь, если ты не педант. Или если боишься выглядеть недостаточно круто. Но проблема в том, что Хэнк в этом плане был именно педантом, и он сразу все заметил.

– Что это у тебя шея открыта, Дейзи? Грязью измазался? Сейчас быстро отправлю помыться.

– Это татуировка, тренер. – Дезмонд закатил глаза, предчувствуя издевательства, раз уж все это началось.

– И тебе, конечно, нужно, чтобы все ее видели. И на поле тоже. Ведь одной раздевалки недостаточно.

Мужчина осмотрел присутствующих и изменился в лице.

– Ну и олухи! – гаркнул он, сложив руки за спиной. – Что-то я не вижу татуировок на шеях всех остальных! – Он повысил голос и покраснел, словно сержант, отчитывающий свою роту. – Всем надеть протекторы, бестолочи! Никто не выйдет на поле без полной защиты, засранцы мелкие. Только через мой труп. Семь минут спустя это мгновение ожидаю всех на поле. Дезмонд! Не разочаровывай меня. Как самый старший ты обязан подавать пример, а не наоборот.

Хэнк вышел, все стали надевать протекторы. Мэрион не упустил случая съязвить:

– Надеюсь, этот штрихкод ведет на сайт с порнушкой?

– Конечно. С твоей мамашей в главной роли.

Дальнейший обмен любезностями Сет не слушал, но отлично представлял, что там было. Он надел и застегнул перчатки, взял шлем в одну руку, клюшку – в другую, и приготовился на выход. За спиной разгорелась потасовка, но все смеялись, значит, беспокоиться не о чем. Ребята нехотя выбирались из раздевалки, как будто слезали с любимого дивана, чтобы помогать по дому, но это чувство обычно преследовало недолго, на льду оно моментально рассеивалось (Сет задумывался о том, почему иногда нам не хочется делать даже то, что мы любим делать, но ответа не находил). Им предстоял путь по длинному, ярко освещенному коридору, ведущему к ледовым аренам. В конце он разделялся на две дороги Т-образным перекрестком: левая уводила на хоккейное поле, правая – на поле для фигурного катания, где велись свои занятия.

Коридор казался мальчикам бесконечно долгим и всегда волнующим, даже если предстояла рядовая тренировка. Они брели по нему неуклюжей бело-фиолетовой многоножкой с лезвиями вместо лап, словно команда настоящих спортсменов (а не «личинок спортсменов», как дразнил их тренер) перед важным матчем, в финале которого обязательно назначат овертайм, что перевернет судьбы многих игроков. Когда-нибудь это обязательно с ними случится, и дети позволяли себе помечтать.

Арены для хоккея и фигурного катания отличались как минимум по размерам, наличию ворот и специальной разметки игровых зон, как максимум – по множеству технических характеристик от высоты бортика до коэффициента скругления углов площадки. Поэтому, несмотря на несовпадающее время тренировок, юные хоккеисты и будущие фигуристки чуть постарше не могли заниматься на одном и том же поле. Зато неизменно встречались в коридоре, когда группа девчонок в блестящих костюмчиках и длинных полупрозрачных гетрах, весело переговариваясь, уже возвращались в свою раздевалку, в то время как мальчики только покидали свою. У них в распоряжении было от пяти до десяти секунд, чтобы привлечь внимание девочек, в ход шло все, что только можно представить: смех, свист, саркастичные высказывания, размахивания клюшкой и пританцовывания. Девочки в ответ на это с улыбками шушукались и ускоряли шаг. Заговорить друг с другом всерьез никто не пытался, обеим сторонам нравились эти ритуальные заигрывания, но не более.

Едва блестящая команда показалась в конце коридора, Сет заметил, как Дезмонд, идущий прямо впереди него, сорвал что-то с себя и засунул под нагрудный панцирь. Он так вытягивал шею, что Диего не удержался:

– Зря стараешься, приятель, все равно они каждый раз глазеют только на Сета, ты хоть весь татуировками обколись.

Мальчики дружно засмеялись, а Сет надел шлем, застегнул и приладил его на голове, чтобы не встречаться с пятнадцатью парами изучающих глаз с блестками на веках. Их интерес (за который его сокомандники многое готовы отдать) был ему глубоко безразличен.

– Хорошей игры, пятьдесят шестой, – осмелилась одна из девочек, минуя игрока под названным номером.

– Спасибо, красотка, – немедленно отозвался Дезмонд, чем вызвал новую волну смеха, его эхо покатилось по коридору до самой арены. Девочки скрылись.

– Черт тебя возьми, Ридли, – зашипел Мэрион, – чем ты таким намазан? А что же будет, если ты сделаешь татуировку? Они бросятся тебя прямо тут раздевать?

– Надень протектор обратно, – обратился Сет к широкой спине перед собой.

– Без тебя разберусь.

Замкнув руки за спиной и приняв позу горделивой статуи, Хэнк ожидал их, как и всегда, на красной линии, делящей площадку пополам, в центре зоны вбрасывания шайбы радиусом четырнадцать с половиной футов. У него был суровый вид, но это никого не удивило: Хэнк очевидно раздражен выходкой Дейзи, потому что привязан к своим подопечным, их глупости расстраивают его. Мальчики сошли на лед и после нескольких толчков выстроились в шеренгу перед тренером, такую ровную, словно хотели поднять ему настроение намеком на армейскую дисциплину.

Цветная линия из двадцати мальчишек разного роста, калибра и комплекции, более того – разных темпераментов и стилей игры, неодинаковых способностей и выносливости. И из этого безобразия ему нужно ковать чемпионов. Потребовалось несколько секунд, чтобы бегло осмотреть каждого, встречая за защитной сеткой шлема такие разные взгляды уже недетских глаз. Особенно взрослым и тяжелым взглядом отличался игрок под номером пятьдесят шесть, его самородок и большая удача. Но Хэнк не успел развить эту мысль у себя в голове, потому что увидел Дезмонда, который стоял как ни в чем не бывало с черными полосками разной толщины на голой шее.

– Мне показалось, я выразился ясно. По крайней мере, все остальные меня услышали.

Голос тренера казался холоднее матово-белого покрытия под лезвиями коньков. Мальчики напряглись, глядя каждый перед собой, словно рядовые по стойке «смирно». Все знали, к кому обращается Хэнк, но никто на него не смотрел, как будто даже взгляд в сторону нарушителя стал табу. Дезмонду хватало наглости по-прежнему делать вид, будто он не имеет отношения к происходящему. Это злило тренера еще больше. Впервые кто-то из мелких говнюков так открыто шел на конфликт. И в этом не было ничего крутого, ведь они понимали, кто выиграет войну и с какими последствиями. Тренер продолжал упрямо буравить мальчика отнюдь не приветливым взглядом.

– Надевать протектор шеи во время тренировки не обязательно, это излишняя мера предосторожности, – отозвался, не выдержав давления, подросток. Боковым зрением было видно, что его нога за коленным щитком подергивается от подавленного волнения. – Мы все об этом знаем.

Хэнк снова замкнул руки на пояснице, перехватив каждую в области локтя, такой привычный жест. С ним он как будто успокаивался.

– Ты делаешь так, как я тебе говорю. Или по моим правилам, или вон с поля, у меня простая и доступная политика.

Ему незачем было убеждать другими словами, ругаться или беситься – вылететь из лиги здесь не хотел никто, а для большинства это и вовсе было страшным сном. Дезмонд помедлил (подчиняться сразу же было нельзя, это роняло его в глазах приятелей и аннулировало сам факт сопротивления), затем пробурчал себе под нос «черт с тобой», вынул из-под нагрудника и нарочито небрежно нацепил на шею защитное «ожерелье», лишь бы от него отстали. Весь его вид, в особенности поза, выражали высшее недовольство свершившейся несправедливостью.

Хэнк мог бы заставить его зафиксировать протектор, как следует, но не стал этого делать по двум причинам. Первая: Дезмонд уже достаточно перед всеми опозорился, посягнув на альфу как самый старший в группе (что естественно и неизбежно в поведении взрослеющих мальчиков) и потерпел поражение, дальше гнуть палку было нельзя, Дез может возненавидеть его за это. Вторая причина: надевать протектор на тренировку действительно было не обязательно в той же мере, как надевать бахилы, когда приходишь к кому-то в гости, это мера предосторожности, на которой настаивал Хэнк, на самом деле не стоила такого принципиального внимания, но свою роль нужно доиграть до конца.

– Ты что-то хочешь мне сказать? – уточнил Хэнк, и ледяная крошка фонтанчиков брызнула из-под лезвия его конька (обычно этот жест обозначал, что тема закрыта).

Нужно было мягко, но результативно задвинуть на место взбунтовавшегося мальца, иначе дисциплина в команде неприятно пошатнется, а потерять ее хуже, чем потерять одного игрока, пусть и талантливого. Потерять дисциплину означало остаться без команды вовсе.

– Нет, сэр.

– Всем тридцать кругов вдоль борта в качестве разминки. И не забудьте показать мне подсолнухи.

Шеренга застонала от досады к явному удовлетворению тренера. «Показать подсолнухи» на личном сленге Хэнка означало ехать, подняв клюшки высоко над головой обеими руками, как будто изо всех сил тянешься к солнцу. Уже столько раз они начинали тренироваться без этих изнуряющих упражнений, просто вбрасывали шайбу в центре поля и начинали игру, а тренер следил и делал замечания, давал советы, объяснял отдельные ситуации с профессиональной точки зрения, запоминал слабые места каждого из них, чтобы в дальнейшем проработать. Но сейчас Хэнк пошел на принцип, а это значит, что отвечать за чужую оплошность будут все.

– Ну спасибо тебе, Дейзи, – прошипел Мэрион и ударил клюшкой по локтевому щитку Дезмонда, отчего тот заметно вздрогнул. Стук дерева под тонким слоем стекловолокна был призван выразить возмущение и отлично справился с задачей. Остальные последовали примеру Мэриона, чтобы сбить раздражение на его виновнике.

Мальчики нехотя приступили к исполнению воли тренера. Перехватив клюшку за два конца и вытянув над головой, словно гриф от штанги, вереница лениво заскользила по периметру площадки размером двести на восемьдесят футов, медленно набирая скорость, как разгоняющийся товарняк с бело-лиловыми вагонами. Поза, непривычная и неудобная из-за особенностей формы, мешала сохранять равновесие, но мальчики держались молодцом, демонстрируя великолепно дрессированный вестибулярный аппарат, что не могло не понравиться Хэнку. Хотя сейчас, недовольные и запыхавшиеся, они не подозревали, что именно благодаря усилиям и жесткости его методик в недалеком будущем смогут ездить даже задом-наперед с закрытыми глазами. Правда, не все из них этому научатся.

– Тянемся к солнышку, мои маленькие подсолнухи. Выше, повыше, вот так, – не без злорадства комментировал тренер.

Дезмонд ехал, сцепив зубы и выслушивая благодарности от всех, кто обгонял его. Сейчас он думал о том, что его нелепая выходка стоила команде лишних двадцати минут, потраченных не на игру, а на отбывание наказания за его дерзость. Не нужно было перечить тренеру, чего добивался?

– Держимся ближе к борту, расстояние себе не сокращаем. Живее, девочки, живее, тянем носочек! – подгонял Хэнк, нарезая легкие овалы в центральной зоне, откуда видел каждого как на ладони, – покажите мне ваше рвение к победе. – Он подгонял их так, словно и сам хотел, чтобы эта бессмысленная процессия наконец закончилась и все приступили к реальным делам.

Некоторое время спустя раскрасневшиеся игроки, стараясь привести дыхание в норму, вновь выстроились перед тренером нестройной линией. Теперь по ним было видно, что урок усвоен и ближайшие несколько месяцев никто не рискнет показывать характер. Чтобы инцидент скорее забылся, Хэнк больше ни разу не упомянул о случившемся и ничем не намекнул. Его отношение к Дезмонду не изменилось ни в худшую, ни в лучшую сторону, осталось таким же, как прежде. Сейчас требовалось сфокусировать внимание мальчишек на чем-то другом, чтобы пережитый негатив не отложился в их самочувствии и не повлиял на тренировку.

Хэнк отлично держал баланс не только на льду, но и между кнутом и пряником, а еще понимал поведение и логику детей, с которыми много лет работал. Поэтому он зарекомендовал себя в статусе лучшего хоккейного тренера Саутбери, а может, и всего Нью-Хейвена. В юности он тоже играл. С его физическими данными и никогда не подводящим чутьем у него могла бы сложиться фантастическая карьера. Но, как часто случается в этом жестоком спорте, в двадцать три года ему пришлось покинуть поле из-за тяжелой травмы. Несколько лет спустя, поборов депрессию, алкоголизм и ненависть к себе, Хэнк вернулся на лед в новом статусе.

Мальчики, которых он брался тренировать, в скором времени показывали головокружительные результаты. Он указывал другим путь, по которому сам уже не мог пройти, но именно это занятие открыло ему второе дыхание и помогло окончательно смириться с новым порядком вещей. Он не может больше играть, он один, ну и хрен с ним, ведь теперь благодаря ему столько десятков парней выходят на поле как будто бы вместо него, и тренер любит их, переживает за их успехи и ошибки, как за свои. Если бы он продолжил играть, столько счастья у него бы не было. А тут как будто бы новая огромная семья, где каждый – как ты сам когда-то давно.

– А ну, выровнять ряд, – спокойно сказал тренер, и мальчики послушно засеменили лезвиями по льду, радуясь, что его настроение изменилось, и теперь все будет, как и должно было быть с самого начала, если бы не чьи-то выходки. Долг уплачен.

– Сет и Хьюго, пару шагов вперед. Вот так. Остальные, посмотрите на них. – Хэнк сделал паузу. – Ни для кого на этом поле не секрет, почему я сейчас выбрал этих двоих, правильно? Дэймон, почему?

– Два сильнейших игрока, сэр.

– Правильно. Бомбардир и ровер. Оба сильные и талантливые. И оба такие же, как вы, остальные игроки. Что он имеет в виду? Что значит – такие же, как мы? Так вы подумали сейчас. Я хочу, чтобы каждый из вас услышал меня и осознал: здесь, передо мной, вы ничем не отличаетесь друг от друга. За пределами поля вы можете быть кем угодно, хоть в обосранных портках ходить, но как только вы надеваете форму и выходите на лед, вы уже другие люди, равные друг другу по дисциплине и потенциалу.

Ни для меня, ни для кого-то еще среди вас нет лучших и худших, слабых и сильных, способных и нулевых. Вы – идентичные игровые единицы с одинаковым набором данных и способностей, как в видеоигре. Каждый может все то же, что может другой, это лишь вопрос времени и обстоятельств. Вы – материал, а я пытаюсь пробудить задатки, которыми вы точно обладаете, но не у всех хватает духу, а может, и желания, нащупать их в себе и выпустить. Поэтому, только поэтому, не все играют так, как эти двое, которых вы считаете лучше себя. Вам удобнее так считать. Удобнее делить группу на ведущих и ведомых. Неправильный подход, особенно здесь, на льду, в корне неправильный. Знаете, почему? Когда ситуация будет зависеть от кого-то из вас, тех, кто считает себя хуже, слабее, вы ничего не сделаете, потому что понадеетесь на тех, кто делает это за вас всегда. На тех, кто якобы лучше, быстрее, сильнее. Но правда в том, что такими становятся, когда действуют сами, а не ждут подмоги. Да, не все играют, как эти двое, но это не значит, что у вас нет таланта, нет возможности стать такими же. Если бы я его в вас не увидел, вы бы здесь не стояли.

Мне нужна вся команда из таких игроков, как Уивер и Ридли. Каждый из вас потенциально способен на все. Запомните мои слова: всю жизнь за пределами арены вам будут внушать, будто вы отличаетесь от других, будто вы хуже или лучше кого-нибудь. Здесь я говорю вам, что это дерьмо собачье не стоит вашего внимания. Нельзя выходить играть в хоккей и надеяться на победу с такими убеждениями, они рождают зависть, неуверенность в себе, а это разрушает командный дух. Стоит ли мне озвучивать, что такая команда никогда не добьется успеха, или это и так понятно?

– Понятно, тренер! – громко, на выдохе, откликнулись ребята в один голос, и по ним было заметно, что они повеселели от услышанных слов, ободрились. Инцидент с шейным протектором забылся.

– На льду у вас одна забота: сделать так, чтобы шайба оказалась в воротах противника и не оказалась в ваших. А не выпендриваться, думая, кто же из вас лучше сыграл и кого больше любят зрители. Надеюсь, вы уловили суть. Я всегда говорил вам, что самое главное в хоккее. Мэрион, назови эти три пункта.

– Защита, правила и победа, сэр.

– Верно. И последнего не достигнуть, если не соблюдать первые два условия. Но! Сегодняшняя тренировка будет отличаться от предыдущих, потому что я намерен развивать в вас разносторонний взгляд на вещи. Вы согласны со мной, что после долгих поражений у победы совершенно другой вкус? Думаю, согласны. Нельзя полноценно познать чего-то, не познав в полной мере его противоположность. Сегодня вы поймете, как на самом деле важны и нужны правила, которые вы соблюдаете на автомате, даже не замечая этого. Сет и Хью, наберите себе команды.

Мальчики оживились, не совсем понимая, что их ожидает, а бомбардир и ровер обернулись лицом к шеренге и чуть отъехали назад, чтобы лучше видеть товарищей. По очереди они быстро, без колебаний называли имена игроков, и те подъезжали к ним, пока не разобрали всех. Сформировалось две равные по количеству команды, мальчики машинально выбрали себе тех, в ком были уверены, с кем победа виделась более возможной.

– Отлично. А теперь пусть капитаны команд поменяются местами.

Это было что-то новенькое. Ребята пораженно завертели головами, неповоротливыми из-за объемных шлемов. Они не верили своим ушам, переглядываясь. Таких ловушек тренер им еще не устраивал.

– Иногда для достижения цели приходится отказаться от самых очевидных и удобных путей. Полностью поменять стратегию и не надеяться на запланированное, благосклонность обстоятельств или удачу. Вместо этого – надеяться только на себя. Если вы хотите стать профессионалами, должны быть готовы к любому повороту событий, даже непредвиденному. Никакой форс-мажор не имеет права влиять на качество вашей игры, с кем бы вам ни пришлось играть в команде. Или вы не усвоили мой урок о том, что все игроки равны в своем потенциале?

Уивер и Ридли поменялись местами, оказавшись в командах друг друга. Но и это было не все.

– А чтобы вы лучше ценили сокомандников и не замыкались на своем игровом статусе, сегодня защитники и нападающие поменяются ролями. Всего за один вечер вы поймете, как важно быть взаимозаменяемой игровой единицей, и равенство тут первостепенно.

Поначалу все опешили, но сейчас начинали ловить приливы азарта из-за разрушения привычных границ и правил. В словах тренера, несомненно, скрывалось рациональное зерно, а мальчикам открывались новые возможности игры, свежие пути проявить себя, побыть на арене свободным. Этот опыт перевернет их привычные представления о хоккее. В глубине души «драконы» улавливали, что происходящее – не что иное, как демонстрация озвученной теории, но эмоционально не были к этому готовы и реагировали бурно.

– И последнее. У каждого из вас сегодня есть возможность нарушить правила трижды. Не более. Играть будете принципиально без надзора. Посмотрим, кто останется честен с собой, кто чего стоит для команды. Пусть все вынесут свой урок.

– Просто о-хре-неть. – Сет услышал шепот Мэриона, стоящего рядом с ним.

Больше Хэнк ничего не сказал. Поехал в сторону калитки на противоположной стороне площадки. Мальчики понимали, что он сдержит слово и вмешиваться не станет, не вернется до конца тренировки, и соблюдение тренерских условий – полностью на их совести. Почему-то от этого было тяжелее, чем если бы за ними строго следила целая группа профессионалов. Иными словами, чуть меньше часа они будут предоставлены сами себе и могут развлекаться, как хотят. Это напоминало чей-то странный розыгрыш или перформанс, вышедший из-под контроля. Или проверку. Так или иначе, а по глазам игроков Сет видел, что они собираются воспользоваться возможностью на всю катушку.

– Ну, сейчас оторвемся, – почти пропел Диего, извлекая шайбу.

– Чуваки, это же будет легендарная треня!

– Стоп, а кто же нам вбросит? У нас нет ни рефери, никакого третьего лица.

Решили, что шайбу оставят в зоне подачи, а двое игроков из разных команд по сигналу ринутся к ней из-за синих линий, разделяющих поле на три части: одну центральную и две зоны соперников, где стоят ворота. Вратари покатили к своим лачугам из сетки и пластика. Ближайший «безумный» час без правил им предстоит защищать свою обитель всеми правдами и неправдами, прилагая больше сил и маневренности, чем ранее, ведь полевым разрешено забивать, нарушая привычные порядки и усложняя работу голкиперам.

Резиновая плашка коснулась льда в центре красной линии, «драконы» рассредоточились на поле, заняв непривычные для себя зоны. Дезмонд и Рэй выехали на синие линии друг напротив друга, вместе досчитали до трех и кинулись вперед двумя молочно-лиловыми молниями, сильно работая локтями. Рэй с большим усилием завладел шайбой, и вскоре началось настоящее дерби[3] на льду, где выживает сильнейший. Некоторое время основная масса игроков шевелилась в центральной зоне, затем постепенно начала перемещаться то к одним воротам, то к другим. Казалось, что силы команд равны.

На пути к цели мальчики толкались, блокировали друг друга и грубо наезжали на соперников. Особенно жесткие стычки разворачивались у борта. По той причине, что обе команды были укомплектованы с избытком, а по стандартным правилам одновременно от одной стороны на льду может находиться шесть игроков, включая вратаря, на арене быстро стало тесно, как будто она взяла и уменьшилась в два раза. А из-за равенства сил трудно было сойти с одного места. Все поменяли стиль игры. С трудом удавалось оторваться от соперника хотя бы на шесть футов. Прессинг ожесточался, как цепная реакция. Многие израсходовали лимит на нарушения за первые несколько минут игры, но продолжали в том же духе, и остальные следовали их примеру.

Невидимая граница была пройдена, остановиться не получалось, поэтому мальчики молчали, позволяя себе издавать лишь междометия, чтобы экономить силы и не сбивать дыхание. Клацанье клюшек, стуки шайбы, визг лезвий и грохот врезающихся в борта игроков гремел над полем звуковым куполом. Эхо вторило им под высоким потолком, документируя ледовое побоище, в котором каждый в равной мере дал себе волю и никого не ограничивал в том же.

Восемь минут спустя напряженной борьбы в воротах оказалась первая шайба, еще через две минуты ответная уравняла счет. Это позволило немного перевести дух и вспомнить, кто ты и что здесь делаешь, но ненадолго. Желание победить любым способом затмило податливый детский рассудок, не вполне отличающий добро от зла, не умеющий сказать себе стоп, когда перегнет палку. Привыкший, что за ним следит, контролирует и останавливает его кто-то извне. Но рядом не было никого, кто мог бы прекратить набирающее обороты безумие коротким криком или свистом, а сами они уже не могли и не хотели притормаживать.

Сладость игры без ограничений оказалась более заразительна, чем думалось изначально. Прежние классические правила хоккея уже казались чем-то старомодным и изжитым, чем-то постыдным и совершенно ненужным для эффективной игры. Скорость, с которой они со свистом рассекали поле, оставляя глубокие шрамы на ледовом покрытии, выветривала из мальчиков правила безопасности для себя и для других. Они расшвыривали друг друга вплоть до болезненных падений, били клюшками сначала по пластику, а потом и по незащищенным участкам тела (злые вскрики и стоны боли то и дело раздавались меж ними, но это никого не останавливало, как будто тумблер жалости отключили вместе с чувством меры), опасно подрезали соперников и наслаждались официально разрешенным буйством, убеждая себя, что вот сейчас нарушают правила в последний раз. Точно в последний.

Сегодня каждый из «драконов» был обречен вернуться домой с ушибами и гематомами, объяснять родителям, откуда они взялись (и это доставит большие проблемы тренеру), но самое страшное, что они унесут с собой с этого поля, будет у них не на теле, а в голове. Знание о том, сколь расчеловечившимися они могут стать при определенных обстоятельствах. И как быстро это может произойти. Синяки заживают, ушибы перестают болеть, даже кости срастаются. А открытая внутри себя сущность уже никуда не денется.

«Мы не смогли остановиться, – пульсировала на задворках разума мысль, и от нее, словно радиация, исходили волны безысходности, – мы не сумели отказать себе в возможности побыть кем-то еще, кроме себя в обычной жизни, кем-то гораздо хуже». Но свист шайбы и прочий шум заглушали голос рассудка.

Они били с такой силой, словно играли в гольф, соревнуясь, кто дальше запустит резиновую пулю крупного калибра, а она послушно врезалась в высокое пластиковое ограждение перед трибунами, словно планировала продырявить их. И действительно, в нескольких местах от удара остались мутные язвочки трещин.

Цепная реакция достигла апогея. Сет разогнался до предела своей скорости за пять толчков и локомотивом снес несколько игроков на своем пути к перехвату шайбы. Мальчики кеглями рассыпались по льду, посылая проклятия, причем виртуозность сквернословия поразила бы их матерей. После этой выходки сбивать друг друга на скорости, словно игроки регби, стали все, ведь они равны, и что позволено одному, позволено и прочим. С упавших осыпались куски защитной формы, словно отмершая чешуя или засохшая грязь, впрочем, как и с тех, кто вынуждал их к падению.

Столкновения становились жестче и чаще, никто не хотел уступать. Как будто происходящее имело критический предел, который они непременно обязаны достигнуть. Мальчики готовы были покалечить друг друга, только бы отнять шайбу и забросить в ворота. Вратарям доставалось не меньше, чем полевым, и казалось, один из них вот-вот либо разревется, либо потеряет сознание. Они забыли о существовании тренера, и за временем уже никто не следил, но подсознательно они понимали, что оно подходит к концу, и это толкало их на все более отчаянные выходки.

К сороковой минуте счет был 10:17 в пользу команды Ридли. Подростки начали выдыхаться и неосознанно сбавили обороты. Стандартный матч без овертайма и штрафных состоит из трех периодов по двадцать минут чистого времени, перерывы между которыми составляют семнадцать минут. Так играют, выдыхаясь, взрослые мужчины. Мальчики передышек не брали и выкладывались с колоссальной самоотдачей.

Сет ощутил тяжесть в плечах столь внезапно, словно его догнали и в движении навьючили грузом. Тогда он понял, что все вокруг тоже устали от напряжения и борьбы. И начали совершать ошибки, опасные и недопустимые. Но до возвращения тренера оставалось совсем немного, команда Хью жаждала отыграться, Ридли же планировал этого не допустить.

Усталость навалилась и на глаза. Сет моргал гораздо медленнее обычного, на пару мгновений как будто отрубаясь от действительности, выполняя действия на автопилоте. Поэтому и не заметил, в какой момент оказался в дуэте с Дезмондом, преследуя ведущего из команды Хью. На поле все происходило с постоянным ускорением, анализировать действия становилось тяжело, как следить за пейзажем на скорости выше ста миль в час. Вместе с Дезом они прессовали игрока под номером четырнадцать (кажется, его звали Рен) неподалеку от своих ворот, подрезая его, толкая с обеих сторон, заклевывали, будто два оголодавших грифона, действующих исподтишка и готовых на все. Жертва была не самым сильным игроком, но на удивление хорошо держалась, правда, так и не сумела передать пас кому-то из своих, а ворота с выдохшимся в них голкипером были так маняще близко.

Добиваясь того, чтобы шайба сбилась с траектории и не достигла цели, Сет и Дезмонд зажали Рена в тиски и вместе разогнались до пугающей скорости. Они действовали слаженно и интуитивно, словно имели один мозг на двоих, а потому даже не поняли, как все произошло. Ридли поставил противнику искусную подсечку, в тот же миг его напарник толкнул мальчика плечом с такой силой, как будто выбивал дверь. Показалось, Рен как будто несколько раз перевернулся в воздухе перед ними.

Блеск.

Что-то блеснуло перед глазами Сета, что-то очень знакомое, но неуловимое на такой скорости. Затем был звук, очень странный звук, с таким лопается спелая тыква. Ридли ощутил режущую боль в предплечье и отпрянул, притормаживая. Эта боль не была похожа на то, что ему доводилось испытывать ранее. Как будто глубже. Серьезнее.

Никто не успел понять, как все случилось, но все ощутили, что случилось что-то непоправимое.

На поле как будто сверкнула короткая молния, и все стихло в ожидании грома. Только Рен, упавший безвольной куклой, еще пару секунд по инерции ехал, издавая зловещее шуршание. Судя по позе, он потерял сознание. Сет схватился за предплечье. Форма оказалась порвана и быстро намокала. Он не мог пошевелить пальцами.

В следующий миг он увидел перед собой Дезмонда. Без шейного протектора. Тот замер, отклонившись назад, и было хорошо видно, что на месте кадыка у него образуется бурый водопад. Низвергаясь на бледное ледяное покрытие, он становился совсем черным и подтапливал его. Лиловый дракон на груди стал теперь красным драконом. Ридли не совсем понимал, что он видит. Дезмонд грохнулся на колени, вытянув одну руку вперед. Другой он схватил себя за горло, пытаясь понять, что мешает ему дышать, почему вместо крика получается только мокрое бульканье. Увидев продолжающую пополняться лужу собственной крови, он испугался и отшатнулся.

Сет видел его лицо в тот момент. Видел и навсегда запомнил.

Не все на площадке сразу заметили багровый водоем, но он так быстро разрастался, что это был вопрос времени. Сколько литров крови в четырнадцатилетнем мальчике, – не к месту спросил себя Сет, – хватит ли ее, чтобы перекрасить всю площадку? Он обязательно испугался бы этой мысли, если бы успел. Дезмонд хрипел, зажимая горло и поскальзываясь. Игроки остолбенели, пытаясь прийти в себя, но не могли двинуться.

Мэрион подъехал быстрее всех, его сразу вырвало прямо через сетку шлема, который чудом на нем оставался. Кто-то поспешил за тренером, спотыкаясь на дрожащих ногах. Никто не мог заставить себя приблизиться к Дезу и хоть чем-то помочь. Никто не знал, как можно ему помочь.

Происходящее не соответствовало привычной реальности мальчиков, такого просто не могло быть в их обыденном мире, они не понимали, что им делать, никто не заложил в них скрипты поведения для подобных случаев. Упираясь в лед обеими руками и низко опустив голову, Дезмонд страшно захрипел, как будто пытаясь выговорить какое-то слово. В этот момент раздался голос тренера. Пока он бежал к ним, продолжая выкрикивать что-то о телефоне и больнице, Сет прижимал руку к себе, баюкая нарастающую пульсацию боли. Он безразлично наблюдал, как у него под ногами разрасталось личное красное озерцо, и думал, что мог бы оказаться на месте Деза. Очень легко мог бы оказаться там, если бы мироздание повернулось хоть на сотую долю дюйма под другим углом.

Никто из них почему-то не верил, что Дезмонд по-настоящему умрет, может быть, просто грохнется в обморок, потеряет много крови или что-то такое. Остальное было как в тумане. Сет и сам все время терял сознание, урывками возвращаясь в реальность. Сил больше не было, и он просто сел на лед, прямо в красную лужу. Иногда он слышал обрывки криков, слышал, как кто-то плачет навзрыд, а когда открывал глаза, видел в основном ноги, а еще видел, что вся арена усыпана кусками защитной формы, словно поле сражения, и не мог понять, какое на этот раз положение занимает в пространстве, все еще сидит, или уже лежит, или его куда-то несут.

Несмотря на усилия Хэнка, помощь оказали несвоевременно. К приезду медиков мальчик уже несколько минут не издавал звуков. В тот день они впервые увидели, как тренер плачет. Рядом с ним весь в чужой крови рыдал-смеялся Мэрион, все время повторяя:

«Мама. Он сказал “мама”. Сказал “мама”».

Episode 3

В ЗДАНИЕ СТАРШЕЙ ШКОЛЫ Уотербери вошли элегантная женщина на вид не старше тридцати и среднестатистический мужчина лет пятидесяти. Они спешили. В опустевшем полутемном холле дробно отстукивали каблуки и шумела полицейская форма. Оба прибыли сюда сразу после работы, не заезжая домой. Дело касалось их единственного сына, а голос звонившего показался встревоженным, поэтому затягивать не стали. Явились по первому зову.

Супруги смотрелись контрастно, находясь рядом. Их союз вызывал множество вопросов у окружающих, побуждая нездоровое и невежливое любопытство. Она – молодая и привлекательная, изысканная, ухоженная, каждое движение ее подтянутого тела – намек на то, что эта женщина знает себе цену и обойдется дорого. Он – обыкновенный мужчина средней наружности, не урод и не красавец, возрастом его трудно обмануться, скорее он годится в отцы своей утонченной спутнице, чем в мужья. А еще проще представить его телохранителем прекрасной особы, безнадежно и безответно влюбленным, не имеющим шансов преданным псом.

Однако любой зрячий и сколько-нибудь внимательный человек при взгляде на эту пару не мог игнорировать ярко выраженную связь между ними. Как они вели себя рядом друг с другом, как смотрели, как двигались и разговаривали, сколько меж ними циркулировало теплого спокойствия и степенности, бессловесного взаимопонимания, все говорило о том, что в данном случае, увы и ах, не обошлось без подлинных чувств и супружеского счастья в длительной совместной жизни. Длительность как раз ставила под сомнение возраст женщины, она казалась слишком молодой для умудренной браком супруги. А возраст общего ребенка намекал на неприлично ранние роды или пластическую операцию.

Скарлетт в действительности было тридцать пять лет, но выглядела она моложе. Если ее донимали вопросами о бросающемся в глаза диссонансе между возрастом и внешностью, а такие люди всегда находились в ее окружении, женщина с наигранной улыбкой отвечала, что ее молодит любовь к самой себе. К зависти она привыкла с юных лет, ко всем ее видам, и однажды придумала эту фразу, чтобы отвечать одинаково всем любопытствующим, одновременно оставаясь вежливой и обрубая возможность дальнейшего диалога.

О природных уникумах вроде Скарлетт много всякого говорили за спиной. Самое безобидное, что можно было услышать, заключалось в том, что она ничем такую внешность не заслужила, как и всех вытекающих благ. Дабы отомстить за несправедливость, люди годами придумывали о ней всяческие злобные небылицы, реагировать на которые было все равно что сражаться с ветряными мельницами. На прошлой работе, например, до сих пор ходил слушок, будто она спит то с одним, то с другим боссом, а то и с двумя сразу (как удобно, думала она).

С течением времени и притоком новых людей в свою жизнь Скарлетт поняла, что не в силах бороться с укоренившейся веками природой человеческой зависти. Слишком сильный враг, слишком слаженно и безотказно работает, и в его рядах всегда будет пополнение.

Пришлось выбрать путь вежливого (чаще всего) бойкота. Конфликты были ей не по душе, она предпочитала не реагировать, к тому же отсутствие реакции (и каких-либо оправданий на небылицы в свой адрес) подчеркивало ее статус. В конце концов, у нее была красота и жизнь, которую нужно прожить так, чтобы ни о чем не жалеть. Это стало ее главной целью после окончательного разочарования в людях и дружбе с ними. Никто не имел права портить ей жизнь, и по возможности Скарлетт избавлялась от несущих негатив.

Ее отец служил полицейским до самой пенсии, а потом стал частным детективом и консультантом по вопросам криминалистики. Когда девушке было шестнадцать лет (а сыну ее сейчас столько же), к ним в гости стал захаживать друг и напарник отца, одинокий лейтенант Клиффорд тридцати семи лет от роду. Выправка у него была что надо, и форма очень шла к простому, мужественному лицу. Стоит сказать, что и кольцо на безымянном пальце папиного друга не остановило бы Скарлетт, ведь к шестнадцати она научилась достигать целей любыми средствами, ставя личные интересы превыше других.

Как человек, с детства несущий проклятие «слишком красивая», она лучше других знала, что внешность в человеке не решающий фактор. Напарник отца абсолютно точно не был привлекателен в общепринятом смысле, однако при длительном наблюдении закрадывался вывод, что довольно стандартная наружность призвана подчеркивать иные его достоинства: он отлично ладил с отцом, редко, но всегда удачно шутил; мама была без ума от его воспитания и умеренного темперамента (ей-то с мужем повезло меньше), а Скарлетт – от служебных баек о совместных операциях и расследованиях, в которых лейтенант демонстрировал себя с бравой стороны.

Отец всегда отзывался о нем одинаково тепло, присутствовал Клиффорд рядом в тот момент или нет. «Он профи и всем нашим дает просраться», – хрипло смеялся глава семейства, подвыпив и раскурив сигару. Скарлетт нравились рабочие истории отца, касающиеся предмета ее недвусмысленного интереса, она готова была слушать их как сказки перед сном. И, слушая, убеждалась, что перед нею – достойный человек. Деяния и харизма красили лейтенанта ярче любой физической оболочки.

Сначала они просто переглядывались. С каждым разом во взглядах обоих становилось все более явным намерение, которому трудно подобрать название, настолько осторожным и смутным оно было. Клиффорд часто бывал у них в гостях, стал практически членом семьи. Ему доверяли настолько, что он мог находиться дома, когда ему хочется, даже в отсутствие хозяев, если потребуется.

Спустя длительное время они позволили себе заговорить друг с другом, сталкиваясь в стенах большого дома, но диалоги были краткими и безобидными, все в рамках приличия, к большому сожалению Скарлетт. Ее томило чувство, пока неведомое лейтенанту, перед ним была дочка лучшего друга, создание прелестное и неприкосновенное. Должно быть, он бы так ничего и не понял, не предпринял, если бы Скарлетт не выразила интерес в более грубой и доступной форме. В тот день перед сном Клиффорду пришлось долго лежать на животе, постанывая от ноющей боли в паху, и вспоминать маленькое событие, изменившее абсолютно все.

Все было как обычно, ничто не предвещало резких перемен. А потом… нутро напрягалось от этих воспоминаний даже спустя много лет. Его рука внезапно на ее шее. Слишком близко друг к другу. И слова, которые она прошептала ему.

«Все это будет вашим, лейтенант Клиффорд».

Вот так она сказала, и господь свидетель, что инициатором всего стал не он, взрослый мужчина (полицейский!), а она. Она, юная и обворожительная дочь его напарника, неприкасаемая и недоступная ровно до тех пор, пока сама не заставила его к себе прикоснуться, а он, ошеломленный, подчинился. Видит бог, он этого не хотел, даже не помышлял, но теперь ни о чем другом думать не мог.

Шея и губы Скарлетт, ее ключицы и волосы, каждый дюйм ее молодого тела стоял перед глазами лейтенанта, распаляя воображение. Наживка казалась слишком сладкой, слишком нереалистичной для того мира, в котором он жил, но несмотря на подозрения, он не мог ее проигнорировать.

Как бы ни хотелось держать себя в руках, не предавать товарища, чтить букву закона и многое другое, девушка оказывала напор, которому одинокий мужчина не мог сопротивляться. Не засматриваться на нее во время привычных визитов, не грезить о чем-то большем оказалось выше его сил.

Через неделю они стали тайно встречаться, еще через неделю Скарлетт нанесла ему ответный визит, и с тех пор настала ее очередь часто бывать у него в гостях. Сам Клиффорд сократил число посещений до одного раза в неделю, чтобы не выдать себя ненароком и как можно реже видеть глаза ее родителей. Ни о чем не подозревающих, доверяющих им обоим родителей.

Для несовершеннолетней Скарлетт оказалась поразительно резвой и умелой, поэтому быстро взяла все в свои руки. Лейтенанту, попавшему вдруг в оборот сладострастия и женского коварства, оставалось завидовать самому себе, надеясь, что это не сон, ведь больше никто не знал, как ему повезло. К девушке он привязывался тем сильнее, чем более жгуче мучила его совесть, и в конечном счете беспокоился об одном: как бы она сама не передумала.

Короткое время спустя тридцатисемилетний полицейский не представлял своей жизни без уже семнадцатилетней дочери своего коллеги. Запретность отношений, как правило, играет на руку самим отношениям. У них не было шансов разлюбить друг друга.

Благодаря осторожности и удаче никто не знал об их связи, кроме них самих, что подкрепляло страсть, бурную и неуправляемую в течение первого года. Затем их чувства стали более умеренными, но по-прежнему крепкими. Они притерлись друг к другу и жили теперь с ощущением, будто знакомы уже сотню лет. То, что они испытывали, оформилось в подлинное чувство и не нуждалось ни в осуждении, ни в доказательствах. Влюбленные знали, что это навсегда, как люди знают вкус воды, и не хотели чего-то иного. Жизнь обоих имела смысл только при возможности быть вместе, но родители Скарлетт представляли в этом плане серьезную проблему.

Обстоятельства разрешили эти трудности путем эффекта внезапности. На восемнадцатилетие девушка уже два месяца носила под сердцем их будущего сына. Вскоре скрывать что-либо стало бессмысленно. Когда отец увидел, как его дочка и напарник вместе приехали на машине и направились к дому, он забеспокоился, но все же попытался объяснить это рационально: наверное, просто встретил ее где-то и подвез, потому что тоже ехал сюда. Сердце подсказывало, что это не так. Что-то в их манере держаться рядом выдавало их и позволило отцу предугадать последующее. А последовало вот что: чистосердечное признание и несколько таблеток валиума.

Родители Скарлетт прошли несколько стадий шока: оцепенение, смех, подозрения в розыгрыше, злость, что это не розыгрыш, отрицание, обвинения в предательстве и обмане, нервный смех и, наконец, успокоительное как завершающий аккорд. Возможно, только благодаря ему отец и мать нашли в себе силы смириться с ситуацией и даже осторожно порадоваться будущему внуку или внучке. В тот день папа и Клиффорд почти до утра сидели на кухне и разговаривали. Только вдвоем.

Им позволили пожениться, не питая, однако, больших надежд на совместное будущее столь странного союза, уж слишком разными натурами казались молодожены, в связи с чем перспективы рисовались одна другой мрачнее, особенно матери девушки. Однако заключенный брак оказался неожиданно счастливым и крепким. Они обожали друг друга и могли наконец не таиться, это было похоже на сон. В конце концов, значение имело только совместное счастье, с годами оно приумножалось, несмотря на разницу в возрасте.

Так сложилось, что зачатый до брака сын стал их единственным ребенком. Сейчас ему было столько же, сколько и Скарлетт, когда она задалась целью заполучить лейтенанта и приступила к действиям. Как и всякий единственный ребенок в семье, мальчик был любим и обожаем, но к переходному возрасту в любом случае представлял проблему. Школьный психолог вызвал родителей мальчика, чтобы лично обсудить вопрос, который, судя по всему, давно его тревожил. Они спешили по коридору второго этажа, высматривая табличку «сектор социального взаимодействия старшей школы Уотербери».

– Какой он назвал кабинет, не помнишь?

– Двести тридцатый, кажется.

– Значит, нам сюда.

Мужчина аккуратно постучал, выждал две секунды, приоткрыл дверь и пропустил жену. Их ожидали.

– Мистер и миссис Клиффорд, добрый вечер! Рад, что вы нашли время заглянуть, – заговорил, привставая, вежливый темнокожий мужчина с белозубой улыбкой и европеоидными чертами лица. Как любой метис, он обладал весьма располагающей внешностью, а его интонации почти убаюкивали любое беспокойство. – Прошу, оставьте верхнюю одежду вон там и присаживайтесь.

– Добрый вечер, мистер Тополус, – отозвались супруги.

Психолог нейтрально наблюдал за тем, как мужчина помогает женщине снять пальто и только затем сбрасывает с себя полицейскую куртку, как выдвигает ей стул и только затем садится сам. Они виделись не впервые, но всякий раз Рави Тополус фиксировал неизменную заботу и почитание в ментальных установках мужа и царственную снисходительность со стороны жены. Разница их внешности и возраста бросалась в глаза. Как специалист Тополус полагал, что давно разгадал суть наблюдаемых взаимоотношений, но оказался бы профессионально уязвлен, узнав, как во многом окажется неправ.

В действительности между этими двумя встречалось желание и позволение ухаживать по-старомодному, проистекающие из взаимной привязанности и доставляющие удовольствие обоим. Им нравилось производить впечатление людей, слегка холодных и отстраненных друг от друга, неравных в своем союзе, хотя на самом деле все наоборот. Это была их маленькая игра, настолько древняя, что уже автоматически включалась на публике.

– Мистер Тополус.

– Лейтенант.

– Давайте сразу к сути: что случилось? – вмешалась миссис Клиффорд.

Это была одна из самых изумительных женщин, каких доводилось видеть школьному психологу. И как она могла достаться обычному копу, а не политику, бизнесмену, магнату, богачу? Что за чудовищный дисбаланс, по чьей вине он произошел? Тополус поймал себя на мысли, что преданное обожание в глазах офицера полиции вполне естественно, рядом с такой женщиной он и сам вел бы себя так же. Однако стоило уже начать говорить.

– Для начала скажу: не переживайте. Ничего страшного не произошло. Ваш сын ничего не натворил. Все, что будет озвучено в течение этого разговора, с моей стороны носит характер совета или рекомендации, как вам угодно. Поэтому расслабьтесь и просто меня выслушайте.

– Ладно, – согласился мужчина и жестом, выдающим волнение, потрогал седые усы. – Я так понимаю, от нас требуется не перебивать – по возможности.

– Совершенно верно. Ну что ж. – Тополус взял в руки оригами-журавлика, чтобы проще было говорить. – Я хотел пообщаться с вами о Лоуренсе, а точнее сказать, о некоторых сторонах его натуры, которые тревожат меня как детского психолога. Он рассказывал, что на прошлой неделе старшие классы проходили длинное тестирование – на профессиональную ориентацию, психотип, акцентуацию и тип мышления?

По растерянным переглядываниям родителей Тополус убедился в том, о чем и так догадывался: их сын ничего или практически ничего не рассказывает им о школе. Интересно, общается ли он с ними вообще?

– Это стандартная процедура, ее принято проводить чаще всего в выпускных классах, когда перед учеником вскоре встанет вопрос, кем ему быть. Считается, что сам факт этого тестирования, даже не его результаты, а процесс, помогает детям понять себя и более удачно определиться с будущей профессией. Зачастую так и происходит.

Мистер Тополус помолчал и вдруг решительно отложил в сторону белоснежное оригами (бумага красиво контрастировала с его шоколадной кожей), словно оно отвлекало его от главной мысли, и прямо взглянул на родителей мальчика. Они выжидали, не собираясь перебивать.

– Следующий учебный год для Лоуренса последний. Скажите, вы обсуждали с ним, куда он хочет поступать и на какой факультет?

Скарлетт скользнула по лицу мужа едва уловимым вопросительным взглядом и мгновенно считала закодированный там ответ. Заправив белую прядь за аккуратное ухо без сережек, она сложила руки на груди и заговорила:

– Мы еще не обсуждали этот вопрос даже между собой. Вероятно, Ларс еще не решил, иначе мы знали бы.

– У нас есть определенные надежды, но мы не хотим на него давить, – добавил муж. – Он сам должен сделать этот выбор, и он знает, что ему придется его сделать.

Зная Лоуренса не понаслышке, Тополус готов был поручиться, что родители скорее боятся на него давить, а не «не хотят», ведь могут получить жесткий отпор. Должно быть, в какой-то мере они опасаются этого существа, их белокурого ангельского сыночка, который терпеть не может, когда кто-то ему указывает или вмешивается в его личные дела.

– Вы уверены, что он вообще намерен выбирать? – аккуратно уточнил психолог.

– Что вы имеете в виду, мистер Тополус?

– Он понимает, что от него ожидают выбора его дальнейшей судьбы? Видите ли, результаты его тестов выявляют склонность к анархическим взглядам и отрицанию. Возможно, существующая система образования ему не близка, и Лоуренс из тех, кто скорее пойдет индивидуальной дорогой, никого не слушая.

Хотелось бы Рави добавить: «Этот гаденыш уверен, что он особенный и ему можно все», но профессиональная этика прикрыла ему уста.

– Он упрямый и часто все делает по-своему, это факт. Но у нас нет оснований думать, будто он откажется поступать в колледж. Если бы ему, как вы сказали, была неблизка существующая образовательная система, он бы уже не посещал школу и ничто не смогло бы его заставить, а, насколько мне известно, Ларс это делает и учится довольно неплохо.

Под «довольно неплохо» Скарлетт с присущей ей псевдоскромностью имела в виду успехи сына, столь отличные, что было излишним перечислять их. Это и так знали все.

– Миссис Клиффорд, ваше желание защищать сына понятно и естественно, но, пожалуйста, не поймите меня неверно. Я не настроен враждебно ни к кому из вас троих. Всего лишь пытаюсь разобраться, какие отношения царят в вашей семье. Для меня очень важно понимать, в каком микроклимате существует ученик вне школы.

– Я понимаю. Продолжайте.

– Спасибо. Вы верно заметили насчет успехов Лоуренса в учебе – никто не ставит их под сомнение. Ему легко даются точные науки, например математика, химия. На дополнительных занятиях он справляется быстрее всех и успевает заскучать, пока решают остальные. Темы он схватывает так же быстро, как и теряет к ним интерес. Судя по результатам теста, благодаря преобладанию левополушарного мышления у него феноменальная память, а кроме того – аналитическое восприятие действительности. Он не просто все запоминает, а систематизирует сам, без внешней помощи, раскладывает по полочкам, расщепляет на логические цепочки и причинно-следственные связки. Я бы даже сказал, что Лоуренс слишком умен для своих лет.

– Разве это плохо? – помедлив, спросила Скарлетт.

– Не плохо и не хорошо. Это факт. Который влечет за собой неприятные последствия. – Тополус вздохнул, прежде чем продолжить. – Если человек мыслит как машина, то и ведет себя соответствующе.

По напряженному молчанию родителей стало очевидно: они понимают, что он имеет в виду. Даже слишком хорошо понимают, поэтому ждут продолжения.

– Вы лучше меня знаете, что всегда есть обратная сторона медали. Это как… закон сохранения энергии: чтобы где-то она появилась, нужно откуда-то забрать. Безотказно работает. По моему глубокому убеждению и многолетнему опыту работы с детьми я знаю, что за выдающиеся интеллектуальные способности или иную одаренность ребенок обычно расплачивается. Если в этой области избыток, в смежной будет недостаток. В большинстве случаев неполадки ожидают в эмоциональной сфере личности ребенка. Необыкновенно умные дети зачастую апатичны, асоциальны, индифферентны. У них нет друзей, зато есть много комплексов и придуманная система собственных примет и правил, в которую они безотчетно верят.

Тополус взял паузу, чтобы проанализировать позы и выражения лиц родителей. Эти двое определенно понимали, к чему он ведет, однако в положении рук и головы матери нарастал вызов. Что бы он ни сказал, она уже готова к атаке и будет защищать свое драгоценное чадо, даже если услышит, что сынок кого-нибудь прикончил. Сильная женщина, отвага так и блестит в ее больших серых глазах с желтизной у зрачка. Отвага и решимость. Мальчик, определенно, многое взял от матери помимо внешности. Его утонченная наружность никак не совпадала с тайнами внутреннего мира. Скарлетт точно такая же.

– Видите ли, гм… теория есть теория, но результаты психологических тестов сами по себе не вызвали бы тревоги, если бы не подтверждали наши наблюдения: мои личные и учителей, а также некоторых учеников. Лоуренс, с одной стороны, способный и подающий большие надежды ученик. С другой же… он, мягко говоря, не заинтересован в социальной адаптации. Практически не контактирует с классом, преподавателями. Если с кем и заговорит, то только по той причине, что ему что-нибудь нужно от человека. В частности, он неплохо умеет заговаривать зубы девочкам, когда ему… впрочем, сейчас не об этом, мы все когда-то были шестнадцатилетними, и гормоны влияли на наше поведение.

Тополус так выразительно посмотрел на Скарлетт, что она готова была отдать руку на отсечение – этот мужчина знает, как она в свои шестнадцать соблазнила друга отца. С другой стороны, откуда ему знать? Ткнул пальцем в небо и ждет реакции.

– Продолжайте, – попросил тот самый друг отца.

– Хорошо, но я скажу прямо, используя научную терминологию, и сразу предупреждаю, что никого не стремлюсь оскорбить, окей?

Родители кивнули.

– При всех достоинствах Лоуренс – весьма эгоцентричный парень, зацикленный только на своем комфорте и благополучии. Он не просто асоциальный одиночка, не умеющий влиться в коллектив или испытывающий трудности в общении с людьми по природе темперамента, о нет! Если он только захочет, то мимикрирует под кого угодно, добьется чего угодно, впишется в любую компанию, где его с радостью примут, ведь он умен и привлекателен. Ученики тянутся к нему, а он отталкивает – настойчиво и зачастую совсем не мягко. С некоторых пор мне кажется, у него вообще нет друзей, хотя раньше вокруг него грудилась толпа приятелей, среди которых он без труда становился альфой. Постепенно Лоуренс оборвал с ними контакты и свел общение к минимуму. Люди ему неинтересны. Вообще. Только он сам и его потребности. Мальчик не умеет работать в команде и избегает общения, если это не приносит ему пользы. Я разговаривал о нем с преподавателями. У многих складывается впечатление, что его действия состоят исключительно из рациональных и логически обоснованных. Будто не с человеком имеешь дело, а с компьютером.

При этом он на удивление ревнив и тщеславен, ему нравится демонстрировать превосходство, нравится, когда его хвалят, подчеркивают его уникальность. Кажется парадоксальным, что в этом плане его волнует чужое мнение, но специалисту удивляться здесь нечему, ведь все описанное как нельзя лучше укладывается в нарциссический синдром с нотками мании величия, когда люди видятся инструментами для достижения целей. Несколько раз Лоуренс обнаруживал в себе такой уровень бесчувственности к другим, что кровь застывала в венах. Взять хотя бы тот случай на экскурсии с девочкой, у которой волосы зажевало эскалатором…

…но супруги уже не слышали продолжения. Им хватило короткого взгляда друг на друга, чтобы оба вспомнили свою историю, не менее жуткую, и нырнули с головой в события годовой давности, словно два утопленника. Они пытались завести второго ребенка, всерьез хотели этого. Скарлетт еще молодая, а Ларс уже подрос и эмоционально отстраняется от них, скоро у него и вовсе начнется своя жизнь, так почему бы нет? Они так привыкли заботиться о ком-то, что это желание казалось естественным.

Не сразу, но у них получилось осуществить задуманное. Увидев долгожданный положительный тест, муж и жена ощутили себя так, как будто только что начали встречаться, – облако эйфории застило им глаза. Старший сын отнюдь не разделял их восторгов. Он, кажется, вообще ничего не испытал, когда ему сообщили о планируемом прибавлении, как будто речь шла о новом горшке с цветами.

Реакция (а точнее, ее отсутствие) неприятно удивила родителей и впервые вызвала у них чувство, одно на двоих, будто в доме с ними посторонний человек, а не их сын. Его поведение списали на примитивную ревность и обиду перелюбленного старшего ребенка, привыкшего быть у родителей единственным приоритетом. «Возможно, он не хочет делить с кем-то еще нашу любовь, – подумала тогда Скарлетт, заставляя себя поверить в это как в самое безобидное объяснение, и муж ее мыслил аналогично. – Он сам себе в этом вряд ли сумеет признаться, но как еще объяснить происходящее?»

С увеличением срока Ларс все меньше и неохотнее общался с родителями, избегал их, не спускался к ужину под разными предлогами, а иногда и вовсе без объяснения. Отец планировал с ним серьезно поговорить, а Скарлетт надеялась, что с появлением малыша в Ларсе проснутся братские чувства, и он бросит вести себя глупо. В конце концов, гормоны в людях работают безотказно, хотя бы на их влияние можно положиться? Она старалась не нервничать по пустякам, да и врачи строго запрещали ей волноваться. Но, несмотря на все усилия, через два месяца произошел крайне болезненный и опасный выкидыш. Женщина потеряла много крови, чуть не умерла сама и не помнила себя от горя.

К этому событию Ларс остался так же равнодушен, как и к объявлению о беременности. Трудно было вообразить такую степень безразличия к близкому человеку, но Ларс вел себя именно так – боль и утрата родителей никак его не касались. Никто не ревновал их к будущему ребенку, не жадничал их вниманием, сыну было просто все равно. Осознав это, родители почувствовали себя так, словно потеряли и первого ребенка, словно Ларс, которого они знали столько лет, тоже умер, навсегда исчез. Прерванная беременность стала лакмусовой бумажкой, проявившей неприятную правду об их горячо любимом сыне. Больше они не пытались – слишком боялись, что история может повториться.

Отношения с Ларсом остались ровно те же, ни хуже, ни лучше не стало. Возможно, хуже уже просто было некуда. Люди, зачавшие его, давшие ему жизнь, вырастившие, одарившие его любовью и всем необходимым, перестали его интересовать лет с пятнадцати. К их персонам, амбициям, желаниям, жизням он ничего не испытывал и не знал почему. Сначала мальчик стыдился этого, искал объяснений, притворялся, что это не так, а потом внезапно перестал с этим отмиранием бороться, признал его и позволил себе свыкнуться с ним. По-настоящему эта проблема его не интересовала, как обычного человека не интересует, сколько в нем атомов. Он продолжал жить с родителями, потому что так было нужно и правильно, но воспринимал их уже как посторонних людей и понимал, что они это тоже чувствуют.

Прошло полгода с тех пор, как Ларс обнаружил истинную натуру, и пришлось постараться, чтобы все утряслось, забылось. А сейчас мистер Тополус разворошил гнездо с огромными шершнями и плясал на нем румбу с невозмутимым видом. Конечно, откуда бы ему это знать?

Майкл посмотрел на лицо жены в тот же момент, когда психолог спросил, прервав свой рассказ:

– С вами все в порядке, миссис Клиффорд?

Все было охренеть как не в порядке, уж выражение глаз собственной жены лейтенант знал лучше, чем военный устав. С каменной маской вместо лица женщина шевельнулась и поднялась с места. Ее движения были заторможены, что означало посильно маскируемые гнев и досаду. Майкл поднялся следом, но она остановила его одним взглядом, даже сейчас такая властная и царственная, и мужчина окаменел, словно встретился с древнегреческим чудовищем.

– Останься и договори. Я сама.

Она, уязвленная воспоминаниями, изо всех скрывая боль, знала, что подумал супруг и что он собирался сделать, знала, что он все поймет и поступит, как она просит. Голос был ровным и не выдавал внутреннего трепета на грани подступающей истерики, в отличие от поспешности, с которой женщина покинула кабинет. Проследив за шлейфом ароматных кремовых волос, взметнувшихся в воздух от скорости перемещения, словно живые змеи, психолог тоже кое-что понял и вежливо промолчал. Его взгляд в дополнительных комментариях не нуждался. Великолепная женщина. Даже когда злится, даже когда испытывает боль…

Голос офицера как будто вырвал его из желе, в которое он погружался всякий раз, думая о безупречной Скарлетт Клиффорд.

– Все, что вы сейчас рассказали, мистер Тополус, правда. Мы эту правду знаем и пытаемся с нею жить. Вы хотите предложить что-то конкретное?

– Да.

«Вот это уже мужской разговор», – подумал Майкл. В присутствии матери мальчика отец и психолог не могли бы обмениваться такой прямолинейностью. О некоторых вещах невозможно говорить открыто, пока рядом находится женщина, которой не желаешь навредить. В то же время лишь прямой разговор без подыгрываний, сантиментов и поиска подходящих слов приводит к результатам, а не переливает из пустого в порожнее.

– Выкладывайте.

– Вам нужно перевести сына в класс с социально-математическим уклоном. Я считаю, там его способности раскроются до такой степени, которая смягчит его и пригодится в будущем. При поступлении эта база будет ощутимым плюсом. К тому же ученики направлений с тяжелой нагрузкой чаще видятся с психологами для профилактики перегрузок и нервных срывов. Вряд ли Лоуренсу это грозит, но быть под присмотром – не лишнее в данной ситуации.

– Что ж. Звучит многообещающе. Вы сказали: смягчит. Означает ли это вероятность, что состояние, в котором он сейчас, временное и с годами это пройдет? Иными словами, надеяться ли нам на перемены или искать силы смириться?

«Они все равно любят его, – подумал Тополус, – что бы он ни сделал, каким бы он ни был, они его любят и будут любить». У Рави не было своих детей, но все проблемные дети в этой школе так или иначе становились ему своими. Как собственных он их не мог полюбить, но ему было не все равно – не только по долгу службы.

– Личность человека, а тем более подростка – пластичная субстанция. Под влиянием окружения и обстоятельств люди со временем меняются, это аксиома, однако… Не стоит питать надежд, что его темперамент станет разительно иным. Но, повзрослев, оказавшись в новой компании и новых условиях жизни, Лоуренс может прибегнуть к переоценке ценностей, осознать старые заблуждения.

Майкл поразмыслил и поднялся на ноги. Для своих лет он был высоким и хорошо сложенным мужчиной с широкими плечами, его фигура производила впечатление спокойной тихой мощи, не нуждающейся в демонстрации, словно смотришь на утес, которому сотни, а то и тысячи лет, и эта скалистая махина висит себе неподвижно, что бы ни происходило вокруг, и не ведает, как она велика и тяжела. Лоуренс Клиффорд не обнаруживал визуального сходства с отцом, но некая неуловимая, невидимая общность присутствовала. В остальном мальчик получился копией матери от кончиков волос до запястий.

– Что посоветуете? – напоследок спросил лейтенант.

– Терпите. Ждите. Не давите на него. На время постарайтесь оставить в покое и обойтись без разбирательств. Необходимо, чтобы он своим умом понял, что вы принимаете его таким, какой он есть. Не боитесь и не осуждаете. Да, у него могут быть сомнения на этот счет, которые вызывают еще большее отторжение. Нельзя его сторониться и подчеркивать отличие от вас или сверстников в общечеловеческом плане. Просто любите, как прежде. Этим еще ни одному ребенку никто не навредил. Возможно, сейчас он находится в поиске истинной версии себя или пытается что-то кому-то доказать. Может, себе самому в первую очередь. Что не слабый, что умный и хладнокровный, что люди ему не нужны. И обязательно отдайте его туда, где его таланты не останутся в закрытой коробке. Их важно реализовать, иначе эта коробка превратится в ящик Пандоры. И станет еще хуже. Освободите его от эмоционального ступора. Пусть больше занимается тем, что у него получается лучше всего. Душевное равновесие рождает в людях… эмпатию.

Это последнее слово Тополус явно подбирал, но Майкл не обиделся на него за секундную заминку.

– Благодарю за совет, мистер Тополус. Я услышал вас. Мы очень благодарны за беспокойство. И за этот разговор. Думаю, нам пора. Перехвачу Скарлетт в холле.

Рави хотел было слегка скривиться, но сдержался. Манера речи Клиффорда напоминала политика у трибуны, раздающего обещания. Впрочем, лейтенантам и чинам повыше тоже иногда приходилось держать ответ перед прессой и публикой, давая комментарии о спецоперациях. В речи Майкла тоже ощущалась привычка говорить в пустоту, обращаясь ко всем и ни к кому одновременно.

– Разумеется. Передайте ей мои наилучшие пожелания. – Оба понимали, что в кабинет Скарлетт уже не вернется, оба понимали почему. – Не время отчаиваться. В любом случае все наладится.

– Передам. До свидания, Рави.

– До встречи, Майкл.

Дверцы полицейского автомобиля хлопнули, муж и жена оказались на передних сиденьях, и только после этого она позволила лицу расслабиться. Никто не имел права видеть слабости Скарлетт Клиффорд, никто во всем мире, кроме семьи. В школьном туалете она сдавленно прорыдалась, внимательно следя за уровнем издаваемого шума, умылась (макияжем она пользовалась по минимуму и могла себе это позволить), успокоилась и привела себя в порядок у длинного зеркала над рядом желтоватых раковин. В эти часы в школе находились разве что уборщики, поэтому никто ее не потревожил.

Когда муж зашел за нею, она была уже почти в норме. Оставалось небольшое покраснение глаз, но никто не смог бы этого заметить, даже если бы захотел, потому что она достала из сумочки солнечные очки, подчеркивающие ее изящный носик. Ничего не сказав, Майкл помог ей накинуть легкий бежевый плащ, подал локоть и вывел из здания школы. Он привык быть для нее опорой как в физическом, так и в моральном плане.

В машине они несколько секунд сидели молча и неподвижно. Затем Скарлетт всхлипнула так жалобно и тихо, что у Майкла сжалось сердце, и протянула изящные руки к любимому мужчине. Они крепко обнялись, шурша одеждой. Клиффорд гладил ее по мягким волосам оттенка заварного крема (пахли они тоже чем-то сладким, кондитерским) и мерно дышал. Его спокойное глубокое дыхание всегда убаюкивало нервную систему жены, успокаивало лучше любых слов. Лейтенант дал ей время совладать с эмоциями, а затем пересказал диалог, случившийся в ее отсутствие.

Проблема заключалась в том, что супруги не услышали ничего нового. Психолог озвучил их собственные домыслы и наблюдения, используя профессиональную терминологию, только и всего. Называние проблемы не решает ее, а заостряет, как точилка карандаш. Они и сами с некоторых пор видели, кем растет их сын, дитя запретной, но истинной любви. После потери ребенка Скарлетт до сих пор раз в неделю посещала психотерапевта. Майклу тоже было тяжело, но работа изматывала его и отвлекала от зацикливания на одном и том же испепеляющем воспоминании (он понимал, что женщинам отвлечься от такого труднее – практически невозможно без посторонней помощи).

И только сын жил дальше как ни в чем не бывало. Как будто узнал, что приемный, и люди, растившие его, на самом деле никем ему не приходятся. Если даже родную мать Ларсу не было жаль, наверное, уже ничто не способно вызвать в нем сопереживание, – так они полагали. И по дороге домой, перебивая друг друга, вспоминали случаи из семейной жизни, которые подтверждали пониженную эмпатию сына, оставленную без внимания, воспринятую как случайность или плохое настроение.

В детстве, когда умер его кот (маленький Ларс лично дал ему прозвище Сулион), мальчик тоже не плакал, а возможно, и не расстроился. Реакция на труп вроде бы любимого животного на обочине была странной – сначала ступор, затем молчание до конца дня, а потом и вовсе игнорирование этой темы. Казалось, так ребенок переживает горе, ведь каждый по-своему знакомится со смертью и уходом питомца из жизни. Родители не стали ворошить эту тему, и вскоре их сын стал таким же, как обычно, больше ни разу не вспомнив о Сулионе.

Переживания, если они и были, семилетний Ларс подавил глубоко внутри. Но сейчас супруги Клиффорд задавались вопросом: хоть чья-то смерть, реальная или вымышленная, трогала его за живое? Они напрягали память, но не могли такого вспомнить. Всегда казалось, что их ребенок растет слишком счастливым, чтобы расстраиваться и грустить, а теперь этот же факт и беспокоил.

Когда Ларсу пришлось расстаться с той девочкой из-за ее переезда, он тоже не выглядел опечаленным, хотя, как казалось со стороны, привязался к ней, они много времени проводили вместе. Родителям она нравилась, хоть и происходила из неблагополучной семьи. Ее присутствие в жизни Ларса оказывало на него благотворное влияние, смягчало, делало слегка мечтательным.

Жаль, что их дружбе, более чем близкой, суждено было прерваться, ибо отношения на расстоянии для подростка слишком мучительны и, по правде говоря, заведомо бессмысленны. Но было ли жаль самому Ларсу или он спокойно перенес этот поворот? По нему ведь ничего не скажешь. Он скуп на выражение эмоций до такой степени, что родители уже сомневались, знают ли вообще своего сына настоящим, а не тем, что он позволял им видеть.

Скарлетт вспомнила еще вот что: когда они семейно смотрят фильмы и у ленты несчастливый финал, порой даже у Майкла влага стоит в глазах, хоть он не подает вида (а ведь он полицейский и вообще тертый калач), а Ларс остается безразличен к бедам и страданиям на экране, как будто его чувствительность убавили на минимальный уровень.

В то время как остальные так или иначе воспринимают происходящее как реальность, позволяя эмоциям взять верх над разумом, Ларс обязательно говорит о фильме что-то такое, чего никто больше не заметил, он каждую секунду помнит, что перед ним выдуманный сюжет и выдуманные люди. Например, может перечислить все киноляпы и несостыковки, пока идут титры, нелогичные места разложит по полочкам, приведет статистику, опровергающую элементы сюжета. Мать называла его занудой, а отец – сыщиком, но все это казалось безобидным… просто частью текущей жизни, частью его характера и взросления, и беспокойства не вызывало.

А еще… Ларс никогда не отворачивался от постельных сцен, равно как и от жестоких. Не пугался, не морщился, не смущался, в каком бы возрасте ни был: пять, или десять лет, или даже пятнадцать. Родители предпочитали игнорировать эту тревожную особенность. Списывать на прямолинейность или холодный нрав сына.

Обсуждая всплывающие в памяти один за другим случаи, когда сын казался им странным или недостаточно эмоциональным, родители пришли к выводу, что все эти случаи пугающе точно сходятся с диагнозом школьного психолога. Значит, он и в школе ведет себя точно так же, значит, он со всеми такой и дело не в них, дело в нем самом. В какой-то степени это позволило им выдохнуть – получается, он холоден не конкретно к ним (это было лучше, чем наоборот).

Кто бы мог подумать, что у мальчика, растущего в нормальной семье, с любящими его и друг друга родителями, которые всегда за него горой, будут проблемы с психикой? Майкл видел, как взволнована жена. Маленькие ямочки над ее бровями прямо у переносицы не исчезали всю дорогу, а это значило, что она не на шутку встревожена и непрерывно думает об одном и том же.

– Неужели он всегда таким был, а мы в упор не замечали? – не выдержала женщина. – Что же мы тогда за родители, Майкл?

– Мы с тобой хорошие родители, в этом я абсолютно уверен. Не обязательно искать виноватого в данной ситуации. Его может и не быть. Давай пока оставим дело без суда и следствия и предположим, что это вопрос его врожденного темперамента.

– Ты так думаешь? – Скарлетт прикусила край нижней губы, переживая за судьбу сына. – Но если это врожденное, почему он не был таким всегда…

– Нам могло так только казаться. Для некоторых мужчин нормально быть холодными и недосягаемыми, а Ларс повзрослел раньше, чем нам хотелось бы. Мы никогда не отказывали ему в проявлении самостоятельности, верно?

Женщина несколько секунд раздумывала, глядя на потертую временем дорожную разметку. То, что говорил ее муж и как он это говорил, действовало на нее успокаивающе. Если Майкл был рядом, это гарантировало зону комфорта, а значит, и ясное понимание услышанного, без ослепляющей пелены страха или волнения, без поспешных выводов. Рядом с мужем проблемы отступали перед здравым смыслом. Разве только это – не повод влюбиться?

– Ты прав, – заметила она на выдохе.

Надбровные ямочки стали разглаживаться. Сейчас нужно было закрепить эффект.

– Зато с такой железной психикой ему открыто множество дверей, недоступных чувствительным и слабонервным. Я имею в виду профессию, которой можно посвятить жизнь.

– Например, полицейский, да? – грустно усмехнулась блондинка, прекрасно улавливая, к чему он клонит.

Лейтенант выдержал паузу (очень просто это делать, когда ты за рулем, и в любой момент можно прикинуться, что ты слишком занят, чтобы отвечать сразу). В глубине души он мечтал о том, что сын пойдет по его доблестным стопам, с того самого момента, как узнал, что у него будет сын.

– Почему бы и нет, – произнес он с напускным отчуждением, зная, что жена отлично разбирается в его интонациях. Пытаться провести ее в этом плане так же нелепо, как надеяться на внезапное отключение гравитации.

Скарлетт предсказуемо закатила глаза.

– Только не это. Еще одного такого в своей семье я не перенесу. Сначала переживала за отца, что он может вообще домой не вернуться с работы, потом за тебя, а теперь за сына? Что за проклятие по мужской линии? Я и так за все годы поседела из-за твоих операций и задержаний, а ты говоришь, а почему бы и Ларсу не заняться тем же самым… нет, ни в коем случае.

И хотя Скарлетт была категорически против, ее слова звучали без малейшей агрессии. Расшифровать их можно было так: я вас обоих слишком люблю, чтобы даже мысленно допускать угрозу вашей жизни, это причиняет мне боль. Будучи женщиной своенравной и на все имеющей личный взгляд, в семейной жизни она выражала несогласие мягко и аргументированно, не поднимая голос, не перегибая палку, не переходя на личности и не припоминая того, что к делу не имело отношения.

К своему мнению Скарлетт заставляла прислушиваться иными способами. Сказывалось воспитание отца-полицейского, главный принцип которого Майкл узнал, общаясь с ним в ночных патрулях: если хочешь что-то доказать, ты должен быть, во-первых, полностью уверен, что прав, во-вторых, отключить эмоции, в-третьих, быть адекватным и не терять самообладания, и последнее – ни в коем случае не провоцировать конфликт. В принципе, если задуматься, все эти пункты идеально подходили и под правила счастливой семейной жизни (отец девушки как будто заранее его к этому готовил), поэтому супружеские отношения Клиффордов стали предметом зависти.

Майклу с самого начала нравился в жене идеальный баланс между внешней кротостью и внутренней энергией. Слушая истории коллег в курилках или в служебных машинах на задании, лейтенант, пожалуй, единственный мог бы ручаться, что жена не изводит его и не действует на нервы по поводу и без, заставляя брать себе больше смен, в том числе ночных, лишь бы не находиться дома. Клиффорд, наоборот, всегда спешил домой, зная, что его там ждет человек, который души в нем не чает, с которым ничего не страшно, и так будет всегда.

– Что ты там сказала про седые волосы? – засмеялся Майкл, проводя рукой по своей серебристой шевелюре. Сам он полностью заиндевел к сорока пяти, а когда будущая жена впервые его увидела, короткие белые волоски топорщились только на висках. – Тебе это не грозит еще лет десять, и вообще, ты всегда шикарно выглядишь, не о чем переживать.

– К твоему сведению, такой я и хочу остаться, но вряд ли муж и сын мне это позволят. – Она щелкнула мужчину по носу, на что он с готовностью клацнул зубами, якобы чтобы откусить ей палец. Взвизгнув, женщина ловко увернулась и тоже рассмеялась.

Переведенный в шутку разговор до поры до времени рассеял тучи над их союзом, привыкшим к свету и теплу. Тем не менее будущее Ларса казалось обоим уже почти решенным в этом мимолетном диалоге. Словно это единственная доступная ему дорога. «Может быть, и не оперативником вовсе станет, – успокаивала себя Скарлетт, – может, каким-нибудь судмедэкспертом или патологоанатомом, с этим я еще сумею смириться».

Клиффорды знали своего сына лучше, чем школьный психолог со своими тестами, и, возможно, даже лучше, чем сам Ларс, ведь они помнили, каким он был до того, как дети обретают осознанность.

На личном опыте испытав, как много значат для службы в полиции интеллект и находчивость (гораздо больше, чем сила и смелость, применяемые постфактум), офицер Клиффорд был уверен, что из сына получится талантливый и своеобразный детектив, но старался не думать об этом всерьез, дабы не спугнуть невидимую удачу. Невесомой надежды пока достаточно, остальное – не ему решать.

В то же время, пока супруги добирались домой, постепенно успокаивая друг друга, Рави Тополус сидел за рабочим столом, водрузив гладко выбритый подбородок на скрепленные замком большие ковшеобразные ладони, и с лицом, сосредоточенным и слегка ленивым, разглядывал завалы документов. Нужно было разгрести тесты, распределив на проверенные и непроверенные, затем первую стопку разбить на те, что вызывали у него тревожные ощущения, и те, которые укладывались в стандартные ответы относительно нормальных детей.

Заполненные убористым каллиграфическим почерком бланки Лоуренса Клиффорда, ученика предвыпускного класса старшей школы Уотербери, без сомнения, попадут в первую подгруппу. Его ответы были вызывающе честными, потому и пугающими. Мальчик не старался обмануть или умолчать, что странно. Позволить всем узнать о себе подноготную обычно не в интересах людей, вынужденных коммуницировать в обществе. Тополус подозревал, что подростку все равно, что о нем подумают – кто угодно, включая психолога, – таким людям совершенно незачем лгать. Более того, они могут приукрашивать действительность ради провокации. Чтобы, например, доказать несовершенство тестирования и его бессмысленность, недостоверность результатов.

Интересно, почему родители упрямо сокращают его имя до Ларса, если вернее было бы называть его Ларри, потому что Ларс – совсем другое имя и не имеет отношения к Лоуренсу?.. Что за вольность такая? В старшей школе у мальчика не было друзей, чтобы вычислить, называл ли его так, как родители, еще кто-нибудь. Может, ему самому так нравилось больше. Эскапизм от собственной личности путем деформации имени? Если бы Лоуренс сам заставил всех называть себя Ларсом, это бы точно говорило о том, что мальчик тоже чувствует проблему и пытается от нее бежать. Но, если быть честным, верилось в это слабо.

Тополус был доволен проведенной беседой. Неприятно устраивать профилактику – так или иначе сообщаешь не очень приятные новости, но груз с души определенно уходит, когда выполняешь то, что должен. Умалчивать о таких индивидах, как Лоуренс, было бы этическим преступлением. А школьный психолог затем и существует, чтобы нести ответственность за психоэмоциональное состояние учеников и вовремя слышать тревожные звоночки в громком ученическом гомоне. Поэтому Тополус высказал все, что думает, даже в более грубой форме, чем планировал и мог себе позволить в своей должности.

Родители правильно поняли его тон, сигнализирующий скорее о небезразличии к тревожной ситуации, чем о негативном отношении к их сыну, хотя практически все родители идут вторым путем, попадая в этот кабинет. Клиффорды услышали его сообщение, а это большая удача. Мало кому из родни проблемных подростков действительно есть дело до предмета разговора, ведь общаться приходится с причиной, которая эту проблему в ребенке и взрастила. Обычно они демонстративно не вникают в суть, как будто это их не касается, ведь им лучше знать, как воспитывать ребенка, или делают вид, что вникают, но по той же причине, а это еще хуже…

Мысль увела Тополуса в другую сторону, и внезапно он задумался о том, что огромная разница в возрасте отца и матери может стать для мальчика неосознанным примером для подражания. То, что всю жизнь маячит у нас перед глазами, вызывает привыкание и воспринимается как норма, чем бы оно ни являлось на самом деле – от каннибализма до чистки зубов два раза в день.

Взрослея, сыновья неосознанно смотрят на своих отцов, если они есть в наличии, конечно, – это фактор неизбежный и старый как мир. Все, что делает старший мужчина в семье, безошибочно впитывается на подкорку и обрабатывается в будущую модель поведения. Даже если никто об этом не подозревает, механизм все равно работает, медленно, но верно, как эволюция.

Так что же наблюдал и запоминал взрослеющий Клиффорд-младший? Зрелого мужчину при сединах и хрупкую девушку, которых связывают чувства и законный брак. А если эти двое вместе, значит, это в порядке вещей, когда мужчина гораздо старше. Даже так: подобный расклад воспринимается им скорее как наиболее верный из возможных, даже если противоречит нормам морали – родителей он увидел раньше, чем познал нравственную разницу между плохим и хорошим. В его семье определенно царит теплая, благоприятная атмосфера любящих друг друга людей, что придает всему происходящему в ней статус закономерного и правильного явления.

Мысль цеплялась за мыслью и вытаскивала на свет новые опасения, словно цепная реакция в синапсах. В итоге Тополус, ворочаясь в кресле, вдруг ставшем неудобным, всерьез забеспокоился. А нет ли связи между уже известными данными о Лоуренсе и теми, которые он предполагает, о которых стал догадываться только сейчас, пообщавшись с родителями? Не логично ли предположить, что при имеющемся психологическом портрете вполне вероятны специфические наклонности, что могли незримо формироваться в юноше шестнадцати лет, если уже не укоренились к этому возрасту, не разрослись прочными корнями?

Рави Тополуса прошиб холодный пот, стало кисло во рту и противно в голове. Он не знал, как проверить свои догадки, но потребность в этом ощущал. Нетрудно было заметить по изменениям в поведении, что Лоуренс уже несколько лет как вступил на путь полового взросления, активно пользуясь полученной от матери привлекательностью. Но Тополус ни разу не видел его с девочками значительно младше. Эта мысль его успокоила, но не полностью. Неизвестно, чем подросток занимается во внеучебное время, и проследить за этим невозможно.

С другой стороны, это всего лишь домыслы, и так глубоко вникать в проблемы отдельного ученика – вообще не его обязанности. На данном этапе он сделал все, что от него требовалось (и что было в его силах), – предупредил родителей. Дальнейшая ответственность возлагалась на них. Но все же Тополусу стало неспокойно. Он принялся перечитывать результаты тестирования Клиффорда-младшего, чтобы найти в них какую-нибудь зацепку, не замеченную в первый раз.

* * *

Стройный юноша с белыми волосами и тонкими чертами лица стоял перед длинным зеркалом и изучал отражение. В комнате было тихо и сумрачно из-за плотно задернутых штор оттенка «темный петроль».

Помимо молочного пятна своей обнаженной фигуры, в прямоугольнике опыленного алюминием стекла он видел кусок бежевой стены, увешанной плакатами (актеров и эстрадных айдолов, чье молчаливое присутствие в этой комнате более чем логично, если вспомнить, кто в ней живет), грамотами (за участие в олимпиадах по биологии, литературе и искусству, благодарности, высокие баллы на промежуточных экзаменах в средней школе) и красными флажками с блестками (наверняка остались после какого-нибудь семейного праздника); видел он и мягкие игрушки размером с ребенка (инфантильность), скромных размеров кровать с мятой простыней и сбившимся одеялом (следствие его пребывания здесь), часть маленькой и тонкой, словно бы восковой ступни, выглядывающей из-под постельного белья, и взрыв каштановых кудряшек на влажной от пота и слез подушке; вторая подушка лежала на полу.

Девочка спала как убитая. Они все почему-то вырубаются, лишившись невинности, словно тратят на этот шаг весь запас энергии организма. С другой стороны, пожалуй, нужна выносливость, чтобы претерпеть боль и довести начатое до конца, а еще – ни в коем случае не закричать, как бы сильно ни хотелось, чтобы родители или соседи ничего не заподозрили и не поспешили на помощь.

Он не насиловал ни одну из них (ему это было неинтересно), хотя мог бы себе позволить и это: создавалось впечатление, что они готовы ради него на любые жертвы. Насилие было ни к чему, всего лишь умение пользоваться тем, что имеешь, включая голос и мимику, немного красноречия и харизмы, а в остальном имя работало на него, разводя любые колени, словно мосты. Однако без причинения повреждений все равно не обходилось. Первый полноценный половой акт большинству девочек давался тяжело, в то время как сам он уже позабыл, каково это: быть с кем-то впервые. Сбился со счета полгода назад и больше не считал. Счет ведут, чтобы им хвастаться, неуверенные в себе придурки, а ему это ни к чему.

Многие плакали, но сопротивления он не встречал, даже намека, иначе остановился бы. В этом его самоконтроль осечки не давал. Все было гораздо проще: ни одна девочка в здравом уме во всем Уотербери не стала бы кричать и звать на помощь, увидев, как кто-то вроде Ларса Клиффорда пробирается в ее комнату через окно с отчетливым намерением во взгляде. Это было равносильно визиту любимого актера, фотографиями которого завешиваешь комнату, а перед сном смотришь на них в надежде, что запечатленный в глянце человек приснится тебе в эротическом сне. Поэтому глупость в виде отказа даже не рассматривалась как возможный вариант событий, причем обеими сторонами.

Случалось, самые смелые из них сами намекали ему на посещение, зная, что он не откажется. Девочки определенного возраста средней школы Уотербери знали о необычном «хобби» Ларса, но никто из парней или взрослых не имел об этом представления, информация предназначалась исключительно для девичьих ушей, и по понятным причинам утечки быть не могло.

Клиффорд, пристрастившийся к подобному времяпровождению, словно к героину, не находил в себе сил игнорировать намеки на визит. Особенно это касалось тех, кто был чуть младше него, к ним юноша питал особую слабость, о природе которой не задумывался, и готов был простить любые ошибки (а чужая глупость обычно выводила его из себя).

У всех, кого он посещал, имелись свои комнаты с возможностью запереть дверь изнутри (это оговаривалось заранее), иначе было бы слишком рискованно. Если игра не стоит свеч, он за нее не берется. Правило простое, но никогда не подводит. Лоуренс Клиффорд не из тех, кто надеется на удачу и действует наугад. Он сам создает для себя благоприятные условия, используя точный расчет и теорию вероятности, и никогда не согласится на переменные, которые потенциально разрушат его план. Как бы привлекательны (и юны) они ни были.

Этот час в душной мокрой постели с тихоней-отличницей Энни Киз был самым сладким за последние месяцы. Сейчас Ларс вспоминал микрособытия этой близости с легкой дрожью в теле. Несмотря на удовлетворение, граничащее с новым возбуждением, он знал наперед, что не пройдет и получаса, как приятный осадок бесследно улетучится, оставив вместо себя гнилое опустошение, словно в старом склепе. Пристально глядя через зеркальный портал на мирно сопящую Энни, он не испытывал симпатии или умиления к той, что принесла ему временное наслаждение, предоставив доступ к своему субтильному телу.

Ларс был уверен, что гормональная химия внутри взрослеющего мужчины (и соответствующие ей потребности) не имеет ничего общего с настоящими чувствами, источник которых находится в голове. Однажды пережитые, эти эмоции больше не возвращались, а надежда вновь испытать эмоциональную привязанность из ничтожной превратилась в ненужную. Зато быстро удавалось забывать о посещаемых, что значительно упрощало ему жизнь, чего не скажешь о тех, кто принимал гостя. Ларсу в голову давно пришла аналогия: если бы человек помнил обо всех яблочных огрызках за свою жизнь и испытывал на этот счет муки совести, он бы сошел с ума.

Клиффорд-младший погашал естественную потребность, словно бы выплачивал еженедельную ренту за сущность человеческую, падкую на удовольствия и плотские страсти, и больше ничего, кроме этой выплаты, его с людьми не связывало, больше незачем ему было с ними взаимодействовать настолько близко. В остальном ему хватало собственной личности и исследования ее интеллектуальных границ. В этом была его правда, до того чистая, что даже горькая.

Преодолев поток ненужных, но навязчивых мыслей, Ларс оторвал взгляд от зеркала и обернулся через плечо. Реальность оказалась прозаичнее и скучнее отражения (так бывало всегда), его, как он заметил, довольно легко романтизировать и даже увлечься этим ввиду приятной иллюзорности зазеркалья. Лоуренс старался избегать сентиментальности, как и любой другой переменной, мешающей рационально жить.

Если говорить прямо, перед ним сейчас раскинула углы небольшая захламленная комната девочки-подростка, кричащая обо всех ее увлечениях и достижениях. Натренированный подмечать детали, пытливый взгляд ничего не упустил. Должно быть, он мог поведать об Энни даже больше, чем ее так удачно отсутствующие родители. В этой комнате жизнь девочки разделилась на до и после, а сама она безмятежно спала, натерпевшись боли, о которой вряд ли будет жалеть. Боли, которая открывает двери во взрослую жизнь, потому что за все приходится платить.

Есть ли во всей истории человечества более обыденный сюжет, чем только что свершившийся? Ларс готов был поручиться, что нет. Ощущать себя безотказно работающей шестеренкой вечного механизма движения «жизнесмерти» было смутно приятно. Как будто выполняешь то, что должен, находишься на своем месте в уравнении неизбежного взросления – в той самой роли, что никогда не устареет, покуда существуют люди и их потребность к размножению.

Осмотревшись, юноша приступил к привычному ритуалу: бесшумно передвигаясь по комнате, собрал свои вещи, натянул джинсы и коричневый свитер, затем методично уничтожил следы своего пребывания, стараясь не упустить ни одной мелочи – от сдвинутых вещей, к которым прикасался, до презервативов и надорванной упаковки из-под них. В ближайшем будущем ни одна улика не должна раскрыть, что он побывал в этой комнате и что в ней сделал. Разорванные трусики Энни с мультяшным рисунком, как будто повстречавшие когтистую лапу, тоже придется ликвидировать: у родителей от такой находки могут появиться вопросы, а пропавшая вещь вызывает меньше подозрений, чем испорченная.

Что еще? Ну, разумеется, самое основное, без чего редко обходится, и в этот раз не обошлось. Ларс неслышно распахнул лэптоп девочки и проклацал по маленьким и аккуратным, словно пластиковые зубки, клавишам. В строке поиска выстроилась фраза: вывести свежую кровь с одежды. Поиск. Готово. Если она не идиотка, то воспользуется подсказкой. Глупой Энни Киз точно не казалась, значит, все путем, и пора убираться отсюда.

Ларс подошел к окну, ведущему на внешнюю железную лестницу с тыльной стороны здания, и медленно приподнял раму на нужную высоту, стараясь шуметь как можно меньше. Энни не должна проснуться сейчас, когда он, не попрощавшись, покидает ее обитель тем же путем, каким и попал в нее. В идеале ей нужно проспать минимум полчаса, чтобы Ларс успел нарастить дистанцию.

Он ненавидел неловкие сцены, равно как и пустые разговоры, гарантированные в случае, если «обработанная» не спала, поэтому предпочитал удаляться таким образом, чтобы избежать бессмысленных действий. При появлении долгие беседы тоже не велись: юноша коротко озвучивал свои намерения и переходил от слов к действиям, а в процессе и подавно ничего не говорил.

Благодаря своей ловкости мальчик довольно быстро оказался снаружи. Повиснув на наружном подоконнике, он несколько секунд раздумывал, не оставить ли окно открытым. С одной стороны, стоило проветрить комнату: воздух там густо напитался интимными испарениями и его парфюмом. С другой стороны, на улице прохладно, и разгоряченная сейчас Энни может замерзнуть… нет, вовсе не здоровье девочки беспокоило его на самом деле! Если не закрыть окно, она может услышать, как он уходит, и проснуться. Нежелательный исход.

Предстоял опасный прыжок от окна на лестницу, практически спиной вперед, с оборотом на лету. Все-таки прикрыв окно, Ларс немедля оттолкнулся от него, перегруппировался в воздухе и с лязгом врезался в металлические перила. Благо сразу удалось зафиксироваться на них руками и ногами, как какой-нибудь жук. Цепко хватаясь за прутья, мальчик продолжил движение к сетчатому пролету.

Немного погодя юноша достиг земли обеими ногами и мельком глянул на уровень третьего этажа. Никакого движения ни в ее окне, ни в соседних. Он остался инкогнито, все по расчетам. Ларс глубоко вдохнул очищающий воздух ранней весны, оправил свитер, сунул руки в карманы и побрел прочь. Промозглый ветер взъерошивал белоснежную шевелюру, казавшуюся матовой при отсутствии прямых солнечных лучей. Ему было хорошо и спокойно.

С Лорой они встречались чуть более полугода, пока ее отец не решил переехать. Точнее, ему пришлось это сделать из-за финансовых проблем. Девушка была без ума от Ларса, ведь он красиво и галантно ухаживал, воплощая собой все, чего только посмеет желать юная мисс. Он мог бы честно назвать это время самым эмоционально насыщенным в своей жизни. Пусть оно закончилось без возврата, но о нем приятно вспоминать.

Возвращаясь мыслями к Лоре, мальчик нащупывал твердое убеждение в том, что обладание тем, чего долго и усердно добивался, реализует истинную сущность человека, делает его счастливым до умиротворения. Остальное – полумеры.

Несмотря на болезненное расставание, избежать его было невозможно, и Ларс запретил себе впадать в уныние. На удивление, его самоконтроль оказался столь высок, что внутренний запрет сработал с точностью физического закона. Мальчик пережил разрыв легче, чем ожидал, и точно легче, чем отчаявшаяся и непрерывно рыдающая Лора. Он подозревал, что задушить в себе чувство сильной привязанности удалось только благодаря тому, что его эмоции навсегда деформировались, если не сказать атрофировались.

Свою первую любовь он позабыл, но с тех пор активно интересовался девушками ее возраста и младше, словно пытался зашпаклевать ими кровоточащий где-то глубоко внутри гештальт. Лоуренс Клиффорд ни с кем не встречался и ни к кому не привыкал, у него физически не получалось влюбиться – даже при условии, что кто-то из кандидаток, возможно, достоин был его симпатии.

Заработав статус эгоистичного сердцееда, он осознавал, что не нуждается в чем-то ином, чувствует себя полноценным и уверенным без постоянной пары, а самое главное – в этом нет фальши или притворства перед самим собой. От переизбытка гормонов, побуждающих терять рассудок от «любви», юноша, в отличие от сверстников, не страдал: всегда удовлетворенный, его организм так же мало нуждался в интимной привязке к кому-то конкретному, как и в мастурбации. С самого начала вопрос решался естественным путем, и пока изменений не предвиделось.

Через пару кварталов Ларс наткнулся на столб-рогатку, обклеенный одним и тем же объявлением о пропавшем ребенке. Обхватив руками плечи под порывами ветра, Лоуренс задержался на пару секунд, чтобы прочесть текст и навсегда запомнить его. Так уж было устроено: он не забывал ничего, что однажды попадало в его визуальную память. Хорошо это или плохо, судить он не брался, но в учебе помогало: посмотрел на формулу – и мозг ее как будто сфотографировал, с теоремами и правилами то же самое. Это здорово спасало от зубрежки, а смысл он и так понимал. Только время от времени посещало чувство переполненности, будто голова пухнет и пульсирует изнутри, и оно не проходило, пока как следует не выспаться (не менее десяти часов).

А если игнорировать тревожный сигнал, начинаешь путать и забывать слова, не можешь выполнить простейшие действия, буквы на письме сливаются в одну, строго говоря, ничего приятного не происходит. Хорошо, что такое с ним случалось всего пару раз, и он вовремя вычислил причину.

Интересно, почему для подобных объявлений всегда подбирают наиболее жизнерадостное фото пропавшего и, вероятно, уже мертвого ребенка? Мысль показалась злобно-ироничной, на грани запретной улыбки. Получается, новость о том, что чей-то сын или дочь исчезли (сбежали, потерялись, похищены или убиты), приклеена к столбу желтым скотчем и светится от радости, словно там внутри, под фото, не написано ничего тревожного, нехорошего. Или это намеренно, чтобы путем диссонанса привлечь внимание, вызвать сопереживание? Подстегнуть память прохожего.

Ларс поежился на ветру, но от столба не спешил отходить. Мимо проносились машины. Черно-белый кусок плотной бумаги как будто разговаривал с ним. Вы точно не видели этого ребенка? Посмотрите, как он был счастлив, пока не исчез. Посмотрите на эту улыбку, в которой обязательно недостает молочных зубов, на идиотскую стрижку и веснушки на носу. Может, что-нибудь вспомните? Точно нет? Уверены? Ну, что ж, если вы так безразличны к чужому несчастью, пусть эта фотография врежется вам в память и снится по ночам.

Должно быть, улыбки пропавших детей призваны преследовать совесть каждого, кто их увидит. Причастен он или нет, пока виновный не найден, обвиняется общество, которое это допустило.

Ларс обратил внимание на дату исчезновения. Прошло уже два месяца. Обычно, если пропавший человек не обнаруживается в течение недели, вероятность того, что он не найдется никогда, возрастает до семидесяти процентов, а вероятность того, что он при этом уже мертв, – еще выше. Особенно это касается детей, которые довольно глупы и слабы, чтобы защитить себя, к тому же не обладают статусом полноправного гражданина, то есть не могут вдруг взять и уехать в другую страну или иным способом исчезнуть с радаров. Пропажу детей не объяснить стремлением взрослого скрыться от закона или подобной прихотью.

Неутешительной статистикой поделился с ним отец-полицейский, но эти данные хранили в строгом секрете от родственников пропавших. Отнимать у людей надежду, как говорил Клиффорд-старший, – тяжелое моральное преступление, способное спровоцировать суицид или серьезное психическое расстройство, за которые ни одному копу не хочется расплачиваться бессонными ночами.

Фото ребенка серым прямоугольником отпечаталось в безупречной фотографической памяти Ларса, а сам он двинулся дальше. Архив его воспоминаний хранил неисчислимое множество статичных данных, достаточное для того, чтобы объективно судить о привлекательности того или иного человека, включая себя. Если у тебя на руках есть крупный каталог чего угодно (например, лиц), полистав его, можешь с уверенностью судить, что в нем красиво, а что плохо. Вот и с внешностью людей, в понимании Ларса, то же самое – чем больше видел, тем точнее суждение.

Юноша жил с установкой, что внешность решает все. Эту мысль ему внушило общество. Точнее говоря, реакция общества на то, как выглядел он сам. За несколько лет Лоуренс Клиффорд похорошел настолько, что эпитеты в стиле «элегантный» и «притягательный» казались всего лишь набором звуков с затертой семантикой. Слова, утратившие истинное значение, затасканные рекламными слоганами и женскими сериалами, потеряли способность описать его физическую оболочку, в которой всего было в меру. Лучше один раз увидеть своими глазами, чем сто раз услышать описание.

Представительницы противоположного пола разных возрастных групп единогласно отмечали помутнение обычно здравого рассудка, когда видели этого юношу. Словно затмение, он очаровывал фактом своего присутствия, не прилагая усилий. Ему почти не приходилось стараться, чтобы вскружить голову, а ведь он так любил добиваться цели сложными путями, действуя в соответствии с точным расчетом и подробным планом. Генетика позаботилась, чтобы стратегий не требовалось.

Однако в повсеместном преклонении таилось что-то лицемерное. Эта червоточина беспокоила Ларса время от времени, но не могла оформиться в более четкую претензию к происходящим в его жизни событиям. Все это только из-за того, каким ты родился, – вещал внутренний голос, – это везение, а не твоя заслуга. Выгляди ты иначе, неужели полагаешь, они бы кокетничали с тобой, привлекали внимание, приглашали к себе? Никто не смотрит на обычных парней, будь они тысячу раз хороши внутренними качествами. Никому они, честные и добрые, не нужны, не пляшут вокруг них, как вокруг тебя, последнего говнюка. «Ну и что с того?» – зло спрашивал Ларс, но ответа никогда не слышал, как будто ему оставляли возможность самостоятельно его найти.

Он действительно не встречал кого-то привлекательнее себя, кроме матери, если быть объективным (удивительно, что она не завела себе десяток любовников, будь это так, сын догадался бы). Но факт собственной исключительной привлекательности давно перестал удивлять его, не вызывал ни гордости, ни звездной болезни. Эгоцентризм его, как он сам считал, был врожденным психологическим фактором, и от общественных стандартов красоты не зависел. Свою внешность юноша воспринимал как научную константу, не нуждающуюся в оценке или рефлексии, и вращал ее в уравнениях с новыми и новыми неизвестными, а они не заставляли себя долго ждать… Такой математической моделью и виделась Ларсу собственная жизнь.

Блуждая в лабиринтах умозаключений, никогда не оставляющих его разум, в физической реальности юноша вынужден был остановиться, чтобы осмотреться. Он заметил, что стало темнеть, а до дома оставалось несколько районов, один из которых не предполагает прогулок в одиночестве, особенно в темное время суток. Огни кафешек и пабов главной улицы зажигались раньше положенного, привлекая потенциальных клиентов в теплые уютные помещения. Но Ларс торопился домой. Он замерз и вымотался, его контакт с людьми на сегодня был исчерпан более чем полностью. Да и в любой другой ситуации желания провести лишнее время в людном месте у него не возникало.

С целью сэкономить время подросток свернул в переулок сразу за сияющей желтым светом закусочной, где обычно обедали ученики из его школы (те, кто мог себе позволить не столовую, а нечто большее), но сам там он ни разу не бывал, избегая знакомых компаний – не из скрытности, скорее из брезгливости.

Мелкие группки учащихся, мнящие себя надменной элитой, вызывали в нем невзаимное презрение: эти люди многое бы отдали, чтобы Лоуренс Клиффорд примкнул именно к ним, но самый популярный мальчик старшей школы Уотербери, несколько лет возглавлявший команду местной шпаны, повзрослев, предпочитал оставаться одиночкой.

Привыкший машинально выбирать самый рациональный путь, юноша намерился срезать через пустырь, что начинался через две минуты быстрого шага, сразу за железнодорожной насыпью, по которой много лет не ездили настоящие поезда, только дрезины или одиночные вагоны. Расстояние, представляющее потенциальную опасность, не было большим, и чем быстрее он его преодолевал, тем ниже становился уровень неизвестной угрозы. Ларса не пугали безлюдные места, ему, напротив, нравилось в них бывать: нет людей – нет проблем. Однако низину за железной дорогой Ларс неосознанно стремился преодолеть побыстрее. Он не признался бы себе, что скорость передвижения прямо пропорциональна желанию не только попасть домой, но и избежать смутных неприятностей. Здесь ему было некомфортно, но мальчик презирал суеверия и не слушался интуиции, полагаясь только на сухие расчеты.

С насыпи из крупного темно-серого гравия отлично просматривался пустырь, и Ларс остановился, чтобы этим воспользоваться. Перед ним как на ладони простиралась заброшенная местность, подернутая вечерней дымкой. Когда-то здесь, на отшибе, ютились промышленные здания, но много лет назад всю восточную промзону снесли, и теперь от нее оставались редкие руины да асфальтированное покрытие с огромными трещинами, из которых проглядывала растительность – трава, кустарники и хилые деревца. Солнце садилось на противоположной стороне, поэтому здесь уже было темнее, чем там, откуда он пришел.

Осмотрев местность, Ларс не заметил ничего необычного. Все как всегда, пусто и неподвижно. Он быстро сбежал с насыпи, рассчитав траекторию так, чтобы совершить минимум ненужных движений. Камни, словно твердая пористая чешуя, задорно перекатывались под подошвами. Скопившаяся в низине сырость заставила поежиться. Разделившись на белесые ленты, невесомая влага плавала над остывающей землей, неприятно касаясь открытых частей тела. Нерационально было одеваться так легко, даже ветровка сейчас спасла бы.

Ярдов через пятнадцать, стараясь привыкнуть к местной температуре, Лоуренс услышал неподалеку собачий вой. Его тут же подхватили несколько новых глоток. На его собственной холке волоски приподнялись и зашевелились, словно пиявки на дне болота. Мальчик не остановился и не замедлил шаг, но стал внимательнее смотреть по сторонам, чтобы найти подходящее орудие для обороны и не пропустить появление противника, если оно вообще состоится. Его интересовали палки, гвозди, прутья арматуры, а еще лучше – кусок трубы, но шанс найти такую роскошь на давно заброшенной и разграбленной территории стремился к нулю. Но должно же быть хоть что-то? Не может ему так не везти!

Упорно продолжая поиск, Ларс запустил просчет возможных вариантов развития событий, чтобы не терять времени. Самым логичным в сложившейся ситуации было немедленно повернуть назад и на всех парах помчаться обратно к насыпи, за которой – цивилизация и избавление от опасности. Но почему-то, и он не мог себе объяснить почему, он этого не сделал. Напротив, ускорил шаг, отмеряя расстояние к неизбежному, упираясь, как будто хотел доказать самому себе, что не трус; что его интеллекту любая задача по зубам; что он годится на что-то еще, кроме как быть красавчиком и портить девчонок.

«Если ты такой умный и способный, – шептал злорадно внутренний голос, – должен уметь выбираться не только из комнат всяких малолеток, но и из сложных ситуаций».

Что-то в тот вечер заставило Ларса проверить себя на прочность, что-то, что зрело в нем очень давно. Он вознамерился запустить ситуацию, а затем найти из нее филигранный выход, чтобы тот мерзавец внутри понял, каков Ларс на самом деле, и заткнулся. Юноша сосредоточился на одном: к моменту, когда ситуация станет критической, в руках он должен держать что-нибудь увесистое (в идеале), а на уме – подробный план действий.

Не прошло и минуты, как он снова услышал вой, на этот раз гораздо ближе и с нескольких сторон – они перекликались между собой, приближаясь по флангам. Ларс понял, что стая намерена взять его в клещи, значит, они делают так не в первый раз, а для слаженной работы нужен сильный вожак, альфа, которому все подчиняются (все как у людей, ну или наоборот). Только при наличии безоговорочного лидера схема нападения будет действовать как часы. Лоуренс не испугался. Да, это осложняло ему задачу, но в то же время открывало потенциальный путь ее решения.

Удача повернулась к нему лицом, и он обнаружил в останках развалин не ахти какой кусок ржавой трубы – фута три в длину и два дюйма в диаметре. Грозным такое оружие не назовешь, несколько сильных ударов, и оно рассыплется, но в умелых руках и кредитная карта представляет угрозу. Мальчик продолжал идти вперед, и короткое время спустя боковое зрение уловило движение слева – это псы сокращали дистанцию и уже не сдерживали голодного рычания. Ларс не сбавлял шага, по его плану погоня должна достигнуть кульминации, к которой стремится стая, и этот маленький успех притупит их бдительность.

Параллельно он пытался спрогнозировать, как много особей увидит, и рассчитать исход столкновения в зависимости от этого. Если до трех, то проблемы почти нет, но и вероятность мала – не станут трое псов идти на сложные комбинации, они нападут сразу, не заботясь о том, чтобы нагнать страха на жертву. Если от трех до пяти, сносно, шансы есть, и вероятность высокая.

Ларс вспомнил все бродячие стаи, которые когда-либо видел в пригороде, и пришел к выводу, что более семи особей в одной группе не встречал. Неплохой прогноз в его ситуации, но не стоит забывать, что в этом мире не существует невозможного, лишь маловероятное, именно оно сейчас могло сойтись с реальностью по закону Мерфи и загнать его в тупик. Если придется иметь дело с более чем семью псами, оголодавшими и отчаявшимися настолько, что готовы задрать человека, – дело дрянь, и это абсолютно точно. Целым ему не выбраться, а поворачивать уже поздно.

Мягкие сумерки прямо по курсу зашевелились нетерпеливыми силуэтами. Звуков вокруг стало больше, как будто темный пустырь ожил, зашевелился, зажевал гнилыми зубами. Оставалось менее двадцати секунд, чтобы прогнать в голове генеральную репетицию события, которому предстоит случиться, и множество вариаций этого события. Первостепенной задачей было вычислить среди них вожака (это несложно) и успеть приблизиться к нему до того, как получишь столько ран, что ослабнешь и не сможешь ударить как следует (это уже сложнее).

Естественно, альфу будут защищать, да и сам он просто так не высунется, нужно к нему пробиться, чтобы расстроить их слаженную командную работу. Если удастся, нападение тут же разрушится, кто-то, скорее всего, подожмет хвост и ретируется. Это почти единственный шанс выбраться из ситуации.

Лоуренс Клиффорд взял трубу в зубы, чтобы расстегнуть пряжку, выдернул ремень из шлевок джинсов и обмотал вокруг кисти на манер боксерского бинта.

* * *

Майкл и Скарлетт Клиффорд смотрели фильм «В порту» 1954 года с Марлоном Брандо в главной роли (Скарлетт всегда казалось, что муж чем-то на него похож). Они молча сидели в гостиной, погрузившись наполовину в сюжет, наполовину в личные переживания схожего характера.

Было уже довольно поздно, но их сын приходил и уходил из дома, когда ему вздумается. В этом плане отец не имел на него влияния, запрещать что-то силой было просто глупо, поэтому оставалось только ждать. Почти каждый день супруги смотрели вместе кино после работы, стараясь при любом раскладе выделить на это время. Традиция зародилась много лет назад, еще во время первых серьезных свиданий, поэтому им важно было делать это вместе.

Ларс обучался в первую смену, освобождаясь от учебы не позже трех часов дня, а где пропадал остальное время до позднего вечера – никому не докладывал, даже если спрашивали. Видимо, правду говорить не собирался, а придумывать отговорки и тем более обманывать было для него унизительно, он предпочитал молчать.

Обычно сын возвращался к окончанию фильма, где-то в начале одиннадцатого. Но сегодня что-то было не так, оба родителя это чувствовали, молчали и ждали исхода. Тут еще как назло в финале главного героя очень сильно избили, он едва поднялся на ноги, и Скарлетт, тяжело вздыхая, переживала и за него, и за сына.

Все еще расстроенные после беседы с психологом, родители не услышали, как кто-то вошел в дом и тихо проследовал в гостиную. Лоуренс, слегка покачиваясь, но оставаясь по-прежнему бесшумным, стоял позади дивана и около минуты смотрел вместе с родителями сцену, где только что избитому Терри Мэрлоу нужно любым способом подняться на ноги и повести за собой рабочих портовых доков, чтобы переиграть местных бандитов, которые им манипулировали. Физические мучения героя иронично напомнили Ларсу его самого.

За эту минуту он успел обдумать очень многое. То, что случилось, и то, что он намеревался сообщить родителям, таинственным образом оплавилось в единый монолитный брусок горной породы, определивший его будущее. Еще сегодня утром он не помышлял ни о чем подобном, действуя в иной системе координат, но к вечеру внутренний механизм, запущенный несколько лет назад в парке аттракционов, повернулся так, что все встало на свои места, как в калейдоскопе с единственно верным узором, позволив юноше ясно узреть предстоящую жизнь.

Путь, с которого он сбился, который так истошно отвергал все эти годы, стал для него логичным продолжением настоящего, как пальцы являются логичным продолжением руки. Он много думал об этом, пока добирался домой в темноте. Никто из редких прохожих не увидел грязь и кровь, не заметил порванную одежду. Ларс так и планировал, хотел непременно добраться домой, а там уже все решить. Юноша поморщился от боли и наконец позволил заметить свое присутствие:

– Отец, я хочу стать полицейским.

Вздрогнув, на него обернулись две белые маски: лица родителей, освещенные фотонами черно-белого фильма, исказились в удивлении, за ним последовала гримаса испуга.

– Боже мой, Ларс, что с тобой случилось?! – вскрикнула Скарлетт, подскакивая с дивана с мыслью, не убил ли ее сын кого-нибудь этим холодным вечером.

– А еще мне нужны уколы от бешенства и столбняка, – спокойно добавил Ларс, будто и не слышал голоса матери, – так что вызывайте скорую, а я пойду в ванную промыть укусы.

– Укусы? – хором спросили они вслед удаляющейся спине, но ответа не было.

Скарлетт без лишних слов бросилась к телефону, от волнения уронив его на пол, а Майкл отправился вслед за сыном, чтобы помочь обработать раны. При свете яркой белой лампы он увидел, что Ларса здорово отделали, но если он все еще стоит на ногах, то картинка, должно быть, более пугающая, чем суть, и можно так сильно не беспокоиться. Что произошло с сыном, было очевидно, поэтому Клиффорд-старший решил обойтись без глупых вопросов.

– Сколько их было?

– Шесть.

– И как ты отбился?

– Понял, кто главарь, и вывернул ему челюсть. Остальных, кто не сбежал сразу, забил трубой, – спокойно ответил Ларс.

Отец мысленно присвистнул. Даже если любишь животных, своя жизнь – это своя жизнь, чтобы сохранить ее, пойдешь на что угодно. Это как раз не удивляло. Удивляло то, как его сын вообще добрел домой после такой встречи.

До приезда медиков больше никаких вопросов не задавалось. Майкл взглядом дал жене понять, что лучше пока помолчать: как бы не было интересно узнать детали, время неподходящее. Чтобы Скарлетт не потеряла сознание, глубину укусов на руках и ногах сына ей не показали, хотя она требовала, а поскорее забинтовали их. Лицо не пострадало, но было покрыто кроваво-грязными разводами.

Лейтенант Клиффорд думал о том, что теперь перевести сына в социально-математический класс не составит проблемы, стоит только упомянуть, что это поспособствует поступлению в академию, и испытывал приглушенную радость от услышанного, в целом от всей этой ситуации, благодаря которой их сын из неведомого монстра вновь стал уязвимым, телесным подростком, который делится с родителями своими целями. Что-то в нем изменилось, но сейчас было не до этого. Его сын станет офицером полиции. Можно ли мечтать узнать что-то более приятное? Несмотря на сопутствующие обстоятельства, эта мысль согревала душу и дарила надежду. Однако по взгляду жены было очевидно, что она его радости не разделяет.

Во время перевязки Ларс, прикрыв глаза и стараясь отвлечься от жгучей, ноющей боли, пытался вычислить логическую цепочку, что привела его к бескомпромиссному решению пойти по стопам отца и деда. Неужели загвоздка в том, что при расследовании тяжелых, запутанных дел он сможет полноценно проявить свои аналитические способности, реализовать дедуктивный потенциал мышления и восприятия, да еще и к месту применить аморфную эмпатию?

Слабонервным нечего возиться с трупами и убийцами, поэтому в полиции к его эмоциям, а точнее, их отсутствию, не будет вопросов. Так в этом ли дело? Хочешь осесть там, где лучше всего подойдешь и не вызовешь подозрений? Но с каких пор для тебя стало важным просеяться через сито общественной пригодности, отыскав подходящие ниши как достоинствам, так и условным недостаткам? Тебе действительно необходимо стать полезным для людей, которых терпеть не можешь, или есть иная причина ощущать себя кубиком, свободно проходящим сквозь отверстие для кубика, как ему и полагается?

Ларс прекрасно понимал, на что намекает внутренний голос. Сегодняшнее происшествие, которого можно было избежать, вовремя изменив курс, стало тому яркой иллюстрацией. Все приключилось по задуманному сценарию. Испытав себя, чтобы доказать голосу, чего он на самом деле стоит, юноша пришел к заключению, что создан для чего-то большего, чем быть красивым любовником, и может предложить миру не только свою внешность, которую получил, не прилагая усилий.

Всю жизнь, сколько он себя помнит, отношения большинства людей к нему строилось именно на основе того, с чем он родился, а не чего добивался сам, и от этого временами становилось тошно. Был какой-то непроглядный абсурд в том, чтобы боготворить людей только за их генетические данные, закрывая глаза на остальное, игнорируя прочие качества, прощая что угодно, если внешность приятна. Но так устроен мир, и красивые люди не хотят перемен. Обычно они говорят, что внешность – не главное, но что они могут об этом знать, если вся их жизнь – обратный пример?

Иногда Ларс испытывал смутный импульс изуродовать себе лицо, чтобы люди оторвались от его созерцания, посмотрели куда-то еще, обратили внимание на интеллект, характер и поступки… хотя знал, что эти вещи интересуют людей меньше всего и последствия будут необратимы. Сегодня он пошел на этот шаг, понимая, что может быть покалечен или растерзан. Шрамы у него в итоге останутся, но не там, где хотелось бы. Как назло, лицо они не тронули, кусали и драли когтями все что угодно, только не его прекрасное лицо.

Так что главного достоинства (и оружия тоже) он так и не лишился. Может, и к лучшему, может, глупость все это. Раз уж он обречен всю жизнь носить обманчиво смазливое личико с геометрически безупречными чертами, нужно хотя бы податься в сферу, где оно не будет иметь значения, где форма, дисциплина и устав уравняют всех под одно достоинство. Там к нему будут относиться так же, как ко всем, ни в чем не выделяя и не возводя в ранг идолов (в глубине души Ларс давно мечтал испытать подобное отношение к себе). Там его научат быть полезным простым людям, а не только самому себе. И на примете у Ларса было одно такое местечко.

Благодарность – наверное, единственная вещь на свете, которую человек дает, ничего не ожидая взамен, искренне, чисто и безвозмездно. Оказывая кому-то помощь, Ларс делает это по собственной воле, а не потому что родился с этим и не может избежать.

Лоуренс Клиффорд стремился к тотальному контролю над ситуацией в частности и над своей жизнью в целом, и ничто, включая его внешний облик, не имело права диктовать сценарий происходящего. Поэтому он пришел к выводу, что полиция – это для него. Слишком много факторов сошлись в одной точке, как графики функций пересеклись между собой. Там он будет на своем месте, заработает уважение и любовь людей за то, что делает, а не за то, как выглядит. Возможно, добьется известности за раскрытие громких дел, с его умом можно грезить и о таких перспективах.

– Приехали! – крикнула мама от окна, задернув занавеску, у которой стояла без движения минут десять.

По экрану телевизора плыли титры окончившегося фильма, играла старая музыка. Оставалось надеяться, что к Терри Мэрлоу тоже в итоге приехала скорая помощь.

Ларс никогда не думал, что кровь животных имеет такой сильный и стойкий запах. Возможно, дело было в количестве. До сих пор этот ярко выраженный душок железа и чего-то еще, возможно, гноя, стоял в носу, как будто им смазали ноздри. А руки, хоть он и вымыл их с мылом несколько раз, все еще пахли (и всегда будут пахнуть) ржавчиной с той самой трубы, которой он до смерти забил бродячих собак за то, что они испытывали голод.

Episode 4

Коротко стриженный и гладко выбритый мужчина тридцати девяти лет вплотную приблизился к двери с табличкой на уровне плеч. На матовой поверхности было выгравировано: «ДАРИУС МЭДСДЕН. Заведующий отделением», и совсем мелко, под черточкой, – «психиатрическая лечебница Вудбери».

Мужчина рассеянно пробежался глазами по табличке и переложил аккуратный черный зонт в другую руку, чтобы извлечь связку металлических погремушек из внутреннего кармана длинного строгого пальто. Необходимый ключ он за секунду обнаружил на ощупь, но прежде, чем вставить его в латунно поблескивающую скважину, осмотрелся по обеим сторонам коридора, как делал это вот уже на протяжении одиннадцати лет.

В зловещей тишине проворачивая ключ, мужчина прыснул смехом, забавляясь над глупой привычкой. Он и сам не знал, почему каждый раз озирается, словно заходит не к себе в кабинет, а тайком прокрадывается в логово заведующего отделением буйных больных, как в шпионских фильмах, чтобы выведать животрепещущие тайны. Ага, например, найти в сейфе (откуда у простого заведующего сейф, вы подумали?) секретные документы о психическом состоянии бывшего пациента, подозреваемого в преступлении, или же просто заклятого врага главного героя, чью репутацию крайне необходимо подпортить.

Боже мой, эти противные врачи в блокбастерах, все как один, никогда не идут навстречу следствию, – с улыбкой входя в кабинет, развивал тему мужчина. Даже если речь о судьбе человечества, что частое дело, или вопрос жизни и смерти, эти пустоголовые докторишки вроде меня отказываются помочь в разоблачении злодея, пока еще не поздно. Все твердят о какой-то врачебной тайне и предлагают вернуться с ордером. Вот и приходится без согласия забираться в их кабинеты, где на каждой полочке лежит по государственной тайне, которой они не хотят делиться…

Размышляя таким образом, мужчина в конце концов сдержанно засмеялся, но тут же прекратил. Смеяться в одиночестве в своем кабинете, вешая пальто на крючок, было как-то несолидно, что ли. Того и гляди, можно поменяться местами с пациентами, не отходя от кассы. Возможность в пределах вытянутой руки. Эта перспектива не менее развеселила его, чем дурацкий сценарий в голове, который невозможно остановить. Но пришлось подавить новый приступ веселья, а то было уже как-то неловко перед самим собой. Молчаливое помещение обязывало его вновь сделаться тем, кем он является в рабочие часы – серьезным специалистом.

На улице тихо барабанил дождь, успевший подмочить ему брюки по пути от парковки до входной лестницы. Он шел вполсилы, зато крупными каплями, размером, наверное, с фасолину. Дариус раскрыл зонт и поставил сушиться в дальний угол. В кабинете было прохладно и сумрачно, но по-прежнему уютно, как в обжитой комнате.

Мужчина включил освещение и прошел к панорамному окну высотой в полтора его роста и шириной во всю стену. Стекла самую малость запотели, и внизу, где они неплотно сходились с сегментами паркета, он увидел заботливо втиснутые вафельные полотенца. Грубая зернистая ткань уже намокла и от скапливающегося конденсата, струйками сбегающего вниз, и от дождя снаружи, всегда проникающего в узкие щели.

«Марта», – с полуулыбкой подумал он.

Единственным минусом красивых панорамных окон была особенность их технического устройства в этом кабинете и как следствие неизбежные лужицы на полу в дождливые дни. Запенивать щели Дариус не хотел из эстетических соображений. К счастью, его правая рука и старшая медсестра за годы службы выучила, что начальник не переносит сырость (от этого у него портится настроение, если быть честным), и делала многое, чтобы мистер Мэдсден работал в комфорте, в том числе то, что не входило в ее должностные обязанности.

Остальные стены кабинета занимали деревянные стеллажи, до упора заставленные книгами научного содержания, большая часть из них была написана и издана в прошлом столетии. Еще несколько стопок нестройными башнями поселились на рабочем столе. Почти все труды, связанные с психологией и психиатрией, Дариус постепенно перевез сюда, оставив дома библиотеку художественных произведений, как будто вычистил ее таким образом. Мэдсден был из тех, кто обещает себе заниматься профессиональной деятельностью только на работе, а дома полностью отключаться от процесса. Как и все, дающие себе подобные обещания, он мало преуспевал в их исполнении.

Массивный ясеневый стол служил центром притяжения в пространстве кабинета, что вполне согласовывалось с законами физики, учитывая его размеры. Дариус обожал этот предмет мебели, тяжелый и монолитный, словно бы выпиленный единой деталью из исполинского бруска древесины, считал его личным источником энергии, необходимой для работы, и старался держать в чистоте и порядке (не без помощи Марты, конечно). На полу между столом и креслом лежал теплый коврик, больше напоминающий маленький плед с медово-зеленым ворсом. Иногда Дариус разувался прямо на рабочем месте и опускал на мягкую поверхность свои отекшие больные ноги, как в живую траву.

Несколько лет назад Марта притащила в кабинет несколько огромных горшков с душистой черной землей, из которой торчали крошечные бледные ростки. Женщина расставила их по помещению в только ей понятном порядке и бескомпромиссно заявила, что тот, кто посмеет сдвинуть их с места, будет иметь дело с ней, и добром это не кончится. Потом оказалось, такие горшки появились не только в его кабинете, а во всем крыле, и ультиматум касался каждого из них. Марта планировала лично ухаживать за побегами, чтобы оживить «царство мертвой древесины» (так она и сказала, имея в виду пол, мебель и в особенности книги в кабинете босса).

Тронутый заботой, Дариус не стал сопротивляться. Вскоре ему самому понравилось в свободные минуты поливать ростки и наблюдать за их развитием. А теперь растения, название которых он все время забывал, раскинули пышные ветви свежими зелеными подушками, равномерно разместившись по кабинету. С их появлением дышать и работать действительно стало приятнее. Молчаливые и обманчиво безразличные друзья стали частью интерьера, генерируя кислород в малых дозах. Наблюдая за ними, Дариус часто задумывался о том, что во многих вопросах женщины намного мудрее мужчин, и притом гораздо скромнее, поэтому мужчинам следует прислушиваться к ним, не требуя никаких объяснений, а просто доверившись их беспроигрышному чутью.

С Мартой ему повезло не только в этом, но и по многим другим факторам. Она была первым человеком, кого он лично принял в штат, вступив в эту должность, и с тех пор они держались негласным и дружным тандемом. Вот, например, когда он приезжал на работу и заходил в свой кабинет, она никогда не беспокоила его сразу, а выжидала от двадцати минут до получаса. Какое бы срочное ни было у нее дело (а в психиатрической лечебнице каждое второе дело – срочное), она давала руководителю время переодеться, настроиться на рабочий лад, выпить кофе, в конце концов, потому что дела – они никуда не денутся, а выполнять их в раздраженном состоянии хуже, чем с ясным умом.

Закрывая дверь изнутри, Дариус знал, что у него есть время «акклиматизироваться», ибо в ближайшее время его не побеспокоят, даже если очень в этом нуждаются (да и вообще, иногда его подчиненные демонстрировали убедительную самостоятельность: на них можно было положиться). Эта традиция здорово сберегла ему нервную систему, благодаря ей он все еще любил свою работу и с удовольствием собирался на нее по утрам.

Сегодня Марта вошла без стука через тридцать одну минуту после прибытия заведующего. А точнее, вбежала, распахнув дверь. По выражению ее лица, сбившейся прическе под чепчиком и отсутствующей обуви на одной ноге (весь персонал в здании обувался в мягкие лоферы) сразу стало ясно, что самоконтроль она потеряла не без причины. За долю секунды мужчина прочел в ее взгляде, что, а точнее, кто был этой причиной.

– Дадс! Нужна твоя помощь.

– Опять Сэм?

– Буянит, как никогда. Я уже не знаю…

– Идем скорее.

И они побежали по хорошо освещенному белыми лампами коридору, обсуждая подробности на ходу. Имя «Сэм» было синонимом фразы «самый проблемный пациент» для всей психиатрии Вудбери. Проблемность его заключалась в непредсказуемости, возведенной в абсолют. Семьдесят процентов времени он был отличным пареньком, пообщавшись с которым, каждый задавался вопросом: а что он вообще здесь делает? Оставшиеся тридцать процентов давали полноценный ответ на этот вопрос, предавая анафеме все хорошее, что ты успел о нем узнать.

Натыкаясь на определенные звуковые триггеры, Сэм перевоплощался в неуправляемый ураган психической нестабильности. Трое санитаров с трудом удерживали его на месте, пока медсестра на свой страх и риск приближалась с единственным спасением – уколом транквилизатора. Приходя в себя, Сэм ничего не помнил и не мог объяснить вспышки агрессии, подавляющие его сознание. Это был безнадежный случай. Сколько бы ни пытались выявить истинные причины такого поведения, найти хоть какие-то связи, ассоциации – тщетно. Его лечащий психиатр сломал себе голову.

Родственники вынуждены были сдать Сэма под постоянный надзор и время от времени навещали. Как правило, визиты становились все реже. Это расстраивало не только Сэма. Персонал привязался к нему за семь лет, как и другие пациенты. В спокойные периоды он вел себя адекватнее прочих больных и сам ужасался тому, что делает здесь, рядом с неуравновешенными, неполноценными людьми, каковым себя не считал. Большого труда стоило в такие моменты напоминать себе о тридцати процентах, когда Сэм давал фору всем остальным психам, вместе взятым. Убедить его в собственной опасности для окружающих удалось, продемонстрировав записи с камер видеонаблюдения. Шокированный, Сэм больше не поднимал этот вопрос, только просил вылечить его поскорее, чтобы вернуться к обычной жизни.

В этом заключалась главная трудность их работы: помнить о том, кто перед тобой, даже если почти все время он ведет себя совершенно нормально, как будто случайно сюда попал, а еще – знать, что к обычной жизни почти никто из них не вернется, но не отнимать надежду на такой исход. Быть кем-то между палачом, ученым и просто человеком. Психиатрия и психотерапия – очень разные вещи, и процент выздоровления среди попавших в лечебницу первого типа ничтожно мал, из всех инстанций сюда стекаются априори безнадежные.

Однако это не значит, что для их выздоровления, пусть и маловероятного, ничего не предпринимают. Напротив, имея в наличии статистически неоправданный лучик мнимой надежды, приходится выполнять много ненужной и бессмысленной работы исключительно из гуманных соображений. По крайней мере, так все происходит в отделении для буйных пациентов, которым заведует Дариус Мэдсден. Выучив добрый нрав начальника, близкие коллеги по отделению сокращали его имя до краткого «Дадс»[4] и не стеснялись обращаться к нему в приятельской форме.

Угомонив Сэма пятью кубиками экстренного седативного, персонал выдохнул и разошелся по рабочим местам, потирая ушибленные части тела и с привычным юмором переговариваясь о том, что утро начинается вовсе не с кофе. Пациента увезли в его палату и уложили в постель. Сегодня досталось всем, включая заведующего. Пока Дадс пытался дотянуться до шеи, чтобы ввести транквилизатор, навалившись на Сэма вместе с санитарами, парень так мотнул головой, что лбом заехал ему в челюсть и разбил губу. Мэдсдену показалось, что все его зубы сейчас же веером рассыплются по полу, и на секунду-другую на глаза опустилось затмение.

Позавчера они вместе играли в шахматы в этой же столовой, а сегодня Сэма, другого, как будто подмененного, без чувств увозили в палату, а сам Дадс, потирая челюсть, возвращался в свой кабинет, по пути отдавая распоряжения онемевшей челюстью. Медсестры, натренированные Мартой, витали по помещению и мягкими голосами успокаивали легко возбудимых больных. Завтрак продолжался, будто ничего не случилось. Старшая медсестра благодарно кивнула ему на прощание, все еще в одном лофере (где же искать второй? – бегло подумал Дариус, и от улыбки его лопнувшую губу стало пощипывать).

Марта с подопечными усаживала пациентов обратно за столы, гладила по плечам и головам, поднимала посуду и опрокинутые стулья. Кто-то пошутил, что в следующий раз для Сэма нужно будет вызывать национальную гвардию США. Замечание разрядило обстановку. В психиатрической лечебнице даже эксцентричные происшествия приедаются, перетекая в разряд стандартных. Такая же часть работы, как и все остальное, с плюсами и минусами.

С этими мыслями Дариус вернулся в свой кабинет и как на духу проработал до одиннадцати часов, ни на что не отвлекаясь. На краю стола каждое утро его ожидала оставленная с вечера стопка документов, рассортированная по степени важности. Так он по очереди разбирал вопросы, добираясь до самого несрочного (обычно это случалось к обеду). К полудню Дадс добрался до бумаг, нуждающихся в его подписи, и внимательно их изучил.

Помимо всяких формальностей здесь был запрос на перевод одного из пациентов в отделение общей терапии. Дариус приподнял брови. Запрос в письменной форме, составленный строго по протоколу, направил лечащий психиатр пациента, прикрепив историю болезни и дневник наблюдений. Быстро пролистав бумаги, Мэдсден обнаружил на последней странице то, что ожидал – личную записку, – и сразу выложил ее, чтобы не затерялась среди обильной документации и не послужила компрометирующим материалом в ходе какой-нибудь внезапной проверки.

Перевод из буйного отделения в терапию – вопрос серьезный и требует времени, а до обеда оставался всего час. Добросовестно изучить все прилагаемые бумаги за шестьдесят минут невозможно, тут даже начинать не стоит, и Дадс задумался, не отклониться ли ему от заданной хронологии. Сейчас логичнее взяться за что-то небольшое и закончить к часу, чтобы не разрывать дело обеденным перерывом (это было бы неприятно), а вопросом перевода заняться сразу после обеда, на свежую голову и сытый желудок. Возможно, дело займет его вплоть до вечернего обхода, прерываться не хотелось бы.

Дадс побарабанил пальцами по поверхности стола, еще раз пробежался глазами по бумагам в поисках имени пациента и сразу же его нашел. Та-ак. Он хорошо знал больного, а это осложняло ситуацию, и без того чрезвычайно нестандартную для их отделения. Его наблюдающий психиатр ни разу не упоминал, что успехи подопечного столь хороши, чтобы поднимать вопрос о переводе.

Дариус заметил, что дождь прекратился. Небо прояснилось, как будто невидимые руки очищали синеву от ватного серо-белого налета, разгоняя его в стороны. Показалось солнце и спешно скрылось за облаками. Мэдсден поднялся, чтобы постоять у окна и поразмышлять. Панорамное остекление выходило на фасадную сторону, отсюда отлично просматривалась прилегающая территория, имитирующая парковую лужайку для прогулок, только без фонтанчиков и прочих потенциально опасных для жизни предметов. С минуты на минуту должен начаться ежедневный предобеденный моцион, и Дадс намерился понаблюдать за ним.

Вот, наконец, вывели больных. Это делали в любую погоду, кроме совсем уж непрогулочной, да и зонтики можно использовать в качестве оружия, слишком опасно. Пациенты любили бывать на улице, которую видели обычно из-за прочной решетки, лишь в редких случаях кого-то приходилось выводить силой. Дариуса, настроенного категорически против насилия (тем, кто лечился здесь, и без того досталось в жизни), это всегда расстраивало, но правила есть правила, свежий воздух нужен всем вне зависимости от настроения.

Дюжина силуэтов в казенных серых костюмах, телогрейках и резиновых сапогах высыпала на лужайку. Все, за исключением Сэма, спящего в своей палате после утреннего приступа. Сопровождали их несколько медсестер и медбрат, они следили, чтобы внутри коллектива сохранялся порядок и спокойствие, чтобы никто не начал есть траву и так далее. Бежать куда-то с этой лужайки было бессмысленно, каждый об этом знал, включая пациентов.

Территория лечебницы казалась обширной, потому что, находясь у здания, на возвышенности, нельзя заметить частокола высотой в полтора человеческих роста, которым она обнесена принципиально не вблизи прогулочных мест. Выходя во двор, больные наблюдали просторы зелени вокруг, а не тюремные решетки: иллюзия свободы благотворно действовала на их нервы. Как будто никто не ограничивает твое перемещение, и ты можешь идти, куда захочешь.

Предела не существует, пока ты его не видишь, – так устроена человеческая психика. Поэтому-то и кажется, будто вещи, конца которых мы не в силах достичь, бесконечны. Но это заблуждение, продиктованное ограниченностью человеческой природы, которая как раз ощутима вполне отчетливо, но почему-то продолжает являться мерой всех вещей во вселенной. Возможно, потому, что кроме собственной личности люди на самом деле больше ничем не обладают. Парсеки бытия им приходится отмерять неподходящим, но единственно доступным инструментом – собой.

Те же, кто слишком хорошо это понимал, обычно оказывались в местах, подобных этой лечебнице.

Далеко от здания никто не отходил, хоть это и не запрещалось. Вероятность преодолеть частокол стремилась к нулю, переживать было не о чем, территорию им все равно не покинуть. Максимум – добегали до мелкого подлеска, что начинается примерно в ста ярдах, но неизменно возвращались без дополнительных увещеваний и погонь. Марта шутила, что всем слишком нравится столовая еда, чтобы отсиживаться в лесу. В каждой шутке, как она любит говорить, лишь доля шутки, а все остальное – правда, замаскированная юмором для безобидности, чтобы оставался путь к отступлению.

На прогулках никто из больных не носил рубахи с длинными рукавами и не испытывал иных ограничений в движениях. В этой маленькой приятной частности таилась суть политики управления (и лечения) «Дадса Доброго», который запросто мог прогуляться с пациентами, пообщаться и пропустить партию в шахматы без «конвоиров».

«Самое важное для их психического здоровья, чтобы они продолжали чувствовать себя людьми, а не заключенными, над которыми ставят опыты, – так он рассуждал и такие установки транслировал персоналу. – Наши пациенты ни в коем случае не должны страдать или чувствовать себя угнетенными».

А те, кто не мог найти в себе гуманности или злоупотреблял полномочиями, под чутким оком Марты в отделении не задерживались.

Дариус следил за перемещениями серых силуэтов по темно-зеленому после дождя ковру травы. Кто-то бродил, как положено, кто-то стоял на месте в неестественных позах. Мадам Фарси выкатили на инвалидной коляске (она внушила себе, что не может ходить, хотя на самом деле могла бы и бегать). Была здесь и женщина, которая считала себя свечой. Она все время стремилась поджечь себе волосы, чтобы лучше соответствовать образу, но бдительности персонала хватало, чтобы этого не допустить. Однако и ее намерение не ослабевало. В жаркую погоду или находясь у батареи она делала вид, что тает, как воск, и действительно в это верила. Ее актерская игра была убедительной. И безвредной, к счастью.

Неосознанно Дариус искал на лужайке того, о ком шла речь в документах на его столе. Худая и сутулая из-за высокого роста фигура, вызывающая неприятные ассоциации со старыми фильмами ужасов, под стать ей вытянутое лицо с синеватой щетиной, густые черные волосы, жесткие, как проволока, и торчащие отдельными прядками, как перья ворона. Самый юный пациент во всей лечебнице. Через пару месяцев ему исполнится всего девятнадцать лет.

Молодой человек спокойно гулял, схоронив руки в глубоких карманах распахнутой телогрейки. Тощий по природной комплекции, чернявый, смуглый и небритый, в этой униформе сейчас он напоминал Дариусу наивного молдавского разнорабочего, какие не были редкостью на Восточном побережье, куда приезжали на заработки не от хорошей жизни. Сходство реальностью не подкреплялось: паренек являлся самым настоящим американцем, рожденным и выросшим в Вудбери, как и его родители.

На прогулке юноша придерживался четкого маршрута – квадрат с закругленными углами – и двигался по нему против часовой стрелки, словно механизм, стремящийся в прошлое. Иногда он бил сапогами по мокрой траве, поднимая брызги, или присаживался на корточки и мочил ладони, которыми затем протирал впалые щеки и высокий лоб, закрывая глаза от приятной прохлады.

В этих действиях таилось что-то ребяческое, словно невыгулянное, оборванное детство рвалось из него и теперь, и Дариус вновь подумал о том, какое он еще дитя. В сыновья ему годится. Но возрастом обманываться не стоит, как и внешностью. При попадании сюда паренек доставил им не меньше хлопот, чем остальные пациенты, хоть они и отличались от ущерба, причиняемого, например, Сэмом.

Больной завершал третий круг под внимательным взглядом мистера Мэдсдена. Вдруг он замер, словно вспомнил что-то неотложное, посмотрел перед собой и наверх и нащупал взглядом своего наблюдателя. Дадс немного изменился в лице, но вряд ли это можно было заметить на таком расстоянии. Неожиданно выглянуло солнце, отчего трава заблестела, словно усеянная бриллиантовой пылью. Теплый свет лег на лицо черноволосого пациента, выхватив спокойную признательную улыбку. Достав из кармана костлявую руку, он коротко помахал, позаботившись, чтобы жест остался незамеченным для остальных и не дискредитировал заведующего. Но тот, удивленный, ответил ему тем же. После этого юноша потерял к нему интерес, прибился к компании из трех человек, разговорился с ними и даже смеялся.

Дадс вызвал Марту по селектору, размышляя о настроении пациента, которое таинственным образом передалось и ему, как будто через солнечные лучи. Лицо парнишки казалось более чем уравновешенным, он получал неподдельное удовольствие от погоды и пребывания на улице, как любой нормальный человек. Мэдсдену даже самому захотелось выйти прогуляться, и теперь он осторожно к себе прислушивался.

– Слушаю, – сухо отозвалась старшая медсестра.

– Скажи мне, свет мой, как вел себя Флинн последний, скажем, месяц?

– Странно, что ты спросил именно о нем. Образцово себя вел, надо заметить. Срывов не было. Нападений тоже. Пьет все таблетки, ходит на все процедуры. Не спорит, как раньше. Много читает. Он спокоен, как никогда. А что?

– Да ничего. Хотя, собственно, кое-что есть. – Дадс потер переносицу, Марта молча ждала продолжения. – Когда в последний раз от нас переводили в терапию?

Марта сразу сообразила, что к чему, и после паузы спросила с недоверием:

– Да ну, серьезно?

– Полагаю, розыгрыш маловероятен.

– Ничего себе. Пригляжу за ним.

Она нажала отбой прежде, чем он дал добро и поблагодарил ее за отзывчивость. В том, что начальник хочет от нее именно этого (присмотреть за Флинном), женщина не сомневалась, а в благодарности за исполнение прямых обязанностей не нуждалась. «Слишком занята для пустословия, даже если беседует со мной, – подумал Дадс и улыбнулся, – не тратьте время Марты на ерунду, а то она будет злиться, все правильно говорят. Нужно повысить ей жалованье и заставить взять помощницу».

Однако это были мимолетные мысли. Куда сильнее его занимало будущее Йена Флинна, внезапно очутившееся лично в его руках.

Мужчина вернулся за стол и настроился изучать бумаги о переводе, не откладывая на потом. Сегодня он решил не спускаться в столовую. Попросит Марту принести ему обед прямо в кабинет. Она, конечно, отчитает его за прием пищи в неположенном месте, но просьбу выполнит.

Итак, сверху лежал официальный запрос (на приятной плотной крафт-бумаге) о переводе пациента такого-то (паспортные и страховые данные, диагноз, лечащий врач, время лечения и т. д.) по причинам таким-то (здесь всегда писали одно и то же – о примерном поведении, отсутствии агрессии и осознанном желании излечиться на протяжение не менее месяца) в отделение общей психиатрической терапии, где условия лечения и пребывания отличаются от местных по многим факторам. Если здесь их необходимо строго соблюдать для безопасности персонала и других пациентов, в терапии угрозы внезапного припадка, вспышки ярости, проявления грубой силы и иных вредоносных действий со стороны больного не может быть в теории.

Лечащий психиатр Йена заключал, что его подопечный в течение года лечения по определенной методике с минимально травмирующим медикаментозным вмешательством (его личной методике, которую он хотел представить теперь на ближайшем научном симпозиуме) достиг нужной стадии эмоционального равновесия и готов был к более легкой, вербальной терапии без применения лекарств. Самой собой, новый статус был достигнут путем кропотливой работы врача и встречного стремления пациента, и прочее в том же духе. Настоящим запросом заверяю, что… намерен и далее вести лечение Йена Флинна, девятнадцати лет, в общей терапии, и прогнозирую выздоровление… в течение года. Дариус присвистнул. Дата и подпись – вчерашние, Аарон Крэнсби, психиатр лечебницы Вудбери. Прилагаю последние анализы, историю болезни и дневник наблюдений, и так далее…

Дариус распечатал неофициальное письмо от Аарона и быстро прочел его. Оно было кратким и, как всегда, панибратским.

«Дадс! Мальчик небезнадежен. Как хорошо сложилось, что он попал в мои руки. Мы сразу нашли общий язык, я тебе рассказывал. Я намерен дать ему шанс выкарабкаться. Он делает большие успехи – осознанные успехи, что важно. Я горжусь им. И хочу предоставить условия для возвращения к обычной жизни. Уверен, он этого заслуживает, как и любой человек заслуживает шанса исправить ошибки. Должно быть, ты уже подумал, что я излишне привязался к Йену, а проявлять эмпатию к пациенту непозволительно и непрофессионально, но, уверяю, я скорее в восторге от выносливости его психики и от прогресса, который он продемонстрировал за последние полгода активного применения моей методики. Внимательно изучи документы. Если нужно, обсудим все с глазу на глаз. Аарон».

Мэдсден неподвижно сидел над ворохом бумаг, размышляя. Вспоминал, как Флинна привезли к ним, в каком плачевном состоянии пребывала его психика. Первые несколько недель юноша не шел на контакт ни с кем, вырывался и буянил, отказывался есть и пить, когда кончались силы активно сопротивляться и выражать протест – бормотал несвязный бред, несколько раз пытался бежать, нападая на санитаров и поражая всех необыкновенной силой и упорством, непонятно откуда взявшимися в изможденном теле. Пришлось держать его на седативах и ждать, ждать, ждать, а Дадс этого очень не любил – успокоительные затуманивали сознание, лишали возможности полноценного диалога, их применение не несло прогресса в лечении, но было вынужденной мерой. Постепенно их уровень снижали.

У Йена Флинна оказался запущенный эмоциональный срыв. Если бы кому-то пришло в голову нарисовать то, что с ним происходит, рисунок представлял бы собой огромный клубок из туго стянутых узлов. Целый год Аарон, который не испугался и принялся за этот случай, распутывал клубок, узелок за узелком развязывая нагромождение травм и комплексов. Тяжело было и врачу, и пациенту, но безоговорочное сочувствие установило между ними подобие хрупкой связи.

Далеко не сразу, но Йен вроде бы начал доверять Аарону. Вскоре в подробностях стала известна история, из-за которой парень тронулся рассудком. Они собирали ее по кускам, словно разбитый вдребезги стакан, тщательно выверяя реальные фрагменты, отделяя их от фантазий, страхов и кошмаров, восстанавливая не только форму, но и хронологию, в которой эти кусочки от него откалывались.

История Йена вовсе не новая, ничего сверхъестественного в ней нет, но оттого не менее болезненная. Аарон называл ее архетипичной, как Эдипов комплекс или Стокгольмский синдром, просто с другим содержанием. Главный монстр, с которым сражался парень – чувство вины. Подпитанное окружающими, оно окрепло настолько, что обвинение виделось ему в каждой мелочи и вызывало множество осложнений, побороть которые тоже оказалось не просто.

Но Крэнсби, пройдоха, видимо, что-то придумал. Он много экспериментировал, у него всегда были какие-то безумные теории, механизм которых он тщательно скрывал, но мог частично поведать в подвыпившем состоянии – все равно никто ничего не понимал. Даже Дадс в глубине души считал бредом фрагменты услышанного, но если они давали результат, то не такой это и бред.

Состояние Флинна то поэтапно улучшалось, то стремительно скатывалось на несколько ступеней назад. Происходило это скачкообразно и без видимого алгоритма. Отсутствие закономерности между подъемами и спадами смущало всех, но не Аарона, он утверждал, что отсутствие закономерности – это тоже своего рода алгоритм. Стоит заметить, что таким спокойным и беззаботным, как сегодня, причем без препаратов, Флинна еще не доводилось наблюдать. Неужели Крэнсби со своей странной методикой сотворил вербально-химическое чудо? Травма была серьезная: в плане психики парень напоминал калеку с оторванными конечностями, прирастить которые невозможно, оставались только протезы. Но и они полноценности не вернут, будь врач хоть тысячу раз талантлив.

Профессионал-теоретик внутри Дадса здраво рассуждал, что подлатать такую травму ни за шесть, ни за двенадцать месяцев невозможно, излечить – подавно. Пациенты с депрессией средней тяжести или запущенным обсессивно-компульсивным расстройством и того дольше посещают психотерапевта. Но одиннадцатилетняя практика в психиатрии и взаимодействие с реальными больными помогали обрести веру в какие угодно метаморфозы. Мозг человека, его химический состав, предопределяющий свойства и функционирование, – критически слабо изученная область. Утверждение о чем-то со стопроцентной вероятностью даже в рамки академической традиции с трудом укладывается, хотя там такое любят.

Эти стены видели всякое. Даже самое невероятное. Вот и Флинн теперь не бросается на людей, вспыльчивый от невосполнимой утраты, а спокойно беседует с ними, шутит, улыбается; не пытается покончить с собой от всепоглощающего чувства вины, а гуляет на свежем воздухе, радуется солнцу и дождю, машет рукой врачу. Принимать мир в его истинном обличии, мерзком и несправедливом, – самое важное, чему должен в своей жизни обучиться человек.

Флинн производил впечатление того, кто встал на путь примирения с действительностью и готов двинуться дальше. Но Дадс задумался, мог ли пациент изображать выздоровление в личных целях. Перебрав в уме несколько аргументов, сравнив их между собой, он пришел к выводу, что скорее нет, чем да.

Во-первых, нелогичный мотив. Актерская игра на протяжении полугода, чтобы попасть из одного отделения в другое, оставшись в том же здании? Зачем? Здесь его не бьют, не мучают, условия хорошие, появились приятели, кормят отлично. Ведь речи о том, чтобы выпустить его, никто не ведет, поэтому он не может действовать, исходя из надежды на освобождение. Просто смена палаты и строгости надзора, даже врач останется тот же.

Перевод – лишь малый шаг по направлению к выздоровлению, и обратная дорога всегда остается открыта, никто не выстроит на ней ворот, чтобы уберечь от рецидива. Множество раз Дариус с печалью наблюдал, как по этой дороге возвращались те, кто, казалось, делал большие успехи, и из терапии люди попадали к буйным, но наоборот – почти никогда. Перевод не означает, что ты почти здоров, он означает, что ты больше не представляешь опасности для себя и окружающих, держишь себя в руках, и больше ничего.

Во-вторых, серьезная психическая деформация – не то, что можно замаскировать. Она выпирает, как рубец, и профессионалу видна невооруженным глазом. Долго делать вид, будто ты излечился, если на самом деле это не так, больной не сумеет. Нельзя притворяться, что у тебя нет ножевого ранения, если оно есть, тут то же самое. Скрыть отклонения невозможно, как невозможно изменить психотип и темперамент, с которым рождаешься вследствие индивидуального гибрида химических и генетических игр.

В-третьих, и почему-то это казалось самым главным, значение имела сама сущность Флинна. Зная его целый год, зная, из-за чего он оказался здесь, не раз слыша, как он плачет и проклинает себя, любой заявил бы, что этот парень не умеет блефовать. У него всегда на лбу написано текущее эмоциональное состояние, и любое намерение становится очевидно прежде, чем осуществится. Театральное мастерство и Йен Флинн казались вещами столь несовместимыми, что скорее верилось, будто у Сэма внезапно и навсегда закончатся припадки.

И все же некое сомнение беспокоило Дадса. Маленькой червоточиной неприятно проклевывалось в груди, пробивая путь наружу, как слабый птенец клюет изнутри скорлупу. Но рано делать выводы. Мэдсден взял красный маркер и открыл историю болезни, планируя внимательно ее прочесть, подчеркивая все, что его обеспокоит или потребует дополнительного внимания. Параллельно он думал, что обязательно поговорит с Йеном лично, а потом обсудит все с Аароном.

Нет, сегодня эта эпопея точно не кончится, сегодня она лишь начинается. Неслыханный случай. Позволит ли Дариус стать ему прецедентом?

* * *

История болезни: ФЛИНН

Психиатрическая лечебница Вудбери, 2002 год

Паспортная часть

1. Полное имя: Йен Арчер Флинн.

2. Дата и время рождения: 1983 г., 15 октября, 15:00.

3. Место рождения: Вудбери, округ Нью-Хейвен, штат Коннектикут.

4. Место проживания: Вудбери, округ Нью-Хейвен, штат Коннектикут.

5. Образование: на момент поступления в клинику (июнь 2000 г.) окончил старшую школу Вудбери и готовился сдавать экзамены в колледж на медицинский факультет.

6. Направлен на лечение биологическими родителями против собственной воли: пребывал в неадекватном состоянии и представлял угрозу для себя и окружающих.

Субъективный анамнез

1. Наследственная отягощенность по психическим заболеваниям: по отцовской линии через поколение наблюдается яркое проявление паранойи и вероятная склонность к маниакально-депрессивному психозу.

2. Характер и особенности личности ближайших родственников: мать (Эрин Флинн) – отклонений не выявлено, по психотипу истероид; отец (Марк Флинн) – склонность к агрессии, психотип яркого эпилептоида.

3. Пренатальная патология: нервный срыв матери во время беременности (второй триместр), употребление антидепрессантов.

4. Натальная патология: недоношенность (две недели).

5. Постнатальная патология: позднее формирование речи (два с половиной года), особенности воспитания (холодность и строгость со стороны отца), закрытая черепно-мозговая травма в возрасте семи лет, хронический бронхит и конъюнктивит.

6. Раннее развитие: заторможено, слабый иммунитет, частые инфекционные заболевания.

7. Дошкольный период: речевые девиации, пугливость, робость, молчаливость, отсутствие ярко выраженной любознательности, аморфность.

8. Школьный период: скачкообразное развитие социальной активности, стремление занять свое место в группе, средние успехи в учебе, ярко выраженное стремление угождать и прислуживать тем, кто выше по статусу, чтобы поднять свой собственный; развитие подозрительности и паранойи, часто – апатичное настроение (прилагаются заключения школьного психолога до и после происшествия-триггера). Ухудшение памяти. Потребность в позиции подчинения.

9. Период полового созревания: без отклонений. Начало половой жизни: шестнадцать лет. Нарушения гормонального фона: тестостерон – повышенный, кортизол – критически повышенный.

10. Обучение после школы: отсутствует.

11. Трудовой анамнез: официально не был трудоустроен, воинскую службу не проходил по состоянию здоровья (признан негодным).

12. Семейный анамнез: серьезных заболеваний у членов семьи не выявлено. Выкидышей у матери не было. Родственные (кровные) связи между родителями отсутствуют. Генетические заболевания не выявлены. Младшая сестра страдала от аллергии на кошачью шерсть. Риск гинекологических онкозаболеваний матери – не более 30 %, воспалительных заболеваний кишечного тракта у отца – 37 %. Риск сердечно-сосудистых заболеваний для обоих родителей до 50 лет – не выше 40 %.

13. Перенесенные заболевания: корь, ветряная оспа, бронхит, конъюнктивит, гнойная ангина. Аллергических реакций на препараты не выявлено.

14. Экзогенно-органические заболевания головного мозга: вследствие тяжелой черепно-мозговой травмы, полученной в возрасте 16 лет (сразу после инцидента-триггера), проявляются депрессивные и бредовые состояния, подозрение на галлюцинации и сумеречное расстройство сознания.

15. Употребление алкоголя, наркотиков и других психоактивных веществ: алкоголь употребляет с 14 лет, не курит, пробовал марихуану не более 5 раз. Галлюциногенные и иные опиоидные вещества, а также лекарства, не принимал.

История настоящего заболевания

(начало, поступление, динамика в отделении).

Йен Арчер Флинн поступил в психиатрическую лечебницу Вудбери в возрасте 17 лет в состоянии запущенного нервного срыва и помрачения сознания (частичная дезориентация).

Первые симптомы расстройства стали замечать за восемь месяцев до поступления. Самочувствие ухудшалось и сильно обеспокоило родителей больного. Заметив, что сын с трудом контактирует с людьми, Эрин и Марк обратились к специалистам.

Когда за пациентом приехала бригада, он закрылся в своей комнате и не отзывался. Санитарам пришлось вынести дверь с петель, больной оказывал агрессивное сопротивление. Некоторые его вещи изъяли для более точного контекстно-социального анамнеза. Тетрадь, служившая ему дневником, была полностью исписана одной и той же фразой: «я найду ее и верну домой».

Родители больного подробно рассказали об инциденте-триггере, после которого их сын изменился, но умолчали о многочисленных травмах и переломах, полученных пациентом в вечер исчезновения сестры. Изменения в поведении сына с характером полученных повреждений не связывают, комментариев не дают.

В течение первой недели с применением медикаментозных успокоительных среднего действия проведено обследование пациента, а также несколько ознакомительных бесед для выяснения всех подробностей истории и состояния больного от первого лица. Вскоре было установлено, что с момента инцидента-триггера пациент пребывает в маниакальной депрессии, генерируемой тяжелым чувством вины в случившемся.

Раз в несколько недель он испытывает сильный эмоциональный подъем, сопровождающийся частичной амнезией (игнорируются или замещаются фантазиями отдельные события реального прошлого), потребностью исправить ситуацию, уверенностью в своих силах, имитацией активной деятельности, хорошим настроением и иллюзорными надеждами на будущее.

Например, в маниакальной фазе пациент уверен, что его действия приведут к возвращению сестры домой и счастливому варианту развития событий; каждый раз озвучивается новый сценарий достижения цели. В депрессивной фазе появляются сопутствующие симптомы: повышенная тревожность, нарушения сна и речи (реверсивный порядок слов), кошмары, параноидальное состояние (подозрения персонала в содействии похитителям сестры больного), панические атаки. Наблюдаются зачатки обсессивно-компульсивного расстройства, проявляющиеся чаще всего в попытке придать сломанным/разрушенным вещам первоначальный вид, а также перемещении против часовой стрелки (успокаивает больного).

В процессе вербальной и медикаментозной психотерапии стало известно, что больной страдает от синдрома навязчивых состояний (наиболее активно проявляется в маниакальной фазе, когда пациент открыт к беседе и доверяет психиатру свои планы, не подозревая его в пособничестве воображаемым врагам). Пациент одержим идеей поиска и возвращения сестры в семью и уверен, что справится с этим лучше, чем органы правопорядка. Собственная жизнь мало волнует больного, единственной целью он видит исправление своей ошибки. Фотографии детей (особенно девочек) или упоминание о детях являются триггером для сильного беспокойства и катализируют депрессивную фазу посредством срыва.

Психический статус

В сознании, не контактен, частично ориентирован. Менингеальных симптомов не наблюдается. Запахи, звуки различает. Глазодвигательных расстройств нет. Расстройств чувствительности по ветвям тройничного нерва нет. Нарушения жевательных функций нет. Роговичный рефлекс в норме. Лицо симметрично в покое и асимметрично в миметических пробах. Расстройств вкуса не выявлено. Частое отсутствие аппетита. Вестибулярный аппарат частично в норме, слух не нарушен. Наблюдается гипотрофия в грудинно-ключично-сосцевидной и трапециевидной мышцах. На вопросы отвечает правильно. Зрачки симметричны. Острая реакция на свет. Глазные яблоки неограниченно неподвижны.

Соматический статус

Состояние удовлетворительное. Астенический тип телосложения. Вес на момент поступления – 163 фунта, рост – 6,2 фута. Питание недостаточное. Кожные покровы и лимфатические узлы глобально в норме (рекомендована проверка у дерматолога и эндокринолога). Костная система хрупкая, суставы не деформированы, есть неправильно зажившие переломы. Дыхание в норме, без хрипов, через нос. Сердцебиение – несильная тахикардия, тоны приглушены. Пульс 80 ударов/мин, артериальное давление 90/75. Язык чистый. Живот при пальпации мягкий, безболезненный. Печень в норме.

I. План обследования.

1. Выделение симптомов.

Депрессивная фаза: чувство тоски и подавленности, апатичное настроение, комплекс вины, самобичевание, речевая и двигательная заторможенность, паранойя и подозрительность, скрытность, агрессия, замедление психических процессов, отсутствие интереса к окружению, нарушение аппетита.

Маниакальная фаза: высокая подвижность, учащенные пульс и сердцебиение, увеличение скорости речи, повышение настроения, интеллектуальное возбуждение, контактность, употребление по отношению к себе местоимения множественного числа «мы», почти полное отсутствие сна (при отказе от снотворного).

2. Ведущий синдром: синдром навязчивых состояний, паранойя.

3. Предполагаемый диагноз: маниакально-депрессивный психоз.

4. Окончательный диагноз (согласно лабораторным, инструментальным и патопсихологическим исследованиям, а также консультациям специалистов): маниакально-депрессивный психоз, отягощенный параноидальной шизофренией.

II. План лечения.

1. Наблюдение лечащим психиатром в лечебнице Вудбери: назначен Аарон Крэнсби.

2. Психофармакотерапия (поддерживающая): антидепрессанты, препараты лития, нормотимики, нейролептики (дозы и их изменение на усмотрение лечащего врача).

3. Психотерапия и психосоциальная реабилитация в условиях отдаления (не менее 4 раз в неделю).

4. Терапия сопутствующих патологий, включая соматические.

III. Психический статус (повторное обследование после годового курса лечения).

Контактен, сознание ясное, агрессию не проявляет, частично общителен, не препятствует лечению, исчезли четкие границы между фазами, переход более плавный (на момент обследования находится в слабо выраженной маниакальной фазе). Жалобы: кошмары, нарушение аппетита, тревожность, перепады настроения, провалы в памяти. Расстройств восприятия не выявлено. Галлюцинации не испытывает.

К моменту повторного обследования пациент признает ранее обнаруженные расстройства и выражает желание вылечиться. К своему текущему состоянию относится спокойно, меланхолично. Серьезных расстройств мышления не обнаружено. Редкие нарушения речи. Больной выражает критические отношения к бредовым идеям, признает их нереализуемыми.

Сверхценные идеи пациента: семья, спокойствие, полноценность, дом, родство. Навязчивые состояния: чувство вины, панические атаки, внезапный страх и тревога. Запас знаний и возможность их использовать: ниже среднего, полностью соответствует полученному образованию. Качество суждений и способность к умозаключениям: норма.

Нарушение ассоциативного мышления и способности к абстракции, зачастую демонстрирует буквальное восприятие и непонимание переносного смысла. Новую информацию запоминает и удерживает хорошо, однако много заблокированных воспоминаний из прошлого (последние два года, включая инцидент).

Часто: расстройство внимания и апатичное настроение, нарушение эмоционального фона (с трудом выражает радость или удивление). Эмоциональная адекватность соответствует уровню сопутствующего шизофренического расстройства. Больной заторможенно реагирует на эмоционально значимые для него вопросы, темы и воспоминания во время беседы.

Зафиксировано расстройство пищевого влечения (больной неосознанно наказывает себя лишением еды) и сна (кошмары, бессонница, сноговорение), половое влечение в норме (высокий тестостерон), инстинкт самосохранения в норме. Выработалась зависимость к психоактивным веществам типа: антидепрессанты.

Особенности манер и поведения

Пациент мало разговаривает, говорит обычно тихо, смотрит в сторону, не проявляя открытый интерес к собеседнику. Редко улыбается, пуглив, задумчив, часто уходит в себя. Склонен испытывать чувство стыда за свою внешность, темперамент, поведение, присутствие. Редко проявляет хорошее чувство юмора и самокритику. В депрессивные периоды (сейчас их больше, они более рассеяны) недоверчив, подозрительно относится к новым людям. Его доверие и возможность поговорить открыто нужно заслужить.

Часто сонлив и выглядит уставшим. Никогда не обманывает, но не отвечает на вопросы, на которые не хочет (принципиальное избегание лжи путем умолчания). Трудно разговорить и еще труднее заставить говорить о себе и своих чувствах. Высказывания, не содержащие вопроса, часто игнорирует, не поддерживая беседу.

Налицо все признаки обсессивно-компульсивного расстройства (ритуалы успокоения): неоправданно часто и без надобности моет руки или протирает салфетками, полотенцем, одеждой; в столовой определенным образом раскладывает приборы на подносе и еду на тарелке (не проделав это, есть не начинает); на приемах психотерапии не переносит неплотно прикрытые двери, дверцы шкафа или окна, неровные стопки бумаг или книг, вещи, лежащие друг к другу не параллельно/перпендикулярно, а под иными углами, не до конца зашнурованные ботинки, одежду, застегнутую не на все пуговицы, и др.

В отвлеченных, абстрактных вопросах рассеян, в практических педантичен.

С другими пациентами общается минимально, но дружелюбно, врагов в них не видит. Не вступает с ними в споры и конфронтации, даже если не согласен. Сосредоточен на своих мыслях и предпочитает находиться в одиночестве и тишине. Любит прогулки и «тихий час».

Темперамент: флегматик, психотип: эпилептоид (застревающий) с элементами тревожного типа…

* * *

Дальнейшие сугубо официальные пункты Дадс Мэдсден внимательно читать не стал, удостоив беглого взгляда по диагонали. В процессе ознакомления он выделил для себя множество любопытных моментов, и теперь история болезни Йена Арчера Флинна пестрела красными тире, точками и восклицательными, словно кто-то внутри нее отчаянно сигнализировал о помощи, используя азбуку Морзе.

Несомненно, какое-то сообщение в подчеркнутых фрагментах вырисовывалось, словно выжимка. Концентрат чьей-то жизни.

Но Дадс не мог понять его характер: отрицательное оно, оптимистичное или противоречивое. Для анализа недоставало контекстных данных. Как ни странно, это не беспокоило его. Не беспокоило настолько, что он не счел нужным прочесть дневник наблюдений Аарона, в котором только что сухо описанное излагалось подробнее, иллюстрируясь живыми примерами в последовательности их проявления…

Дадс сделал себе чай, черный с бергамотом, покрепче и без сахара. Спокойно и без лишних мыслей выпил его, наблюдая, как погода за окном превращается в чудесную, а вместе с ней и его настроение. Осушив кружку, он вдруг неожиданно для себя схватил ручку и подписал все необходимые бумаги о переводе.

Оповестить Крэнсби, выслушать наблюдения Марты и побеседовать лично с Флинном было решено постфактум. В глубине души решение было принято, и он не стал от себя этого скрывать. Остальное – формальности. Главное условие для перевода Йена в терапию Дадс усмотрел практически сразу: отсутствие агрессии и нападений со стороны пациента. Прочее вполне можно продолжить лечить в иных условиях, а не среди вспыльчивых больных с приступами и иными особенностями вроде стремления поджечь себе голову.

У Дариуса было слишком хорошее настроение, чтобы не дать пареньку шанс.

Он вызвал Марту и попросил привести к нему Флинна после вечернего обхода, а Крэнсби записать на посещение завтра утром, вне зависимости от результатов планируемой беседы, сразу после которой они с Мартой обсудят наблюдения сегодняшнего дня. Дадс надеялся на внимательность старшей медсестры, порой в этом она не уступала следователю и чуяла обман за сто ярдов.

В продолжение дня перед глазами мистера Мэдсдена всплывали то мокрая тонкопалая кисть, робко машущая ему, то смуглое и худое, редко улыбающееся лицо Флинна. И то, и другое почему-то вызывало запрещенное, и оттого сильное сочувствие.

* * *

Они уверены, что помогают мне.

Но на самом деле это не помощь, я же знаю, мне ли не знать, это даже не лечение, а откладывание неизбежного на потом. Театр абсурда, в котором мы все тут играем роли, не имея права отклониться от предписанных паттернов поведения.

Тот, кто здесь в качестве врача, ведет себя только как врач. Тот, кто в роли больного, тоже не отклоняется от сценария. Даже если он ему не подходит. Нельзя.

Неужели они этого не понимают? Они же все считают себя взрослыми, умудренными, адекватными, образованными, превосходящими людишек в сером, которых якобы исцеляют болтовней и шариками кальция. Такие умные, такие неповторимые и благородные. А базовых вещей не улавливают.

Вещей, которые я, «мальчик без образования», отлично знаю, потому что ощущаю их кожей, кишками, костным мозгом их выучил. Спасибо, спасибо, представился случай уяснить простое правило. На всю жизнь. Никому не советую.

Глядя на их вышколенные, невозмутимые старания, на действия слепых, уверенных в своей особенной зрячести, я стараюсь не выдать насмешки – насмешки бродящего по мягкой палате, насмешки, которая разрушит ВСЕ. Мне смешно, что они делают вид, будто знают и понимают все на свете, а еще смешнее будет, если я замечу, что они себя в этом убедили. Они уже и сами в это верят, точно так же, как миссис Нейвил верит, что она – свеча, так где же между нами разница, разве кто-то заметит перемены, если нам поменяться местами? В конце концов, серый цвет нашей формы не так уж отличается от белого цвета их халатов. Белые вещи быстро пачкаются, да?

Бессмысленно, бессмысленно, бессмысленно. Когда ладони потеют, их нужно вытереть о ткань, а еще лучше вымыть. В маленькой круглой раковине в моей маленькой квадратной комнате, в которой я не могу причинить себе вреда, в которой так приятно ходить, повторяя форму квадрата, против часовой стрелки.

Делают вид, будто знают и понимают все на свете, особенно мое состояние, естественно, это в первую очередь, они тут каждому это говорят. Более того – берут на себя смелость якобы исправить меня в лучшую сторону, избавить от мучений. Но где граница, где точка невозврата? Кто устанавливает нормы? Откуда им знать, каким человеку правильно быть, а каким неправильно? Им-то откуда знать? Они такие же люди, как я, точно такие же. А берут на себя полномочия не по размеру. Исправлять кого-то. Противоестественно и мерзко. Разве берется кто-то исправлять лист бумаги, когда он уже исписан? Это же сумасшествие. Чернила потрачены, белое испачкано, время назад не отмотать.

Ничего никогда не предотвратить. Если это так трудно понять, то я не знаю, кто из нас болен.

Назад.

Я делаю вид, что приобщаюсь к их мудрости, знаниям. Делаю вид, что меняюсь и подчиняюсь. Они играют свою роль, а я свою. Если не доиграть их до конца, пьеса никогда не закончится, верно? Если прервать ее, она начнется с самого начала. О, это я понял практически сразу, как попал сюда, на сцену. Отклонение рождает коллапс, коллапс расшатывает систему, и происходит сбой.

Мне приходится. Иначе отсюда никогда не выйти. А я все-таки на это надеюсь. У меня, знаете ли, и свои планы есть.

Откладывание неизбежного на потом. Ну разве не бессмысленно?

Их главная проблема даже не в том, что они в своей жизни не пережили ничего подобного тому, с чем столкнулись их пациенты, а потому и понять их не смогут, хотя обожают убеждать в обратном. Единственное, что они о нас понимают, это что с нами что-то не так, мы от них отличаемся, значит, это нужно исправить.

Втираться в доверие и изображать сострадание – это их любимое занятие номер один. Любимое занятие номер два – задавать хренову тучу неудобных вопросов, которые нет желания слушать, не то чтобы там отвечать на них, да еще и честно.

А отвечать приходится.

Как и демонстрировать послушание, когда в горле клокочет густая вонючая ярость, словно бурлящий гудрон. Иначе ты отсюда не выйдешь, о нет. Очень многое приходится делать, чтобы иметь хоть призрачную надежду выйти отсюда, зачастую эти вещи противоречат твоим желаниям, внутренней сущности и просто справедливости. Даже страшно потерять личность, а она нужна мне, как и билет домой.

Так вот, их главная проблема не в том, что с ними не случалось дерьма, из-за которого люди оказываются в психушке, а в том, что они не могут уяснить очевидного: неизбежное случается. Почему я это понял, а они нет? Ответ очевиден: неизбежное случилось со мной, а не с ними. Вот так просто. Теперь, чтобы восстановить баланс, я и сам обязан совершить неизбежное.

Вернуть вселенной маленький должок, перекинуть минус из одной части уравнения в другую. Дерьмовые вещи случаются, и это неизбежно. Те, на ком они оставляют свой след, должны впоследствии и сами совершать такие вещи для восстановления равновесия и в мире, и в своей душе. Это метка, которую не отмыть.

Непоправимость.

Ну скажите, разве это не естественно, не логично? Это же и есть подчинение закону причинно-следственной связи. На мой взгляд, равновесие и справедливость – это добро в чистом виде, без исключений. Я искренне не понимаю, зачем таких людей лишать свободы, переубеждать, пытаться переделать в скучных марионеток без цели и мечты? Ведь неизбежное все равно произойдет, прямо как приступы Сэма, которые не предотвратить. Только если остановить время, но такое в нашем мире невозможно, об этом позаботились.

Интересно, как наличие четкой цели концентрирует в человеке все силы и таланты во имя ее достижения. Как будто заранее знаешь, что стремление оправдано, что все гарантированно так и случится, нужно просто выложиться на максимум. Например, пробуждается умение притворяться и хитрить, обманывать и мимикрировать.

Взять хотя бы меня. Всю жизнь мне казалось, что я не умею врать, тем не менее я делал это часто и неграмотно, а потому бесполезно. Но как только я понял, что ложь и притворство – единственное средство достижения цели, то вошел в раж. Настолько, что мое вранье становилось все более системным, продуманным, сложным, приобретало двойное и даже тройное дно. Легенда, приобретающая черты реальности, потому что все больше людей верят в нее, включая уже и автора.

Тот, кто решает вести столь сложную игру, обязан обладать хорошей памятью, чтобы не облажаться. Этим я тоже похвастаться не мог. Не было у меня и возможности фиксировать где-то, кроме собственного черепа, кому и как я ответил, какую эмоцию изобразил. Но и тут мне на помощь приходит невыразимо сильное желание попасть на свободу и осуществить свой план. Это больше, чем мечта, это смысл моей жизни. Им никогда до него не докопаться, ни за что его не понять, даже если бы я сам его поведал. Чего, конечно, не случится, ибо я намерен выйти отсюда – по-хорошему или по-плохому.

Пришлось намеренно завалить тест на уровень интеллекта, чтобы они не ожидали от меня многого. Убеждение в исключительной правоте тестов притупляет бдительность тех, кто не знает, как обходить вопросы. Если ты сообразителен, можешь убедить всех в обратном и воспользоваться этим.

С дурачков со школьным образованием троечника взятки гладки. Еще не хватало, чтобы ко мне тут относились, как к хитроумному психу, которому нельзя доверять, за которым нужно следить внимательнее, чем за остальными. Быть наивным и предсказуемым в их глазах гораздо выгоднее. Никто не ждет от тебя подвоха или действия, не совпадающего с твоим психологическим портретом, который они дотошно вымеряют. Словно гребаные алхимики с колбами и мензурками.

Вот только химические элементы не умеют юлить в своих целях, а пациент, отвечая на вопросы, вполне. Под микроскопом нужно вести себя прилежно. Я довольно быстро разобрался, что могу использовать против них их же оружие, и постепенно собрал образ тихого, безобидного, раскаивающегося невротика. Разумеется, было и что-то, что мне не удавалось скрыть или замаскировать, просто потому что это физически невозможно.

Есть вещи, которые я не контролирую, которые я не выбирал… Но именно эти «оголенные провода», как я их сам называю, сделали подставную личность настоящей. А самое главное – они вызывали сострадание в моих конвоирах, правда, я никогда до конца не верил, что их сочувствие настоящее, скорее, они жалели меня, как бедного дурачка, который по глупости растерял все дорожки в нормальную жизнь. Который сам во всем виноват. А я и так знал, что сам виноват, мне их сочувствие нужно было только для того, чтобы приблизиться к цели.

Заподозрить меня в продолжительном притворстве мог разве что такой же скрытный лицемерный параноик, как я. К счастью, среди лечащих психиатров Вудбери исключительно здоровые люди. Но это как раз их проблемы.

Что касается меня, не считаю паранойю таким уж серьезным недостатком. Скорее это очень полезное природное чутье, безошибочно уберегающее от оплошностей. Осторожность, возведенная в абсолют. А в таком месте, как это, осмотрительность – вещь необходимая, как баллон кислорода под водой, и единственное оружие, которое нам оставляют, потому что не могут отнять. Это вам любой пациент скажет. Потому что, если быть откровенным, любой житель психиатрической лечебницы мечтает из нее выбраться, кого бы он из себя ни изображал на приемах.

С течением времени освобождение и исцеление отождествляются в сознании больного, а могут и поменяться местами. Меня это стороной не обошло. Билет на выход и последующая возможность претворить план в жизнь станут для меня куда более действенным лечением, нежели все таблетки, микстуры, капельницы, процедуры и разговоры на протяжении года. Еще одного потерянного года.

Выход во внешний мир и возвращение к оставленному занятию – вот это меня освежит, вне всяких сомнений. Но, как обычно, понимаю это только я. Врачи уверены, что мне нужно совсем другое, противоположное. Объяснять я устал, это бессмысленно (ненавижу бессмысленные действия, не ведущие к цели), я пробовал в самом начале. Они не понимают, даже не слышат. Будто у них барабанные перепонки лопнули, и чтобы лечить пациентов, совсем не нужно понимать, что они говорят.

Пришлось разработать иную стратегию и строго ей следовать. Благо свободного времени было предостаточно. Королем мира или великим иллюзионистом я себя не считал. Во-первых, я совершал ошибки, и поначалу их было непростительно много, я даже боялся, что меня могут раскусить. Но все мои выходки эти недотепы подгоняли под свои теории и невозмутимо продолжали лечение и наблюдение. Во-вторых, я был всего лишь скромным несчастным человеком с маленькой мечтой исправить ошибку, а не Гарри Гудини, замышляющим побег века.

Азарта или удовлетворения от происходящего я не ощущал, как, впрочем, и не чувствовал угрызений совести от своего многоуровневого обмана. Самодовольство и совесть больше не имели значения. Я становился ближе к задуманной цели – вот что действительно было важным. Важнее всего прочего, что существует в мире.

В чем же заключается мой план и почему я так отчаянно ему следую? Я уверен, что в нем отражается внутреннее стремление вещей занять истинное место в мироздании. Предназначенное им место. Правильное. Как я уже упоминал, неизбежное в любом случае происходит. Похищение моей сестры в тот вечер было неизбежным, а ныне таким является исполнение мной задуманного.

Не думаю, что моя воля играет здесь существенную роль. Она придаток, исполняющий функцию, доверенную свыше. Просто мир устроен так, а не иначе. Ничего не могу с этим поделать. Я подчиняюсь естественному порядку вещей. Не я же его придумал, в конце концов!

Мне нужно отсюда выйти, и никто, кроме меня, мне в этом не поможет. Хотя врачи были бы очень удивлены, я бы даже сказал, неприятно шокированы, узнав, о чем на самом деле общаются пациенты, когда их не слышат.

Выйти так, чтобы никто не заметил.

Внутренняя жизнь миниатюрного социума психбольницы отличается высоким уровнем взаимопомощи. Все байки и истории, которые тебе расскажут по секрету, а не ради пустого трепа (как можно решить со стороны), обязательно к чему-то ведут, маскируют что-то еще. И это точно не развлечение. Зачастую это закодированная информация о каких-нибудь важных новостях, изменениях в расписании или ближайших планах, а еще о лазейках – не физических, а скорее бюрократических – по которым можно отсюда выбраться. Ну или хотя бы приблизиться к этому.

Определенная модель поведения или последовательность действий, фраз (возможно, совсем незначительных), советы от информаторов по типу как обойти тесты и какие лекарства лучше не глотать, или просто полезное знакомство, вещь, фраза, на которую врач реагирует специфическим образом. Мы боролись с системой, в которой жили, теми способами, которые останутся незаметны.

Если выполнять условия правильно, они срабатывают. Но была одна проблема: психически неуравновешенные люди зачастую не способны к терпению, концентрации, соблюдению алгоритмов или убедительному притворству, а еще у них плохая память. По этой причине выходят отсюда единицы, а не десятки. И это не выздоровевшие пациенты, хотя позиционируют себя именно так, выбора у них нет. Это те, кто знал больше, чем врачи – со своим образованием и докторскими, как ни парадоксально. Аферисты в мире психбольниц, я ими восхищался и планировал стать одним из них.

Кстати, это еще одно доказательство того, что я не так уж и болен, как они преподносят. Полностью здоровым я себя, конечно, не считаю, я же не слепой, но и полностью поехавшим тоже. Иначе не смог бы строго рассчитаными действиями добиться желаемого перевода в терапию. Уверен, это дело уже почти решенное.

Мы тут называем свое отделением колонией строгого режима, а терапию – умеренного, хотя и там несладко. Но все-таки на шаг ближе к свободе. Пусть для лечащих врачей это и не кажется очевидной истиной, но для нас, буйных, это именно так. После года пичканья транквилизаторами добиться, чтобы тебя перестали считать опасным, это, знаете, все равно что воды утром глотнуть. Воскрешает из мертвых.

Наше отделение, конечно, не ад на земле, но приходится сталкиваться со многими унизительными вещами, которые проще принять и пережить, если ты адекватный, а не неуравновешенный. Например, смирительные рубашки, привязывание к кровати, иные лишения подвижности или пищи, карцер для особо неугомонных, насильственные уколы различных веществ, сути которых мы зачастую не знаем, после которых тело само не свое, и голова тоже; ежедневное пичканье колоссальным количеством препаратов, едва откроешь глаза, бессмысленные процедуры, зачастую болезненные и безрезультатные, и многие другие нюансы, вся бессмысленность и оскорбительность коих доступна лишь тому, кто сталкивался с ними ближе, чем на страницах учебника.

Для человека, не лежавшего в отделении для буйных, где пациенты подсознательно воспринимаются каждым санитаром как потенциально неуправляемый скот, и это чувствуется во всем, нюансы, мной упомянутые, не будут иметь значения и останутся всего лишь мелочами, которым придают слишком много внимания. По этой причине я не буду их перечислять.

Но в продолжение темы скажу, что мы все ненавидим свои палаты. Они не тесные, комфортные, в них есть все необходимое, чтобы жить и не навредить себе. Кроме свободы. Наши комнаты – говорящий символ заточения, как шелковистые кандалы, которыми прикован к определенному пространству.

Никто из нас не явился сюда по собственной воле, никто. И все об этом помнят. Меня, как прочих, привели в эти стены насильно, желая добра, конечно же, и удерживают тоже насильно. Разве это честно, разве законно? Гуманно? Но этот простой факт у них принято игнорировать, словно они где-то нашли безоговорочное оправдание своему поведению. Однако все это, как и мое состояние, волнует меня меньше всего. Важнее то, что я намерен сделать: вернуть баланс порядку вещей.

Миссия для настоящего героя.

Как я заметил по их вопросам, меня считают то ли параноиком, то ли шизофреником с навязчивыми идеями (хотя идея у меня всего одна, и вполне естественная в моем положении). Я ведь не совсем идиот, понимаю наводящие вопросы, говорящие взгляды. К тому же Аарон довольно откровенен со мной – еще один хитрый прием, чтобы пробудить в пациенте искренность. Нет, в целом он неплохой человек, вот только наивный и увлеченный своими теориями до слепоты. Мне это только в плюс.

По таким, как Крэнсби, сразу видно, что с ними не случалось неизбежного и бремя вины не висит на них мертвой петлей, как и груз ответственности. За то, что обязан совершить в дальнейшем. От таких только и слышишь бездарное «все будет хорошо». Самое страшное, что они действительно в это верят. Проклятые оптимисты, живущие в собственных грезах, никогда не знавшие реальных проблем! Как будто розовые очки впаяли им в лицо, навсегда лишив рационального взгляда на мир.

И мне приходится притворяться таким же, хотя я ненавижу обманывать! На что только ни пойдешь ради достижения высшей цели. Кто оставил мне иной выбор? Кто?

Иногда у меня так хорошо получалось изображать постепенное выздоровление, что я сам начинал в него верить. Эта иллюзия временно притупляла обвинения совести. Самым главным и самым сложным было не перегнуть палку: после прилива вовремя изобразить отлив. Разбросать ракушки по берегу в таком порядке, чтобы все решили, будто вынес их сюда океан, а не человеческая рука. Если вы понимаете, о чем я.

Один-два неверных шага, и меня могли заподозрить, перепроверить, устроить очную ставку с собственной психикой, которая мне не так уж подконтрольна. А подозрения лечащего психиатра – первая трещина на льду у тебя под ногами. Двинешься дальше, и обязательно появится вторая. А стоять на месте вечно нельзя, так никогда отсюда не выйдешь.

Вперед.

Аарон добр ко мне и, кажется, даже привязался. Мой случай вызывает в нем сострадание, хотя у него, кажется, нет братьев и сестер. Но я все равно не очень его люблю – за плохо прикрытую жалость, в которой я не нуждаюсь, за излишнюю опеку и доверие, за социальный статус, в котором он – ученый, а я – лабораторная мышь. За то, что воспринимает меня не тем, кто я есть, а тем, каким я себя позволил видеть, хотя именно этого я и добивался (но разве так трудно разгадать мой спектакль? Неужели он так доверчив?).

Крэнсби никак не мог понять очевидные вещи, даже если слышал их неоднократно. Простой пример: сколько бы раз я ему ни объяснял, что предметы на его столе должны лежать либо параллельно, либо перпендикулярно друг другу, в следующий раз, как я приходил на прием, там снова все было в хаосе, который сводит с ума. Аарон при этом делал вид, что все нормально, будто его совсем не волнует, что вещи лежат неровно, под идиотскими углами друг к другу, и все углы разного градуса, это просто невыносимо; или что края предметов свисают с края стола, что совсем уже неприлично, вызывающе, вульгарно.

Я не мог общаться с ним, пока он не приведет рабочее место в порядок, за процессом чего я тщательно следил. Это одна из немногих вещей, которые я так и не научился в себе контролировать или хотя бы игнорировать. Утешал себя тем, что со стороны эта причуда, должно быть, безобидна. Но каждый раз, как я спокойно просил его привести стол в порядок, в трахее у меня клокотал один и тот же вопрос: почему Крэнсби не мог сделать все ДО ТОГО, как я приду?! Он ведь хорошо знал, как меня это раздражает. Ответа я так и не нашел.

Баланс должен быть везде, включая чьи-то вещи и документы. Моя задача: трансформировать хаос в порядок. Вот зачем я здесь. Вот почему со мной все это случилось. Весы стремятся к равновесию. Я – весы.

Еще мой психиатр делал вид, что не может понять, каким образом некоторые ощущения приобретают вкус и цвет. Для меня было в порядке вещей, что стены в моей палате на вкус как прокисший йогурт (лежа у себя, я часто ощущал, будто вместо языка у меня кусок свернувшейся молочной кислятины), а воспоминания о случившемся вызывают во мне липкий аромат ярости, который как будто оживает в груди и, перебираясь в горло, превращается в кипяток.

Порой я думаю, не сильно ли умничал и стоило ли все это ему выкладывать. Но убедительность требует от нас честности, и временами я выкладывал почти все, что чувствую: мне и самому это становилось нужно. В моменты особо близких разговоров хотелось искренне рассказать Аарону, что самым действенным лечением будет выпустить меня отсюда и позволить сделать то, что я должен сделать. При мысли об этом у меня пылали щеки и накатывались слезы, я готов был вывернуть душу наизнанку и во всем признаться взамен на освобождение…

Но во мне было четкое осознание, что Крэнсби не поймет меня и не будет содействовать. Все нужно делать своими силами.

То и дело я слышал, что помешался на случившемся «инциденте», так они все его называли, что у меня навязчивое желание заново пережить его, но в другой роли, и даже то, что у меня якобы триггер на маленьких девочек, возраст которых примерно соответствует возрасту моей похищенной сестры, когда я видел ее в последний раз. Я спрашивал, что означает «триггер». Он показывал мне фотографии детей и просил описать, что я чувствую. Но я не мог, потому что злился. Меня выводило из себя, что на мои вопросы не отвечают, при этом все время задают свои – было бы легче, если бы я их не слышал.

А еще меня злило вот что: они старались сглаживать углы с невероятной фальшивостью и называли вещи не своими именами. Например, слово «инцидент». Зачем они его употребляли, почему именно его? Что вообще значит это слово и почему кто-то решил, будто оно подходит в моем случае? Если слышать его десятки и сотни раз, как слышал я, начинаешь сомневаться, существует ли вообще слово «инцидент» в языке, оно становится просто набором звуков без значения, за ним больше ничего нет – нет того, что оно призвано скрывать, затерлось от злоупотребления, вывелось, как пятно. Почему нельзя было сказать, как было? Не «до инцидента», а «до того, как твою сестру похитили по твоей невнимательности». Не «после инцидента», а «после того, как ублюдки украли маленькую девочку, пока ты пил пиво с тупорылыми дружками, которые оказались тебе важнее».

Может, если бы я чаще слышал правду, как она есть, а не неуклюжие попытки ее сокрыть, сгладить, припрятать от моей психики, мне и становилось бы легче. Но они как будто старались убежать от реальности, в то время как я стремился ей навстречу. Всегда стремился навстречу, не боясь столкновения. Потому что столкновение неизбежно. За этим я здесь.

Я ненавидел слово «инцидент» и слово «триггер». Как можно пичкать научными терминами человека, чью маленькую сестру украли у него прямо под носом? Забрали беззащитного ребенка и сделали с ним неизвестно что. Разве можно называть ТАКОЕ тошнотворно-спокойным словом «инцидент»? Весь тот сюрреалистичный ужас происходящего, что пришлось испытать мне и моей семье, вся боль, страх и отчаяние, когда следствие не давало результатов, бессилие, когда ее тело так и не нашли… Всего лишь «инцидент» для тех, кто лечит меня. Думает, что лечит меня.

Кто на моем месте не испытывал бы чувства вины? Да я возненавидел себя так, как ничто и никогда. Боль от побоев отца и взглядов матери была сладкой пилюлей, на время приглушавшей внутренние терзания. Крэнсби полагает, будто травма головы сделала меня таким, каков я сейчас, фанатиком, параноиком, но я так не считаю. Цель у меня появилась не сразу.

Долгое время в самом начале я понятия не имел, как мне жить дальше и что предпринять, чтобы ненавидеть себя меньше, или хотя бы эквивалентно уровню родителей. Не думаю, что существенно изменился с тех пор, как отец выбил из меня все дерьмо, чего я, безусловно, заслужил, и пережил бы еще раз. Когда я лежал на полу в прихожей, сломленный напополам, не мог вдохнуть и ощущал щекой что-то густое и теплое, как сироп, мне было хорошо. Я очищался через страдание.

Не отрицаю, что поступок отца многократно усилил во мне нечто, к чему я потом все равно бы пришел, но точно не поменял меня. Это ускорило процесс – безусловно. Однако я оставался собой: никчемным человеком, которого впервые не волновал его социальный статус. А еще – никудышным братом, которого тихо презирают члены семьи и даже соседи. То, что я видел в их взглядах, безмолвно-красноречиво обращенных в мою сторону, усиливалось внутри меня, как будто проходило через увеличительную призму, и обрушивалось новой волной порицания.

Вудбери – небольшой город, всего чуть больше ста тысяч человек, а ведь даже в крупных городах все знают друг друга через два рукопожатия. Стоит ли озвучивать, что подобные инциденты (ха-ха-ха!) случаются у нас, может быть, раз в пятьдесят лет, и население было обескуражено. Испуганные люди, как правило, забывают сочувствовать. Все свое негодование они выпустили с поводка не на того, кто это сделал (ведь никто не знал виновника), а на того, кто позволил этому произойти (и сам пострадал). Я понимал их поведение. И не понимал одновременно.

Несколько месяцев я всерьез думал о самоубийстве. Боли я не боялся, она казалась спасением от ежедневного самоистязания. Я искал подходящие способы. В такие минуты настроение у меня улучшалось. Я думал, если меня не станет, всем вокруг сделается легче, особенно родителям. Точно знал, что они не способны любить человека, по вине которого произошла катастрофа, даже если этот человек – их сын. Вторых детей всегда любят больше, это аксиома. Относиться ко мне по-старому не будет никто, на прощение я не рассчитывал, в притворстве жить не хотел.

Узнав, что я выбрал уйти из жизни, они вздохнут с облегчением и смогут оправдать меня – в глубине души. Жизнь за жизнь. Только радикальный шаг мог искупить мою вину. Только мертвый сын мог снова вызвать сочувствие и привязанность в их окаменевших сердцах, помочь начать все с чистого листа. Да, Нону это не вернет, зато хотя бы я перестану маячить перед глазами живым и ненавистным напоминанием, что ее не вернуть.

Некоторые вещи недоступны для понимания, пока не произойдут с нами лично, и выглядят как великое открытие, покуда не захочешь приобщить к нему остальных. Тогда и заметишь, что окружающие давно разгадали эту тайну и держат рот на замке. Словно существует негласное табу, запрещающее делиться важными доводами, достигнутыми путем индивидуальных ошибок. В моменты осознания этого запрета я начинаю ненавидеть тех, кто предпочитает молчать, за то, чего они раньше мне не рассказали. И чувствую себя идиотом, который заново изобрел велосипед.

Чуть больше года пролетело, словно месяц, проведенный в болезненном бреду кошмарного сна. Бесконечного кошмарного сна из повторений, стыда и желания самоуничтожиться. Из чужих взглядов и движения губ, заговорщически переговаривающихся обо мне. Из моего собственного взгляда, направленного на меня прямо из зеркала. Если бы этот взгляд мог убить, я бы давно решил проблему своего существования.

От суицида, способного устранить мои страдания вместе со мной самим, меня остановило только одно: они не нашли тело. На языке сухих фактов это означало, что смерть не установлена точно, абсолютно и конкретно, и человек считается пропавшим без вести, а не убитым. Так они говорили сами. И тогда я понял: пока не найдено тело, моя сестра не может быть мертва. Я не имею права так думать, а тем более – опускать руки. Точнее всего следует сказать, что она и жива, и мертва одновременно. А если есть шанс, что Нона жива, самый мизерный шанс размером с атом, я тоже не хотел умирать, хотя жизнь, какой она у меня была, подталкивала меня к этому шагу.

Единственное, о чем я сейчас жалею больше всего, состоит в том, что я слишком много времени потратил на сожаления и ненависть к себе. Я упустил несколько лет, пытаясь прийти в себя, а нужно было действовать сразу, молниеносно, пока меня не поместили сюда. Взять себя в руки и идти по горячим следам, задушить собственное бессилие.

Я был размазней для этого. Я совершенно ничего не мог, кроме как лежать в постели, плакать да размышлять, как всем будет хорошо без меня и как мне самому станет хорошо без себя. А думать следовало о другом. Но разве способен человек, переживший горе, слышать хоть что-то, кроме жалости к себе? Самый громкий инструмент в оркестре.

Со временем какой-то частью сознания я стал понимать, что Нону найдут. Предчувствие туманило взор как бельмо на глазу, как полупрозрачная соринка, которую не можешь вытащить, и игнорировать тоже не можешь, но оно клубилось и разрасталось, пока не стало катарактой, полным поражением глаз… и моим новым зрением. Новым взглядом на прошедшие события и предвосхищением будущих.

Наверное, я понял это еще в тот вечер, когда сам не нашел ее в проклятом парке аттракционов, куда поперся со своими квазидрузьями[5], чтобы охрененно провести время. Лучше бы я выбрал остаться дома, тогда бы и Нона осталась, и всего этого не произошло бы. Жизнь могла сложиться совершенно иначе под влиянием крошечного поступка. Но я повторяю для тех, кто еще не запомнил: неизбежное обязательно случится.

Кто-то забрал ее у нас, забрал у меня лично.

Долго ли этот человек ходил за нами или Нона попалась ему на глаза случайно, сгенерировав спонтанный план действий? Видел ли он меня, когда забирал ее, или вообще не знал, что девочка в парке с братом? Братом, которому стремно было возиться с ней при других пацанах, который в тот вечер больше всего мечтал от нее избавиться.

Что ж, мечты сбываются.

Каждый раз, как я думаю, что с ней сделали, зачем конкретно ее забрали, что ей пришлось пережить, меня охватывает даже не ярость, а удушающая паника. И желание спрятаться куда-нибудь в параллельную реальность, где не существует людей с их омерзительной привычкой скрывать в себе чудовищ. Становится до тошноты жутко от картин, услужливо возникающих в воображении (как правило, фантазия работает очень активно, если имеет возможность продемонстрировать нечто негативное, внушающее ужас или отвращение). Рот наполняется вязкой кислотой, ладони потеют и воняют ржавым железом, а в висках начинает бурлить кровеносный грохот.

Таков был вкус и запах моих видений, от которых я рыдал по ночам, не помня себя. Сестра в них всегда была такой, какой она осталась на фотографии в моем мобильнике, которую я в тот вечер показал половине парка: босая, в мокром платье и идиотских красных нарукавниках для плавания. Вот такой она и осела в моей голове навсегда.

Я видел рядом с Ноной мужчин, всегда наполовину раздетых. Чего бы они ни планировали изначально, я слишком хорошо знал, что могут сделать с девочкой взрослые мужчины без моральных принципов, прежде чем убить. Даже если похищали ее не ради этого, рано или поздно их мысли склонились бы в эту сторону. Все равно за это им ничего не будет, так зачем же упускать шанс?

Возможность изнасиловать ребенка, ни в чем себе не отказывая, выпадает нечасто (хотя у людей их ремесла она, наверное, случается чаще, чем у среднестатистического человека), чтобы ее проигнорировать. И я уверен: они ее не проигнорировали. Отвратительно, я знаю. Но именно так устроен мужчина (подавляющее большинство порождает правило, исключения подтверждают его своим малым количеством): даже от мысли о такой возможности у многих из нас неосознанно встает. Если не в штанах, то в голове эрекция случается точно. Я видел подобное в интернете и на дисках старшеклассников, поэтому знаю, о чем говорю.

Я понимаю противоестественность такого возбуждения и сам бы так никогда не поступил. Фантазировать – одно, делать – другое. Между мыслью-развлечением и мыслью-намерением целая пропасть. Но не уверен, что для похитителей маленьких девочек все обстоит именно так. Если есть вариант безнаказанно претворить в жизнь самые смелые фантазии, они это сделают, я это знаю, черт возьми, знаю так же точно, как и то, что солнце всходит на востоке.

Любой парень это понимает яснее ясного. По той же причине любой отец бесится, когда узнает, что его дочурка начинает с кем-то встречаться. Он лучше всех осведомлен, на что способны ему подобные.

Знать, на что способны другие мужчины, потому что ты сам мужчина, – омерзительно и неизбежно, даже если ты совсем другой. И ведь это самое ужасное. Пропасть разницы как будто подчеркивает всю лицемерность мизерного сходства.

Однако я не мог ненавидеть себя еще сильнее. Особенно за это.

По ночам я слышал, как сестра кричит. Сначала от испуга, потом от боли. Это точно был ее голос, хотя в реальности мне не доводилось застать ее в таком состоянии. Прошло два года, девять месяцев и восемнадцать дней с того вечера, а я до сих пор слышу в голове исступленный крик, на который никто не откликнулся, и никакие лекарства, беседы и процедуры, хоть тысячу лет меня здесь держи, не продезинфицируют меня от него.

Какова вероятность, что они не убили ее в процессе? Я не знаю. Если не так, то потом – скорее всего. Может быть, только за этим и похищали. Но пока не было тела, и я собственными глазами его не увидел и не опознал, мой мозг упорно отказывался верить в смерть Ноны. Хотя следователи не раз подводили нас к этой мысли. Обо всех сопутствующих ужасах они, разумеется, молчали. Мое воображение и без них было богато на подробности, в прошлой жизни я часто смотрел криминальные сводки.

Они говорили, что если никто не потребовал выкуп за последующую неделю после похищения (слава богу, хотя бы в полиции называли вещи своими именами, а не раздражающе нейтральными терминами), то похищали не ради выкупа. Жертва педофила, секс-рабство или органы. Такими были их основные версии. Они работали над ними, но результатов это не давало. Моя мать продолжала ждать письмо от похитителей даже спустя месяцы. Уверен, она до сих пор ждет.

Помню, как она тщательно проверяла почту, иногда даже соседскую, и первая бежала к телефону, если он звонил. Конечно, это проще, чем смириться или хотя бы представить, что твою пятилетнюю дочь изнасиловали и убили, или кому-то продали, или распотрошили и продали по частям. Отец пил, и пил страшно. Думаю, потому что легче было сбежать из реальности, в которой он, как и я, понимал все слишком отчетливо и знал, на что способны другие мужчины. Мама этого не знала либо игнорировала.

А ведь сейчас Ноне почти восемь лет. Интересно, какой она стала? Вот бы посмотреть…

Со временем наши визиты в полицию становились все более бессмысленными и безрезультатными. Никакой новой информации. И нас начали подводить к мысли, что мертвый ребенок лучше, чем живой, но все это время страдающий. Сама по себе такая альтернатива звучала абсурдно и дико, я бы принципиально отказался выбирать на таких условиях, но видел, что родители иного мнения. Они слишком устали страдать и ждать. А я был полон сил переживать это снова и снова, идти до конца.

Я быстро понял, что наше дело считают безнадежным и медленно ведут нас к смирению, как скот на бойню. Делали ли они хоть что-то сверх положенной меры, чтобы найти Нону? Мне казалось, что нет, и до сих пор так кажется. Да, обыскали парк и окрестности, да, опросили часть людей, которые в тот вечер точно были в Глэдстоун, но на этом, похоже, их рвение закончилось, ведь зацепок не было.

Сначала это пробуждало ярость, но со временем я признал, что не ожидал от них ничего иного. Они делали вид, что сочувствуют, но у продавцов мороженого в парке аттракционов было ко мне больше сострадания и желания помочь. Нону увезли оттуда задолго до прибытия полиции, но кто это сделал и на какой машине, как ее увели и куда именно увезли, оставалось загадками, к которым не нашлось ключей.

Потом мне стало очевидно, что я сам должен заняться этим, что обязательно справлюсь, если начну. И непонятно, почему не начал сразу же, а потерял столько времени. Никто не желал найти мою сестру и вернуть домой сильнее, чем я. Ни родители, ни следователи, ни соседи, ни тинэшники[6], прибывшие в Глэдстоун за пять минут до полиции и напавшие с камерами и микрофонами на меня, зареванного подростка. Упустить такой прекрасный инфоповод они не могли, ведь, будем честными, суть их деятельности базируется на том, что людям нравится в деталях узнавать о чужих несчастьях. Они жаждут знать всю подноготную, чтобы вкус собственной жизни казался слаще. Тут-то и появляется работа для криминальных журналистов, особенно таких наглецов, как тинэшники.

Похищение ребенка потрясло тихий Вудбери и соседние городки, из которых все съезжались в Глэдстоун, наш маленький аналог Диснейленда. TINA, тогда еще не очень известные, воспользовались громким делом, чтобы сделать себе имя. Они заявили, что проведут собственное расследование, чем гарантировали себе приток клиентов. Ведь все хотели быть в курсе событий, а полиция обычно менее многословна, чем журналисты.

Некоторое время палату, в которой я валялся после избиения, атаковали репортеры. Очень уж им хотелось узнать подробности моих взаимоотношений с отцом и пропавшей (похищенной, – мысленно поправлял я) сестрой. Но в конечном итоге тинэшники оказались такими же любителями чесать языком и вынюхивать все, что не относится к теме, как и следователи. Только более настырными. Ничего они не могли придумать, чтобы дело сдвинулось с мертвой точки. В отличие от меня.

И вот когда я это очень хорошо понял, когда все стало зависеть только от моих действий, родители сделали один звонок, и меня забрали в царство рубашек с длинными рукавами. Иронично. На родителей я не злился. Должно быть, они искренне верили, что этот поступок – проявление заботы обо мне. Я не успел поделиться с ними своими планами, а потом, когда они меня навещали (не очень часто, кстати), я был уже в образе и не мог такого озвучивать.

Цель важнее, чем отношения с родителями. Цель важнее чего бы то ни было.

Если бы мне сообщили, что через полгода человечество неизбежно погибнет в апокалипсисе, я бы не отклонился от намеченного курса. Так почему же увещевания врачей и пребывание на стерильном отшибе Вудбери, в царстве рубашек с длинными рукавами, должно отклонить меня от задуманного? Никто не ощущал решимости, которой я преисполнился, а потому не смог бы предугадать истинную форму моих стремлений: не вылечиться, чтобы освободиться, а освободиться, чтобы вылечиться.

Чуть более года меня мягко убеждали, что я ненормален и нуждаюсь в помощи, что я слаб и измучен, что инцидент (похищение, – поправлял я мысленно) – это не повод отказываться жить дальше. Что я ни в чем не виноват (дерьмо собачье, виноват здесь только я). И конечно же, что меня вылечат и все будет хо-ро-шо. Как будто что-то может стать как было, когда твою сестру украли, скорее всего изнасиловали, а потом либо убили, либо продали. Но если бы ее убили, то от трупа избавились бы. Очевидный факт. Рано или поздно все тела находятся. Как в кошмаре, прошел год, а Нона считалась без вести пропавшей. Следующие два года я провел в лечебнице, вынашивая свой план, и она все еще считалась без вести пропавшей.

Пока для других вероятность того, что Нона жива, сокращалась пропорционально течению времени, для меня все было наоборот. Чем дольше не могли обнаружить тело, тем активнее тлела надежда, что это неспроста. Может, и нет никакого тела. Нечего находить. Может быть, она еще жива. День за днем этот вывод казался все более логичным. Теперь я даже мог улыбаться, со мной случалось хорошее настроение, что помогало обманывать врачей, в частности Крэнсби.

Все-таки льстит, что никто из них в действительности не знал, что происходит у меня в голове. А ведь они использовали так много средств, чтобы туда забраться! Помню, читал когда-то: если оставить человека в покое, его состояние придет в норму гораздо быстрее. Посторонний шум мешает услышать самого себя.

В часы отдыха, благословенные часы тишины, когда никто не задавал мне вопросов и ничего от меня не хотел, когда не нужно быть в образе, я лежал в своей мягкой палате с прокисшими стенами и раздражающим комфортом, призванным внушить мне иллюзию свободы. Лежал и прислушивался к тому, что происходит у меня в голове, в области лба, который я считаю проектором мышления. Я слышал потрескивание, как будто ешь конфеты с маленькими шариками, которые взрываются на языке.

Очень тихое, осторожное потрескивание.

Я назвал его кристаллизацией.

В фоновом режиме в глубине деформированного мозга кристаллизировался строгий план действий, граненый и блестящий. Я мог, если хочу, заглянуть на несколько лет вперед и точно сказать, что меня там ожидает. Потому что в какой-то момент жизни после инцидента (похищения) я дал себе слово, что теперь только я решаю, что со мной будет происходить, а чего не будет. Хватит. Никаких больше непредвиденностей, никаких погрешностей. Если идешь к цели, с тобой должно случаться только запланированное, уж позаботься об этом, иначе, будь уверен, тебе ее никогда не достигнуть.

Я двигался по расписанию. Запланировал перебраться из строгого режима в умеренный, сделал для этого все и получил результат. Кто-то скажет, что я мог запланировать побег прямо отсюда и добиться его своей чрезмерной амбициозностью. Но я ведь не идиот. Я знаю: быстрое достижение цели не может быть верным, а зачастую оно еще и невозможно физически. Мыслить и действовать нужно рационально. Какой толк в планировании побега, который я не смогу совершить?

По крайней мере, он недостижим из отделения для буйных.

Гораздо логичнее дробить цель на множество субзадач, протяженных во времени, требующих подготовки, а потому умеренно выполнимых.

Мир подчиняется причинно-следственным связям. Я достаточно здоров, чтобы это понимать и использовать в качестве подспорья. Невозможно за месяц убедить лечащего психиатра, что тебе лучше, ведь он видел, в каком состоянии тебя сюда доставили, и обладает профессиональной компетентностью, внимательностью, подозрительностью. Он тоже не дурак, в том и сложность. А если речь идет о промежутке, допустим, в двенадцать раз длиннее месяца, это становится выполнимым, это меняет дело.

Терпение. Ключ ко всему на свете – терпение и способность выжидать момент.

Невозможно найти похищенную сестру, пока сидишь в психиатрической лечебнице и убеждаешь всех, будто как раз этого ты не собираешься делать. Но стоит выйти отсюда, и нет ничего невозможного для человека, который действительно стремится к цели. В своем успехе я не сомневался. Любой человек в мире мог бы достичь желаемого, обладая хоть четвертью моей мотивации. Но люди предпочитают кратчайшие пути с минимумом усилий, поэтому ничего не добиваются. Я же избрал путь тяжелый и длинный, но гарантированно ведущий к мечте.

Не важно, сколько мне придется ждать и как долго петлять по лабиринту, если я в конечном итоге точно выйду из него. Я в этом уверен так же, как и в том, что добрый Дадс подпишет бумаги о моем переводе. Крэнсби его убедит. Потому что я убедил Крэнсби.

Что касается Аарона. Строго говоря, мне повезло с лечащим психиатром. Я не мечтал заполучить кого-то столь увлеченного и податливого. Он старался понять меня, заставлял себя сострадать мне, поддерживать. У него бы это обязательно получилось, если бы я был тем, за кого себя выдаю. Делая вид, что доверяю ему, я отстранялся, потому что, обманывая, мы становимся противны сами себе. Никто не знал, о чем я размышляю по-настоящему, в отдаленном уголке мозга, надежно спрятанном от ментальных скальпелей психиатров.

Аарон любил повторять, что у меня «триггер на маленьких девочек». Звучит до оскорбления двусмысленно. Возможно, как раз остротой этой фразы он стремился привести меня в чувства. Не знаю. У меня было предостаточно времени подумать над тем, что я о себе слышу в опостылевших стенах. А слышал я множество причудливых терминов. Но почему-то этот «триггер» запомнился лучше всего. Потому что единственный соприкасался с реальным положением вещей, в чем я бы никому не признался. Могу вот что сказать: настоящий триггер был у того, кто увел Нону в тот вечер, а не у меня.

Но у нас же так любят перекладывать вину и ответственность на жертву.

В стерильном королевстве, правителем которого был небезызвестный Дадс Добрый, я не позволял себе такую роскошь как слезы, хотя и испытывал порой сильную потребность от них избавиться. Невыплаканное как будто гнило во мне, бродило, становилось чем-то еще: не водой, не кровью, не лимфой, а… компостом из боли. Уверен, именно поэтому со мной время от времени случался конъюктивит, и глаза воспалялись.

На приемах, слыша слова и фразы, задевающие меня, я почти срывался. Но заплакать означало выйти из образа, подпустить к себе слишком близко, позволить нащупать слабые места в приступе эмоций. Все это отдаляло от цели, ради нее я держался, позволяя себе грустить только по ночам, когда никого не было рядом. Ночью почему-то уже не хотелось плакать, вместо этого я обдумывал детали предстоящего будущего, прокручивая и пересматривая план, который имел возможность держать только в голове.

Я думал слишком много для простака, которым выставлял себя и которым меня с облегчением считали. Удивительно, как мало от тебя ожидают, если притвориться наивным придурком. В моменты полной темноты и освежающей тишины я мог, наконец, побыть собой, и это меня спасало от полной потери личности. То были короткие часы, когда на свет выбирался, чтобы немного пожить, настоящий я. Он спрашивал: действительно ли все эти вещи говорят о нем? Может, люди в халатах не так глупы и способны заглянуть глубже, чем ему позволено? Чем нам с ним позволено.

Попробуй не испытывать волнения и нервного возбуждения при виде девочки такого же возраста, как похищенная по твоей вине сестра. За которой ты не уследил, потому что повел себя как самовлюбленный кусок дерьма (спасибо отцу за цитату, попадание прямо в яблочко). В тот вечер в каждом ребенке ее роста я готов был признать Нону, бегая по парку в поисках. И не нашел. Просто не успел.

Спустя время я заметил, что не могу находиться на улице, в толпе людей. Потому что это слишком напоминало мне переполненный в тот день Глэдстоун, потому что в толпе всегда были дети, а я не мог на них смотреть, меня бросало в жар. Этих беспечных детей хотелось забрать с улицы и упрятать по домам, чтобы с ними не случилось ничего плохого. Но что я мог сделать? Кому-то везет, а кому-то нет. Пусть идут своей дорогой, а я не стану препятствовать неизбежному.

Так устроена жизнь. Чьих-то детей похищают в парке аттракционов, до отказа забитом другими детьми, а чьих-то за руку приводят к радиорубке, чтобы передать родителям, целых и невредимых, не успевших даже испугаться.

Как ту девчонку тогда.

Она ведь запросто могла оказаться на месте Ноны. Почему не оказалась? Почему? У них даже имена похожие, а от перестановки мест слагаемых глобально сумма не меняется. В масштабах мироздания в любом случае получился бы одинаковый исход: один похищенный ребенок – одна разбитая семья, один найденный – одна семья счастливая и живет дальше.

У жизни нет любимчиков, ей все равно, кого бить под дых. В этот раз ударили меня, да так, что я до сих пор не отдышался. Если мы утверждаем, что мир подчиняется закону причины и следствия, нужно еще вот что обговорить: неизбежность – это причина, а несправедливость – разумное следствие. Или я не прав?

Но у всех есть шанс исправить свои ошибки. В этом и заключается моя цель. Чем дольше я нахожусь здесь, тем яснее становится мое сознание, но от врачей приходится это скрывать. Я действую и говорю обратное тому, что сделал бы и сказал, будучи на свободе. Так выглядит моя жизнь.

Меня зовут Йен Флинн, и мою сестру похитили. Я собираюсь найти ее и вернуть домой. Я знаю, что она жива, не спрашивайте откуда. Просто знаю. Когда я окажусь на свободе, смогу разузнать, где она находится, и возвратить в семью. Уверен, те гады, что забрали ее, поменяли ей имя и отдали другим людям. Возможно, имя ей присвоили какое-нибудь похожее, ведь она уже привыкла к своему и должна отзываться. Черт меня возьми, если это не так! В любом случае она найдется, это неизбежно.

Chapter II. Phantom distance

Episode 1

Ракета_в_твоей_заднице: ЧТО ДЕЛАЕШЬ:-)

Бромгексид_скумбрии: ты идиот?

Ракета_в_твоей_заднице: вопрос риторический

Бромгексид_скумбрии: всегда это знала, ни малейших сомнений не было

Ракета_в_твоей_заднице: у меня для тебя новость

Бромгексид_скумбрии: удиви

Ракета_в_твоей_заднице: ты лучший друг идиота, выводы делай сама

Бромгексид_скумбрии: противоположности притягиваются, приятель

В классе раздался нервный смешок, но учитель его проигнорировал, так как не успел засечь источник шума, и с прищуром продолжил занятие. Остальные вели себя тихо и на редкость сосредоточенно.

Ракета_в_твоей_заднице: чем будем заниматься после уроков?

Бромгексид_скумбрии: я планировала подумать об этом прямо после уроков. Есть идеи?

Ракета_в_твоей_заднице: вообще-то есть. Могли бы обсудить, если бы нас не рассадили. Печатать лень.

Девочка, сидя на последней парте первого от окна ряда, нащупала глазами русый затылок собеседника, сидящего на первой парте третьего ряда, аккурат у двери. Таким образом два главных раздражителя находились диаметрально напротив и, по мнению учителя, достаточно далеко. Словно почувствовав что-то, русая голова на мгновение повернулась, чтобы продемонстрировать хитрую улыбку, но девочка вовремя отвела взгляд, избегая катастрофы. Если они смотрели друг на друга слишком долго, а в классе достаточно было нескольких секунд, то начинали бесконтрольно хихикать.

Подавив взаимную ухмылку (губы сами собой в нее растягивались и так каменели, будто их свела судорога), девочка уставилась в экран телефона, проверяя, чтобы учитель этого не заметил. Переписываться, сидя на последней парте, было гораздо проще, чем на первой, прямо под носом у язвительной горгульи с еще одной горгульей на голове, но уже из волос и шпилек.

От скуки девочка снова открыла чат. До конца урока нужно было как-то убить время.

Бромгексид_скумбрии: нас бы не рассадили, если бы ты не ржал как придурок

Ракета_в_твоей_заднице: а я бы не ржал, если бы не твои гнусные провокации

Бромгексид_скумбрии: я не виновата, что природа наделила меня блестящим чувством юмора. А тебя рассмешить вообще много стараний не надо

Ракета_в_твоей_заднице: надеюсь, она не навсегда нас пересадила

Бромгексид_скумбрии: это точно зависит от того, засмеемся ли мы снова. Не могу дать гарантий, пока ты в этом помещении

Ракета_в_твоей_заднице: у меня уже жопа болит сидеть

Бромгексид_скумбрии: ракету вытащить не пробовал?

Ракета_в_твоей_заднице: умер от смеха, ага

Ракета_в_твоей_заднице: можно пойти в игровые автоматы, побить твой рекорд

Бромгексид_скумбрии: не, сегодня как-то не хочется.

Не то настроение

Ракета_в_твоей_заднице: а какое у тебя настроение?

Бромгексид_скумбрии: поесть бы сначала, а потом решим

Она не любила принимать решения на голодный желудок, считая, что умные мысли приходят к ней во время еды. Именно поэтому в столовой они всегда так много болтали, мимоходом поглощая съестное, до которого дотягивались.

Ракета_в_твоей_заднице: я всю неделю этого вечера ждал.

Еще тепло, и целые выходные впереди!

Бромгексид_скумбрии: иногда ожидание события приятнее, чем само событие. Меня с самого утра на ногах держит мысль о выходных. Кстати, какие у тебя на них планы?

Ракета_в_твоей_заднице: еще один риторический вопрос. Вообще-то я хотел провести их с тобой, как обычно

Бромгексид_скумбрии: просто уточняю

Ракета_в_твоей_заднице: постой, ты что-то задумала?

Девочка со странным ником ничего не ответила, отложив телефон в сторону экраном вниз. Переписываться в Сети быстро надоедало ей, она предпочитала живое общение, а не тыканье кнопок. Не удержавшись, девочка бросила взгляд по диагонали, в сторону русого затылка, хотя и знала, что это рискованно. Если их взгляды сейчас зацепятся, вероятность сорвать урок и быть выгнанными из класса критически возрастала. Подмигнув честным голубым глазам, девочка сдержанно отвернулась и стала смотреть перед собой, дабы насладиться моментом и неосознанно впитать происходящее до последнего звука и образа.

Нынешняя дислокация, к несчастью горгульи, была явным преимуществом, если опустить потерю напарника (к счастью, телефоны у них не отняли, и он оставался на связи). Отсюда весь класс был как на ладони, и в то же время сохранялась приятная дистанция от учителя. Если вести себя, как все, можно долгое время не привлекать внимания и заниматься своими делами.

Сегодня было такое настроение, что переписываться ни с кем, кроме Отто, не хотелось, поэтому она игнорировала столбики непрочитанных сообщений и несколько запросов в друзья.

Мессенджер «5О2» (официально «файв-о-ту», но все называли его просто «пятьсот два»)[7] стал популярным пару месяцев назад. Если твой телефон его поддерживал, то ты был «в теме». Говорили, что его разработал какой-то юный самоучка из Уотербери, якобы в их школе даже кто-то знал его лично, но правда это или новая легенда, которые тут очень любили выдумывать и рассказывать, доподлинно никто не знал.

Нина вздохнула, поставила локти на парту, а подбородок водрузила на раскрытые ракушкой ладони с грязными ногтями и кое-где облезшей от химикатов кожей (меньше надо лазить где попало, – тщетно ругалась мама, и близко не зная, в каких именно местах бывает ее дочь). Хотелось прикрыть глаза, но учитель заметит.

В классе было таинственно тихо. Яично-рыжие полотнища позднего августовского солнца вклинивались в помещение через высокие узкие окна. Стекло отбрасывало красивые блики, словно калейдоскоп. В столбах мягкого теплого света ленивым планктоном блуждали пылинки. Каждая из них «фосфоресцировала» оранжевым, словно бы тлела на лету.

Нина подумала о том, что среди этих невесомых, подсвеченных солнцем частиц плавает не только микромусор, но и кусочки отмершей кожи всех, кто на этой неделе побывал в этом классе. Эта мысль позабавила ее, вызвав ассоциацию с космической пылью, формирующей целые галактики. Она решила, что нужно непременно развить свою идею в полноценную теорию (как люди могут быть связаны, даже не зная друг друга, и общаться с помощью оставленного повсюду биоматериала!) и поделиться ею с Отто на выходных.

Широкие плоские лучи, достигая середины помещения, мягко рассеивались, как будто слабели, проникая через стекло, и у третьего ряда уже обрывались, поэтому там было слегка темнее, чем на первых двух, где солнце выхватывало и румянило волосы, уши, шеи и плечи учеников. Очарованная поэзией света, плавающих в нем пылинок, скрипящего мела и душевного покоя, внезапно Нина почувствовала, что за ней наблюдают (как будто покалывание на щеке), и повернула голову «на два часа».

Предчувствие не обмануло.

Со второй парты среднего ряда на нее взирало ангельски прекрасное существо, белокурое и изящное, словно сказочный эльф. Проникающий свет золотил кудрявые волосы, а большие глаза и вовсе сделал прозрачными, выбелил до двух точек зрачков. От этого было не по себе, но Нина не отвела взгляда. Она ее не боялась. Вскоре девочка, сжав пухлые губки, с подчеркнутым безразличием отвернулась от нее и бросила быстрый взгляд на брата. Отто ничего не заметил или сделал вид, что не заметил. По части игнорирования сестры он достиг таких высот, что мог бы уже давать мастер-классы. Нина старалась не брать это в голову.

Если долго думать о том, как к ней относится Ханна, начинает пульсировать переносица, следом появляется ломота в висках, не предвещающая ничего хорошего. Нине почему-то казалось, что эти болевые ощущения – эхо старой травмы, но какой именно? По голове она получала столько раз, что и не счесть.

Встряхнув головой, чтобы избавиться от въевшегося в кожу враждебного взгляда, Нина осматривала второй ряд и заметила ботаника Итана в странной позе. Самый умный мальчик класса, а может, и всей параллели, опасно откинувшись на стуле, держался пальцами за край парты для равновесия и так покачивался, о чем-то глубоко задумавшись. Рот его при этом был уморительно приоткрыт, а глазные яблоки дублировались толстыми линзами очков. Как будто выходили из орбит, как в мультиках. Это ее развеселило. Но, похоже, никто, кроме нее, внимания на Итана не обращал. Сей факт надо было срочно исправить.

Нина схватила телефон, чтобы написать Отто, но он, словно почувствовав ее ментальный призыв, резко обернулся сам. Заметив Итана, он сразу же громко засмеялся, позабыв, где находится. За ним расхохоталась Нина, а потом и весь класс. Не смеялся только Итан и миссис Смитерс. Первый не понимал, в чем дело, какую шутку упустил. Вторая, потеряв внимание аудитории гарантированно до конца урока, мгновенно пришла в ярость.

– Биллингсли! – резиново взвизгнула она, вынуждая всех замолкнуть, и подошла к третьему ряду. – Поведайте нам, что такого смешного вы увидели, если решили, что можете грубо нарушать школьную дисциплину?

Нина понимала, что каждое слово этой вредной женщины с губами жабы смешит Отто еще сильнее, и сама едва сдерживалась. Она спрятала голову, уткнувшись ею в лежащий на парте рюкзак и обхватив его руками, словно подушку безопасности для особо смешных случаев. Раскрыть при необходимости, опустить лицо, ждать – гласила инструкция.

Отто пытался извиниться, кашляя и давясь смехом. Нина этого не видела, но слышала отлично, а потому могла представить себе его лицо. Плечи ее затряслись. Наконец она не выдержала и хрюкнула. Так бывает, когда надолго задерживаешь дыхание, чтобы подавить смех, а потом резко набираешь воздух. По классу прокатились новые вспышки смеха, совершенно неконтролируемые.

Больше никто не сдерживался, хотя багровое лицо миссис Смитерс обещало им мучительную смерть. Но заразительный смех труднее всего остановить, ведь он не имеет объективной причины, которая может иссякнуть. Такой смех черпает энергию из самого себя и затихает только с окончанием кислорода.

Однако первым подошло к концу терпение миссис Смитерс. Нину и Отто выставили из класса, пообещав (скорее даже пригрозив!), что на ее уроках эти двое никогда не будут сидеть вместе. Смитерс вела, между тем, скучнейшие дисциплины: английский язык и литературу, а еще факультатив по развитию речи. Сидеть на них врозь было трагедией, но все еще оставался «5О2» и надежда, что телефоны у них не отнимут. Но все это ждало еще далеко, аж после выходных, а значит, сейчас не могло тревожить всерьез тех, кто живет сегодняшним днем.

Спешно покинув класс (ученики с их уходом полностью успокоились), Нина и Отто остановились в коридоре и поняли, что им резко перестало быть смешно. Хотя еще минуту назад они задыхались от смеха. Тут ими овладела какая-то странная меланхолия, но ни в коем случае не грусть и не чувство вины. Их выгоняли не в первый раз, именно вдвоем, всегда в неразрывной связке, к неудовольствию Ханны.

Они даже не стали обсуждать внезапную печаль, опустившуюся на плечи, словно прохладная шаль. Достаточно того, что она взаимна, а это и по глазам читалось. До конца урока оставалось порядка десяти минут, поэтому Нина и Отто отправились досиживать это время на входе в школу. Им показалось, что так будет честно – дождаться своих, а потом идти на все четыре стороны.

Это был последний урок последнего дня первой учебной недели после летних каникул. Они перешли в седьмой класс.

Без опаски испачкать одежду (такие страхи были просто глупыми при их увлечениях) приятели расположились прямо на нагретых бетонных ступеньках, вытянув ноги вперед. Шершавый материал как будто еще хранил тепло уходящего лета. Нину осенило:

– А если бы эти ступеньки были металлическими или стеклянными, или покрыты плиткой, нам было бы прохладно на них сидеть.

– Новый физик что-то такое рассказывал, – с готовностью щелкнул пальцами Отто, но тут же сник, – только я не помню.

Он единственный любил, когда его подруга умничала.

– Бетон пористый. Из-за скопления ячеек воздуха ему проще сохранить температуру. Металл, стекло или керамика слишком плотные и гладкие, чтобы удерживать тепло.

– И слишком скользкие. Зимой по этой лестнице было бы невозможно спускаться.

– Даже если засыпать песком, никакого сцепления.

Они помолчали.

– Ты подумала о том же, о чем и я?

Нина несколько секунд смотрела ему в глаза, потом ее озарило еще раз. Она погладила стертую и закругленную тысячами ног плоскую ступеньку, одну из пятнадцати. На ладони осталась пыль, но это ее не волновало.

– Так вот как нам избежать нагревания.

Она имела в виду своеобразный и почти бессмысленный механизм, который они с Отто собирали в гараже ее отца из всего, что под руку попадется. В поисках новых деталей они посещали самые разные места, запрещенные, вообще-то, к посещениям, особенно детьми. Так они убивали время, воображая себя инженерами.

– Ну и кретины мы с тобой. Физику надо учить сначала.

– Но где мы найдем металлические шарики?

– Или стеклянные.

– Главное не пластиковые.

Они улыбнулись друг другу, потому что знали ответ. Выходные обещали быть авантюрными. Однако обсуждение зарождающегося плана оставили на потом: на территории школы небезопасно говорить о вещах, с которыми они привыкли иметь дело.

За несколько секунд до официального звонка с урока мимо них вихрем пронесся Алан Кейн – глаза, уши и прочие органы чувств класса, если не всей школы. Этот пятнистый мальчик всегда все знал, даже то, чего знать никак не мог. Не успели они задаться вопросом, неужели Смитерс отпустила их пораньше (какое великодушие), Алан был уже слишком далеко, чтобы спрашивать. Топал в своих коротких зеленых шортах, деловито придерживая лямки рюкзачка на худых плечиках, и вертел головой из стороны в сторону.

Он всегда появлялся и исчезал с нечеловеческой быстротой. Особенно появлялся – везде, где его присутствие было нежелательным. Кейна не раз уже зазывали в школьную газету, но он отказывался, сохраняя независимость, и отшучивался, что представляет средство массовой информации в одном лице, и никогда не будет иначе.

Потихоньку стали спускаться и остальные, в том числе ребята из параллели. Кто-то хлопал Нину или Отто по спине, сочувственно улыбаясь, а кто-то называл придурками, и то и другое было обычным делом. Учащиеся спешили разойтись по домам, чтобы вкусить вечер пятницы.

Нина собиралась подняться на ноги, чтобы кое-кому отвесить пинка по старой традиции, как вдруг ее рюкзак издал хлопок и отлетел на пару ярдов. Она не успела понять, что произошло, но шестым чувством ощутила угрозу. За мгновение, пока она поднимала голову, отползая вбок по ступенькам, словно краб (вдруг собирались ударить еще раз?), в уме пронеслись приемы самообороны, которым ее успели обучить, в том числе из положения сидя.

Сердце замолотило, разгоняя адреналин. Вхолостую. Это была всего лишь Ханна. Белокурый ангел с перекошенным от презрения личиком остановился на расстоянии вытянутой руки, а лучше сказать – ноги. Она даже не пыталась изобразить сожаление. Только смотрела сверху вниз, вкушая кратковременный эффект своей пакости. У Нины заболела переносица.

Молча поднявшись, Отто пошел поднимать рюкзак. Подняв, аккуратно отряхнул от пыли. Никакие слова в защиту Нины не могли ранить Ханну так же, как действия, которые брат совершал ради подруги. Они знали это, все трое. К тому же, как показывала практика, слова не имели влияния.

– Вот, держи, Нина.

Отто помог ей подняться и вручил рюкзак, не глядя на сестру. Та молчала, сверля глазами средоточие своей неприязни.

– Надеюсь, там не было ничего хрупкого.

– Самое хрупкое, что у меня есть, это самолюбие твоей сестры, – ответила она тихо, отвернувшись от Ханны, но все же надеясь, что та услышит.

Отто изменился в лице. Раньше Нина никогда не поддавалась на провокации Ханны, упрямо бойкотируя ее стремление разжечь конфликт. Сейчас, всего одной фразой, она признала конфронтацию, которую игнорировала много лет.

Ханна тоже удивилась, но неприятно. Розовым насекомым трепыхнулась ее верхняя губа, над которой, в носовой складке, пряталась единственная черточка, способная изуродовать ее лицо – шрам от ветряной оспы, тяжело перенесенной в десять лет. Никто не поведал ей, что те два месяца, когда она провалялась дома, стали золотым временем для дружбы Нины и Отто. Чтобы сказать такое, нужно ненавидеть от всего сердца, но чтобы подумать об этом, достаточно уметь думать.

– Что ты сказала, Нина?

Невинный облик Ханны оставался на ней ровно до момента, пока она не открывала рот. А затем трескался и осыпался, как отмершая кожа, как ненужный маскарад.

– Чтобы ты не трогала, на хрен, мои вещи, – ответила Нина с угрожающей сдержанностью. Ее тело напряглось.

Отто смотрел на нее расширенными глазами, его сестра тоже опешила и не сумела это скрыть. Она не ожидала отпора. Кто угодно мог быть уверен, что навлечет на себя агрессию Нины, если заденет ее (ведь она у нас такая сорвиголова!), но только не Ханна. Ханну она не смела трогать, потому что дружит с Отто. А он любил сестру, несмотря ни на что, Нина лучше всех об этом знала.

– Теперь ты меня услышала, стерва? – Нина шагнула в ее сторону, держа рюкзак на груди, как будто собиралась бросить его или использовать как бронежилет, и Ханна неосознанно сделала шажок назад. – Мое терпение подошло к концу.

Не каждый ребенок тринадцати лет может сказать подобное однокласснику, который его задирает. Подростков постарше это тоже касается. Но Нина не боялась никого и ничего, такое о ней складывалось впечатление, и могла себе позволить быть дерзкой, отчего зачастую сама же и страдала.

За несколько лет в результате определенных происшествий у Нины сложилась особая репутация. Ее предпочитали не выводить из себя и в целом не провоцировать, точно так же относятся к военным с контузией. А началось все с той злополучной вылазки на стройку, окончившейся пробитой ногой и кровавой кроссовкой, которую увидел и подержал в руках, наверное, каждый ученик средней и старшей школы Мидлбери. Ни для кого не было секретом, что на раздражитель Нина могла отреагировать неадекватно, слишком бурно или агрессивно. Поэтому, если начинался спор или иного вида противостояние, старались не перегибать палку.

Особенно это касалось учеников. К Нине они относились с настороженным дружелюбием, никогда не зная, чего от нее ожидать в следующий момент – сальто или удар под дых. Изгоем для своих она не была, зато потенциальной мишенью для издевательств, которые так любят практиковать дети их возраста, перестала быть навсегда. Никто не захочет терроризировать человека, который иногда ведет себя как псих, к тому же посещает уроки самообороны. Эти факторы отваживали от нее школьных хулиганов вместе с теми, кто хотел ими казаться, самоутверждаясь за счет слабых.

Некоторые учителя считали Нину довольно смышленой, но ленивой; некоторые ученики – довольно смешной, хоть и опасной. И те и другие соблюдали дистанцию. Кроме Ханны. Она Нину ненавидела, поэтому не боялась. Или ей так казалось до сегодняшнего дня.

Пауза затянулась. У Нины раскалывалась голова. Как будто пусто́ты под переносицей и носовые пазухи залили жидким пульсирующим металлом. Тупая боль заставляла пухнуть глаза. Девочка осознавала, что в таком состоянии способна ударить – сильно, наотмашь, неважно кого – и остановить себя не могла. Отто каким-то образом понял это, уловил волновое излучение, как всегда. Он взял ее за локоть, но тянуть пока не стал.

– Нина, идем. Конфликт исчерпан. Правда, Ханна?

– Я это запомню. Не сейчас, но ты за свои слова поплатишься.

– Откуда столько злобы?

– Тебе ли это спрашивать, братец? Идем домой.

– Я не пойду.

– Опять будешь с этой где-то шляться? – Девочка небрежно кивнула на Нину, словно на мешок с мусором, на всякий случай сделав еще шаг назад. Нина опустила рюкзак, затем набросила на плечи. Она больше не смотрела в сторону оппонента.

– Не твое дело.

– Я расскажу отцу, что вы опять куда-то полезли, и он тебя отлупит. Забыл, что тебе запретили?

– Сначала докажи, что мы пошли куда-то, куда нельзя. А хотя, знаешь, валяй. Если ты так любишь меня, что жаждешь моих страданий, если считаешь, что твое поведение заставит меня ценить и уважать тебя или изменит мое отношение к единственному другу, то валяй. Не знаю, на что ты надеешься. Я считал тебя умнее.

– Да ты меня никогда и не любил. – Голос Ханны треснул и разошелся, как непрочный лед под ногами.

Девочка сжала губы, ее резные бровки дрогнули. Отто ничего не ответил, и это обидело больше всего. Не стал спорить, хотя мог бы. Ханна отвернулась, шумно выдохнула и зашагала прочь, держа за ручку квадратный красный портфель с жирафами. Такая обычная девочка со спины.

Легко обманываясь нежным обликом и амплуа божьего одуванчика, мальчики уже бегали за ее складной фигурой, роскошными волосами, мягкой сияющей кожей, не знающей прыщей, большими светлыми глазами и милейшими ямочками на щеках. Иногда Нину посещала странная мысль: будь она парнем, тоже бегала бы за Ханной. Без сомнений.

* * *

Некоторое время они стояли, глядя ей вслед. Нина думала: зря Алан так рано убежал, ему бы эта сцена понравилась. Он бы досмотрел ее, не вмешиваясь, как профессиональный документалист, может, даже попробовал бы записать происходящее в блокнот, который у него всегда при себе. Потом ходил бы и продавал информацию тем, кто больше за нее предложит. У этого парня глаз наметан на сенсации и конфликты. Акула. Есть в Мидлбери одна контора с похожими принципами…

Отто пожал плечами, будто извиняясь за поведение сестры. Хотя ему как раз извиняться не следовало. Он и так делал все, чтобы ее приструнить. Переглянувшись, друзья, не сговариваясь, двинули в противоположную сторону – к фургончику-закусочной в квартале от школы, где продавали самые вкусные (на их нескромный вкус) хот-доги. На большой перемене многие бегали туда подкрепиться, игнорируя местную столовую или успевая поесть и там и там. Нина и Отто были как раз из таких.

Хозяин фургончика, он же и повар, и продавец (и водитель – подумала Нина) отлично знал этих двоих и их гастрономические привычки. Мальчик всегда брал самое острое (побольше горчицы, каперсов, халапеньо) и просил добавить картошки; девочка всегда брала хот-дог с двойной порцией сосиски и просила положить побольше кетчупа и карамелизованного лука (видимо, ей нравились нестандартные вкусовые сочетания).

Газировку они брали редко, очень странно, что она им не слишком нравилась. Поэтому владелец заведения в качестве исключения делал им чай или кофе в картонных стаканах для содовой. Он считал, что дети могут есть фастфуд, если хотят, главное – не делать это всухомятку. Школьники, составляющие восемьдесят процентов его клиентуры, ничего не имели против такой политики. А Нина и Отто брали себе сразу по два стакана. Еда и напитки исчезали в них, как материя в черных дырах.

Стэн, худощавый усатый мужчина в красном фартуке и желтом чепце, рад был снова встретить своих любимчиков, хоть и видел их несколько часов назад на большой обеденной перемене. Дружба и аппетиты Нины и Отто, крепнущие из года в год, вызывали в нем умиление. Он вспоминал себя в их годы и грустно вздыхал.

Одноклассники заказали как обычно, а пока ожидали заказ под тентовым козырьком, общались со Стэном о первой учебной неделе. Вот так спокойно поговорить без лишних ушей у них получалось только после уроков, когда не было галдящей голодной очереди, и Стэну не приходилось отращивать себе еще пару рук, как у Шивы из Мортал Комбат, чтобы успеть всех обслужить.

Выдав заказ и сдачу, мужчина пожелал им успехов, и не только в учебе, ведь на ней свет клином не сходится. Важнейшим его достоинством, кроме вкусной еды, была ненавязчивость. С ним всегда было легко как пообщаться, так и попрощаться.

Не успели друзья добрести до импровизированного фудкорта, если можно так назвать два круглых столика на высокой металлической ножке, торчащие из асфальта двумя незабитыми гвоздями, как Отто уже пролил на себя горчицу. Пришлось идти за новой порцией салфеток, пока вещество не въелось глубже в ткань. Повезло, что он был в своем любимом желтом худи, и чуть более желтое пятно на груди выглядело не так удручающе. При желании можно было сделать вид, что его там вообще нет.

Отто забыл, что испачкался, едва приступил к трапезе, во время которой снова вел себя неосторожно. Нина не отставала. Ели они быстро, в перерывах между укусами успевая только мычать, общаясь на языке взглядов и междометий. Подкрепившись, Нина и Отто мгновенно преисполнились энергией и хорошим настроением на оставшийся вечер. Мусор они выбросили в высокую узкую коробку под своим столиком, затем помахали своему кормильцу. Стэн, как всегда, сказал им приходить в любое время, они, как всегда, пообещали обязательно прийти. Обе стороны знали, что так оно и будет еще много лет.

Облизываясь и вытирая плечом рот (хотелось, чтобы он стал совсем сухим), ребята побрели дальше. После фургона Стэна они могли пойти только в одном направлении и подсознательно следовали ему без лишних слов. Их влекло туда непреодолимой силой сытости и расслабленности, а они с готовностью подчинялись. Может, дело в том, что после еды непременно хочется присесть, и мозг начинает искать варианты. Его поиск ширится подобно эхолокации и вскоре нащупывает подходящее место в пятнадцати минутах пешком. Поэтому, покидая фудкорт, они всякий раз держались одного курса, который не нужно было обсуждать (если не требовалось вернуться на уроки).

Это было их секретное убежище. Они никогда не брали с собой кого-то еще, когда шли на пустырь. Конечно, их интересовал не весь пустырь, а тот его край, где стояли обугленные бочки для сжигания мусора (такие высокие, что в прошлом году, обнаружив их, они еще не дотягивались, чтобы заглянуть внутрь) и пара пестрых, полусгнивших кресел, неизвестно кем притащенных сюда, как на свалку.

Эти кресла, стоя под открытым небом и многократно попадая под ливни, теперь всегда были немного сырыми, даже в сухую летнюю погоду, да и пахли прямо сказать не орхидеями. Но это был их собственный уют, какой могла предоставить улица, и детям нравился этот полудикий комфорт вдали от дома. Сидя здесь, можно было представить себя бездомными, которые разводят огонь и греют над ржавой бочкой руки в дырявых вязаных перчатках или жарят водосточных крыс на палке, размышляя, где бы им сегодня заночевать. Весело прикидываться кем-то другим, зная, что дом у тебя все-таки есть, да и еда тоже.

Наверное, многим детям нравится имитировать домашнюю обстановку вне дома. Они строят шалаши или домики на дереве и так впервые обретают мнимую независимость и власть над своей жизнью. А это важно, когда начинаешь взрослеть.

Солнце стояло еще достаточно высоко. По пути в заветное место Нина и Отто обсуждали насущные школьные дела: новый предмет и интересного учителя физики, драку между пятиклашками, новость о том, что родители Меган разводятся, поэтому она сегодня не пришла в школу, а также свежесть горошка в столовой, и гуманно ли его подавать вместе с рыбой… Но чем дальше они уходили от школы, тем быстрее иссякали разговоры, связанные с нею. И на первый план выдвигалась вторая жизнь и ее проблемы, что есть в наличии у любого ученика.

Вторая жизнь Нины и Отто по их собственному предпочтению была полна приключений, опасностей и авантюр, зависаний в гараже с каким-нибудь хламом, соревнований в игровых автоматах, посещения безлюдных и заброшенных мест, поиска и сдачи металлолома (в случае, если он не мог пригодиться в гараже). При всей разнице характеров двое подростков не могли представить себе внешкольный досуг друг без друга. Планировать его порой бывало веселее, чем исполнять.

Достигнув пункта назначения, Нина и Отто сбросили с плеч рюкзаки и с удовольствием плюхнулись в кресла, выставленные рядом с бочками, словно в гостиной у камина. Кресла отозвались влажным хлюпаньем где-то в прогнивших недрах, но друзья не обратили внимания. Смена положения принесла такое блаженство, что не имело значения, на чем они сидят. Все-таки первая учебная неделя утомила их. После каникул ко всему этому надо еще привыкнуть.

Они молчали некоторое время, затем Отто достал красивую матово-черную зажигалку. Он нашел ее на улице еще зимой и с тех пор носил с собой всюду. В бочке с прошлого раза не накопилось ничего существенного для костра, поэтому топливо в виде мусора, веток и деревяшек пришлось собирать по местности. Чтобы дольше горело, пришлось отломить от одного из кресел плоскую деревянную рейку с днища.

– Мы его так когда-нибудь полностью разберем, – заметил Отто.

– В следующий раз надо что-то принести с собой, – ответила Нина.

Она каждый раз это говорила, и каждый раз они забывали об этом, когда шли сюда.

Наблюдая за огнем и дымом, исходящими от закоптившейся внутри и снаружи жестяной бочки, на фоне которой небо за далеким подлеском медленно готовилось к закату, обсуждать школьные дела совершенно не хотелось. Благо им было о чем пообщаться, кроме учебы и прилагающегося к ней микромира. Обозначилась необходимость посетить промзону, которая, если верить картам, начиналась на востоке, аккурат за водонапорной башней (к сожалению, хорошо охраняемой) и поискать, чем бы там поживиться. Причем осуществить эту вылазку нужно непременно в ближайшее время, пока не начались вечерние холода и темнеет еще не так быстро. Это всегда очень мешает.

Мысль, что на неизведанной территории найдется что-нибудь нужное для гаражных посиделок, или просто что-то любопытное, чего они не находили прежде, грела так же приятно, как тепло, сухими волнами исходящее от бочки и ощутимое вытянутыми ногами. А от мысли, что найденное, даже если окажется для них бесполезным, можно выгодно обменять, лишь намекнув, откуда оно, Отто заерзал в своем кресле. Кресло жалобно скрипело.

Вообще здесь, на отшибе, вдали от жилых кварталов, шума людей и машин, все звуки казались другими. Как будто извлеченными из вакуума, в котором звучать не могли. Шуршание одежды, шелест редкой травы, трение подошвы о гравий и битый асфальт, покрытый трещинами, как после бомбежки, потрескивание горящих веточек и бумаги, собственное дыхание и шевеление. Казалось, что даже языки пламени издают собственный звук горения, подергиваясь в воздухе, и слушать его было приятно. Как будто в этом отдаленном кусочке Мидлбери – их личная гостиная с уютным камином, сидя у которого можно привести мысли в порядок, обсудить насущные темы и помолчать.

Нигде они не чувствовали себя так, как здесь.

Нина даже забыла про выходку Ханны, даже о существовании ее забыла, как и Отто. Сейчас они думали только о том, как славно сидеть где-то вместе вечером пятницы и строить планы на выходные. Жаль, что огонь в этой бочке не может гореть до утра, да и дома начнут волноваться. В запасе еще пара часов, пока не начнет по-настоящему темнеть.

Они не боялись гулять по темноте, хотя родители этих чувств не разделяли. Во-первых, Мидлбери был крошечным городом с небольшим населением, из тех, где жизнь стоит на месте и надо постараться, чтобы найти неприятности. Во-вторых, даже если им вдруг будет угрожать опасность, оба носят с собой перцовые баллончики после того случая.

Отец Нины показал, как правильно ими пользоваться, и разрешил применять против человека в случае реальной угрозы. Таких угроз ребята пока не встречали, потому что ошивались в основном по безлюдным местам. Ну, кроме того случая, после которого Нину отдали на самооборону. И кстати, в-третьих, Нина ходила на самооборону, так что оба могли за себя постоять. Правда, никто не спешил нападать на них там, куда они ходили. Шанс нарваться на драку в школе был гораздо выше.

Нина смотрела на огонь, а Отто – на огонь и иногда на нее. Он не мог знать, о чем подруга думает, но здорово было даже помолчать вместе. Последний месяц до начала учебы они провели врозь и ужасно друг по другу соскучились. Было хорошо снова оказаться вместе, в неразлучном и уже слегка легендарном дуэте.

Иногда их парочка напоминала Отто двух лучших друзей из мультика, который они любили смотреть, валяясь дома у Нины или у него (редко им было настолько нечем заняться, что они мирно смотрели телевизор) – «Сорвиголова Кик Бутовски». Собственно, герой, в честь которого мультик и назвали, был безумным трюкачом с отключенным инстинктом самосохранения; он никогда не сидел на месте, ввязывался в авантюры, презирал скуку и повседневность и постоянно рисковал, чтобы исключить их из своей жизни.

Кик Бутовски – это Нина, тут и думать долго не надо. По сюжету у Кика есть верный друг по имени Гюнтер. Более рассудительный и здравомыслящий, он под влиянием запредельной харизмы товарища готов на разные безумства. Отто проводил между собой и персонажем мысленное равенство, и особенно забавным казалось, что Гюнтер тоже русоволосый и полноватый.

Взрывное бешенство Кика и сдержанная осторожность Гюнтера разумно уравновешивали друг друга, не мешая дружить. Если первый замышлял нечто опасное и невыполнимое, второй действовал подобно предохранителю и придумывал, как исполнить идею друга с наименьшими потерями (в частности, для самого друга).

А еще родители Гюнтера часто бывали против, чтобы их сын общался с сорвиголовой из-за риска для жизни и дурного влияния (еще неизвестно, что хуже). Это тоже до смешного напоминало реальность. И если родители Отто ворчали время от времени, а после вскрывшихся похождений устраивали ему взбучку с промывкой мозгов, но в целом (в спокойное время) нормально принимали Нину, допуская ее присутствие в их доме (не так часто, как сам Отто бывал у нее), то главным противником их союза была сестра-близнец Ханна.

Невзлюбив Нину за факт ее существования, она годами делала все, чтобы разрушить свои отношения с братом и укрепить ненавистную дружбу. Причем преследовала как раз обратные цели, но получалось именно так. Нина никогда не причиняла ей зла. Достаточно оказалось того, что однажды она подружилась с ее братцем.

К тринадцати Ханна более-менее смирилась со своим положением, но шпынять Нину не прекратила, это случалось уже по инерции.

Ирония заключалась в том, что у Нины не было ни братьев, ни сестер, а у Отто была, но не та, какую он хотел бы. Ханна не понимала его взгляды и юмор, не хотела играть в его игры, доносила родителям обо всем и вообще была мелким эгоцентричным диктатором в теле кукольного ангелочка. Отто любил ее весьма приглушенно, по соображениям кровного родства, но время с ней проводить отказывался.

Чем взрослее он становился, тем правдивее звучала мысль, что его сестре нужен не брат и не друг, а личный раб, которым она будет манипулировать. Ханна нуждалась в подчиненном, словно особа голубых кровей. Между тем мама всегда ставила ее в пример, а это раздражало. Потом появилась Нина – озорная, странная и непредсказуемая, а еще очень сильная и храбрая. Их родители где-то познакомились, когда они были совсем мелюзгой, и стали брать детей с собой на совместные посиделки.

Общаясь с Ниной, Отто впервые узнал, что такое настоящая дружба. Ханна быстро заметила, что братец часто спрашивает о новой девочке и стремится провести с ней время. Заметили и взрослые. Тогда Ханна начала пакостить сопернице в отместку за украденное внимание. Это было особенно заметно, когда поначалу родители заставляли Нину и Отто принять сестру в компанию, играть вместе, не отворачиваться. Слушаясь взрослых, они старались изо всех сил. Но каждая попытка оборачивалась ссорой, которую провоцировал невыносимый характер маленькой собственницы.

Со временем на тщетные попытки объединить троицу в дружный коллектив закрыли глаза, но Отто не смог простить сестре ее поведение. Постоянные нападки на Нину, отличного, веселого друга, с которым он переживал столько позитивного опыта, отдаляли его от Ханны год за годом. А с Ниной, напротив, вели к полному взаимопониманию.

Подруга и сестра Отто, казалось, являли собой полярные противоположности, хотя были девочками одного возраста, из одного города, социального слоя и чем-то похожих семей, постоянно контактирующих друг с другом. Обычно при таком наборе общих факторов детям логичнее сдружиться. Но если копнуть немного глубже, эти две особы отличались куда сильнее, чем сходились. И ту и другую Отто знал хорошо (лучше, чем родители). Их интересы, взгляды, темпераменты, отношение к неудачам, привычки, мимика – ни в чем не совпадали.

Нина чаще всего казалась мальчиком в теле девочки, до того была понятная, простая, в доску своя. А Ханна – взрослой истеричкой в теле девочки (она во многом подражала матери, и с большим искусством). Поэтому общаться с Ниной, как и молчать, было непринужденно, а с Ханной невозможно было находиться в одной комнате, даже если от тебя ничего не требуется. Одно ее присутствие создавало невидимое напряжение, от которого становилось не по себе и хотелось сбежать.

Характеры Отто и Нины тоже не были идентичными. Но это никогда не мешало их взаимному притяжению. Их обоих влек зов приключений, которому они следовали плечом к плечу. Главным достоинством Нины в этом вопросе стало то, что она не добивалась дружбы с Отто. В отличие от Ханны, она ничего для этого специально не делала. Не заявляла на него права, не командовала им, то отталкивая, то приближая, не меняла свои интересы, притворяясь, чтобы ему понравиться, не старалась проводить с ним больше времени. Никаких искусственных усилителей. Ей достаточно было просто быть собой, чтобы это случилось. Собой, а не кем-то еще.

Отто рядом с нею тоже мог быть истинной версией себя. Без опаски, что его не примут, не поймут. В этом, как он чувствовал, и кроется счастье человека – отыскать того, рядом с кем не боишься быть настоящим.

Мальчик коротко взглянул на подругу. Она заметила и движением бровей спросила, что случилось. Используя мышцы лица, Отто без слов ответил, что ничего, и снова стал гипнотизировать пламя. Он вспомнил о том, что учудила сегодня его сестра. Пнуть рюкзак Нины… раньше она не заходила так далеко. Может, у нее что-то случилось? Может, она в отчаянии и пытается сказать об этом единственным привычным ей способом, перегибая палку? Привлекает внимание агрессией, когда на самом деле слаба.

Отто не мог представить, как заговорит с ней об этом. Да и не хотелось обсуждать дома сегодняшний случай. Общение с Ханной гарантировало только одну вещь – испорченное настроение. Ничего он не будет с ней обсуждать. И в душу лезть не станет, словно какой-нибудь психолог, это исключено. А если она сама попробует с ним заговорить про сегодняшнее, получит бойкот. Заслуженный.

Наверняка она уже донесла матери, что братца выгнали из класса за нарушение дисциплины. Даже странно, что мама еще не позвонила ему, чтобы наорать и загнать домой. Но первое, что он услышит дома, будет начинаться так: «Опять из-за твоей Нины…» Вместо многоточия в этом универсальном зачине может стоять любое продолжение в зависимости от контекста. Из уст мамы, всегда с одинаковой интонацией, эта фраза часто звучала в их доме. Ханна обычно воспринимала ее как поощрение, не упуская возможности подлить масла в огонь. Как будто добивалась, чтобы им запретили общаться.

Последний месяц перед каникулами Отто провел в отрыве от сестры, но и в отрыве от друга. Это вызывало противоречивые эмоции. Строго говоря, ровно четыре недели он находился в полностью мужской компании в лагере бойскаутов, в величественных лесах под Спрингфилдом неподалеку от озера Клир. Родители предложили, не настаивая, и он согласился. Учитывая, что Нины все равно не было в Мидлбери почти весь август, он ничего не терял. Напротив, приобретал – полезный опыт и возможность пожить без Ханны.

Отец остался доволен тем, чему Отто научился в лагере. Это сблизило их, потому что он сам был бойскаутом. И теперь по вечерам они обсуждали и сравнивали свои воспоминания разной свежести. Отто выражал желание в следующем году поехать еще раз, несмотря на все сложности пребывания вне цивилизации. Отец называл лагерь легкой версией армии и решением сына тихо гордился.

Мальчик действительно многому научился. От базовых навыков выживания и ориентирования на местности до осознания важности коммуникации и дисциплины в коллективе, отрезанном от внешнего мира. Тяжело только первую неделю – больше эмоционально, чем физически, хотя и физически тоже. А потом втягиваешься, выбора нет.

Отто приветливо улыбался воспоминаниям о лагере. Самыми приятными из них были встреча с настоящим оленем в чаще леса, правильно завязанный узел, за который его отличили среди других, картошка, печенная в костре, невероятно вкусная, несмотря на золу, а также распевание бойскаутских песен в автобусе по дороге домой. Но даже эти кусочки памяти тускнели под наплывом новых событий и ощущений.

Возвратившись к семье, Отто пару дней прислушивался к себе в поисках ответа на вопрос, насколько он изменился. Мама говорила, что похудел и стал более серьезным, отец загадочно улыбался, сохраняя молчание, а сестра игнорировала факт его возвращения. Но, увидев Нину в школьном коридоре в первый учебный день, Отто сразу же понял, что остался собой. Отношение к этой девочке и дружбе с нею изменений не претерпело. Наверное, этого он боялся больше всего (после месяца, проведенного исключительно среди парней): вернуться домой и понять, что твоя подруга не такая уж классная.

Сильно толкнув Нину в плечо вместо приветствия, он криво улыбнулся и подумал, что в лагере бойскаутов ее очень не хватало для полной картины. Почему-то он только сейчас понял, что она была бы там как рыба в воде и всех обошла бы по скорости бега, скалолазанию, прыжкам, вязанию узлов. Она была бы лучше всех во всем, включая поиск неприятностей в диком лесу (особенно в этом). Нина ударила его в грудь – не менее сильно – в качестве ответного приветствия. Потом они крепко обнялись, вспоминая запах друг друга, и пошли в класс, где весь урок тихонько обсуждали, как провели время, пока были не вместе.

Оказывается, Нина тоже кое-чему научилась. По традиции она гостила у своего русского деда по материнской линии, который жил в Бостоне, а это еще ближе к Восточному побережью, чем Спрингфилд, и примерно на одной широте. В Бостоне было несколько русских общин, в одной из которых и осел пожилой родственник – в одиночестве после кончины супруги. Нину отвозили к нему начиная с десяти лет, и каждый раз она возвращалась нехотя, обогащенная невероятным межкультурным опытом.

Стоит ли говорить, что дедушка с труднопроизносимым именем Константин во внучке души не чаял? По природе общительный и мягкий, он мог проводить с нею время с утра до вечера, удовлетворяя любой каприз. Было ему, кажется, лет под семьдесят. Он обожал август, потому что с внучкой ему повезло. В сферу ее интересов как раз входили гараж и мастерская, а также знание его родного языка.

Месяц пролетал незаметно, оставляя воспоминаний и пищи для размышлений на весь грядущий год. После историй о пребывании у деда «Костьи» Отто тоже испытывал жгучее желание погостить в Бостоне. Вот уже третий год желание усиливалось.

У Нины ушло несколько дней, чтобы полноценно пересказать Отто, чем они с дедушкой занимались в этот визит. То и дело она вспоминала всякие мелочи, если что-нибудь в нынешней обстановке с ними ассоциировалось. Отто по-доброму завидовал Нине. Своего деда он видел только на фото, он умер до того, как близнецы появились на свет.

Нина, а вместе с ней уже и Отто, наперечет знала всю бытовую технику в доме деда. Вместе они постоянно что-нибудь разбирали и собирали обратно. В этом не было ничего удивительного (по крайней мере для тех, кто более-менее Нину знал), ведь она и дома занималась подобным, сколько Отто ее помнит. Если бы она могла разобрать человека с помощью отвертки, она бы давно это сделала (и даже известно, с кого бы начала).

В этом они с дедом нашли друг друга более чем полностью. Увлечение внучки не пугало человека, который всю жизнь проработал инженером-электриком. Особенно Нине нравилось возиться со стареньким пузатым телевизором «Toshiba». По форме он напоминал ей граненый космический шлем для кого-то с головой вдвое больше человеческой. Она представляла, что разбирает шлем пришельца, чтобы выяснить, как он работает, и ей за это обязательно дадут какую-нибудь награду. Желательно межгалактическую.

Распотрошив телевизор, она долго могла сидеть на полу, перебирая провода и платы, расспрашивая деда, что и как работает. В такие моменты Константину казалось, что у него берут интервью, о котором он мечтал всю жизнь, и охотно делился познаниями. Кто знает, может, она пойдет по его стопам, если проявляет такой интерес к технике. Причем с малых лет, если послушать родителей.

То, что Нина действительно вникает в получаемую информацию, Константин понял, потому что она не спрашивала дважды об одном и том же. Девочка впитывала его ответы, словно сухая земля редкий дождь, и это был не праздный интерес. Она запоминала и анализировала, выстраивая в голове систему. Иногда вместо вопроса Нина выдвигала личное предположение на основе ранее полученных данных. И хотя случалось это редко, дедушка не переставал удивляться ее сообразительности.

Общаясь по телефону с дочкой (матерью Нины), он мягко настаивал, чтобы девочку отдали в кружок юного техника или что-нибудь подобное, ведь нельзя игнорировать ее увлечение. Хелен (дед упрямо называл ее Леночкой) всегда отвечала одинаково. Сначала вздыхала в стиле «пап, ну тебе же тут не Советский Союз…», затем выражала опасения относительно того, что «Нина им там все взорвет или сломает, ты ее не знаешь будто», и в конце добавляла, что лучше они отдадут ее в спорт или на борьбу, чтобы оставалось меньше энергии к разрушению всего, с чем она соприкасается, и меньше времени на школьные хулиганства.

Последний пункт (отдать Нину на борьбу) со временем воплотился в реальность, но не так, как родителям хотелось бы. Как и покупка перцового баллончика, это оказалась вынужденная мера. В этот приезд Нина уже демонстрировала дедушке то, чему обучилась, на боксерской груше темно-желтого цвета, которая пылилась в пустом гараже (машину он продал лет десять назад).

Довольно часто Константину казалось, что к нему приезжает внук, а не внучка. Он ловил себя на мысли, что ему это нравится.

Несколько раз он брал Нину на рыбалку на Касл-Айленд, но у ребенка оказалось слишком мало терпения, чтобы несколько часов сидеть на одном месте и соблюдать тишину, хотя сама дорога туда ей нравилась, как и любые приключения. Энергия и жажда риска склоняли ее скорее заняться дайвингом или серфингом, чем рыбной ловлей. К последней девочка была равнодушна во всех смыслах, включая гастрономический.

А вот готовить вместе им нравилось, особенно блюда, которые Нина дома никогда не ела. Сначала они вместе ходили за продуктами на маленький местный рынок. Там почти все продавцы говорили по-русски, из-за чего Нине казалось, будто она попала в другую страну, открытую и приветливую, совсем не похожую на ту, где она родилась и выросла. В этой стране можно было все, что на ум придет, хоть танцуй прямо на улице или ложись на землю, никто на тебя косо не посмотрит, потому что все вокруг такие же чудаки. И дедушка здесь становился совсем другой, все время улыбался, шутил и много жестикулировал. Нине это нравилось. Она глядела на него, задрав голову, и тоже улыбалась.

В разные визиты дедушка готовил для нее борщ, оливье, окрошку на странном коричневом напитке, снаружи похожем на колу, и селедку под шубой. Нина бесстрашно пробовала. От селедки под шубой ее сразу вырвало. Они после этого долго хохотали, но маме решили не рассказывать. Нину удивляло, как много продуктов надо закупить, чтобы приготовить одно подобное блюдо, долго и сложно следуя рецепту. Как можно позволить себе потратить полдня ради кастрюли красного супа? Наверняка этим занимаются только пенсионеры, которым делать нечего. Ведь можно же сварить макароны с сосисками за пятнадцать минут и быть свободным. Это не укладывалось в голове.

Правда, ей очень понравился один странный салат (можно подумать, что-то в русской кухне не было странным), который дедушка готовил по рецепту бабушки (как и многое другое). Нина ни за что не додумалась бы смешать эти ингредиенты. Их совместное пребывание в тарелке, да и в желудке тоже, доверия не внушало. Нужно было смешать определенный сорт томатов (дедушка упрямо называл их розовыми, хотя Нина видела, что никакие они не розовые, а такие же красные, как остальные), белый лук, невероятно злобно щипавший глаза, добавить соль, уксус, сахар и растительное масло, перемешать и дать настояться.

Вкус был необычным. А с каждой новой ложкой становился все более ярким. Апогей удовольствия был достигнут, когда дед показал ей, что оставшийся на дне маслянистый пряный сок нужно непременно вымакивать хлебом. Это был не такой хлеб, как покупала мама – тостовый, сладковатый, не портящийся месяцами и принимающий любую форму, как пластилин. Это был хлеб, который дедушка называл настоящим. Он покупал его в теплой пахучей пекарне на том же рынке, свежий, румяный, хрустящий, никогда не клал в холодильник и не резал, только отламывал. Так действительно было вкуснее, хоть и непривычно.

Пятиэтажный дом, в котором жил дедушка, находился в русском «гетто» на востоке Бостона. Русскоговорящих там расселилось на целый квартал. Особенно много было детей. Поэтому Нина, находясь там, получала не только новые знания и умения, но и ценный культурный опыт своих корней, от которого мама хотела бы ее уберечь. Матерным словам и некоторым пословицам ее обучили в первую очередь. С каждым визитом багаж пополнялся. По приезде домой Нина считала своим долгом окультуривать Отто, чтобы в школе можно было произносить что-нибудь остро-запретное безнаказанно. Особенная сладость новых словечек таилась в том, что никто их не понимал, кроме них.

В личном общении время от времени эти слова тоже приходились удивительно кстати. Например, если дело принимало скверный оборот, и никакого выхода, кроме самого плохого, на горизонте не маячило (такие ситуации случались с ними чаще, чем с другими подростками), Нина на выдохе произносила слово [pizdets]. Если бы дед слышал при этом ее акцент, его бы инсульт хватил от смеха. А если складывалось так, что на пути им попадался во всех отношениях нехороший человек, поступающий подло и несправедливо (в их школе такие кишели), Отто его характеризовал как [huylo]. От произношения откровенно запретного слова становилось легче, словно справедливость восстанавливалась одним его звучанием.

Ни одно слово в родном языке, по их личным ощущениям, не имело столько выразительности и смысла, как те самые русские запрещенки. Но в целом русский казался Нине избыточно сложным, языком для людей, которые любят страдать и затруднять себе жизнь. Учить его всерьез она не испытывала желания, но частично приобщиться было интересно. Если бы в школе им задали доклад о своем происхождении, она бы с удовольствием выступила. После визитов в Бостон ей было что рассказать о своей семье.

Еще у дедушки была небольшая мастерская в том же доме на другом этаже. Он уходил туда на несколько часов в день и брал Нину с собой. В мастерской дедушка вырезал из дерева – маленькое хобби, приносящее маленький доход на пенсии. Он рассказывал, что всю жизнь мечтал этим заниматься, но на родине такой работой не прокормил бы семью, вот и пришлось отказаться от мечты в пользу прибыльной должности инженера-электрика. Нина твердо решила, что всегда будет выбирать то, что ближе сердцу, чтобы в старости не сожалеть о потраченной вхолостую жизни.

Девочке нравился запах древесины, как свежей, так и паленой, клея и лаков, но к самому процессу она оставалась равнодушной. Ее мало привлекали занятия, связанные с кропотливым созиданием, особенно если от созданного не было практической пользы. Разрушение было ей больше по душе.

О деструктивной энергии Нины родня догадывалась и местами переживала. Видел это и Отто, но он-то как раз и сдерживал ее, словно живой волнорез. А вот если бы они не подружились в тот зимний вечер, когда их родители впервые решили собраться вместе, что бы тогда было с обоими? Мысль об этом создавала ощущение ирреальности, внутреннего вакуума. Хорошо, что все сложилось именно так, как сложилось.

Отто еще раз посмотрел на Нину и увидел, что она тоже смотрит на него, и неизвестно, как долго. Это его не смутило. Он поднял брови, спрашивая, как она.

– Извини за сестру.

– Ой, да брось. Она же сама.

– Знаю. А еще я знаю, что она все-таки твоя сестра.

– И ты извини за ее поведение.

– Ты-то не виноват. – Нина переложила вытянутые ноги поудобнее, а руки примостила на груди, словно отец, дремлющий у телевизора с пультом. – Теперь она, наверное, вернется от действий к словам. А говорить можно что угодно. Это меня не колышет.

– Хоть она мне и сестра, ее душа для меня потемки. Одно точно тебе скажу: я всегда на твоей стороне.

– Я знаю, друг. – Она помолчала, потом резко заговорила о другом. – У тебя бывало такое, что вдруг чувствуешь, будто больше не контролируешь себя? И готов натворить что-то, ну… непоправимое?

– Только если очень сильно злюсь. Но ты знаешь меня. Это бывает критически редко. И я быстро беру себя в руки. А почему ты спрашиваешь?

Нина хмурилась, глядя на пламя, потихоньку слабеющее, как и солнечный свет. Отто ждал.

– У меня иногда бывают боли в переносице… Из-за них мне кажется, будто я перестаю управлять своим телом. В такие моменты я сначала, знаешь… будто цепенею, готовясь взорваться. Затишье перед бурей. Если заметишь за мной такое – сдерживай любым путем. Не хочу никому навредить.

– Понял, буду внимательней. А ты не рассказывала об этом?..

– Психологу? Нет. Если начать таким делиться со взрослыми, ничего хорошего не случится. Я бы до сих пор к нему ходила, вот и все, что было бы. А мне хотелось поскорее от него отделаться.

Отто не стал спрашивать почему, это был слишком глупый вопрос. Такое спросить мог только тот, кто Нину вовсе не знал. Да и кому понравится, что посторонний человек копается в твоей голове, заставляя рассказывать то, что тебе и вспоминать неприятно?

– А у тебя это началось не после того, как?.. – догадался Отто.

Он не хотел говорить прямо не потому, что боялся задеть Нину. Просто эта тема, как и само происшествие, были ему неприятны. Даже больше – пугали его.

– Трудно сказать. – Нина почесала ухо. Ее взгляд затуманился воспоминаниями, а лицо – порывом дыма.

По неизвестной причине они ни разу не обсуждали случившееся полноценно, хотя в остальном могли рассказывать что угодно, включая кто как сходил в туалет. Может быть, они становились слишком взрослыми, чтобы затрагивать неприятные темы. У взрослых всегда найдется табу, о котором они молчат, даже если очень близки, даже если доверяют друг другу. Просто в жизни есть обстоятельства, обсуждать которые не только неудобно, но и бессмысленно: разговоры ничего не изменят, поэтому их избегают.

Отто не хотелось взрослеть, если это влияло на его отношения с Ниной. Нужно проговаривать все, что беспокоит, так твердила ему прямая и правильная логика ребенка. Молчание убивает взаимопонимание.

– Трудно сказать, – повторила Нина более твердо. – Я думала об этом. Но ответа у меня нет. Возможно, это было со мной и раньше. Но, знаешь… как бы…

– Подавлено? – подсказал Отто.

Нина щелкнула пальцами, сделавшись от этого совсем взрослой.

– Что бы там ни было, это часть тебя. Моего отношения это не меняет. А если захочешь от этого избавиться, ну, если оно начнет мешать тебе жить, я уверен, взрослые тебе помогут.

– Сейчас меня это не сильно беспокоит, но ведь ничего пока не случилось. Это ощущается как… просто… типа головная боль. Внезапная и сильная.

– Может, это просто мигрень. Как у моей мамы. Когда у нее болит голова, она тоже готова крушить и убивать. А проходит само по себе?

– Да. Но эмоции, которые оно вызывает, напоминают мне какого-то… паразита. Который врос в меня однажды и заставляет делать то, чего я не сделала бы сама по себе.

– Как черная слизь в комиксах про Человека-паука?

Нина улыбнулась, но не ответила. Это был хороший знак. Отто решился на вопрос, который давно откладывал в долгий ящик.

– Расскажи, что ты чувствовала, когда…

– Договори уже наконец эту фразу, – дружелюбно потребовала Нина, – чего ты боишься? Я тебе друг или кто?

Услышав тон ее голоса, Отто осознал, что весь год сам выстраивал стену вокруг этой темы. Нина была не против ее обсудить, только навязываться не хотела. А вот сам он опасался, и теперь ощущал себя дерьмовым другом. Он набрал воздуха и закончил:

– …когда тебя пытались похитить.

Они помолчали, пробуя на вкус последнее слово, позволяя ему разойтись в воздухе. Все стало как-то по-новому, но точно не хуже, чем было.

– Удивительно вот что, – довольно непринужденно начала Нина, – не так уж давно это случилось, а я практически ничего не помню. Кроме своих ощущений, и то частично. Доктор сказал родителям, что моя нервная система блокирует этот фрагмент памяти, потому что на тот момент мне было очень страшно.

Отто слушал как зачарованный, напоминая себе дышать.

– Может, и так. Я могу отталкиваться только от чувства страха, которое испытываю в нынешнем возрасте. А это… происшествие случилось со мной как будто в далеком прошлом. В другой жизни или во сне. Но да, пожалуй, я боялась. Просто не так, как сейчас. Но сильнее было чувство, что это происходит не со мной. Даже не чувство – уверенность. Что это шутка, на которую я смотрю со стороны.

Сколько Отто знал Нину, не замечал в ней страха – в привычном ему понимании. Ему всегда казалось, что она усилием воли умеет подавлять испуг в зародыше, ведь внешне он у нее никак не проявлялся. Даже в самые опасные ситуации она отшучивалась и храбрилась. Например, когда на них напали бродячие собаки и гнали около полумили по загородному шоссе. Или когда на стройке Нина стала съезжать и вспорола себе ногу.

Он был уверен, что она не боится, поэтому сам тревожился за обоих.

Но когда тебе всего двенадцать, ты в одиночестве идешь домой по безлюдной улице и вдруг появляется человек, срывает тебя с места и пытается уволочь в машину, трудно не испугаться.

– Происходит не с тобой? Что ты имеешь в виду?

– Когда он появился рядом, словно из воздуха возник, мне, кстати, казалось, что двигается он слишком быстро, и я сначала не вкурила, что происходит. Все длилось несколько секунд. Он схватил меня под мышки и так легко оторвал от земли, будто я ничего не весила. Потащил к машине, буквально побежал. Шаги у него были большие. Он торопился, это чувствовалось. В те мгновения, что я плыла над землей, я даже не отбивалась. И не кричала. У меня было состояние, как будто меня всю обмотали полиэтиленом или скотчем, и я могу только висеть. Как свиная туша на крюке.

– Ну он же тебе ничего не вкалывал? Вонючий платок к лицу не прижимал? – Отто заерзал от волнения.

– Нет. Ничего такого. Он бы тогда точно не успел. Поэтому мне и повезло. Пять секунд разницы – и меня бы не заметил тот прохожий.

Дальнейшее Отто было как раз хорошо известно, а вот сам момент похищения он впервые услышал так подробно. Ему стало легче. Теперь было не страшно задавать вопросы.

– И ты совсем не помнишь, как он выглядит?

– Не успела разглядеть. Я хорошо помню, что он высокий и быстрый. Как Слендер. Он был в пальто, и от него пахло чем-то вроде лекарств. Как в аптеке. Или больнице.

– И прохожий не запомнил? Ни его, ни машину?

– Смутно. Он был сконцентрирован на том, чтобы вытащить меня с заднего сиденья, пока тот не дал по газам. Когда прохожий подбежал к машине, этот… человек уже сел за руль. Тогда он распахнул дверь и вытянул меня наружу за руку и за ногу. Не знаю, что было бы, не успей он этого сделать. Фоторобот, вроде, составили. Но никаких совпадений. А машина в угоне числится, вообще даже не из нашего штата. Ее тоже не нашли.

– Все прямо как в детективных сериалах, которые смотрит папа.

– Да он дилетант, говорю тебе.

– Почему? – Отто почти засмеялся.

– Мог бы хоть маску надеть или очки, платок повязать. Номера снять. Накладная борода, усы. Словом, обезопасить себя. Кто угодно мог его увидеть и запомнить. Ему повезло, что этого не случилось. Он очень быстро уехал, меня еще из машины толком не выволокли, а он так и помчался с раскрытой задней дверью, чуть сцепление не сжег. Как будто испугался до смерти. Но не того, что его могут запомнить или поймать. Он испугался, что все пошло не по плану. Что прохожий вообще появился. Как будто был уверен, что этого не случится, и просчитался.

– Может быть, это был его первый раз? – пошутил Отто, но сразу понял, что шутка неудачная, и приуныл.

– Мне вообще кажется, что он меня с кем-то перепутал. Ну вот скажи, зачем меня похищать? Кому я потребовалась?

Отто пораскинул мозгами, подбирая остроту.

– Кажется, я знаю, кто это был.

– Серьезно? Ну и кто?

– Да тебя же наш физрук заказал.

– Это почему? – Девочка почти смеялась от нелепости озвученного предположения. Но еще смешнее было то, что она не знала, по какой причине друг его выдвинул.

– Нина, это же элементарно. Потому что ты достала его своими просьбами взять тебя в хоккейную сборную. Если тебя не будет, он заживет спокойно!

Нина хохотала до хрипоты. Она даже с кресла поднялась, чтобы согнуться пополам и удобнее переживать вибрации, которые били ее, словно электрошокером. Отто несколько секунд держал лицо, но потом тоже сдался и свалился на землю. Смех Нины был до чертиков заразительным. Как будто падала с полки и билась об пол гора стеклянной посуды, и нужно было удержаться, чтобы не посмотреть, но это никогда не удавалось. Пустырь вторил густым эхом, в подлеске взлетели птицы.

Наконец Нина отдышалась и села обратно. Выглядела она довольной. Такое лицо у нее бывает, если где-нибудь на свалке она откопает аккумулятор и несет ему показать, предвкушая, как утащит домой сокровище.

– Идея хорошая, но реализация подкачала. Вот увидишь, я заставлю его принять меня! Осточертело мне играть просто так в треть силы. Каждый раз одни и те же схемы, одни и те же приемы. Никакого риска и скорости. Тухло! До смерти тухло.

– А ты спешишь угробиться.

– Я, друг, спешу делать то, что мне действительно нравится. А угробиться я не боюсь, меня сдерживаешь ты и родители.

– Ни меня, ни родителей на льду не будет, чтобы защитить тебя от опасности быть покалеченной.

– Это спорт, – отрезала Нина, эмоционально махнув рукой. – И он мне нравится. Риски есть всегда. Не только для меня, для любого игрока. Ограничений по полу официально нет, а по возрасту я уже подхожу. Так что я заставлю его меня принять. К тому же я неплохо играю.

– С этим никто не спорит, но…

– Нет никаких «но», если человек что-то решил. Так говорит папа.

– А как родители к этому относятся?

– Мама в ужасе, – скучающим тоном ответила Нина. Это была самая частая реакция матери на ее планы или выходки. – Отец говорит пробовать, если так хочется. У него политика «дай человеку ошибиться, чтобы доказать свою правоту». А я не боюсь играть с мальчиками своего возраста или старше. Не прошу жалеть меня, поддаваться. Мне это не нужно! Тот, кто считает иначе, просто не знает меня.

– Уверен, тренер понимает, что они этого делать как раз не будут. Поэтому он против. Тебя вытравят из команды. Как ты сама сказала, они тебя не знают. Вот как они думают: зачем нам тут девчонка? Мы и сами хорошо справляемся. Тем более такая наглая и шумная, уж извини за честность. Другие команды будут считать нас слабачками и дразнить, если в составе появится девочка. Для них это как клеймо. Да и как с ней играть, если мы друг друга знаем, притерлись, а от нее вообще непонятно, чего ожидать?

– Пустые страхи и глупые предрассудки. Все это перестанет их беспокоить после парочки игр со мной.

– А если они тебя специально выведут из строя?

– Меня? – ошеломленно спросила Нина, у которой пока не случалось настоящих врагов и физических конфронтаций (проще говоря, драк), а все увечья она в основном наносила себе сама. – Ну, я этого не позволю. Я сильная и могу за себя постоять. Не на ту напали.

Проговаривая это, Нина изобразила несколько ударов рукой и ногой. Ее движения эффектно рассеивали дым. Правда в этих словах была. Отто давно заметил, что Нина сильная. При ее комплекции она почему-то больно била, даже если в шутку, в одиночку поднимала что-нибудь тяжелое, играючи гнула ложки в столовой или скручивала железные линейки, устраивая из этого шоу. А насчет того, что Нина могла сломать что угодно, вообще отдельный разговор.

И все же Отто было тревожно из-за ее упорного стремления играть в более серьезный хоккей, чем ей пока позволяли. Эдакий безопасный режим без травм, лайт-версия, идет следом после настольного, – подумал он. И тут же вспомнил про игровые автоматы, про пинбол, который Нина обожает, и подумал, что между хоккеем и пинболом есть какое-то сходство. Осознает ли его Нина?

– Их много, а ты одна. Отправят тебя в медпункт пару раз, чтобы под ногами не мешалась. Не свои, так чужие. Либо будут бить не сильно, но систематически, вынуждая тебя отступить. Задавят количеством.

– Я не верю, что дети моего возраста могут быть так целенаправленно жестоки.

– Нина… ты же сама сказала: это спорт. Помимо рисков учитывай еще и озлобленных подростков.

– Ну, боль от естественных столкновений по ходу игры можно потерпеть, особенно в защитной форме. Я же и сама могу врезать. Тем более теперь, когда… когда у меня появились эти приступы боли. В которые я хочу кого-нибудь избить.

Отто поежился.

– Так ты поэтому в хоккей хочешь?

Нина дикими глазами посмотрела на него.

– Издеваешься?

– Извини. Я сегодня неудачно шучу.

– Ты всегда неудачно шутишь. Оставь это профессионалам. Например, мне. – Она театрально ткнула большим пальцем себе в грудь, затем деланно поклонилась, и они засмеялись.

Напряжение сразу сошло на нет. Наступило недолгое молчание, в течение которого каждый думал о своем, следя за тем, как вдали ускоряются облака, как от ветра преображаются их формы, а солнце, неумолимо клонясь к горизонту, бледно подсвечивает их снизу. Обычно такие паузы в диалоге возвращают к предыдущей теме, а у Нины и Отто каждый этап беседы отделялся от последующего будто бы стеной из смеха, после которого сразу начинали говорить о другом. Вот и теперь было ясно, что тема с хоккеем исчерпана.

– Знаешь, что самое странное? И я только сейчас это поняла, когда ты сказал, что сокомандники могут обойтись со мной жестко.

– О чем ты?

– Тот тип. Ну, ты понял, какой. Действовал очень аккуратно. Он явно не хотел причинить мне боль, понимаешь? Нес меня осторожно, в машину усаживал тоже. Это что-то меняет, но я не понимаю что. Если бы он действовал более грубо и быстро, если бы выбрал другие методы, например усыпить меня уколом или, как ты сказал, вонючим платком хотя бы, у него бы все получилось. Но он как будто… знаешь, да, это звучит дико и нелогично, но он как будто не хотел причинить мне вреда.

– Нина, это бред. Зачем, по-твоему, похищают детей?

Вопрос был слишком откровенный. Он заставил прямо, без увиливаний представить, что могли с нею сделать, если бы не счастливая случайность. Но Нина не стала реагировать остро, хотя имела полное право. Она пожала плечами, щурясь от дыма.

– Ты же сказала, он запихивал тебя в машину как мешок с зерном.

– Верно. Но только потому, что я не могла двигаться и висела как безвольный манекен.

– Может, он все-таки тебе что-то вколол незаметно или дал понюхать.

– Меня обследовали. Брали кровь и мочу на анализ. Ничего не нашли. Ты не думай, я его не оправдываю. Просто высказала наблюдение, показавшееся мне странным.

– Родителям расскажешь?

– Сейчас это уже ничего не изменит.

– Как они вообще отпускают тебя куда-то, кроме школы, после такого? Если бы меня попытались похитить, мама заперла бы меня дома и перевела на домашнее обучение.

– Есть много разумных причин позволить мне жить дальше без изменений. Хотя, мне кажется, в глубине души моя мама, а может, и папа, хотели поступить, как ты и сказал. Во-первых, психолог запретил им ограничивать мою самостоятельность и делать что-либо, напоминающее о «травме», как он выразился. Целью моих визитов к нему было устранение этой травмы, чтобы я не боялась людей, особенно взрослых мужчин, всю оставшуюся жизнь, и все такое. Во-вторых, родители не могут быть рядом постоянно, я сама должна уметь хоть минимально постоять за себя, и для этого меры приняты. В-третьих, но не по важности, а по порядку, со мной всегда ты, а наличие свидетеля сводит риск к минимуму. Если бы в тот раз я шла с тобой, этого бы не случилось.

– Ну, спасибо.

– Не обижайся, друг, – она больно хлопнула его по спине, – ни у кого нет сомнений, что ты способен меня защитить. У меня так точно. А еще следователь сказал родителям, что повторное нападение маловероятно. Настолько, что можно не беспокоиться.

– Почему?

– Типа, когда похищают, обычно это не какой-то конкретный ребенок, которого долго выслеживают (слишком энергозатратно, плюс слежку можно заметить), а самый удобный для похищения ребенок, например, идущий в одиночестве в безлюдном месте, при отсутствии движения машин, в тихом районе, где это меньше всего ожидается, и так далее. Суть ты понял, – Отто кивнул. – Такие типы могут весь вечер колесить по городу, выискивая подходящую цель и удачные условия. Действовать им приходится без плана, спонтанно и быстро, в зависимости от местности, времени суток, момента. Следователь сказал, что это очень похоже на мой случай.

– Шарит, – оценивающе присвистнул Отто.

– Ну, конечно, это же его работа. Мне и самой слабо верится, что похититель повторно будет выслеживать цель, к которой уже привлек внимание, облажавшись. Похоже на бред. Самым верным в его ситуации, если он не дурак, конечно, будет избавиться от машины и уехать в другой город. Хотя бы на время.

Они помолчали, Нина хмыкнула.

– Вот так и получается, что моей жизни вроде бы больше ничто не угрожает. Сомневаюсь, что ему нужна была именно я. Нет мотивов.

– Так грамотно об этом рассказываешь, будто работаешь в розыске уже много лет.

– Почти, – засмеялась она. – Это все дед. Каждый вечер смотрел свои сериалы про русских полицейских. Ну я и смотрела вместе с ним. Знаешь, даже интересно. Он мне многое объяснял.

– Ты не рассказывала! – Отто искренне возмутился.

– Я только сейчас вспомнила.

– Тоже хочу.

– Так давай.

– Выпросишь у отца ноутбук? – просиял блондин.

– Друг, все, что угодно, лишь бы ты был счастлив.

Отто представил, как они вместе валяются на узком диване у Нины на чердаке, как щекочут друг друга ресницами, прислоняя глаз вплотную к щеке, и действительно почувствовал переполнявшее его счастье.

Своя комната у Нины была, но там она спала и делала уроки, словом, занималась самыми скучными вещами в ее жизни. А зависать любила на чердаке, который ей любезно расчистил и обставил мебелью отец. Он выбил для дочери это право в тяжелых баталиях с мамой, которая, мягко говоря, не испытывала восторга от идеи переоборудовать помещение для хлама в жилое и отправить туда ребенка. Она запрещала мужу потакать капризам Нины, к счастью, он ее не слушался, как и сама Нина.

Часть вещей девочка сразу перетащила туда для большего ассортимента развлечений. Настольные игры, например, плакаты с рок-группами, командами по хоккею и регби; кое-какие книжицы, дартс, музыкальный плеер, баскетбольный мяч с собственной росписью и многое другое.

Нине на чердаке нравилось. Отто тоже. Здесь было их царство. Отдельный домик внутри большого, взрослого, скучного дома, тесный и приятный, как бомбоубежище. Отто хотел бы себе такой, но его родители покрутят пальцем у виска на подобный каприз, да и повторять за Ниной глупо. На чердаке было достаточно места для двух подростков, но если поднимался кто-то из взрослых, обычно это был отец, становилось душно и неуютно. Там же, кстати, хранились кое-какие сменные вещи для Отто – трусы, носки, футболка и даже зубная щетка. При необходимости он мог остаться у них заночевать, но пока что необходимости не случалось, только желание.

Родители с обеих сторон были против взаимных ночевок. Они советовали детям хотя бы на время «отлипать друг от друга, чтобы успеть соскучиться». Но Нина и Отто начинали скучать друг по другу, даже если сидели на разных партах в одном классе. Вместе им всегда было комфортно. Родители отказывались это понимать. Ведь взрослые мечтают только о том, чтобы их оставили в покое.

– Так что, – оживилась девочка, очнувшись от размышлений, – погнали ко мне сегодня? Давай, мне еще за водой сходить надо с двумя бутылями, кого я буду бить ими по жопе? Воздух?

– У воздуха жопы нет, – ответственно заявил Отто.

– В этом и проблема, поэтому мне и нужен ты.

– Ханна наверняка рассказала, что нас выгнали из класса, и мне вряд ли разрешат у тебя задерживаться. Не знаю, – помрачнел блондин, пряча ладони в длинные рукава желтого худи.

– Давай так. – Нина отыскала на земле камешки, отошла на семь больших шагов от бочек. – Если брошу и попаду, идем тусить у меня. Без разговоров. Если нет, то нет.

Отто улыбнулся очевидной уловке. Нина была довольно меткой. Не дожидаясь согласия на свои условия, она прищурила один глаз, подбросила камешек по красивой дуге и, конечно же, попала. Чему вовсе не удивилась. Это была формальность.

– Пошли?

– А что у тебя есть пожрать?

По пути к дому Нины Отто сбивчиво и долго рассказывал свой сон про гигантского аллигатора, который плавал в подземных коммуникациях между водоемами и своими выделениями отравлял воду, из-за чего она приобретала не только наркотические свойства, но и, возможно, некий вид интеллекта, и могла влиять на поведение людей, подчиняя их волю и притупляя бдительность. Вода становилась абсолютно черная и непроницаемая, как нефть, но жидкая, как морс, и заставляла людей в ней купаться. Тут-то их и пожирал тот самый аллигатор.

Герои во сне пытались найти оружие, чтобы убить монстра (естественно, оружие должно быть особенное, иначе он не умрет), и параллельно пытались отговорить людей погружаться в воду, но им никто не верил, как это заведено в ужастиках. Люди были спокойны и расслаблены, как под приходом, даже когда их ели, и боли, скорее всего, не чувствовали. «Гуманно», – подумала Нина.

«Причем, – вещал Отто, откровенно уже нервничая, – когда мы пытались доказать людям, что с ними там случится, ничего не случалось, пока кто-нибудь адекватный стоял на берегу и смотрел, понимаешь? То есть получается, эта тварь над нами еще и издевалась, выставляя полными идиотами!» «Против законов жанра не попрешь», – замечала Нина. Она отпускала замечания технического характера, критикуя сценарий и режиссерские решения сна.

Завязка была добротная, сочная научная фантастика, а вот ближе к кульминации сюжет свернул не туда (может, Отто во сне на другой бок перевернулся) и стал смахивать на абсурдную трагикомедию. Например, герои, чтобы добыть оружие, должны были пересаживать цветы для местных железнодорожников, и всякое такое.

«Кстати, о железной дороге, – сказала Нина, – нужно не забыть наведаться на ту заброшенную ветку. Вдруг найдем там депо или вообще пару старых составов, представь?» Отто пришел в оживление и о сновидении позабыл.

Так они преодолели путь, не заметив его за смехом и разговорами. А где-то неподалеку худая смуглая рука записала в блокнот точное время, когда Нина переступила порог своего дома; отметила на карте дорогу, которой она возвращалась именно сегодня, и места, которые посетила по пути, с точным временем посещения. Не забыла рука записать и спутника, который Нину всегда сопровождал.

Почти всегда, к счастью.

Episode 2

Рослый брюнет ежился на обледенелой скамье и смотрел на сугробы, не вынимая рук из карманов темно-коричневой парки. Обычно широко раскрытые, как у ребенка, его глаза сейчас вынуждены были дрожать и густо щетиниться ресницами, похожими на замерзших черных гусениц, покрывшихся инеем.

Снег превращал улицу в чью-то застланную пуховым пледом постель. Вблизи он искрился и переливался мириадами алмазных песчинок, даже глаза уставали всюду натыкаться на это выбеленное сияние. Но это был сухой снег, рассыпчатый и скрипучий, как соль. Из такого ничего не слепить, даже маленького снежка, не говоря уже о снеговиках и горках. Скука для детей. А еще сложно расчищать дороги и тротуары. Из-за сухости такой снег не трамбуется и никогда не лежит на месте, наоборот, бесконечно пересыпается из одного бархана в другой. Так что уборщики от него тоже не в восторге.

Самый красивый снег бесполезен и никому не нужен, в отличие от мокрого, который и близко не так эстетичен. С людьми то же самое. И они бывают такими: безупречными, сверкающими, притягательными на вид. Но по факту – никчемные блестки в воздухе. Пустышки, которые только и могут, что отражать чужой свет, потому что свой излучать им не дано.

Задумчиво хмыкнув, юноша встряхнул головой и выдохнул крупное облако пара, стараясь, чтобы в легких совсем ничего не осталось. Теплый воздух ненадолго обволок красное от мороза лицо. Особенно пострадал нос, дышать им уже становилось больно. Горло тоже саднило, но не в полную силу. Он чувствовал, что заболевает, но пока находился на улице, неясно было, то ли морозит из-за погоды, то ли из-за простуды. Хорошо, что куртка длинная, иначе примерзнуть бы ему к скамье прямо на этом месте.

Сегодня он ждал дольше обычного. Складывалось впечатление, что его проверяют на стойкость. Нет, за деньги, что ему платят, от него вправе требовать терпения и смирения – качеств, в обыденной жизни ему совершенно не близких. Но почему сейчас, спустя столько времени? Должно быть, дело в чем-то еще. Убеждаются, что поблизости нет наблюдателей?

Парень огляделся по сторонам, машинально придав себе более грозный вид. Ослепляющий свет, тишина и болезненное самочувствие ослабляли, лишая необходимой, словно панцирь, угрюмой солидности. А ведь он так старательно полировал этот образ, так тщательно ему соответствовал в течение долгого срока, что не только убедил всех в его истинности, но и сам с ним сросся. Словно костюм, который носишь, не снимая, рано или поздно въестся в кожу, сам ею станет.

Никаких знакомых силуэтов поблизости не виднелось, лишь редкие прохожие маргинального вида в полной тишине пересекали голый сквер и спешили скрыться среди домов по ту сторону дороги. Некоторые, он это отлично знал, выползали из своих ночлежек под набережной и шли в город, выискивая, чем поживиться. Окраина…

Местечки на отшибе вроде этого даже в утренние часы кажутся ненадежными, если умеешь смотреть, куда нужно. И не просто так. Территориальная удаленность от оживленного центра и отсутствие лишних глаз автоматически делает место привлекательным для всякого сброда, в том числе криминального, безопасных встреч опасных людей, а также нелегальных махинаций. Если принадлежишь к миру законопослушных граждан, платящих налоги и добывающих прибыль честным путем, на периферии Саутбери найдешь только неприятности. Поэтому простые горожане обычно здесь не появляются. Незачем искушать судьбу.

И когда все успело стать так, что он в этом запрещенном мирке плавает как рыба в аквариуме?

Мама столько раз ему рассказывала, что лучше держаться центра города и на окраины не соваться, а теперь ее единственный сын стал именно тем, кого боятся встретить в этих местах. Будем надеяться, она об этом не догадывается.

Брюнет закурил (уже третью), щурясь от солнца, которое нисколько не грело. Сигарета обычно ускоряла появление «незнакомца». Теперь изо рта вырывался не только пар, но и более плотный горьковатый дым. Причудливо смешиваясь, они застили обзор на расстоянии вытянутой руки.

Желудок неприятно сжимался, создавая ощущение высохшей фасолины. Со вчерашнего обеда он практически ничего не ел. При его комплекции и возрасте (буйный рост организма требовал топлива) не слишком разумное решение, но так уж вышло. Вечером полноценно получилось только выпить пива. Из-за этого он проспал. От завтрака пришлось отказаться, чтобы успеть на встречу, которой он теперь ожидал, кукожась от голода и холода.

Скорее бы тут все закончить. Получить товар, выслушать обязательные инструкции и пойти перекусить. Не важно, куда. Заказать что-нибудь горячее, жирное и смертельно калорийное. Чтобы до вечера хватило. И обязательно – чай с лимоном, термоядерно кислый, чтобы прийти в себя; его он сейчас готов литрами пить, был бы с собою термос… всего глоток, промочить колючее горло, согреться, приятно вздрогнуть плечами.

Неужели и правда заболевает? Может, это все похмелье? Простуда была бы очень некстати, учитывая, сколько ответственных визитов придется нанести на этой неделе. Работы вагон. Нужно быть в форме, как никогда, найти верное средство поставить себя на ноги.

О школе пока придется забыть. Не впервой, что уж. Мать снова будет психовать, когда ей начнут названивать директорские выскочки. Хорошо, что он с ней больше не живет, и ей ни за что его не достать. С удовольствием затягиваясь, он вообразил, сколько жалоб и докладных на него накопилось на столе у директора, и ухмыльнулся. К счастью, это давно его не волновало. Пусть переводят чернила и бумагу, жалуются, собирают советы, исключают. Ему все равно. Он и без школы справится с этой гнилой жизнью. Нашел же способ, как заработать и выжить, оставшись совсем один в этой дыре под названием Саутбери.

Как только все пошло под откос, учиться ему надоело. Да и просто ходить в школу каждый день, как заведенная игрушка, стало тошнотворно. Одно и то же. Слишком много раздражающих людей, слишком шумно, слишком вездесущи напоминания о том, что хотелось бы навсегда вырезать из памяти и закопать глубоко в землю. Как и любому неглупому ученику, занятия казались ему угнетающе бессмысленными. Наконец-то он сам распоряжался своей жизнью и мог без сожалений бросить пустую трату времени.

То, чем он занимался теперь, возводило в абсурд систему образования, превращая обучение в рудимент. Придаток из массива ненужной информации и тех, кто пытается ее преподнести, сам не понимая, зачем, просто чтобы передать дальше, как в секте или пирамиде. И взрослые, включая учителей, отлично знали, что эта скучная пытка практически бесполезна. Она скорее напоминает нелепый пережиток старого мира, чем необходимость нынешнего.

Всего полгода самостоятельной взрослой жизни обучат тебя тому, о чем в школе никогда не заикнутся. И, оказывается, именно это потребуется для выживания в социуме, где по-прежнему безотказно работают законы джунглей. Навыки, которые никто не преподает, можно усвоить только методом проб и рисков. К черту школу. Деньги и выживание – вот что действительно важно. И сейчас, и всегда.

Юноша стрельнул недокуренной сигаретой в сугроб, и та потухла с едва различимым шипением. На автомате потрогал кончик носа – ледяной. Травмированная несколько лет назад рука противно ныла от холода, как будто в ней перемалывали сухожилия, садистски неторопливо прокручивая через невидимую мясорубку.

Брюнет скривился и сглотнул набежавшую слюну, ее вязкость обещала близкий насморк. Глотать становилось больно, появилось ощущение застрявшего в горле осколка стекла, который не протолкнуть, сколько ни сглатывай. Ноги в ярко-синих джинсах продрогли до костей, хотя костлявыми не были. Напротив, юноша обладал завидно крепким сложением с намеком на полноту. Ту самую, что неизбежно настигает спортсмена после того, как он становится бывшим спортсменом – по той или иной причине.

Благо новый вид деятельности не дает ему заплыть жирком, как и расслабиться. Долгие пешие прогулки по Саутбери, погони и драки, в которых он выкладывался на все сто. Ведь больше некуда направить избыточную агрессию. Правда, ходить пешком ему порядком приелось, и он планировал в следующем году накопить на свой первый мотоцикл. Мечта из глубокого детства, если все пойдет хорошо, исполнится.

Рано или поздно жизнь обязательно станет такой, как ему хочется, не может же вечно все идти наперекосяк. Ненужное забудется, выветрится накопившийся гнев, как и претензии к миру, он станет спокойнее, прямо как те, что давно работают в организации. И правда, о чем переживать, если катаешься как сыр в масле с кучей бабла в карманах и кучей возможностей на руках? Проблемы перестают беспокоить, когда знаешь, что можешь их решить.

Брюнет поплотнее закутался в куртку, представляя, что это плед. Первые горячие волны будущей лихорадки тайком пробегали по телу, подчеркивая холод металлической цепочки на груди. Пылающая кожа ощущала каждый серебряный зубчик. Начинало знобить, но юноша игнорировал сигналы тела, надеясь силой разума усмирить его хотя бы на сегодня.

Ботинки на нем подошли бы скорее осенней непогоде, чем зимней, но выбора пока не было. Переезд от матери был сиюминутным и больше напоминал уход из дома налегке. Возвращаться за своими вещами казалось ему нелепо и как-то не по-взрослому. А на новые вещи пока не накопилось денег – почти все уходило на еду и долги. Но это временно. Ближайшая неделя как раз должна решить вопрос с финансами. Его наконец-то ставят на большой заказ, а не как раньше. Может, даже комнату получится снять.

Последние полгода приходилось кантоваться то у одного приятеля, то у другого. К близким друзьям из команды он обращаться не мог, они бы сдали его матери из благих соображений. И его попытке обрести независимость, необходимую сейчас, как воздух, наступил бы безвременный конец.

К концу сегодняшнего дня он свалится с температурой, тут даже гадать не надо, так все и будет. Именно сейчас, накануне крупной партии, его организм решил дать сбой. К счастью, юноша не был суеверным и не воспринял это как знак, убеждающий его сойти со скользкой дорожки. Почти все в своей жизни он воспринимал как вызов, а препятствия становились возможностью продемонстрировать силы, чтобы их сокрушить. Если и знал он когда-то иную жизнь, то давно позабыл о ней. Тот, кто уничтожил его веру в людей, однажды сказал ему: «Если упал, не лежи, а встань и отряхнись». Так он и старался жить.

Бессилие было одной из вещей, которые он ненавидел от чистого сердца, но сейчас сопротивляться ему становилось все труднее. Его занимали грезы о том, как он, решив все дела на сегодня, упадет в теплую постель и отоспится…

Тут он заметил сутулую фигуру в знакомом пуховике цвета хаки, что без спешки шагала с левой стороны, от перекрытой зоны набережной. Юноша мгновенно подобрался и нахохлился, словно воробей на холодном ветру. Поправил на голове вязанную мамой шапку, которую редко снимал даже в помещении, прочистил горло, чтобы голос звучал еще ниже и не надломился в ответственный момент, постарался устранить с лица следы недосыпа и похмелья. Все это вернуло ему привычный вид депрессивно-мрачного верзилы, благодаря которому ему не только без паспорта продавали спиртное и сигареты, но и дали возможность получить работу, где не место соплякам.

Рост, тембр голоса и выражение лица накидывали ему несколько лет, хотя в действительности рослый брюнет в темно-зеленой шапке был обычным учеником, слишком рано утратившим смысл существования и обретшим взамен аморальную безнаказанность.

Что-то однажды надломилось в нем, если не сказать надорвалось, что-то слишком существенное, чтобы продолжать притворяться, будто ничего не случилось, ходить в школу, делать уроки, жить с мамой до колледжа, возвращаться домой с хвостом из надоедливых девчонок, заводить друзей… и игнорировать путь, призывающий новую версию тебя. Нет, все это было уже невозможно.

Разрушение всегда дается легко, особенно если все к этому шло. Как раз его случай. Полностью отбиться от рук, связаться с плохой компанией, потерять связь с обоими родителями, участвовать в школьных драках, где отправишь на больничную койку пару детей местных авторитетов, накопить стопку докладных за прогулы, неуспеваемость и хулиганское поведение – все это не составило труда, не потребовало усилий с его стороны и сейчас воспринималось как события из прошлой жизни.

Чтобы достичь плачевного положения, достаточно бесцельно плыть по течению, утратив опору под ногами. И все само собой завертится, как по проклятой спирали, легко и просто. Естественно. Именно так он и жил с того вечера, когда впервые позволил животному внутри взять верх. Был ли у него путь назад? Вряд ли.

Фигура тем временем приблизилась и опустилась рядом. Удивление вынуло юношу из неприятных мыслей, словно ледышку из силиконовой формы. Брюнет бегло осмотрел визитера, стараясь по выражению лица понять, все ли хорошо. Этому он научился в детстве при общении с отцом. Но с этой длинной физиономии с непомерно крупным и кривым носом трудно считывать информацию без желания обладателя.

Редкие прохожие исчезли, как по волшебству. Удача нередко преследовала Саула по пятам, об этом в организации даже байки ходили. Ни одну из них этот жилистый грек не отрицал, только хитро улыбался. Может, поэтому он до сих пор крепко занимал свое место, хотя позволял себе недопустимые для других дилеров вольности. Например, панибратство с вышестоящими или опоздание на важные встречи, как сегодня. Или же это была грамотно продуманная стратегия, следование образу?

– Сет Ридли собственной персоной. Как твое утро? Выглядишь помятым. Сильно замерз, пока меня ждал? Ты уж прости, припоздал немного.

Брюнет поморщился.

– Может, еще дату рождения сразу назовешь? Необязательно озвучивать полное имя, даже если поблизости ни души. Это не по правилам. Меня вполне устроит просто «курьер».

– Я всего лишь стараюсь быть вежливым, не заводись. Прослушки на мне нет, если ты к этому клонишь. А у тебя что, день рождения сегодня? Почему не в духе тогда?

Саул, как обычно, следовал только ему понятной логике. Его легкомысленная болтливость раздражала. К ней никак не получалось привыкнуть.

– С чего ты это взял?

– Что именно?

– Что у меня день рождения. – Ридли чувствовал себя крайне нелепо, объясняя элементарные вещи. Вот поэтому он и не любил общаться с людьми.

– Ты же сам упомянул дату рождения. Я подумал, может, это намек такой, типа, я же ее как раз не знаю и назвать не смогу. Вдруг ты так хотел завести разговор о том, что ты сегодня именинник. Ну ты не обижайся, что я ее не знаю, ты же мою тоже не знаешь.

«Ладно, – решил Сет, выдыхая, – крупица логики тут имеется».

– А еще потому что у меня для тебя подарок, – добавил Саул.

Пока Сет изображал недоумение на обмерзшем лице – заиндевевшие ресницы слипались, щеки покалывало – хитрый грек извлек из-за пазухи плотно обернутый в бумагу и полиэтилен сверток размерами с обычную книгу. Брюнет ловко спрятал его на груди, в специально пришитом с внутренней стороны кармане, и до упора застегнул молнию, чуть не прищемив подбородок. Объемы куртки не позволяли заметить под ней спрятанное.

Он ожидал, что дилер поднимется и отчалит, как это происходило в девяноста процентах случаев после передачи, но этого не случилось.

– Какой-то ты сегодня даже более хмурый, чем обычно, – недовольно заметил Саул, у которого с настроением, напротив, все было отлично.

Сет прикинул в уме, что причина приподнятого расположение духа могла быть идентична и причине опоздания Саула. С девкой какой-то он снова спутался, что ли? Мало ему было прошлого раза, когда его обчистили?

– Адреса и инструкции внутри, – продолжил Саул, не дождавшись ответа. – Личный совет, если позволишь: внимательно их изучи и, само собой, будь вооружен. Справиться нужно за неделю. Станешь тянуть – вопросы будут уже к тебе.

– Это я и так знаю, – огрызнулся брюнет, нетерпеливо ерзая. Ему хотелось поскорее со всем покончить, и он не понимал, к чему этот диалог.

– Не перебивай взрослых, – беззлобно сказал Саул и покачал мозолистым пальцем перед собой, – особенно если они дают тебе работу. И вообще, будь терпеливее. Ты же не дал мне договорить. Как будто знаешь, что я дальше скажу. Ты телепат?

Вместо извинения Сет клацнул зубами, плотнее стискивая их. Саул услышал щелчок, но воспринял его правильно. Не как демонстрацию агрессии. Скорее как «я захлопнул пасть, чтобы не перебивать».

– Так-то лучше, Сет Ридли. Помолчи и послушай внимательно. Тебя самого не пугает твоя озлобленность? Даже голодный зверь не будет кусать руку, которая его накормит и пригреет, не в укор тебе будет сказано. А ты готов сомкнуть челюсти на ком угодно без разбора: свой там, чужой. Прибереги вспыльчивость на потом, она тебе еще пригодится.

– Что ты имеешь в виду?

– Там в списке несколько адресов помечены звездочкой. Должники и злостные неплательщики. Нужно припугнуть их, понял? Только никого не убей, зверств не надо, а то с тебя станется. Приди с товаром, но ничего не отдавай. Для них это даже хуже, чем физическая боль. Не грабанут, не бойся. Не осмелятся. От тебя потребуется продемонстрировать причину, по которой им стоит активнее заняться поиском финансов. Они от нас никуда не денутся, просто ребятам нужна, как бы это сказать. – Саул щелкнул пальцами, понимая, что ему помогут подобрать слово.

– Мотивация, – оскалился Сет, предвкушая исполнение возложенной задачи.

Бить людей ему нравилось. Он, наверное, представлял, что бьет самого себя, и совсем зверел. С тех пор как со спортом пришлось завязать, его энергия, адреналин и тестостерон полностью перешли в эту новую приятную нишу.

– Босс хочет взглянуть на тебя в деле. Ты у него на хорошем счету, он уверен, что обычным курьером ты не раскроешь свой истинный потенциал. Я тоже так считаю, ведь если твоей постоянной злости не найти канал для выхлопа, она тебя изнутри сожрет. Ничего хорошего ни для тебя, ни для нас.

Саул хлопнул себя по ногам, как бы подводя итог.

– Так что от твоих решений в ближайшее время многое зависит. Тебе надо зарекомендовать себя чертовски пунктуальным, преданным и удачливым сукиным сыном. Понятно, дурья башка? Вот и все, что я хотел посоветовать. Ну, скажи теперь что-нибудь.

– Какие еще есть новости? – осмелился Сет, намереваясь использовать болтливость и благосклонность Саула по максимуму.

– Тебе палец в рот не клади. А дорос задавать такие вопросы дилеру, школьник? – Грек нахмурился и посмотрел неприятно.

– Ты сам сказал, что я у босса на примете. Мне уже выдают новые функции, значит, рассматривают мое продвижение внутри организации. Логично, что мне не плевать на происходящее в ней. Я становлюсь более значимой ее частью. И должен использовать доступные мне источники, чтобы быть в курсе событий и ни во что не вляпаться. От этого тоже зависит успешность моих решений. С закрытыми глазами далеко не уйдешь, а от меня ждут прыжка выше головы. Мое неведение по некоторым вопросам и навредить может. Мне, а значит, и организации. Я не прав?

– А я думал, у тебя речь атрофирована так долго говорить. Красиво стелешь. Так в школе нынче обучают ораторскому искусству? Ну и жучара ты, Ридли, я тебя недооценивал. Подчиняешься законам среды, в которую попал, молодой, энергичный, быстро ориентируешься. Сколько там тебе? Семнадцать? Я в твоем возрасте куда глупее был.

– Почти шестнадцать, – неохотно поправил Сет. Он прекрасно знал, что на этот возраст не выглядит и не ощущает себя.

– Да ты что? – Грек подозрительно оглядел его, как будто впервые видел и задавался вопросом, кто же принял в организацию такую малявку. В связке дилер – курьер они проработали три месяца, и это был их самый долгий диалог. – Чем же ты питаешься, скажи на милость? Протеином? Или с генетикой повезло? У тебя в классе все такие крупные, а? Ладно, это не важно. Из новостей, думаю, могу тебе кое-что рассказать. Эта информация и так скоро будет обнародована, ничего страшного, что ты узнаешь ее чуть раньше. Но это не значит, что о ней можно болтать, учти.

Сет молча кивнул.

– Производитель в Мидлбери обанкротился. Какой-то местный офицерчик с повышенным чувством справедливости (только что из академии) наворотил дел, потому что кое-кто отказался от крупной взятки. Точку пришлось ликвидировать и все деньги потратить на адвокатов для всех, кого взяли. Копы там докучают по полной программе, того и гляди сюда доберутся. Ну мы желторотых офицеров не боимся, особенно из сраной полиции нравов. Уберем и подвинем, кого надо, свои люди имеются. Короче говоря, Мидлбери ампутировали. На время или навсегда – неизвестно. Хорошо бы впоследствии закинуть туда своего человечка и разведать, как атмосфера.

Ридли жадно впитывал каждое слово и старался запомнить каждую выболтанную Саулом мелочь. В них обычно крылось самое важное.

– Потом еще: у босса какой-то странный конфликт с давним партнером из Вудбери. У него крыша стала подтекать, ведет себя неадекватно. У них там лечебница в пригороде есть, вот туда ему и дорога. Я думаю, в Вудбери устранят всех причастных. Это самый легкий и все еще самый надежный путь. Что он там выболтает врачам под препаратами, одному богу известно. Это тебе не участок, куда можно заслать нашего юриста и все контролировать. У кого мозги набекрень – с теми разговор короткий. Лучше убрать, чем уговаривать выйти из бизнеса, держать рот на замке и так далее.

Саул немного помолчал, то ли чтобы набрать воздуха для следующего новостного блока, то ли вспоминая, что еще можно рассказать без вреда для себя.

Сет обдумывал его последнюю фразу. Чем-то она ему в корне не нравилась, хоть и казалась рациональной, верной. Он не решался примерить ее на себя.

– Точно, ты же не в курсе: Рэя взяли.

– Рэя из Уотербери? Не может быть.

– Да. Так что будь предельно осторожен в центре. У отдела по борьбе с наркотиками обострение, на ушах стоят. Окружная полиция давно мечтала заполучить кого-то из наших. Они же прекрасно знают о существовании организации у них под носом, да только сделать ничего не могут, вот и бесятся. К счастью, у Рэя голова на месте, на него можно положиться. Он ничего не расскажет. Мы с ним на связи через адвоката, и наши условия куда более лояльные, чем любое предложение копов. Есть счета, куда за молчание поступают определенные суммы. А еще Рэй в курсе, что нам известны адреса его ближайших родственников и подружек. На всякий случай. Ну, да что я тебе прописные истины рассказываю, ты и так в курсе, как этот бизнес работает, – спохватился Саул.

Для обычного дилера он знал слишком много и теперь понял, что ему пора остановиться. А может, только сделал вид, чтобы Сет услышал то, что должен принять к сведению? Может, это промывка мозгов?

– Короче, Ридли. Какие-то волнения нехорошие пошли, и чует моя тощая жопа, это только начало. Несколько точек производства и сбыта закрылись почти одновременно, взяли наших людей. Это и убытки, и тревожный колокольчик: под нас копают. Планомерно и целенаправленно. Как будто удавку на шее затягивают, гады. Никто в организации не заинтересован в том, чтобы они докопались слишком глубоко. Лично я занимаюсь тем, что лучше всего умею, и на жизнь мне более чем хватает. Вот скажи, где еще пятнадцатилетний школьник сможет столько заработать? Все риски – справедливая плата за то, что мы имеем. Я своего места лишиться не хочу. Боссу сейчас нужны надежные люди, вроде меня и тебя, даже больше, чем качественный товар. Активные дилеры и многофункциональные курьеры, а по-хорошему еще и рекруты, чтобы экономить время и деньги, пока все не наладится. Чтобы не накрылся наш процветающий под синими лампами сад. Ты меня понял.

– Я понял, – заверил Сет.

– Будь начеку.

Саул резко поднялся, еще договаривая последнее слово, и бодро зашагал прочь. Снег отзывчиво хрустел под подошвами его ботинок. Даже походкой грек умудрялся показывать, что не имеет никакого отношения к замерзшему подростку, с которым только что общался. Прирожденный актер, профи. Разговорчивый и импульсивный, зато кого угодно может уболтать на свои условия.

Сет поежился, втягивая голову в воротник, словно черепаха. Правила вынуждали его ждать, пока дилер скроется из виду, и только потом уходить самому. В противном случае можно привлечь нежелательное внимание.

Существовал целый свод указаний с пунктами и подпунктами на любые ситуации, чтобы встреча для передачи не стала последней. Для курьера там гораздо больше условий, ведь он, получив товар, обязан проявлять осторожность и дисциплинированность при каждой доставке, а их в заказе может быть до десяти. Курьер рискует больше всех, потому что разносит груз по городу, как инфекцию, и должен сторониться фагоцитов в полицейской форме и всяких других опасностей.

Может, именно благодаря четко налаженной системе обязанностей дела у организации шли неплохо. По крайней мере, до этого дня никаких перебоев с поставками и выплатами не было.

А теперь на Сета повесили обязанности коллектора и цепного пса. Они его не пугали, напротив, брезжили впереди как освежающий глоток воды в жаркий день. Кстати о жаре. Пока он слушал Саула, кожей впитывая каждое слово и стараясь дышать потише, самочувствие не давало о себе знать (наверное, уже профессиональная деформация), но как только грек удалился, озноб обрушился на Сета горячим тропическим ливнем прямо под курткой. Мысли путались, заплетаясь в паутину болезненного бреда, пульсировали в висках, предвосхищая головную мигрень.

Наконец Ридли мог подняться и приступить к выполнению выученных на уровне мышечной памяти инструкций по отходу от места приема. Каждый новый курьер первым делом заучивал этот алгоритм, словно еще один алфавит. Первые двадцать минут Сет двигался, куда глаза глядят, то увеличивая скорость, то меняя направление, замысловато петляя и закладывая зигзагообразные виражи, чтобы запутать и сбить возможный хвост. Это выглядело особенно нелепо при отсутствии прохожих.

В эти первые четверть часа юноша старался ни о чем не думать для придания большей хаотичности своему перемещению. Сегодня опустошить голову ему ничего не стоило из-за ослабленного простудой тела, но необходимое ускорение сжигало его силы, словно бензин в двигателе.

Далее требовалось несколько раз непринужденно избавиться от пакета (Саул советовал представлять, будто выкидываешь мусор), чтобы потом вернуться на то же место другим путем и забрать его. Почему бы не сделать этого в первые минуты после получения? Логичный вопрос, сразу посетивший Сета, и Саул дал на него ответ. Потому что предписанные действия отталкиваются от реверсивной психологии: делать обратное тому, что от тебя ожидают в твоем положении. Поступать противоположно рациональному. Грек называл это «положить на видное место, чтобы обыскались».

Какой обычный человек станет выбрасывать только что полученную посылку или подарок? Избавиться от пакета сразу же – именно такого поведения ожидают копы от того, чей груз заставляет нервничать. Нужно быть на два шага впереди, усыпляя их бдительность, позволяя им думать, будто они перехитрили тебя. Особенно если кажется, что за тобой никто не следит.

Великолепное чутье и скорость реакции позволяли Сету засечь слежку. Но и в ее отсутствие он не решался нарушить заведенный порядок, отточенный десятками курьеров до него. Рэй, по всей видимости, отклонился от курса, либо ему просто не повезло. Не то чтобы они были приятелями, но из всех новеньких, которых знал Сет, Рэй из Уотербери (так его называли) казался самым адекватным. На этот путь его тоже толкнула нужда, а не прихоть. Сету это импонировало.

В качестве точек мнимого избавления от товара Ридли использовал попадающиеся на пути мусорные контейнеры (не просто так пакеты кутали в десять слоев), старые нефункционирующие трубы или заброшенные автомобили (значительно реже). Некоторое время он шел без ничего, даже мысли о товаре выбрасывал из головы, петляя и исчезая с просматриваемых дорог. Немногочисленные камеры видеонаблюдения он знал наизусть. Немногие владельцы заведений могли себе позволить такую роскошь. Затем он возвращался на место, где оставил пакет, представляя, что будет, если его там уже не окажется, всякий раз с облегчением забирал его, и так проделывал трижды.

Ухищрения в совокупности занимали от сорока минут до полутора часов, но этого требовали правила безопасности – и товара, и его личной. Первое правило курьера: лучше попасться копам пустым, чем с грузом.

Продвижение по внутренним ступеням организации выглядело привлекательно, как и внимание босса, с которым Сет лично не встречался. Даже Саул вряд ли видел его вживую более одного раза, слишком скрытным тот был. Однако фраза насчет родственников и адресов чертовски его напрягла. Ввязываясь в это, он планировал лично отвечать за любые ошибки, никого больше не подвергая опасности. Наивно. Неужели у них есть все данные на его мать, на отца? Хотя на отца плевать. И организация воспользуется этим для шантажа, если Сет, например, перестанет их устраивать или откажется выполнять грязную работу, больше подходящую наемникам, или потребует за нее больше денег. Или решит сдать их, согласившись на систему защиты свидетелей, чтобы выйти из игры.

Неожиданно до Ридли дошло, что грек сегодня не просто так обронил эту фразу про адреса и устранение тех, кто неудобен. А говорит ли Саул хоть что-нибудь случайно? Вдруг его болтливость – часть образа, чтобы спрятать важное на самом видном месте? Никто не воспринимает всерьез отдельные фразы в непринужденной беседе, но, может, именно на них и стоит обращать внимание.

Допустим, Саул сделал это намеренно, чтобы предупредить. Но какова конечная цель предупреждения? Припугнуть как вышестоящее лицо или, напротив, предостеречь от необдуманных шагов, намекнуть, что все гораздо серьезнее, чем кажется. Сету казалось, что между ними есть некая неозвученная симпатия, но это могло лишь казаться.

Угроза это или нет, а информация получена и взята на вооружение.

Сегодня Сету дали понять: мы в тебе нуждаемся, но если нам что-то не понравится в твоей эксплуатации, мы знаем, куда надавить. Стало страшно за маму. Только за нее – и ничуть за себя.

Возможно, он впервые понял, что связался с опасными людьми. Которые способны вести двойную, а то и тройную игру. Которых не перехитрить. И все это не в кино, а в реальной жизни.

Обратная сторона работы на организацию временно затмила неоспоримые преимущества, которые он до сих пор видел. Побочный эффект продвижения вверх? Саул сказал, что риски оправданы благами, но ведь это промывка мозгов. Потенциальная угроза, нависшая над единственным человеком, который дорог Сету, готовая материализоваться в случае ошибки или неудачи, от него не зависящей, выводила из себя, с каждым шагом повышая температуру тела.

Похоже, он наступил в конкретное дерьмо и увяз по колени. Даже рассказать некому. Мужской совет сейчас не помешал бы. Сет сосредоточился, пытаясь представить, что бы ему сказал Хэнк – его единственный настоящий отец, обучивший всему и помогавший, когда это требовалось, в отличие от биологического родителя. Когда-то тренер был рядом и подавал Сету пример, но они уже давно не виделись с тех пор, как все случилось.

О том, что беспокоит «мерзавца Ридли», Хэнк наверняка сказал бы так: во что бы ты ни совался, нужно продумать пути отхода, грамотно и аккуратно; пообщаться с другими курьерами на эту тему, чтобы никто не заподозрил, что ты сдрейфил. В крайнем случае – уехать из города вместе с матерью, создать искусственную причину переезда, чтобы бегство выглядело вынужденным и естественным. Затеряться где-нибудь на виду, да хоть в соседнем городе, там точно искать не станут.

Вот бы встретиться с тренером и своими ушами все это послушать. Сету недоставало его сердитого взгляда. Этот взгляд значил для него больше, чем все попытки предавшего отца вновь сблизиться с ним. Помечтать о встрече с тренером, которого видел в последний раз в госпитале, было приятно, но впутывать его недопустимо. Это личные проблемы Сета, он сам с ними справится. Пора мальчику вырасти и стать мужчиной, который не только злится на трудности, но и преодолевает их.

Мозг соображал туго. Он хотел быть бульоном из лениво блуждающих нейронов. Хотя бы на время. Чтобы его оставили в покое и не заставляли обрабатывать сложные мысли. Подумав о горячем жирном бульоне, Сет решил, что самое время поесть, и заскочил в первую попавшуюся забегаловку.

В столь ранний час посетителей практически не было, это на руку. Сет ненавидел скопления людей и особенно шум, который они создавали. Шум действовал ему на нервы, напоминая о чем-то неприятном. Внутри стояла теплая вонь жареного масла не первой свежести, лука, котлет и дешевого кофе. Желудок мучительно сжался в агонии, подгоняя Сета.

Обшарпанные сиденья приманивали мягкостью обивки цвета точь-в-точь его вязаной шапки. За стойкой никого не было, но женщина в фартуке мыла полы в дальнем углу длинного зала. Там же расположилась пара посетителей, не обративших на него внимания. Заметив крупного брюнета, уборщица посмотрела недружелюбно и продолжила возить тряпку по полу. Сет уронил себя за столик у окна около входа и только теперь почувствовал, что ноги его практически не держат. Мороз, простуда и часовая прогулка утомили его, выламывали колени.

Между сиденьем и намертво прибитым к полу столиком с его комплекцией было тесновато. Ноги едва помещались, колени упирались в сплошную перегородку. Кроме того, волнами бросало в жар, так что куртку пришлось снять. А вот шапка осталась на прежнем месте.

Брюнет оказался в свитере оттенка «выстиранный черный» и ярко-синих джинсах на рыжем потрепанном ремне. Он выправил наружу тяжелую серебряную цепочку – ему нравилось, как она блестит на мелкой вязке. На указательном пальце как влитое сидело широкое плоское кольцо без надписей и узоров, он никогда его не снимал. По неизвестной причине Сет Ридли с детства мечтал носить побрякушки. И теперь не собирался себе в этом отказывать.

Сидя вполоборота и сцепив пальцы в замок, юноша изучал незамысловатое меню, вручную написанное мелом на грифельных досках над кассой. Хотелось проглотить все, что ему могут предложить, и эти последние минуты ожидания были самыми нестерпимыми.

Закончив с тряпкой и ведром грязной воды, женщина насухо вытерла руки и встала за стойку, смерив утреннего посетителя неприветливым взглядом. Как будто у Сета на лице написано, что он из плохой компании. Брюнет сделал вид, что не удивился, и отрезвляющим баритоном попросил:

– Горячий чай с лимоном, куриный бульон и самый большой гамбургер.

– Десять минут.

Тон у нее тоже был неприятный. Давал понять, что Сету делают одолжение. Несмотря на это, ему тут понравилось, и он решил остаться. Предчувствие подсказывало: вопреки всему прочему местная стряпня окажется отменной. Недовольная женщина ушла на кухню сообщать заказ. Дабы скоротать время, Сет решил вымыть руки после похождений по мусоркам. Он оставил куртку в зале, на видном месте, будто в ней не было ничего ценного. Так беззаботно могли оставить только неважную вещь, поэтому никто ее не тронет. Этот трюк он проделывал много раз.

Закатав рукава и усердно намывая опухшие от мороза руки, он оглядывал в замызганном зеркале свой непрезентабельный вид, меняя наклон головы. Глубокие тени под налитыми кровью глазами, воспаленные крылья носа и потрескавшиеся губы. Ридли снял шапку, умыл лицо теплой водой и уложил назад жесткие густые волосы, снова натянул ее так, чтобы прикрывала кончики ушей, но открывала лоб.

Когда он вернулся в зал, посетители исчезли, зато на его столике появилась внушительная кружка горячего чая. Именно то, о чем он мечтал. Добротный ломоть лимона плавал в оранжевой жидкости, а на дне пиявками танцевали мелкие чаинки. Значит, не из пакетика заварили. По-домашнему. Сдержанно улыбнувшись, Сет закинул три кубика сахара и тщательно перемешал. Стенки кружки приятно согрели его большие ладони.

Он глотнул, еще. Утро заиграло новыми красками. Боль в горле трусливо отступала, заложенность носа начала рассасываться. От поступающего тепла потекло из ноздрей, пришлось снова посетить уборную, чтобы высморкаться. Нос покраснел еще сильнее, будто Сет использовал туалет, чтобы нюхать героин. Даже смешно стало, насколько это далеко и близко от правды одновременно.

Подумывая заказать еще кружку чая, Сет извлек мобильник из кармана куртки. Старая серебристая раскладушка. На экране привычно мерцали пропущенные. Три от матери, один от отца. Звук на сотовом не включался принципиально, а вибрацию Сет не всегда ощущал. Хотя дело было не в этом, конечно. От этих двух он не принял бы звонок в любом случае. В последнее время он всерьез планировал сменить номер. Нужно только Саула предупредить.

С началом его самостоятельной жизни оба родителя выражали настойчивое, но запоздалое желание пообщаться. Сейчас много людей хотели с ним поговорить, а вот он говорить уже ни с кем не хотел.

На стремление родителей (а еще учителей и приятелей из прошлой жизни) восстановить контакт Сету было плевать. Раньше стоило к этому стремиться. Когда он был младше, мягче, хуже понимал происходящее. Доверял людям. Теперь поздно, пусть пожинают плоды своего безразличия. Он откололся, обратно не приклеить, разваленную семью не заштопать, как дырявый носок – на, еще немного поноси.

Отныне каждый сам за себя. Это выбор, который Сет не делал, но которому подчинился.

У отца другая семья, зачем ему вообще названивать сыну от первого брака, сыну, к которому потерял интерес лет десять назад? Неужели мама с ним связалась от отчаяния и все рассказала? Можно подумать, если сын ее не слушается, то подчинится человеку, которого ненавидит. Глупо с ее стороны полагать, будто бывший муж-говнюк представляет авторитет для отбившегося от рук сына, теперь уже тоже говнюка. Яблоко от яблони.

Чего они оба добиваются? Мама всегда была раздражающе наивной. Верила, что проблему можно решить, просто описав ее вслух. Сет так не считал. В большинстве случаев ему вообще казалось бессмысленным разговаривать. Только действия, а не слова и чувства, могли что-то изменить в жизни. Действовал он быстро и решительно. Рубил сплеча.

К тому же матери нужно обустраивать личную жизнь. После развода уже много лет прошло. Сын вырос. Он не хотел быть обузой для вполне молодой и привлекательной женщины. Жить с ней под одной крышей с его взрывным темпераментом означало ежедневную ругань. Нервотрепка не шла на пользу обоим.

Выслушивать ее проблемы, отвечать на десятки вопросов и причинять боль тем, что не можешь не отталкивать. В какой-то момент это стало невыносимо. Настолько, что Сет поднялся из-за стола, схватил рюкзак и ушел из дома. Он взял самое необходимое и не оставил записки. Знал, что мама будет против его отсоединения, и сам все решил.

Теперь родители в его жизнь вмешивались только назойливыми звонками и сообщениями. Их игнорировать гораздо проще, чем личные контакты. Плевать, что чувствует отец, решивший поиграть в ответственность, а вот маме точно было больно. Она не бросала попыток связаться с ним, поговорить, помириться, как и все эти годы. Почему-то Сет не мог пойти ей навстречу. Как будто это разрушит его личность и картину мира, к которой он привык.

Пока мама прилагала усилия, чтобы приблизиться к сыну, который неотвратимо превращался в чужого, жестокого человека, и делала шаг в его сторону, он делал два шага от нее, потому что не мог иначе. Поступок отца и все пережитое после него навсегда закрепили в Сете Ридли подавление эмоций, нежелание к кому-либо привязываться и недоверие к людям. Особенно близким.

Размышления об отце вернули его к утерянной ранее мысли о единственном человеке на свете, которому он мог бы доверить абсолютно все, даже сейчас, но не хотел втягивать в грязные игры местных «мафиози», ставить под угрозу еще и его.

Сет знал, что Хэнк оставил хоккей, как и многие, кто в тот вечер находился на арене. Трудно вернуться на лед после увиденного, спокойно надеть форму, коньки и поехать. Сам Сет, многообещающий пятьдесят шестой, не смог, и никого не винил в трусости. Даже взрослый мужчина сломался, а как могли пережить трагедию дети?

Заигравшиеся дети, которые сами во всем виноваты. Но Хэнка, их тренера и второго отца, обвинили во всем и возненавидели. Многие родители поспешили забрать детей не только из хоккея, но и с фигурного катания. Потянулись тяжбы и судебные разбирательства. Это навсегда испортило репутацию Хэнка, хотя вряд ли она его уже заботила.

Для Ридли обратный путь в спорт был заказан еще и из-за серьезной травмы руки, полученной в тот же вечер. Лезвие, разрубившее трахею Дезмонда, перед этим вспороло правую руку Сета чуть выше локтя, повредило связки и сухожилия. Он потерял много крови и два месяца восстанавливался в госпитале. Однако, несмотря на операции, массажи и реабилитацию, до сих пор испытывал последствия этой травмы.

Сет подозревал, что она с ним навсегда. Он больше не мог надеяться на крепость и ловкость правой конечности. Пальцы просто отказывали в непредсказуемые моменты, это нельзя было контролировать. Если он брал что-то этой рукой, то не был уверен, не выронит ли, не разожмется ли произвольно его ладонь, сумеет ли он сжать кулак, когда это потребуется.

Физическое напоминание о смерти близкого друга осталось с Сетом Ридли на веки вечные. Ему успешно удавалось скрывать это от всех, с кем он дрался, и от новых работодателей тоже.

Бесконечные недели в госпитале мальчик наедине с собой переживал потерю, не забывая, что на месте Деза должен был оказаться сам. Это травмировало его сильнее, чем удар лезвием. Одиночество стало проклятием и другом. Тогда же он разговаривал с Хэнком в последний раз – в стенах своей палаты. Как и мальчики, в случившемся тренер винил себя. Этот разговор ему тоже не забыть.

Интересно, где он прямо сейчас. Как живет, чем занимается. Наверняка снова запил, как когда-то давно, и на людях не показывается. Это вполне вероятно. И объяснило бы, почему в таком маленьком городе, как Саутбери, они так и не пересеклись где-нибудь случайно за несколько лет. Или он уехал из города? Нет, Ридли знал бы. Хотя откуда ему такое знать. Ни с мамой, ни с кем-то из «драконов» он не общается уже… долго.

Где-то раз в пару месяцев ему мог написать Мэрион, но эти переписки были болезненны для обоих и быстро прерывались. Слишком мало времени прошло. Или уже слишком много, но неправильно.

Когда Ридли вышел из больницы, «драконы», покинувшие команду, собрались, чтобы сделать кое-что вместе. На прощание с хоккеем и со всем, что их связывало. Хэнк бы точно этого не одобрил. Вот бы увидеться с ним, послушать, как он отругает за что-нибудь, а потом хлопнет по спине так, что все органы внутри сделают сальто.

Встреча с ним начинала казаться панацеей. Решением всех бед. Сет тяжело вздохнул, подпирая кулаком щеку. В носу щипало.

Женщина принесла заказ и молча выставила с подноса тарелку с гигантским бургером (с двумя котлетами и тремя слоями сыра!), глубокую миску жирного желтого бульона и сразу поставила жестяной стаканчик со счетом. Как будто заранее знала, что парень больше ничего не закажет. Профессиональное чутье или грубость?

Ридли хотел сказать «спасибо», но остановил себя. Предчувствие не подвело, еда оказалась бесподобной. Ее вкус и сытность искупали все недочеты, включая полное отсутствие дружелюбия. Бургер был идеален во всем, от толщины котлеты до количества лука. Каждый укус наполнял тело энергией, а глотки бульона подкрепляли это ощущение.

Симптомы острой простуды притупились, Сету стало лучше. На щеках проступил румянец, он мог дышать полной грудью и расправить плечи. В голове тоже прояснилось. Как мало нужно организму, чтобы вновь функционировать! Утоли минимальные потребности, и ты свободен. Даже пища от голода кажется во много раз вкуснее – дофамины отлично справляются со своей работой.

С набитым ртом Сет попросил повторить чай. Бульон он уже прикончил, запивая бургер, впечатляющие размеры которого идеально соответствовали его голоду. Горячая жидкость творит чудеса, буквально поднимает на ноги. Брюнет чувствовал себя гораздо лучше, чем полчаса назад, когда планировал на сегодня отменить все дела и отлежаться под одеялом, борясь с температурой.

Теперь в этом не было необходимости. Он был в состоянии пройтись по паре адресов. Из тех, что не помечены звездочкой, разумеется. Визиты, требующие от него хорошей формы, придется оставить на потом, когда заболевание сойдет на нет и появится возможность проявить физическое превосходство. А вот сбыть товар обычным клиентам вполне можно.

Саул сказал, что справиться нужно за неделю. Значит, откладывать не следует. Пунктуальность и чистота работы откроют ему новые двери в организации – намек более чем понятен. Придется как-то экстренно избавиться от болезни, пока от самого Ридли из-за нее не избавились.

Принесли еще одну кружку чая, по температуре и цвету идентичную предыдущей. Первым делом Сет достал и съел лимон вместе с кожурой. Интуитивно казалось, это пойдет на пользу. Телефон издал тройную вибрацию, проехав по столу пару дюймов. Входящее сообщение. Номер не записан в контактах, но Сет часто видел его раньше, так что мог узнать по последним цифрам. Даже то, как телефон вибрировал, будто намекало на отправителя.

Вздохнув, брюнет все-таки открыл сообщение, хотя не хотел этого делать. Так было всякий раз, когда писали с этого номера. Сначала он медлил и отказывался, затем уговаривал себя прочесть. Расширенные черные зрачки выхватили с экрана набор пикселей.

«У тебя грозный вид, но добрые глаза».

Сет не отвечал, пока не допил чай. Сначала он вообще не собирался этого делать, чтобы соответствовать образу отпетого ублюдка, каковым его считало полшколы. Каждый раз она писала ему вот так, ни с того ни с сего, что-нибудь загадочно-приятное. Как будто этим могла приблизить его к себе.

Если он хочет отделаться от нее, отвечать не стоит. Каждое его слово – поощрение. Но Ридли ничего не мог с собой поделать. Где-то в глубине окаменевшей души ему безумно льстило получать недвусмысленное внимание. Тем более от старшеклассницы.

Где она вообще достала его номер? Зачем пишет все это, открыто выражая симпатию? Неужели ничуть не боится верзилу с дурной славой?

Раньше Ридли в основном нравился ровесницам и девочкам младше себя. Но как только перешел в старшую школу, стал сильнее и крупнее, превратился в особь выносливую, ловкую и опасную, что демонстрировал и в стычках, и на уроках, и в спортзале, некоторые выпускницы взяли его на заметку.

Хизер была как раз из них. Но она предпочитала общение на расстоянии, в отличие от более раскованных (и, как правило, более раздражающих) соперниц, которые сами заговаривали с Сетом в школе, прикасались к нему и вульгарно заигрывали. Должно быть, они расстроились, когда их любимчик перестал появляться на уроках. Расстроило ли это Хизер или, наоборот, развязало руки? Теперь у нее больше поводов писать ему и меньше страхов встретить в школьном коридоре его прищуренный взгляд.

«Нам не нужно общаться, не пиши мне», – напечатал и тут же отправил Сет, зная, что она замолчит, но только на время. Как будто дает ему остыть, забыть о себе, а потом снова появится, как вспышка молнии в темной комнате. Эти редкие сообщения не вызывали в нем настоящей злости, скорее легкое раздражение. Хизер была как неизлечимая болячка, которая проявляется изредка, но ты от нее никуда не денешься и вынужден будешь смириться. Например, как его правая рука, иногда отказывающаяся выполнять базовые функции.

Ридли искренне считал, что им лучше не общаться. Это расслабит его и даст ложную надежду ей. Ни того, ни другого он не хотел. Да и о чем им общаться? Они из разных миров. Раньше Сет хотя бы в мессенджере сидел, когда тот был на пике популярности, набирал в друзья рандомных людей по всему штату. С кем-то даже перекидывался парой предложений. Но аккаунт в соцсети давно удален, как и прежний Сет, умеющий говорить с людьми. Отныне в круг его общения входят торговцы запрещенными веществами и их клиенты. Он привыкает общаться на их языке, становится одним из них.

Ответа на сообщение не последовало. Хизер не могла его ослушаться, по крайней мере, не сейчас. Она боится его и не хочет попасть под горячую руку, ведь Сета наверняка злит ее навязчивость. То, что кто-то его боится, казалось Ридли естественным. Многие люди его опасались, включая учителей и родную мать. Их подавленный страх больше всего напоминал инстинкт самосохранения, поэтому не вызывал самодовольства.

Хизер Уайт была молчаливой шатенкой, хорошо училась и дружила только с адекватными учениками, такими же тихими, как она. Внешне девушка не отталкивала Сета, но это не делало ее исключением из правила. Он все равно не мог позволить себе сблизиться с кем-то. По правде говоря, у него не было в этом потребности. В одиночестве Сет не испытывал дискомфорта. Наоборот, черпал из него силу и независимость.

В свои пятнадцать Ридли ощущал себя на все тридцать. Он переходил изо дня в другой день с крепнущей уверенностью, что его никто не любит и не полюбит, и не стоит делать из этого трагедию. На близкие отношения его психика поставила блок. Он не умел ни открыться, ни довериться кому-то, и все, что переживал, переживал глубоко в себе. Может, поэтому его одолевали неконтролируемые вспышки агрессии – накопившееся стремилось вырваться одной порцией.

Какой смысл встречаться с кем-то, да и вообще сближаться? Люди обманывают и предают, это неизбежный закон природы. Так стоит ли им доверять? Он видел, как его родители пришли к разводу. Как любовь, обожание и взаимопонимание превратились в презрение, отчуждение и ненависть буквально по щелчку.

Любые отношения обречены на разрыв, потому что вечно ничто не длится, особенно эмоции. Чувства к кому-то – это затянутые людьми узлы, которые неизбежно развязываются временем.

Сет сознательно выбрал не участвовать в этом.

Он оберегал людей от себя, зная, что может навредить им, и не желал испытывать боль, которую они тоже могут причинить. Так было спокойнее. Правильнее. Но эта девушка… как и зачем она привязалась к нему, если его безразличие уже вредит ей?

Грозный вид, но добрые глаза. Ну надо же. Так хорошо запомнила его или нашла фото? Идеализировать объект симпатии – так предсказуемо. И так ожидаемо от девушки на пороге взрослой жизни. Только вкус на парней у нее, надо признать, странный. Или женщина всегда подбирает кого-то, кто ей максимально не подходит, чтобы влюбиться? Подонка, который не посмотрит в ее сторону.

Сет снова задумался о мнимой тождественности внутреннего и внешнего «я», которую люди возводят в абсолют по непонятной ему причине. Они убеждены, будто знают тебя, но на деле ты другой человек. И совсем не соответствуешь образу, который тебе придумали, отталкиваясь больше от собственных фантазий, чем от фактов.

Хизер неприятно удивится, узнав, чем он занимается, на кого работает и какие поручения под звездочкой ему приходится выполнять. Что тогда она скажет про его добрые глаза? Продолжит ему написывать? Постарается понять и помочь? Есть люди, от которых стоит держаться в стороне, чтобы не разрушить себе жизнь. Объяснить это невозможно, только позволить понять самостоятельно.

Люди бы сторонились Сета, если бы слышали его мысли, его намерения, истинные поползновения его желаний, которым он не дает волю. Но по какой-то необъяснимой причине отдельных экземпляров влечет в его сторону непреодолимо, словно в водоворот, несмотря на угрюмый вид и напускную злобу, на жуткие сплетни, которые о нем ходят, на драки, в которых он участвовал, в целом на его негативное амплуа. Находятся смельчаки, которых это не отталкивает! Например, эта Хизер.

Девушка не скрывает симпатии, но что с того? Как ему с ней быть? Эти чувства – не его вина и точно не его ответственность. Сет не планировал себе такой проблемы, наоборот, избегал женского внимания. Но, должно быть, его недоступность и слава будущего бандита оказались главным топливом для влечения. Отсутствие взаимности воспламеняет куда сильнее, чем ее наличие.

Если бы Сет умел общаться с людьми, особенно с девушками, он бы объяснил свою позицию Хизер. Но у него получалось лишь односложно и незаинтересованно отвечать на ее сообщения, да и то не всегда. И она этим довольствовалась, позволяя вытирать о себя ноги.

В каждом болоте водится аллигатор. Так говорил тренер о человеческой сущности. На своем болоте Сет вывесил огромную табличку «БЕРЕГИСЬ! – но всегда найдутся те, кто или читать не умеет, или воспримет предупреждение как вызов, и все равно полезет купаться. И это не его проблемы. Его проблемы вращаются точно не вокруг девушек и отношений, плевать он хотел на всю эту чушь. Работа, деньги и жилье. Он должен обеспечить себе независимое существование. И будущее, в котором все будет так, как он решит. Остальное – не его дело.

Добрые глаза, ну конечно. С этими глазами ему предстоит избивать и запугивать людей, и сделает он это с удовольствием, которого не скрывает даже от себя. Все кругом ошибаются на его счет. Даже те, кто не в восторге от его персоны, не представляют, насколько в действительности все плохо. Только Сет знает, кем является. Бесповоротно и бескомпромиссно. И еще, может быть, глава организации догадывается. Не просто так ему дают шанс проявить себя в качестве коллектора.

На самом деле происходящее напоминало Сету теорию Хэнка о социальном равенстве. Тренер потратил время и силы, чтобы привить подопечным специфические взгляды на пребывание в обществе. Не считать себя кем-то особенным, не смотреть на других свысока, не возводить кумиров. Помнить, что глобально люди одинаковы, и не ощущать себя лишним, худшим, недостойным. Ко всем относиться одинаково: превосходство сиюминутно, как и статус изгоя.

Потенциал способностей открывают обстоятельства, а не врожденные качества. Любой из курьеров Саутбери мог оказаться на его месте, если бы вовремя проявил себя. А точнее, если бы сложилась ситуация, в которой можно это сделать. Когда-то Хэнк демонстрировал эту мысль на примере лучших игроков команды – Сета и Хью. Драконы посчитали ее убедительной, хоть и парадоксальной.

Тренер внушил им, что все люди равны, отдельно взятый человек не лучше и не хуже прочих. Что бы там ни было. Правильно это или нет, но и Сет, и остальные «драконы» продолжали жить с этим принципом на подкорке, интуитивно следовать ему как этической норме, не требующей доказательств. Некоторых из них Хэнк воспитал лучше, чем родители, но руководствуясь более жесткими методами.

И сейчас Ридли ощущал себя на пороге тех самых обстоятельств, подчинившись которым, можно проявить свой потенциал и стать кем-то другим. Но это не сделает тебя особенным. Стоит об этом помнить. Как только зазнаешься, жизнь ставит на место, отбрасывая на десять шагов назад.

Чай закончился. Женщина не сочла нужным обновить счет, поэтому Сет, взглянув на чек, добавил за вторую кружку. На этот раз в уборную он ушел вместе с курткой. Закрывшись в дальней кабинке, брюнет присел на опущенную крышку унитаза и осторожно распечатал сверток, надрезав перочинным ножом.

Нужно было разделить пакеты в соответствии с адресами, чтобы ничего не перепутать в момент выдачи и не засветить чужой товар. Изучив лаконичный список хмурым взглядом, Ридли решил начать с тату-салона на Ривер-Трейл. По пути как раз будет аптека на Х-образном перекрестке.

Подросток выложил два пакетика марихуаны и один пакетик кокаина в отдельный карман, ножик вернул в отделение с кастетом, а полегчавший сверток – на прежнее место, во внутренний карман на груди. Накинул куртку и плотно застегнулся. Все. Теперь он готов прогуляться.

Покидая кафе, Сет обратил внимание, что оплата с его столика исчезла, как и неуловимая женщина, совмещающая функции кассира, официанта и уборщицы. По крайней мере, его сытно накормили и не пытались завязать разговор о погоде, изображая вежливость. Два жирных плюса в копилку заведения.

Когда Сет оказался на улице, время перевалило за одиннадцать утра. Снег все так же слепил глаза жестокими искрами. На всякий случай юноша еще раз проверил сотовый, ожидая увидеть оповещение. Но экран был чист, прямо как безоблачное небо над головой.

За полчаса Ридли преодолел нужное расстояние и заскочил в аптеку, где попросил что-нибудь быстродействующее от гриппа. Фармацевт посоветовала раствор в пакетиках, Сет взял сразу несколько штук – на сегодня-завтра. На улице он надорвал уголок и выдавил лекарство в рот. Микстура оказалась горькой и белой, по консистенции напоминала цемент и оставляла на языке неприятные твердые крупицы. Скорее всего, ее требовалось разводить теплой водой. Ничего, с чаем в желудке смешается.

С порога аптеки Сет видел начало Ривер-Трейл.

Столбы электропередач, высокие, сырые и серые, с красно-белой разметкой, опутанные паутиной проводов, упрямо подпирали синеву неба. Почему-то здесь их было особенно много. Черная дорога с белым пунктиром, окаймленная грязными сугробами в половину человеческого роста, мокро блестела от снега, растаявшего под колесами проезжающих автомобилей. В промежутках между светло-серыми, кремовыми и бордовыми домиками с аккуратной закругленной черепицей выглядывала бетонированная набережная, а за нею яркая лента реки, вторящая оттенку неба. Воздух был чист и приятен на вкус.

Краски и формы, свет и температура окружающего пространства вселяли какое-то непривычное чувство. Не радость, нет. Неравнодушие. Сет ни за что бы не признал, но красота и тишина влияли на него умиротворяюще. Как дудочка факира на королевскую кобру.

Выдохнув крупное облако пара, брюнет закурил, прикрывая зажигалку от ветра, и двинул в сторону пешеходного перехода. Саул учил его не привлекать внимания в общественных местах, особенно когда карманы набиты товаром, и не нарушать даже мелких правил. Вести себя как все. Не озираться, не нервничать. Забыть, что несешь клиентам дозы. И не смотреть людям в глаза, в противном случае тебя точно запомнят.

Сету нравился этот район рядом с рекой. Если прислушаться, можно уловить, как шумит вода. Он задумался о том, чтобы подыскать здесь комнату (или хотя бы спальное место) с неразговорчивыми хозяевами, которые не будут трогать его вещи и лезть не в свои дела. Было бы неплохо.

Идти оказалось недолго. Огонек сигареты как раз добрался до фильтра, когда Ридли достиг пункта назначения. Докуривая, он рассматривал объявления на столбах в поисках жилья. Но там были только пропавшие люди или предложения о работе. Как обычно.

Поднимаясь по узкой ржавой лестнице, брюнет запоздало подумал, что в этот час тату-салон может быть еще закрыт, но решительно дернул на себя ручку пластиковой двери, и та подалась. Будь она заперта, мог бы и вырвать с мясом.

Сет оказался в тесном помещении с дверью в каждой стене и почувствовал себя Алисой в Стране чудес. Плотные жалюзи создавали внутри сумрак. Видимо, местные обитатели, словно уэллсовские морлоки, не очень любили свет, предпочитая активность в темное время суток.

Стойка регистратуры ютилась слева, больше напоминая трибуну дешевого политика. Черная кушетка приткнулась к правому окну от входной двери. На ней лежала пустая коробка из-под пиццы и пивная крышка. О местонахождении бутылки история умалчивала. Стены оттенка «антрацит» украшали несколько абстрактных картин в рамках из светлого дерева.

Сет принюхался. Пахло краской, спиртом и чем-то жженым, а еще мужским одеколоном и пивом.

Никого не увидев, Ридли проследовал дальше по коридору напротив входа. Он шел на звук голосов, расстегивая куртку, и попал в овальный зал, размеры которого казались скромнее из-за захламленности. Столики и передвижные кресла, машинки, наборы настольных игр, эскизы, целые стеллажи баночек с чернилами и баллончиков аэрозольных красок, пачки сигарет и пепельницы в виде черепов, пустые бутылки, матовые черные манекены и белые настольные лампы, виниловый проигрыватель и даже проектор – все смешалось и единой пестрой волной ударило по сетчатке.

Ридли замер, отделяя от визуальной кутерьмы шевелящиеся фигуры. Трое парней смотрели на него, одинаково приподняв брови. Рыжий, тощий и альфа – так он их окрестил, зная, что не запомнит имен, даже если они представятся.

Пауза затянулась.

– Привет, ты по записи? Мы открываемся через пятнадцать минут, подождешь? – дружелюбно сказал рыжий. Голос у него был уставший, будто он работал всю ночь. Но Сет Ридли знал эту усталость, он слышал ее много раз в голосах клиентов.

Разглядывая внешний вид остальных и уже машинально разыскивая следы систематического приема веществ, Сет догадался, почему женщина в кафе смотрела на него с неприязнью. Наверное, он сам сегодня выглядел, как они.

– Я от Саула, – бесстрастно ответил он.

Держа руки в карманах, брюнет по привычке ощупывал кастет. Здесь он ему не пригодится, даже если что-то пойдет не так. Троих он уложит еще до того, как они поднимутся из кресел. Словно читая его мысли, в помещение с той стороны вошел еще один – долговязый, белобрысый, коротко стриженный, с кислотно-желтыми тоннелями в ушах. Из-за двери слышался шум сливного бачка.

– Это еще кто?

– Говорит, от Саула.

– Саул скоро к нам из детсада будет присылать.

– Не обращай на него внимания, он всегда бурчит после того, как сходит утром посрать.

Засмеялись все, кроме Сета. Ему не понравилось, что о нем говорили так, будто его тут нет.

– От Саула, говоришь. Что принес?

– Что заказывали, – ответил Сет, не меняя лица.

– Тогда выкладывай.

– Деньги вперед.

– Том, принеси нашему гостю оплату.

Томом оказался рыжий паренек, бывший тут на побегушках то ли из-за дружелюбия, то ли по праву новичка.

– Расскажи пока про товар. Улетный? Цену оправдывает?

– Чистый. Как всегда.

– Сам-то пробовал? – не без издевки спросил белобрысый, вновь намекая на возраст курьера.

Сет не пробовал, но соврал, чтобы осадить белобрысого. Тот явно видел в нем конкурента на роль самого крутого в этом помещении.

– Классная у тебя татуха на шее. Не у нас бил?

– Нет.

– А где? В Саутбери мало салонов, мы всех коллег знаем.

– На дому, – уклончиво ответил Ридли.

– Родители хоть разрешили? – не унимался блондин с противной ухмылкой.

Сет проигнорировал очевидную провокацию с удивительным спокойствием.

– А куда ведет этот штрихкод? Или что означает? Я не видел такого раньше.

– Обычно штрихкод означает, что вещь можно купить.

– Завали уже, Билл. Ну?

– Мы с друзьями сделали ее на память.

– О чем?

– О нашем друге.

– А что с другом случилось?

– Не важно.

Наверняка они вспомнят этот случай, если рассказать подробнее. Весь город помнил о трагедии. Не так уж много времени прошло. Но Сет не стал делиться деталями. Хватит воспоминаний. Он здесь по работе.

– Значит, друга больше нет, а татуировка есть. Причем не у одного тебя, а у целой группы людей, да? Тебя как зовут? – спросил тот, которого Сет окрестил альфой.

– Сет.

– Меня Дэнис. И почему мне знакомо твое лицо, Сет? Ты же у нас первый раз курьером. И клиентом не был.

Ридли отлично знал ответ, но выбрал пожать плечами.

– А ты не связан случайно со спортом? Может, раньше играл?

– Никогда не увлекался.

– Тебя бы в регби с руками оторвали.

– Том не может найти подготовленные для оплаты деньги или их не существует? – в лоб спросил Ридли. – А вы меня болтовней отвлекаете.

В то же мгновение в зал почти вбежал рыжий, держа в руках тонкий бумажный сверток. Сет принял его, развернул и пересчитал. Все молчаливо ожидали, пока он сменит гнев на милость. Убедившись, что сумма верная, курьер отпустил товар. Татуировщики быстро спрятали пакетики, расфасовав по карманам. Настроение у них улучшилось, даже у белобрысого Билла.

– Не думай о нас плохо, Сет. Мы ничего такого не замышляли. Мы честные ребята. Нет денег – нет товара. Мы не тратим время Саула. Мы уважаем его.

– И его подчиненных, – добавил Том с обезоруживающей улыбкой. Ребята странно на него посмотрели. Сет решил, что с него хватит.

Он уже почти развернулся, как его с удивлением окликнули:

– Уже уходишь?

– У меня есть другие адреса.

Ошибка, Сет Ридли! Нельзя клиентам знать, первое: что твои карманы забиты товаром, второе: адреса других клиентов, которым ты его еще не успел сбыть. Жадность наркомана – прямая угроза для курьера. Решат грабануть – без труда выследят и стукнут по голове. Заберут и деньги, и заказы. Саул был бы недоволен твоей внезапной болтливостью.

– Я заметил на тебе цепочку и кольцо. Тоже любишь украшения?

– Как это относится к сделке? – Брюнет замер от удивления.

Кажется, пронесло. Но больше так ошибаться нельзя, это перебор. Квартет наркотатуировщиков переглядывался, медля с ответом.

– Мы же тут еще и пирсинг бьем. Хочешь, и тебе сделаем? В знак… доброй воли. Чтобы замять конфликт.

Теперь Сет сообразил, что к чему. Оценив его серьезность и строгое следование протоколу, парни решили, что лучше подружиться, чем нажить себе такого врага. Возможно, они в курсе, что их адрес тоже может однажды попасть под звездочку, и тогда Сету придется разбираться с ними иначе. Вот и пытаются заранее задобрить, чтобы легче отделаться в будущем: оказав услугу, можно иметь точки влияния. Хитрый ход, хотя и очевидный.

Ридли позволил себе ухмылку. Здесь его опасались, и он мог расслабиться.

– Чего зубоскалишь? Мы от чистого сердца.

– Да, за счет заведения. И без предварительной записи, заметь. Пока есть время до открытия.

Том приблизился к нему с хитрой полуулыбкой. Выглядел он так, будто узнал в курьере Сета Ридли, знаменитого бомбардира хоккейной лиги Саутбери, игравшего под номером пятьдесят шесть, и пытался своим видом на эту догадку намекнуть. На Томе, как на вешалке, висели спортивные трико и серая футболка с розовым осьминогом, наполовину стершимся. Только вблизи Сет заметил маленькую татуировку на его виске в виде буквы R, заключенной в форму куба.

– Давай-ка пробьем тебе уши. – Том предложил таким тоном, словно это был вопрос решенный.

Идея не вызвала у Сета отторжения, даже не разозлила, хотя он терпеть не мог, когда за него решали. Почему-то он был согласен на нее с самого начала. Или дело было в подкупающем дружелюбии рыжего?

Десять минут спустя Сет Ридли вышел из тату-салона с ноющими мочками, в которых сидели крошечные серебристые гво́здики. Словно две капли ртути. На расстоянии неприметные, сережки аккуратно смотрелись вблизи. В них не было ничего лишнего. Но Сет планировал чуть позже приобрести колечки диаметром, может, с мизинец. Кольца в ушах ему нравились.

В глубине души он радовался спонтанному решению. Сам бы он никогда не добрался проколоть себе уши. Планировать, записываться, выбирать… слишком энергозатратно. А если все решено и сделано за несколько минут, проще принять перемены. Прокалывал ему белобрысый, причем без всяких проблем. Не мешал личное с профессиональным. Даже гво́здики сам подобрал и улыбнулся на прощание.

В отличие от клиентов, курьер понимал, что великодушный жест не помешает ему избить каждого из парней, если это потребуется. Они не взяли с него денег, но если деньги потребуются с них, Сет сделает то, что должен. Без угрызений совести. Бизнес есть бизнес.

Репутация в организации и доверие Саула важнее, чем сомнительные клиенты с приступом внезапной щедрости. Понимают ли они это? Скорее да, чем нет. И все равно уломали его на бесплатную процедуру.

Брюнет посетил еще пару адресов, где все прошло без сучка и задоринки. Грязную квартиру, полную невменяемых торчков, и автомобильную заправку прямо наискосок от полицейского участка. Служители порядка иногда и представить не в силах, какие дела проворачивают у них под носом. Чем меньше прячешь, тем лучше спрятал.

Пока хватало сил, ему хотелось выжать из этого дня максимум пользы. Гладкий сбыт товара на трех точках за половину дня, да без единого конфликта (если не считать провокации белобрысого) – что может быть лучше для курьера? Такими темпами завтра можно устроить себе заслуженный отдых, чтобы отлежаться. Останется всего шесть адресов, два из них под звездочкой.

Можно спокойно растянуть на неделю. Сдать все в срок, но при этом не лезть из кожи вон, доказывая компетентность. Во взрослой жизни необязательно быть круглым отличником, чтобы твоя роль всех устраивала. Достаточно делать ровно то, что тебе поручено. Не больше и не меньше.

Эти мысли обрадовали Сета, и он снова закурил, машинально проверяя дисплей телефона – нет ли пропущенных. Или сообщений. Экран оставался издевательски пуст. Юноша одернул себя. Еще не хватало, чтобы его настроение зависело от общения с кем-нибудь! Стремиться чувствовать, что нужен кому-то, – это не про него и не для него.

Между вторым и третьим адресом пришлось выдавить в рот еще один пакетик мерзкого раствора. Сет повозил языком во рту, сублимируя жевательный рефлекс, проглотил, морщась. Состояние держалось на отметке «терпимо», к тому же проколотые уши на морозе отвлекали от ломоты в теле и отдаленного озноба. Если бы поля шапки доставали, он бы натянул их еще ниже, и плевать, как глупо это выглядит. Забота о внешности сильно проигрывает в борьбе с паршивым самочувствием.

Вскоре Сет ощутил желание подкрепиться. Утренняя еда провалилась, желудок снова урчал. Посчитав это хорошим знаком, он не стал откладывать обед в долгий ящик. Ему нравилось питаться в случайных местах. Прямо там, где голод заставал его с поличным. Этот маленький город, по которому приходилось часто и много гулять пешком, приятно удивлял разнообразием кухни. На юго-западе попадалась отменная азиатская лапша, в северных районах почему-то были изумительные хот-доги. А Сет был практически всеяден.

В первом попавшемся кафетерии оказалось приличное меню, но множество шумных людей портили впечатление. Ридли сделал над собой усилие и встал в очередь, схватив из стопки пластмассовый поднос. На дне подноса лежал флаер с рекламой грядущих скидок на бизнес-ланч. Терзаемый голодом желудок не понял бы сейчас принципиальности мозга, обладателю которого не нравится находиться в толпе. Но поесть в этом шумном месте с приветливыми улыбками кассиров Сету так и не удалось.

Заметив на одном из соседних подносов бифштекс с кровью, Сет задержал на нем взгляд и почувствовал себя странно. Накатила волна слабости и тошноты, голова закружилась, словно к ней перекрыли кислород. Почуяв неладное, крепкий брюнет большими шагами направился к выходу, швырнув поднос в сторону и расталкивая людей.

Его вывернуло прямо на входе. Он едва успел согнуться пополам через перила. Горячая едкая жижа растопила высокий сугроб, образовав зловонную желтую воронку. Люди сторонились, отворачивая лица детей, а кто-то и вовсе передумал заходить внутрь после такой красноречивой рекламы.

Сойдя с лестницы, Ридли сел на корточки и вытер лицо и руки колючим снегом. Сияющий холод приятно очистил кожу. Ну, вот и пригодился.

Тело выламывало с новой силой. Резким толчком болезнь взяла верх над ситуацией. Похоже, это не просто грипп, а какая-то кишечная инфекция. Мама бы точно знала, что с ним и чем это вылечить.

С каких пор его воротит от вида крови? Он столько раз разбивал кому-нибудь губы, носы, рассекал брови, выбивал зубы, а затем отмывал кулаки от бурых следов своего гнева, что это даже не воспринималось, как чья-то кровь… Но стоило посмотреть в ту тарелку, где алая жижа пузырилась на полусыром коричнево-розовом шмате, и перед глазами восстал тот вечер, словно оживший труп, и горло упрямого Дезмонда, который пытался звать маму, зная, что умирает.

Брюнет выпрямился, шаткой походкой поплелся к ближайшей лавочке, выкрашенной в беззаботный лавандовый цвет, и обрушился на нее обессиленным грузным телом. Закурил дрожащими пальцами, покрасневшими от снега. Пытался сосредоточиться на сигарете, но тщетно. Тогда он схватился за голову и стал растирать воспаленные глаза, будто пытаясь выдавить из орбит, а их все щипало и щипало. Аппетит пропал без вести.

Все, что наполняло этот вонючий несправедливый мир, вплоть до последней мелочи, злило и раздражало Сета Ридли, бывшего лучшего бомбардира легендарных «Лиловых драконов», а ныне наркокурьера без дома, родителей и друзей.

К нему приближались смельчаки, осторожно интересуясь, не нужна ли помощь, но он всех прогонял, отмахиваясь рукой с тлеющей сигаретой и не поднимая лица от созерцания тротуара, и его оставили в покое.

Опасно, когда у человека отключается чувство меры. Он быстро звереет, откатываясь на уровень агрессивного примата с базовыми инстинктами. Любому из нас – пара шагов до чудовища. Хэнк абсолютно прав, люди действительно одинаковые. Они одинаковы в своей способности к стремительной деградации.

Каждый из них, включая Хэнка, все это время взваливал вину только на себя, но никто не мог разделить ее на всех, чтобы стало полегче. Не умел. Они все виноваты. Как же сильно они все виноваты. Этого не искупить. Ни временем, ни кровью, ни страданиями, ни муками совести, ничем.

Деза больше нет. Драконов больше нет. Прежнего Сета больше нет.

Только штрихкоды на шеях нескольких бывших хоккеистов, что ведут на статью о трагической гибели подростка. Словно полосатое клеймо. На память о содеянном, на всю жизнь.

Первое время ему снилось случившееся. В тот период Сет старался спать как можно меньше, чем расшатал себе психику и окончательно разрушил отношения с излишне опекающей матерью. Единственное, что ей нужно было сделать, это оставить его в покое, но женщина слишком переживала за сына, чтобы поступить правильно и сохранить с ним хотя бы слабую связь. Каждое утро к ней выходил какой-то другой мальчик. Жестокий, строптивый, огрызающийся даже не людям, а самой жизни. Он говорил с предметами и часто разрушал их за что-нибудь. Словно они были живые, и он хотел убить их. От этого становилось не по себе.

Отец Сета никогда таким не был, хотя и звания добряка не заслуживал. Дошло до того, что женщина боялась сказать лишнее слово. О психологе она не смела заикнуться, заранее зная реакцию сына. Это было отвратительное время – первые месяцы после роковой тренировки. А потом кошмары закончились, как и скандалы. Словно по щелчку. Или у Сета иссяк запал, или он перенаправил энергию в новое русло. Школа оказалась для этого изобильным местом.

Вот и сейчас ему очень хотелось что-нибудь сломать. Разрушить до основания, выместить куда-то этот бессильный гнев, питающий сам себя. Единственное, что останавливало, – сейчас у него банально не хватит энергии.

Рука с перебитыми связками ныла изнутри, будто в ней вращали колючую проволоку, тошнота и голод смешались в одно ощущение, требовательное, мучительное своей неразрешимостью. Сет Ридли замерзал на скамье, не желая шевелиться. Ему было все равно. В чем смысл вставать и куда-то двигаться? С другой стороны, еще более бессмысленно зацикливаться на том, чего не можешь изменить. Чувства против рассудка, и рассудок всегда проигрывает.

Люди не всегда получают то, к чему готовы, а кто-то всю жизнь так и мечется меж двух огней. Вот бы действительно замерзнуть тут, и пусть все кончится сегодняшним днем. Все равно дальше ничего хорошего не ждет. Тяжелый незаконный заработок с растущим риском умереть от руки наркомана или пули конкурента, скитания по съемным квартирам. Одиночество.

Какое-то время спустя Сет ощутил вибрацию мобильника в одном из карманов и вынырнул в реальность из-под толщи удушливых воспоминаний и навязчивых мыслей. Кто-то прождал не один круг гудков. Ридли успел подумать, что так долго звонить может только мама, и готовился уже поднять трубку, но ошибся. Это оказался приятель, у которого он сейчас жил, а точнее ночевал. Пальцы на правой руке не слушались, жали не на те кнопки. Перезванивать пришлось левой. Он по привычке прочистил горло.

Джейсон сообщил, что на квартиру внезапно заявились собственники. Увидели чужие вещи, послушали нелепые отмазки, а потом поспрашивали соседей. Сердобольные бабушки выложили им все, вплоть до детального описания внешности незаконного жильца и расписания его появлений. Джейсону поставили условие: либо незнакомец тоже платит за жилье, либо немедленно выселяется, а еще одна такая выходка – выселят и его. Ридли сказал, что все понял и скоро зайдет за своим рюкзаком.

Трагедии в происходящем не было, особенно для Джейсона. Они с Сетом не были близкими друзьями, но оба имели отношение к организации. Это была взаимовыручка из профессиональной солидарности. Я тебе, ты – мне.

Сбросив вызов, Сет успокоился. Он всегда брал себя в руки, когда становилось совсем худо. И сосредотачивался на решении проблем. Брюнет посидел еще немного, размышляя, что ему делать дальше и куда податься, где переночевать. День клонился к вечеру, он устал, заболел, а по куртке у него расфасованы наркотики и крупные суммы денег. Он легкая добыча, если продолжит скитаться по городу. Но к кому можно заявиться в таком виде?

Ридли полез в телефонную книгу и уже не в первый раз стал перебирать по очереди номера, отсеивая неподходящие. Что будет, когда этот короткий список закончится? Ближайшее будущее вдруг приняло размытый вид, скрылось в расфокусе. Это и называется сложной жизненной ситуацией, верно? Дерьмо со всех сторон, дальше вытянутой руки ничего не видно. В такие моменты любые средства оправданны, если ведут к выживанию.

Палец нерешительно замер на контакте «тренер». Сет Ридли не верил в успех этой затеи, но отговаривать себя уже не было сил. Он предпочел сначала сделать, а потом сожалеть, и нажал на вызов. Терять было нечего.

Episode 3

Утро после ночной смены никогда не бывало приятным. Шея ныла, голова тяжело раскачивалась на ней, как на ржавом шарнире, в глазах будто по вагону песка рассыпалось.

Для организма с четким биоритмом внезапно бодрствовать всю ночь приравнивалось к шоку, и он тратил все силы, чтобы адаптироваться к стрессовому режиму. Для минимизации вреда заваривался тонизирующий чай с женьшенем и брались из дома свежевыжатые соки. От кофеина он навсегда отказался, а энергетики и прочая сладкая газировка приносят больше вреда, чем пользы.

Излишняя сонливость дурно влияла на его работоспособность, и он планировал установить в кабинете синюю неоновую подсветку. Хоть это и внушение, но цвет неба сигнализирует мозгу о том, что наступил день. Если верить научным статьям по нейрофизиологии, которые он читывал в свободное время, достаточно наблюдать такой свет в течение двадцати – тридцати минут, чтобы ощутимо взбодриться.

В науку он верил, как и в логику. Совет насчет синего казался логичным. Им следовало воспользоваться, чтобы сделать жизнь комфортнее, а разум эффективнее.

С другой стороны, в принудительном бодрствовании во время ночных дежурств, и особенно патрулей, таилось что-то особенное. Невысказанное и невыразимое. По крайней мере, для молодого полицейского, которому служба не успела набить оскомину.

Днем в участке при довольно скромном количестве сотрудников постоянно что-то происходило и требовало внимания, мешая сосредоточиться на задаче. А вот ночью почти никого не оставалось, и раздражающие мелочи (чьи-то визиты с кофе и пончиками по три раза на день, бессмысленные брифинги, пустой треп, отчетность, посетители с нелепыми заявлениями, шумные задержания бездомных, наркоманов, пьяниц и проституток, сопровождение их в изоляторы) не мешали наконец думать.

Думать надо было часто и чисто. Для этого требовалась концентрация мысли и, как правило, тишина. Он много работал. Гораздо больше, чем остальные, даже если приходилось отвлекаться. И в нерабочее время тоже. Об этом знал весь участок. Кто-нибудь обязательно желал ему не заработать себе горб, а еще лучше – обрести счастье в личной жизни. Но не в лицо, конечно. Эти умники не рискнули бы озвучить подобные соображения в его присутствии. Слишком хорошо знали, чем это может обернуться.

Иногда ему казалось, что он не работал, только когда спал. Но пока этот темп давал плоды и существенно не вредил ему (недосып не в счет), останавливаться или замедляться он не собирался. Хорошо, что сны ему обычно не снились. Там, в непроглядной тьме сознания, можно было по-настоящему отдохнуть.

Почему-то на ночном дежурстве удавалось сделать в два раза больше, чем в обычный рабочий день. Отсутствие отвлекающих факторов явно шло на пользу. А их скапливалось удивительно много для типичного городка на Восточном побережье, в котором ничего серьезного не происходит. Временами создавалось впечатление, будто горожане обращались в полицию хаотично, по любому мелкому поводу. Вплоть до пропавшей собаки или растоптанных грядок на заднем дворе.

Бывали такие периоды, обычно по весне (кто-то утверждал, что это связано с фазами луны), когда обращения, визиты и звонки стремительно учащались, а поводы для них, как правило, следовали закону обратной пропорциональности и выглядели не то чтобы несерьезно, а просто нелепо. В связи с этим ему представлялось броуновское движение при возрастающей температуре. Некоторые частицы бродят по периферии города, а другие сталкиваются с полицейским участком, и чем выше градус, тем больше столкновений.

В отличие от коллег, Лоуренс был уверен, что психи активизируются с наступлением тепла, а зимой впадают в стазис. И с луной это вряд ли связано, хотя обе теории выглядели непрофессионально. До тех пор, пока дело не касалось лунатизма. Такие случаи тоже были.

В прошлом году шестидесятисемилетняя Теодора Сайфилд заявила, что кто-то крадет ее вставную челюсть, пробираясь в дом много ночей подряд, и она уже устала покупать новые, ведь они вообще-то недешевые, а пенсия у нее скромная, и внуки совсем не помогают, да и почему она должна терпеть воровство, и так далее.

Каково же было удивление Лоуренса, когда он понял, что этот бред никто не собирается игнорировать. Наоборот, полицейские вознамерились во всем разобраться. Даже не по долгу службы, а от чистого сердца. Его это поразило, но он не мог разобрать, приятно или неприятно. Может, эти люди так же, как он, чувствуют теплый ветер внутри, когда кому-то помогают?

Участок выделил наблюдательную группу из двух человек на патрульной машине и приставил к дому миссис Сайфилд. Старушка жила одна. Несколько ночей спустя ситуация прояснилась, и странный грабитель был доблестно обнаружен. Оказалось, в районе трех ночи страдающая лунатизмом Теодора просыпается, берет свою вставную челюсть, выходит из дома, пересекает дорогу и на другой стороне улицы выкидывает свой драгоценный груз прямо в мусорный бак. Затем как ни в чем не бывало возвращается домой, ложится в постель и досыпает невинным сном до утра. Проснувшись, ничего не помнит.

В участке от этой истории надорвали животы. Сначала смеялись, полагая, что это розыгрыш, придуманный от скуки на ночном дежурстве у дома полоумной старухи. Затем хохотали еще сильнее, убеждаясь, что это правда, о чем говорили заключение психиатра и фотографии десятка челюстных протезов, уехавших на свалку. Миссис Сайфилд поставили на учет, посоветовали принимать прописанные лекарства, а еще – запирать дом изнутри и прятать ключ в труднодоступное место. Бродить ночью на улице в таком состоянии все-таки не очень безопасно.

За полгода стажировки и полтора года работы в участке Лоуренс повидал дюжину нелепых историй, каждая из которых по-идиотски уникальна и требует большого труда, чтобы в нее поверить. Смешно ему не было. Молодой полицейский ненавидел хаос и бессмыслицу, идущие рука об руку со среднестатистическим человеком (к коим он себя не причислял), равно как и трату времени на все это. Иррациональное не имело права существовать, но по каким-то причинам появлялось повсеместно – порождали его всегда люди, их ошибочные суждения и вытекающие действия.

Служителям закона приходилось упорядочивать хаос как издержки человеческой деятельности. Каждый день и каждую ночь. В этом Лоуренс видел основную функцию института полиции, свою в том числе. Но бюрократию никто не отменял. Активность целого участка порождала горы бумажной волокиты. Каждый вызов, обращение, заявление, задержание, будь они три тысячи раз глупы, следовало оформить и занести в базу по всем протоколам, передать в работу и довести до логичного финала. Неприятный побочный эффект законодательства.

Dura lex, sed lex[8], – словно мантру, повторял про себя Лоуренс, чтобы успокоиться.

Он следил, чтобы все было идеально. Его главный принцип во всем, включая работу, был безукоризненно прост: либо делать без изъяна, либо не браться. Само собой, его считали законченным перфекционистом и даже побаивались. Никто бы не стал в его присутствии говорить что-то вроде «и так сойдет» или «потом доделаем», опасаясь психологической расправы.

Собственная работа Лоуренса всегда оказывалась безупречной, поэтому у него имелось довольно времени находить чужие ошибки и указывать на них. Что самое удивительное, мотивацией такого поведения было исключительно общее благо, а не желание самоутвердиться. Но даже зная, из каких соображений он действует, невзлюбить Лоуренса было легче легкого. Большой плюс заключался в том, что ему было плевать на мнение людей, которые делают свою работу некачественно. Его волновало то, как будет правильно, и он заставлял прислушиваться к себе – «через не хочу и через не могу».

Мидлбери представлял собой лесистый вертикальный прямоугольник со скошенным нижним правым углом, втиснутый между Уотербери, Саутбери и Вудбери; с десятком клякс озер и прудиков, бо́льшую часть времени напоминающих лужи; пронизанный редкими и тонкими ниточками внутренних дорог и одной толстой поперечной линией Шоссе-84, пересекающей город в южной части, чтобы соединить соседей покрупнее. Развлечений здесь решительно не было, как и существенной опасности для мирной, практически сельской жизни.

Обитатели Мидлбери не знали настоящих проблем, это статистический факт. Если сравнивать с Нью-Йорком, Кливлендом или Детройтом, здесь не убивали, почти не грабили, не нападали. Не жили здесь одержимые маньяки, хитроумные воры или просто злодеи, с которыми можно соревноваться в интеллектуальном поединке, как Шерлок и Мориарти. Даже проездом не задерживались. Подавляющая часть проблем исходила от бездомных, шпаны, наркоманов и иных элементов разной степени маргинальности.

По крайней мере, так было здесь последние десять лет. Как и во всем округе, догадывался Лоуренс. Изучая в свободное время архивы, он убеждался в том, что закрепился на сравнительно спокойном ареале. Да и собственное взросление в Уотербери было тому подтверждением.

За жителей Мидлбери в конечном счете остается только порадоваться. Мало где найдешь настолько спокойное место, где ничто не мешает вести размеренную, ничем не примечательную жизнь – с ярмарками, рыбалкой, спортивными олимпиадами для старшеклассников, игрой в боулинг и посещением единственного кинотеатра раз в неделю.

Серьезные нарушители закона сюда, видимо, не суются, опасаясь умереть от скуки в каком-нибудь захудалом пабе, где им пять раз за вечер расскажут рецепт фирменного пирога, что подается по четным дням.

Лоуренс хмыкнул. Ему нравилось здесь, но… В глубине души он мечтал, чтобы уровень преступности резко подскочил и побил все рекорды штата, чтобы дел было невпроворот, настоящих дел, о которых грезит любой амбициозный полицейский, чтобы участок кипел, и всем было некогда пить кофе и трепаться о ерунде, чтобы день и ночь все трудились, выкладываясь на полную, а может, даже чтобы к ним прислали подмогу из соседних городов и состряпали из этого телевизионный сюжет.

Потому что, говоря откровенно, излишне самонадеянному молодому офицеру никого, кроме наркоманов и тех полумифических персон, кто им наркотики продает, здесь не оставалось ловить. Блестящей карьеры на этом не построишь, но для стартовой ступени пойдет. Главное не задерживаться на ней слишком долго, иначе прирастешь, привыкнешь, обмякнешь.

Полгода назад офицер Лоуренс Клиффорд сделал себе имя на громком – по местным меркам – деле, связанном с наркотиками. Об этом написали в газетах и рассказали на местных каналах. За несколько дней весь Нью-Хейвен узнал о случившемся, но слава мало интересовала молодого офицера.

Для мирных жителей прецедент стал неприятным открытием. Наркотики были щепетильной темой. До зимы 2009-го никто особо не верил, что в тихом Мидлбери можно с ними столкнуться. Город и его жители не производили впечатления затаившейся внутри ядовитой угрозы. Теперь они имели дело с фактами.

Лоуренсу поступали запросы на перевод в участки соседних городов, более крупных, в том числе его активно зазывали в родной Уотербери, чему очень обрадовались родители, оставшиеся там. Клиффорд отказывался, не желая менять шило на мыло. Он никогда бы себе не признался, что прикипел к этому месту. Здесь его постигла первая профессиональная победа, но он не собирался на ней зацикливаться. Нужно двигаться дальше. Его работа в Мидлбери на этом только начиналась. Впереди ожидало еще много дел.

После выпуска из престижной полицейской академии Ньютауна, оконченной с особым отличием, в двадцать два года Лоуренс устроился стажироваться в полицейский участок Мидлбери. Для идеального досье и лучших физических показателей, чтобы повысить свои шансы поступить в академию, юноша пошел в армию сразу после школы и попал в сухопутные войска в Миннесоте.

Разыграть именно такую партию показалось наиболее логично по нескольким причинам. Во-первых, в академии отдают предпочтение отслужившим – их меньшему придется учить, они более дисциплинированны, да и результатов можно ожидать выше среднего, что естественным образом повышает престиж учебного заведения. Во-вторых, после выпуска не нужно будет тратить два с половиной года[9] (при работе в полиции служба обязательна), а Лоуренс планировал сразу приступить к делу, не теряя квалификации (за такой срок можно многое забыть и прилично отупеть, особенно в таком месте, где от тебя не требуется думать, лишь исполнять приказы). В-третьих, отслужить в любом случае пришлось бы, если собираешься всю жизнь работать полицейским и хочешь, чтобы тебя воспринимали всерьез.

Благодаря связям отца в Мидлбери для Лоуренса пригрели местечко, проигнорировав менее впечатляющих кандидатов. Юноша терпеть не мог, когда за него решали, и всего в своей жизни добивался сам, поэтому старший Клиффорд действовал втайне от властного и принципиального сына, отправившегося по его стопам, как он и мечтал.

По личному решению (как он думал) Лоуренс перебрался в Мидлбери и снял небольшой дом. Но тайное всегда становится явным. Уже в первый год, стажируясь с отличием, Клиффорд-младший узнал от коллег, что его сюда «устроил папочка». Начальник не сдержал язык, играя с кем-то в бильярд. Лоуренс пришел в ярость – родной отец заклеймил его позором кумовства. Никто и никогда не видел его таким разгневанным.

С того дня он находился в ссоре с отцом, хотя прошло уже несколько лет, и конфронтация превратилась скорее в глухой бойкот с короткими перемириями ради мамы. В участке его стали побаиваться.

Лоуренс оставался подчеркнуто холоден к отцу. Он слишком хорошо запомнил, сколько усилий ему пришлось потратить, чтобы вывести с себя следы родительской опеки и доказать всем, что заслуживает места в полиции. На данный момент вопросов ни у кого не осталось. Усомниться в профессиональных качествах Клиффорда мог только идиот с ампутированным инстинктом самосохранения. «Нечто большее, чем профессионал», – так о нем теперь говорили.

После полугодовой стажировки молодой офицер полиции начал свой путь в отделе нравов, как и планировал. Здесь, взаимодействуя с низшими слоями общества, он мог, превышая полномочия, раскрыть весь потенциал аналитических способностей.

Никто не запрещал ему злоупотреблять властью, применяя нестандартные методы допроса, розыска, слежки и ультиматумов; оказывать психологическое давление без внешнего контроля; практиковаться в развитии ораторского убеждения и нейролингвистического программирования. Другими словами, использовать людей «третьего сорта» как материал для достижения личных целей и продвижения по карьерной лестнице.

Публика была податлива на манипуляции и легко внушаема. Немногие из них имели хотя бы полное школьное образование. А неграмотного человека без критического мышления, живущего на базовых потребностях, можно заставить делать что угодно. Если уметь. Лоуренс умел – еще со старших классов.

Финальной целью на данном этапе было пробиться в отдел расследования тяжких преступлений. Для этого придется не только зарекомендовать себя как человека, пригодного для такой службы, но и сдать сложный экзамен на повышение квалификации. Ни того ни другого Лоуренс не боялся. По части теории и ее применения на практике он не знал себе равных среди офицеров. Его память и математический склад ума были созданы для этого. Однако в силу низкой преступности новые детективы, следователи и оперативные сотрудники в Мидлбери почти не требовались.

Клиффорд грезил расследованиями резонансных преступлений, желательно убийств, лучше всего серийных. В этом таилась его истинная реализация. На просторах сферы, в которую он попал, самоуверенный офицер с мышлением компьютера мечтал встретить достойного соперника в лице преступника с таким же нестандартным подходом и интеллектом. Кого-то, с кем можно пободаться всерьез, испытать собственные качества, не будучи уверенным в победе. Лоуренс нуждался в конкуренте своего уровня, и только будучи детективом не в Мидлбери, мог эту потребность удовлетворить. Он был уверен, что добьется своего, потому что привык следовать к цели семимильными шагами, сметая все преграды на пути.

После вступления на полноценную службу ему потребовался всего год самостоятельной работы (не считая стажировки), чтобы вычислить и накрыть одну из важных точек наркотрафика Нью-Хейвена.

Окружное УБН[10] не могло сдвинуть дело с мертвой точки уже несколько лет, но эту новость встретили без энтузиазма. Результат упорной работы одного человека из какого-то отдела нравов в захолустном Мидлбери обнулил старания целой группы людей, которым платят исключительно за это. Достижение Клиффорда опозорило их, создав впечатление, будто Управление по борьбе с наркотиками протирает штаны. Сам Лоуренс полагал, что впечатление вовсе не ложное, и благодаря ему все наконец зашевелятся.

Наживая врагов по обе стороны баррикад, отличник академии бросился в многолетнюю свару с головой. С такой самоотдачей могут работать только молодые копы, каким Клиффорд-младший и являлся. Быстро разобравшись, как система работает изнутри, он затеял длинную и опасную игру, в которую втягивал, словно в водоворот, все больше марионеток и хитроумно дергал за ниточки, чтобы добиться желаемого. Он просчитывал каждый поступок на три шага вперед, заранее знал, кто с кем окажется в связке и чем это отзовется, кто запаникует, а кто заляжет на дно, кто успеет проговориться, чтобы спасти свою шкуру, а кому закроют рот.

Так он собирал данные.

Феноменальная память позволяла ему держать в голове большие объемы разнокалиберной информации и анализировать нужные фрагменты, находить соединительные ниточки, которые не видел никто. Из участка он расправил щупальца по всему Мидлбери, включая пригород. Невидимые, но осязаемые, они заставляли определенных людей вести себя так, как планировал Клиффорд.

Игра в спрута в итоге должна была вывести его на одного из производителей, если верно рассчитать, кто и где допустит ошибку. Люди всегда оступаются, особенно если напуганы. В этом у Лоуренса имелось превосходство, ведь он, подобно сложному вычислительному механизму, не ошибался никогда. Зато мог принудить человека следовать своей математической модели.

Это был блестящий дебют.

Путем внедрения подставных лиц, искусственно спровоцированных конфликтов, запугивания и бойкотирования, фальшиво запущенных сплетен, переговоров, допросов и обысков нужных Клиффорду людей, поиска их болевых точек и легкой щепотки шантажа молодой офицер из отдела нравов разыграл многоходовую партию, от которой волосы поднимались дыбом.

Он заставил говорить даже тех, кто упрямо и долго молчал, опасаясь мести или скованный иными табу. Он угрожал, обманывал и принуждал к риску. Жизни отбросов, с которыми Лоуренсу приходилось иметь дело, интересовали его в той же степени, что и мнение УБН о своей работе.

Его методы оценили не все. Но результат говорил сам за себя, поэтому пришлось на многое закрыть глаза. Лоуренс убедил их, что цель оправдывает средства. Именно такой жесткости им не хватало. Другой вопрос – кто ее продемонстрировал. Какой-то выпускник академии с молоком на губах, год назад окончивший стажировку, отправляет за решетку организованную группу производителей легких психотропных веществ (от марихуаны до галлюциногенных грибов), обосновавшихся в пригороде Мидлбери на уютной базе, переоборудованной из здания брошенной промзоны.

Место было идеальным. Лоуренс и сам бы такое выбрал. Годами никому и в голову не приходило сунуться в эти руины. Ни людей, ни машин, ни электричества, ни видеокамер. Никаких помех. Зато хорошая техника на бензиновых генераторах. Снабжал их кто-то состоятельный. Это Лоуренса не удивляло. Как и то, что при облаве вся «бухгалтерия», как и клиентская база, хранящиеся на едином жестком диске, были уничтожены. Остался только товар. Горы товара. В хранилище улик для этого добра пришлось выделить новое помещение.

Никто и представить не мог, что где-то под боком спокойного тихого Мидлбери существует подобное. Никто, кроме Клиффорда.

Клиенты и поставки его мало интересовали. Он мыслил шире. Покупатели – разменная монета, к поставщику они не приведут. Они могут и не догадываться о его существовании, наивно веря, что товар им привозят откуда-нибудь из Пенсильвании. В их компетенции покупать и употреблять. Дилеры и курьеры – совсем другое дело. Но даже к пойманным за задницу производителям было не подобраться.

Наняв дорогих адвокатов, они упрямо молчали и не соглашались на сделки с полицией. Даже если сделки были очень привлекательны. Они боялись. Только молчание гарантировало им безопасность. Клиффорд догадывался, что условия второй стороны более выгодны, даже если любому из ее сынов придется сесть за решетку. Очевидно, у организации были связи в тюрьме и судебной системе, а не только шайка наглых юристов.

Отсутствие свежей информации после удачного налета нервировало Клиффорда. Очевидно, что на его пути стоит могущественный враг. В Нью-Хейвене, а может, и во всем штате, действует единая система наркотрафика, и управляют ею максимум двое. Кто бы ни был у руля, он умеет правильно вести себя в кризисных ситуациях. Так же просто, как к производственной базе, к нему не подобраться. Нужна целая команда таких же, как Лоуренс, неугомонных роботов, только кто их предоставит? Ведь для этого существует УБН, да и сам он привык работать один. Дружественных связей за несколько лет службы не завелось. Как-то не до того было. И если быть откровенным, коллеги тоже к этому не стремились.

Лоуренса Клиффорда изначально невзлюбили за высокомерие и привычку командовать. Его скорым успехом не все оказались довольны. Но начальник полиции Мидлбери, комиссар Лиотта, не мог проигнорировать достижения подчиненного. Как минимум это было невежливо с точки зрения профессиональной этики. Но самое страшное – это бы обесценило труд молодого, пылкого, горящего своим делом служителя порядка. Лиотта обожал таких ребят, невзирая на их человеческие качества, и поощрял всех, кто работал на результат.

Всего после двух с половиной лет службы повысить Лоуренса не имели права. Это противоречило общим правилам полиции Соединенных Штатов, дарующей звания по выслуге лет. Однако Клиффорду выделили какой-никакой, но свой кабинет, а также двух непутевых стажеров, которых нужно было куда-то приткнуть. С тех пор его допускали на все брифинги, прямо или косвенно связанные с наркоторговлей.

Первое и последнее (кабинет и брифинги) офицер полюбил всей душой. Личное пространство, тишину и информацию он ценил превыше всего. А вот за помощников благодарить было трудно. Эти двое скорее замедляли его работу, чем ускоряли. Он привык все делать один и отвыкать не хотел. Поэтому выданным в личное пользование стажерам делегировал несущественные, муторные задачи, не требующие умственного труда.

Лоуренсу было лестно, что с его мнением, несмотря на неприязнь, считаются, его вклад в общее дело признают, в чем-то даже могут спросить мнения, реже – совета. С течением времени коллеги, знакомые с послужным списком Клиффорда-старшего и полагающие, будто паренек занимает свое место благодаря папаше-полицейскому, скорректировали свои убеждения и прониклись неким уважением к Лоуренсу, несмотря на его невыносимый характер и неумение работать сообща. Поговаривали, что такими темпами он переплюнет заслуги отца еще до тридцати пяти.

Майкл Клиффорд, ныне лейтенант в отставке, был известной фигурой в Нью-Хейвене. В свое время он тоже прославился в молодом возрасте, но благодаря делу о серии странных убийств в Бриджуотере. Да и после этого вместе с напарником (маминым отцом) принимал участие в расследовании интересных преступлений, байки о которых Лоуренс слушал из первых уст все детство.

На отца сын смахивал разве что упорством и профессиональным чутьем, но во всем остальном – точно нет. Особенно ярко их несходство видел комиссар Лиотта, лично знакомый с Майклом и имевший возможность наблюдать за его работой.

На фоне постоянного превышения Лоуренсом полномочий честность и порядочность Майкла сияла святым ореолом. Принципиально другие методы, темперамент, убеждения, отношение к людям. В довесок – неприятный характер, диссонирующий с внешностью настолько, насколько это вообще возможно. Но это не мешало младшему Клиффорду добиваться поставленных целей. Наоборот.

Ущербные человеческие качества и отсутствие гуманности наращивали в нем квалифицированность машины, не знающей компромиссов, вызывающей трепет и зависть. Учитывая его работоспособность, все менее фантастической казалась теория, будто в участок устроился искусственный интеллект в теле прекрасного андроида. В каждой шутке доля шутки, остальное – правда.

Офицер Клиффорд проснулся в своем доме на Алгин-драйв в девять пятьдесят, за десять минут до будильника. Его организм отказывался спать в такой час, когда на улице пели птицы, а от солнца не спасали никакие шторы. И плевать ему было на усталость после ночного бодрствования. Режим есть режим.

Лоуренс снял этот аккуратный домик и переехал в него сразу же, как его официально закрепили за участком Мидлбери. Хотя мог бы приезжать на работу каждый день из родного города. Пятнадцать миль по Шоссе-84[11]. Пустяки! Но что-то внутри него протестовало. Дело было не только в закономерной сепарации от родителей или ссоре с отцом. Клиффорд был уверен, что обязан жить там, где работает. Знать этот город, маленький, бесперспективный, с чахлой инфраструктурой, знать его жителей, негласные правила, новости и сам его дух. Чувствовать в нем потоки не только воздуха, но информации.

Стать здесь своим, а не приезжим, защитой и поддержкой населения, обрести доверие, власть и известность. Он обязан жить тут, чтобы повысить эффективность своей работы. Разве что-нибудь может быть важнее? Опыт показывал, что выбор сделан верно.

С дежурства Клиффорд возвратился в начале седьмого и без промедлений упал в заранее застеленную кровать. В общей сложности за последние двое суток он спал около восьми часов (не отлично, но и не ужасно) и чувствовал себя соответствующе. Мозг не поблагодарит, обязательно устроит забастовку в ответственный момент. Ладно. С ним потом разберемся.

Утро после ночной смены никогда не бывало приятным. Но сегодня Лоуренсу снова в нее заступать. А до вечера нужно успеть много дел, поэтому нежиться в постели будем как-нибудь в другой раз. Если в первые секунды после пробуждения в голове запускался мыслительный процесс, можно было уже не заставлять себя уснуть. Думать он умел только о работе, отчего просыпался окончательно. Отключив будильник, Лоуренс поплелся в ванную.

Офицер испытывал зверский голод, но по утрам это чувство нередко атаковало его, стоило распахнуть глаза, поэтому усмирить аппетит не составило труда. Выпив стакан воды, Клиффорд набрал с собой маленькую бутылку и переоделся в спортивный костюм. Под воздействием жидкости временно обманутый желудок поутих, но Лоуренс даже не заметил этого. Подавить голод всегда оказывалось проще, чем раздражение или злость. Вот бы и другие проблемы можно было заглушить стаканом воды. Хотя на что ему жаловаться? Настоящие трудности он все-таки любил – в силу их мизерного количества в своей жизни.

В последние минуты перед выходом молодой мужчина ходил по дому и запускал дела, которые должны совершаться в его отсутствие. Он обожал, когда несколько процессов текли параллельно, экономя ему время.

Закинул рис с овощами в мультиварку, загрузил стиральную машину, запустил на ноутбуке проверку на антивирусы и чистку от лишнего хлама. Даже недавно приобретенный робот-пылесос включил. От входной двери до спальни плелась постыдная тропинка из сора и кусков земли, осыпавшихся с казенных ботинок, в которых он утром прошел прямо к кровати, стягивая на ходу (редкое исключение, вызванное критической усталостью).

С техникой он был на короткой ноге и свободно пользовался новшествами, которых общество пока сторонилось.

Дома у Клиффорда соблюдались порядок и чистота в степени фанатизма. В других условиях он не мог бы ни жить, ни работать. Прохладная, даже строгая аскетичность интерьера в бело-металлических тонах, само обустройство дома, в котором не было ничего лишнего и все лежало на своих местах, никак не ассоциировались с грязью и хламом. Хаос точно не был его стихией. Жаль, коллеги этих взглядов не разделяли. Их рабочие места красноречиво заявляли об этом.

Несколько секунд Лоуренс стоял неподвижно, словно отключенный прибор. Размышлял, что еще может сделать полезного, но не придумал. Поэтому натянул перед зеркалом тонкую черную шапку – спасение глаз от пота, полностью скрывающую волосы необычного оттенка, поправил серый спортивный костюм, чтобы сидел удобно и не стеснял движений, обулся, туго затянув шнурки белоснежных кроссовок, схватил бутылку воды в нагрудную сумку, вышел из дома и сразу побежал.

Как любой молодой полицейский, Клиффорд поддерживал себя в хорошей физической форме и следил за показателями здоровья, раз в полгода посещая медкомиссию. Благодаря комплексным усилиям его тело пребывало в идеальном состоянии – как внутри, так и снаружи. Каждый день по утрам, раньше или позже (зависело от смены), Лоуренс бегал одним и тем же маршрутом. От дома через Рега-роуд к мемориальному парку Леджвуд, там пару кругов по спортивной площадке, обратно через Такер-Хилл-роуд, где всегда было людно и полно машин, иногда срезая через подлесок между Такер-Хилл и Джой, легко лавируя между редкими частными домиками без заборов. Получалось что-то вроде круга, если, конечно, не придираться к геометрии Мидлбери.

Домой он возвращался через часик-полтора, насквозь мокрый, непривычно румяный, готовый как следует помыться и позавтракать. Ему нравилась бодрость, которую приносит физическая нагрузка. Ни в какое сравнение с нею не шла та фальшивая энергия, которую давал кофеин, таурин или сахар.

Во время пробежки Клиффорд старался отключиться от реальности и не смотреть на прохожих. Это засоряло «оперативную память» мозга. Все лица, которые он видел, по неизвестной причине запоминались ему с фотографической точностью. Для копа, безусловно, полезный навык, но в обыденной жизни весьма отвлекающий.

Мидлбери – маленький город, среди встречных Клиффорд обязательно замечал кого-нибудь, кого уже видел раньше. Например, женщину с острым носом, которая ругалась с кассиром в супермаркете неделю назад, или мужика с седыми бровями, который в прошлом месяце заявлял о мошенничестве кузена… Или девочку лет десяти со светло-рыжими волосами под зеленым беретиком и темными веснушками, что недавно продавала соседям печенье, минуя его дом (даже маленькие торговцы избегают встреч с полицией, что не может не позабавить).

Все лица, виденные прежде, можно было узнать, но при условии, что они остались такими же, как в момент запоминания. Если дело касалось повзрослевших детей, неузнаваемо постаревших взрослых или пластических операций, тут его визуальная память помочь не могла. У него была база данных, выдающая совпадения, но не аналитический механизм расчета изменений.

Способность помогала в работе, но оставалась тайной для коллег. Никому из них он до сих пор ничего о себе не рассказывал. Удобно, когда в голове хранится каталог однажды зафиксированных нарушителей из всех просмотренных досье, архивов, дел, брифингов, новостей и задержаний. Но порой хотелось отключить эту функцию. Хотя бы на время.

Самое занятное, и Лоуренс осознал это лишь сегодня, что люди, скорее всего, тоже его запоминают. Не только те, кто знает местную полицию в лицо. Благодаря генетическим данным матери, а именно внешней привлекательности, на него обращали внимание как женщины, так и мужчины. Засматриваясь на него на улице, они понятия не имели, что на самом деле кроется за приятной наружностью.

На стадионе Леджвуда сегодня было многолюдно из-за хорошей погоды. Слепящий лист ярко-синего неба кто-то закидал скрученными жгутиками ваты то тут, то там, и с тех пор они, словно приклеенные, так и висели на одном месте, изобличая отсутствие ветра. Лоуренс, в отличие от других, бегал без наушников. Музыка ему не нравилась. Мешала думать. Он не слушал ее даже в машине. Зато отлично улавливал обрывки чужих разговоров. Словно плотные прозрачные звуковые трубки, они обрезались потоком встречного воздуха из-за скорости, с которой он бежал.

– Молодой человек!

Голос громче, чем остальные. Лоуренс притормозил. Работа приучила его машинально реагировать на нужды окружающих людей, которым может требоваться помощь, поэтому тело остановилось само по себе. Перед ним возник плотно сбитый мужчина ростом на голову ниже, костюмом и манерами чем-то напоминающий бельгийского детектива из сериала, который любят родители.

– Не хотите попробовать себя в модельном бизнесе? Меня зовут Эдриан, я представляю известное агентство, пожалуйста, возьмите нашу визитку и обязательно позвоните.

Лоуренс принял из ухоженных рук белый прямоугольник, по обеим сторонам которого значились только логотип и номер телефона. Этот логотип он видел уже не в первый раз.

– Не стоит переводить бумагу, у меня еще с прошлой недели осталась.

– Да что вы говорите? – всплеснул руками Эдриан, заметно оживившись. – Если мы вас дважды остановили, заметив в толпе, это же судьба, вы не считаете? На прошлой неделе моя помощница высматривала потенциальных моделей, а сегодня этим занимаюсь я. Знаете, это ведь я основал «Clo», – признался он робко. – Среди обычных жителей полно неограненных алмазов разного пола и возраста, вот мы и ищем их повсюду. У вас, например, очень нестандартная наружность, позвольте заметить. Неужели свой цвет? Очень редкий. Форма носа, сложный оттенок глаз, телосложение… Знаете, мы нуждаемся в специфических кадрах. Уже представляю, какое бесподобное портфолио мы вам сделаем! Я знаю минимум пять компаний, которые вами заинтересуются. И если от количества полученных визиток зависит, позвоните вы нам или нет, я готов вручить вам все оставшиеся. Рано или поздно мы вас убедим, – с неподдельным дружелюбием распинался «бельгийский сыщик».

– Не думаю, – бесстрастно ухмыльнулся Клиффорд, уперев руки в боки и выравнивая дыхание. Крупная капля пота прокатилась по его спине.

– Это почему же? – почти обиделся Эдриан. – Не рубите с плеча, подумайте.

– У меня уже есть работа.

– Ну! Работу всегда можно сменить или совместить. Вот кем вы работаете?

– Я офицер полиции, – признался Лоуренс и побежал, наслаждаясь тем, как изменилось лицо агента. Приторная улыбка стерлась, едва он услышал о правоохранительных органах. Визитку Лоуренс машинально сунул в карман трико и забыл о ней.

Вскоре ему позвонил Лиотта. Сегодня все сговорились отвлечь его от пробежки. Клиффорд не скрывал удивления в голосе.

– Комиссар?

– Доброе утро, надеюсь, не разбудил.

– Не надейтесь.

– Уже слышу – запыхался.

– Что стряслось?

– Я буду рассказывать, а ты передохни, водички попей.

– Идет.

– Операм по тяжким нужна помощь. Пропала без вести проститутка. В последний раз видели три дня назад с мутным клиентом, от которого обычно все отказываются, кроме самых жадных. Подозревают, это именно тот, кого ищут в связи с другим делом. Им нужно больше информации. Любые зацепки. Но никто там не ладит с девочками так, как ты. У них целая группа сидит, и все, как одна, отказываются сотрудничать. Не доверяют.

– Как зовут пропавшую?

– Тиффани. Из Вудбери.

Светлые брови Лоуренса приподняли шапку.

– Понял, сделаю.

– Направим их к тебе. Будешь готов что-то сообщить, жду у себя в кабинете.

– Есть.

Клиффорд нажал отбой. Исчезнувший человек, здесь, в Мидлбери? Быть того не может. Легче поверить, что она умерла от передоза где-нибудь в канаве, а значит, скоро сама найдется.

Почти каждый день патруль отлавливал упомянутый контингент и прятал на сутки в изолятор. В основном в информационных целях. Доказать их деятельность было невозможно, если не поймать с поличным, а значит, и пресечь тоже. Оставалось задерживать до выяснения личности или обстоятельств. Предлоги всегда можно найти.

Коммуникация с проститутками была частью работы отдела нравов, но расследовать пропажу или убийство одной из них могли доверить только оперативникам и детективам. Лоуренс действительно знал девочек в лицо, как и они его. От них можно было узнавать кое-что. Но не всегда удавалось. Например, как идут дела в той сфере города, которая полиции недоступна, что нового в их собственном мире ночных приключений и жестоких зажиточных мужчин. Они многое знали и о соседних городах, потому что общались с девочками оттуда и иногда обменивались клиентами. Как правило, это была единая сеть, а не отдельные группировки по всему округу.

А сейчас благодаря этим связям выдалась возможность помочь отделу, куда он метил. Видимо, местные детективы не такие уж всесильные, раз обратились к отделу нравов через Лиотту. Общаться с проститутками – это не в тире стрелять. Должно быть, девочки боялись их, а потому не доверяли.

Лоуренс знал Тиффани. Тиффани из Вудбери. Почти у каждой из них было второе имя специально для второй жизни. Как прозвища у порноактрис. Аманда, Розамунд, Бриджит… Имена впитывали в себя утраченные мечты о жизни в стиле люкс. Но по факту демонстрировали «блеск и нищету куртизанок».

В недалеком прошлом именно Тиффани выдала ему информацию, сыгравшую немаловажную роль в поиске пригородной точки. Но все происходило конфиденциально, вне участка, чтобы не навлечь на нее подозрений и не сорвать дело. Ставки были слишком высоки, Тиффани стремилась себя обезопасить. Она была наркоманкой, как и многие из сестер по цеху. Сидела на кокаине и соглашалась работать за дозу. На нее легко было надавить.

Клиффорд насторожился, не взаимосвязано ли это.

Убирать информатора сразу после облавы было бы глупо – мгновенная реакция оставляет горячий след. Как лазерная указка. Смотрите все, кто нас выдал, смотрите, куда надо рыть! А более полугода спустя ее исчезновение может оказаться простым совпадением, на которое не обратят внимания. Но Клиффорд обратил. Ему всегда казалось, что Тиффани знает больше, чем говорит. Может, поэтому ее и убрали, а может, чтобы отомстить или преподать урок остальным.

Благодаря роду деятельности и отлично развитой коммуникабельности проститутки знали многое. В том числе об организации, на сделках которой часто присутствовали в качестве эскорта. Но девочки предпочитали не навлекать на себя гнев власть имущих мужчин, которых обслуживали, и поведать могли лишь крохи бесценной информации. «Если это не касается оплаты, это не наше дело», – так они говорили, скрещивая татуированные ручки на глубоком декольте.

Совпадение ли?

Все, что было у Лоуренса на главу организации, зиждилось на байках, слухах и страшилках, которыми щедро запугивали тех, кто хоть немного связан с наркобизнесом. Чтобы держали язык за зубами и не вздумали загубить цветущий сад, где для каждого найдется могилка. Сама по себе эта полумистифицированная информация опасности для организации не представляла. Полиция не могла использовать досужие рассуждения в качестве улик и обвинений. Именно поэтому Лоуренс знал гораздо больше, чем УБН.

Некоторые из историй были настолько странными, что действовали наоборот – держать рот на замке становилось невозможно. Клиффорд вовремя включал диктофон и пополнял коллекцию. Так и формировался целый фольклорный пласт, демонизирующий обычного человека с каплей власти в руках. Какая-то грань словесного искусства определенно шла на пользу бизнесу. Одним пускала пыль в глаза, другим позволяла лучше обдумывать поступки, третьим – придерживаться молчания.

Лоуренс вернулся домой в половине двенадцатого, жалея, что нельзя брать с собой десяток бутылок с водой. Из одной пить, а другими обливать лицо и шею, чтобы выровнять терморегуляцию тела. Он принял прохладный душ, переоделся в домашнее. Просторная белая футболка и такого же цвета штаны прилипали к влажному телу. Сырая от пота визитка отправилась в мусорное ведро.

Диод автоответчика подмигивал красным, сообщая, что кто-то звонил, пока его не было дома. Нажав на кнопку, Лоуренс пошел развешивать постиранную одежду.

Звонила, конечно же, мама. Сначала он услышал со стороны свой механически-ровный голос, предлагающий оставить сообщение после сигнала. Затем обворожительный женский тембр создал впечатление, будто с ним разговаривает Мэрилин Монро.

– Здравствуй, Ларс. Как поживаешь? Ты давно не созванивался с нами. Надеюсь, все хорошо и ты перезвонишь мне, как освободишься. Нужно обсудить один вопрос. Держу пари, ты и сам знаешь какой. Я помню, что вы с отцом не ладите, но ведь это не отменяет того факта, что на следующей неделе у тебя день рождения, который ты просто обязан отметить дома, у нас дома. Не расстраивай меня и приезжай, тебе это ничего не стоит. Если этого не случится, обязана предупредить, что материнская месть будет страшнее всего, что ты испытывал в жизни. А ты меня знаешь. Так что советую рационально расставить приоритеты. Перезвони, сынок.

На этом сообщение кончалось, и начиналось новое, которое Клиффорд дослушивать не стал, сразу стер. Его оставила девушка по имени Кейт, с которой он переспал пару месяцев назад.

В последний раз Ларсом его называли еще в академии. В участке никто к нему так не обращался, даже Лиотта, хотя мог бы себе позволить. Ларса больше нет. Есть офицер полиции Лоуренс Клиффорд. Который, как обычно, забыл о приближении своего дня рождения. Маме он решил перезвонить ближе к делу, не испытывая сейчас желания общаться даже с нею.

Дома было чисто, пахло кондиционером для белья, гелем для душа и дезодорантом. Но главный аромат шел с кухни, где дожидалась каша с овощами, сытная, полезная и натощак после пробежки бесподобно вкусная. Ларс не заметил, как прикончил порцию и накладывал добавки. Мясо он редко употреблял, хотя вегетарианцем не был.

Загрузив посудомойку, Клиффорд отправился в комнату, переоборудованную под рабочий кабинет. Одну из стен почти целиком занимала пробковая доска с материалами, прикрепленными по периметру в понятном только Ларсу порядке. Фотографии, газетные вырезки, скриншоты переписок, ксерокопии досье и некоторых дел из архивов, карта округа с жирным крестом на месте накрытой базы. Стикеры, на которых Лоуренс писал напоминания себе-в-будущем. На что обратить внимание, что перепроверить, что мог упустить ввиду первоначальной бесполезности. Напротив располагался компактный стол с ноутбуком, который всегда шумел, что-нибудь вычисляя, скачивая, инсталлируя.

Испещренная красными шляпками канцелярских кнопок, эпопея на стене складывалась в теоретическую схему производства и сбыта наркотиков в Нью-Хейвене. Локации, личности, связи, подозреваемые, свидетели, адвокаты, информаторы, наркоманы, потенциальные места сбыта и закупа сырья, предполагаемая внутренняя иерархия. Функционирование огромной организации на пробковой доске. В том виде, как это представлял себе Клиффорд, исходя из имеющихся данных и собственных гипотез.

На вершине доски висел стикер с жирным знаком вопроса, стикер, связывающий все прочие элементы, самый важный и значительный, без которого не было бы никакой системы. Часто Лоуренс гипнотизировал этот стикер, неподвижно сидя за столом напротив и покусывая губы, как будто тот мог подсказать ему ответ. Но прямо сейчас офицер не обратил внимания на завешанную, словно забор объявлениями о работе, доску, а проследовал к ноутбуку.

По утрам он изучал новостные сводки. Возможно, случилось что-нибудь, что заинтересует его и попадет на стену как новый фрагмент мозаики. А может, и нет. Мониторить криминальные новости Нью-Хейвена в любом случае было уже психологической необходимостью, привычкой. Больше данных, больше власти, выше уровень контроля. Владеешь информацией – владеешь миром.

Кроме того, стоило проверить почту. Там могли со вчерашнего вечера дожидаться ответы от патологоанатомов и судмедэкспертов на консультационные вопросы. Лоуренс не отказывал себе в роскоши много работать и делал это даже из дома.

Он оторвал стикер розового цвета (розовые стикеры предназначались для информации, связанной с проститутками; желтые шли для наркоманов, зеленые – дилерам, синие – курьерам, оранжевые – поставщикам, и так далее), ровным красивым почерком написал на нем «пропала без вести» и приклеил рядом с черно-белой фотографией Тиффани, взятой из дела. Фото и настоящее имя соединялись черными нитками с еще тремя пунктами: датой облавы, дилером по прозвищу Грек и красным вопросом на вершине. Но эта последняя связка и сама была под вопросом.

С начала своей карьеры в Мидлбери офицер Клиффорд сосредоточился на поиске ключевых фигур наркобизнеса округа и, как следствие, на заполнении доски новой информацией. Фрагменты ее, следуя накопительному эффекту, иногда сливались в новые данные прямо в этой комнате, переворачивая с ног на голову все, что Лоуренс знал ранее. Как несколько капель воды, соединяясь, становятся одной, и от тяжести она стекает быстрее.

Внезапное слияние разномастных данных (в том числе диктофонная запись диалога с Тиффани) однажды навело Клиффорда на мысль, что пригород сто́ит проверить с особым тщанием. Догадка принесла плоды. Организация висела над головой как дамоклов меч. Как издевка. Клиффорд стремился докопаться до сути и всех, замешанных в этой головоломке, отправить под следствие. Часть, конечно, откупится, но для них уже ничего не будет как прежде.

Как бы Ларс ни убеждал себя, что старается только ради карьеры, очевидно, что в нем зудело обостренное чувство справедливости, непонятно откуда взявшееся в человеке со сломанной эмпатией. Ему было все равно на людей, которых он использовал, чтобы вставить палки в колеса организации, и даже все равно на людей, которые страдали от ее деятельности. Он просто хотел, чтобы все, кто нарушает закон, тем самым приумножая хаос и причисляя себя к касте особенных, прекратили это делать.

Ларс понимал, что инфопаутина из лиц, фактов и точек на карте выглядит шифром только для человека извне вроде него. Для тех, кто в контексте, это четко слаженная система, работа которой отточена годами ошибок, конфликтов, потери денег и товара, предательств. И сейчас он грубо вмешивается в нее, отнимает по винтику, разглядывает, пытаясь разобраться, как все устроено. Со стороны может напоминать ребенка, тычущего палкой в осиное гнездо. По степени опасности так и есть.

Некоторые вещи хаотичны только со стороны, а копнешь глубже – все там идет как по маслу. Жесткая субординация, правила, система поощрений и запугиваний, разделение на функциональные касты. Каждый знает свое место и не высовывается. Кто должен молчать – молчит, и все делают ровно ту работу, за которую им платят. Государственным учреждениям только завидовать остается столь строгому порядку.

Правда, внутри организации действует свой собственный естественный отбор, не знающий пощады. И тот, кто не проходит его – не понимает правила, много болтает, нарушает обещания, не исполняет обязанности, срывает сроки, тайно сливает данные полиции, – исчезает бесследно. Такова цена инкогнито.

Молчание значит больше, чем любые слова, а тормозящие звенья быстро вынимаются из цепи. Поэтому так тяжело выудить что-то даже из слабо информированного лица. Рисковать своим местом в системе не хочет никто. Не только из страха за свою жизнь, но и потому, что система их кормит. И кормит щедро.

Сложность задач Ларса не отталкивала. Наоборот, раззадоривала. С юных лет его интересовало познать предел своих сил. Может быть, он всю жизнь только этим и будет заниматься – пробовать себя на прочность. Интересно, члены организации, отвечающие за безопасность, уже взяли на заметку молодого офицера из отдела нравов, по вине которого лишились крупной производственной точки?

Стоит ли Лоуренсу опасаться за свою жизнь, если он и дальше будет гнуть свою линию? Или же они не пойдут на такую наглость, как убрать копа, опасно нащупавшего пульс?

Эти мысли вызывали улыбку, хотя не должны были. Вряд ли его действия проигнорируют. Быть осторожным, конечно, стоит. Как и любому из УБН. Но не останавливаться. Потому что иначе к ним не приблизиться. Только отхватывая зубами по куску, и каждый раз с высоким риском, что тебя самого укусят. Если не загрызут. Чем активнее и наглее он будет действовать, тем больше информации, а значит, и выхлопа от своей работы получит.

Взгляд серо-желтых глаз традиционно задержался на жирном красном вопросе, плохо скрывая презрение. Лоуренс откинулся на спинку кресла, сомкнул ладони на затылке. Похрустел шеей, отсчитал каждый позвонок. Прищурился. Надменный стикер висел на вершине доски уже больше полутора лет. А тот, чье имя он скрывал, не стал ближе ни на йоту. Насмехался над бессилием рядового офицера перед собственной недосягаемостью.

Загадочная фигура главы организации плодила тем больше противоречивых сплетен, чем меньше было о ней доподлинно известно. Никто (или почти никто, сдавалось Ларсу) не видел его вживую, не знал его возраста и внешности. Самые базовые вещи о его персоне составляли тайну. Все дела он проворачивал, действуя из-за кулис через четкую иерархию подчиненных. Не было даже уверенности, что это мужчина, но Ларс по умолчанию считал так.

Клиффорду доводилось беседовать с наркоманами и проститутками из разных уголков округа. Они составляли клиентскую базу организации и тесно взаимодействовали с курьерами, те, в свою очередь, имели связь с дилерами, дилеры – с производителями и поставщиками, с которыми контакт установить невозможно, даже если поймать за руку.

Зато маргиналы, к системе не принадлежащие, но контактирующие с ее низами, охотно делились байками о «большом боссе», которого в узких кругах считали чуть ли не идолом-покровителем. Лоуренс давно дифференцировал эти истории по этапам становления организации: зарождение, первые неудачи, расцвет, и так далее. Особенно любопытно было послушать, с чего все якобы началось.

В разной форме ходила молва, будто до того, как основать наркобизнес, глава был на грани не только банкротства, но и гибели. За огромные долги его должны были убить. Но ублюдкам всегда везет, таковы почему-то законы природы. Используя хитрость и харизму, мистер X добился отсрочки своей смерти, пообещав, что если его оставят в живых, он выплатит долг с процентами, и поставил себе срок в три недели.

Видимо, он готов был пойти на отчаянные меры, хотя в его случае самой разумной мерой был побег из страны. Вместо этого неизвестный действительно взял и разбогател, причем неслабо. Будто выиграл в лотерею, только без лотереи.

Выплатил ли он долги? Ни в коем случае. Он придумал кое-что получше: нашел киллеров и устранил тех, кому задолжал. Экономия была поразительной.

Легенды гласят, что сразу после этого он и начал строить новый бизнес, приносящий постоянную прибыль и стремительно растущий. Очевидно, он занял нишу, которую сам только что освободил, а потому конкурентов у него не было.

Ларс понимал, что история сильно приукрашена, но чуял в ней правдивое ядро. Не логикой, но интуицией. Чтобы выбраться живым из своей ситуации, большому боссу пришлось в короткий срок добыть невообразимо много денег. Казино? Продажа недвижимости? Ограбление банка? Эти методы оставляют следы, их можно прощупать годы спустя. Предполагаемый промежуток времени, когда организация начала набирать обороты, примерно известен.

В те первые полгода нового тысячелетия резко подскочил уровень преступности и смертности от передозировок во всем округе, и так же скоропостижно стих. Лоуренсу было пятнадцать, в школе еще учился. Помнит, как ребята из параллели начали приносить крошечные, иногда не больше ногтя, пакетики с разноцветными порошками и продавать за такие деньги, что можно было не работать.

Нет, тут без черного рынка не обошлось. Слишком большие суммы вращались в этой сфере. Босс почти наверняка что-то продал там, без налогов и пошлин, без какого-либо учета со стороны государства. Но откуда он это взял, кому продал, за что платят такие суммы? Что он такого сделал, чтобы все эти годы оставаться абсолютно недосягаемым монополистом, ворочая миллионами? Заключил сделку с дьяволом? Сам кого-то убил? Может, у него был сообщник, которого он устранил, когда тот перестал быть полезным, и забрал его долю? Или тайный покровитель? Или внезапное наследство?

Полный бред. Клиффорд ненавидел иметь множество версий, равнодалеких от правды.

Что конкретно мистер X совершил и в одиночку ли действовал – вот главное, что мучило Ларса. И почему, если это принесло огромный доход в короткий срок, он не продолжил этим заниматься, а переключился на наркотики? Неужели это было нечто настолько небезопасное, что промышлять этим более одного раза невозможно? Поэтому глава взялся за менее рискованный бизнес, имея хороший стартовый капитал и устраненных конкурентов. И стал тем, кем стал.

Но все это домыслы.

Сейчас, полгода спустя после громкого успеха, дело замерло, как плод в утробе героиновой наркоманки. После облавы под Мидлбери и задержаний нескольких курьеров по ближайшим городам организация осознала, что на этот раз за них взялись серьезно. Началась цепная реакция. Действия Клиффорда расшевелили УБН – вот уж кто должен в первую очередь всем этим заниматься. Слишком много людей, вынутых полицией из системы, ставили бизнес под угрозу.

В организации понесли убытки. Возможно, испугались. Поэтому ушли на дно и утроили бдительность. Но доверять наркоманам невозможно, в этом вся прелесть работы с ними. А в организации каждый третий им являлся. Так или иначе. Если не сразу, то становился в процессе.

Лоуренс Клиффорд не сомневался, что с годами переловит всех. Как крыс в лабиринте, который они сами себе построили. Но прямо сейчас, в установившийся на непонятный срок штиль, ему чего-то не хватало. Или кого-то? Нового человека в пазле, свежей крови. Впервые ему мало собственной головы, чтобы двигаться дальше.

Ларс написал на белом стикере «кто-то, кого я еще не знаю, знает больше, чем я» и приклеил на доску в нижнем правом углу, где оставлял себе подсказки на будущее. Больше он сегодня об этом думать не будет. Нужно разгрузить голову.

Заказав домой продукты, остаток свободного времени до выезда на смену Лоуренс посвятил самосовершенствованию. Ни одной минуты своей жизни он не хотел проводить зря, поэтому двигался в сторону лучшей версии себя: читал книги по психиатрии, смотрел документальные фильмы и криминальные хроники, чтобы лучше понимать мышление преступника, слушал аудиоуроки для улучшения дикции и ораторского мастерства. Планировал даже освоение нового языка по самоучителю, только не решил, какого. Французский и немецкий еще в школе раздражали, его тянуло куда-то в более восточную сторону. Может быть, японский. Чем менее похожим на родной он будет, тем полезнее для нейронных связей.

Ближе к шести вечера Лоуренс еще раз перекусил парой сэндвичей с сыром, индейкой и салатом и начал собираться. Сложил в черный кожаный портфель кое-какие распечатки, в боковое отделение поставил бутылку свежевыжатого апельсинового сока. Бриться пока не требовалось, поэтому он коротко остриг ногти на руках и ногах. Снял домашнюю одежду, аккуратно сложил, босиком прошлепал в спальню.

Полицейская форма, всегда идеально чистая и выглаженная (о чем он заботился заранее), ожидала его на отдельной вешалке в шкафу. Там, где солнечный свет не достанет иссиня-черную ткань. Лоуренс не хотел, чтобы форма выцвела. В ее глубоком насыщенном оттенке было что-то сакральное. Неприкасаемое. Возможно, ответ на вопрос, почему он служит в полиции и так дорожит этим.

Облачение рядового офицера состояло из брюк и рубашки из плотной хлопковой ткани, по прочности напоминающей тонкий, плохо тянущийся джинс, черного галстука с серебристым зажимом, а также черной фуражки с глянцевым пластиковым козырьком и начищенной до блеска латунной кокардой, изображающей орла, несущего герб штата Коннектикут, с выгравированной надписью «офицер полиции».

Фуражка лежала на полке над вешалкой, компанию ей составляли ремни, кобура и табельный пистолет с наручниками, а также полицейский значок, в точности повторяющий кокарду и такой же отполированный.

Лоуренс Клиффорд переодевался только перед зеркалом. Не потому, что черно-синяя ткань изумительно ложилась на его кожу, оттенком напоминающую только что взбитое тесто для блинчиков, бежево-белое, нежное, воздушное, – эстетические контрасты мало его интересовали.

Он становился перед зеркалом, чтобы визуально контролировать процесс преображения обычного гражданина в опрятного и строгого служителя порядка. Ему нужно было видеть это. Знать, в какой момент выражение лица окончательно меняется, становится бесстрастным в превосходной степени, а глаза стекленеют, готовые к любым ужасам, на которые способны люди.

Форма не просто была красивой, не просто шла ему. Для Клиффорда она являлась символом власти, заслуженной не обликом, а делом. Его главным достижением в жизни. Его местом и призванием.

Лоуренс давно не обращал внимания на бледные отметины на руках и ногах, оставленные зубами бездомных собак, которых ему пришлось убить, чтобы самому выжить. Нет, не псы оставили на нем эти шрамы, где-то рваные и зажившие длинными кляксами, а где-то напоминающие отверстия для вдевания шнурков, – не псы, а собственное решение побороться с ними. Многому, что с нами случается, мы сами позволяем случиться.

На тонкую серую майку Клиффорд надел форменную рубашку с нагрудными карманами, закатал рукава по локоть. Вышитый над сердцем шеврон возвещал его фамилию и личный номер, а наплечные нашивки в виде закругленных трапеций из белой, синей и золотой вышивки содержали в себе знаки отличия округа и надпись «Департамент полиции Нью-Хейвена». На отлетах воротника сияли мелкие металлические значки-ордера. Точно такой же, но побольше, располагался на груди слева.

Застегнувшись, офицер поднял воротник и, ловко повязав галстук, приколол его зажимом к рубашке, затем заправил ее в брюки с черным матовым ремнем. Второй ремень, пошире, с двумя пряжками (они называли его двуглавым), к которому крепилась кобура или резиновая дубинка, надел чуть ниже, продев в специальные шлевки.

И вот у зеркала появился надменный и властный адепт правосудия, офицер Лоуренс Клиффорд, метящий в детективы, презираемый УБН, не имеющий друзей ни среди коллег, ни вообще. Не нуждающийся ни в чем, кроме собственной личности и правосудия.

Обувшись в черные шнурованные ботинки и надев фуражку, Клиффорд вышел из дома, сел в припаркованный у гаража черно-белый «форд» с проблесковым маячком на крыше и гербами на передних дверях, и поехал на работу.

В участок он вошел ровно в 19.00. Но задержался на ресепшене, нужно было разложить несколько папок по именованным полкам, чтобы не заносить лично. Это экономило время и спасало от бессмысленной болтовни. Затем направился в свой отдел по длинному, скудно освещенному коридору, на ходу здороваясь с редкими коллегами, которые собирались домой после дневной смены. В участке было довольно тихо.

– Генри у себя?

– Пока еще да.

– Я зайду к нему, пусть не уходит.

– Ладно.

– О, привет, ты получил ответ от патологоанатомов?

– Еще днем отправил тебе копию.

– Серьезно? Не видел.

– Тебе Лиотта звонил? Ты в курсе?

– В курсе чего?

– Да ничего. Потом.

– Твои оболтусы сегодня с уловом.

– Сейчас посмотрим.

Лоуренс хотел сразу пойти в свой кабинет, но что-то внутри повело его в сторону внешнего изолятора. Не успел он войти, а девушки в камере как будто заранее почуяли его – стали радостно зазывать к себе, сверкая блестками макияжа. Вцепившись длинными ногтями в решетку, они возмущенно постукивали шпильками, пока Лоуренс приближался к стажерам. Увлеченные поединком, они мирно играли в карты и не заметили шума шагов Офицер поставил портфель прямо между ними, чем сильно напугал. Стажеры подскочили.

– Офицер Клиффорд! – отчеканили оба.

Лоуренс выразительно посмотрел на карты, и Эммет немедленно собрал и спрятал их поглубже в карман. Он всегда был более сообразительным. Проститутки в камере продолжали шуметь, привлекая внимание, словно стайка голодных чаек:

– Офицер, а мы вас так долго жда-али!

– Отпустите нас, офицер Клифф, вы же нас знаете.

– Нам нечего вам рассказать, вы должны нас вы-ыпустить! Начинается вечер, самое прибыльное время, нельзя же…

– Дура! Заткнись.

– Сама заткни-ись! Он как будто не в курсе.

– Офицер Клифф любит нас и отпустит, правда ведь?

Не выдерживая, Лоуренс полуобернулся на них и взглядом приказал молчать. Девушки обиженно затихли. Это были Наташа, Люси и Мелинда. Возможно, даже две из них хорошо знали Тиффани.

Второй стажер, Лот, стал что-то бормотать о задержанном нарушителе общественного порядка, но Клиффорд уже полностью отвернулся от подчиненных, заинтересовавшись чем-то позади проституток. Как будто темный мешок был привален к решетке в дальнем углу камеры, напротив входа в нее. Пятно не шевелилось, но приобретало человеческие очертания.

– …а этих трех привели от оперативников на допрос, сэр, – отчитался Эммет.

– А четвертый кто?

– Так я же говорю, задержали сегодня в патруле на юго-западе.

– Судя по всему, подросток. Неужели тоже?

– Что – тоже? – не понял Лот.

Эммет толкнул напарника в плечо.

– Удивляюсь каждый раз, как ты только прошел естественный отбор, – спокойно вздохнул Клиффорд. – Девочка тоже из этих?

– Не называйте нас так, мы все слышим.

– Да! И мы обижаемся.

– Помолчите хоть минуту, – процедил офицер, и девушки смолкли, пряча глаза и кусая губы. Они побаивались его, если он был в плохом настроении.

– Мы на самом деле не поняли толком, то ли девчонка там, то ли пацан. Сэр. На вид лет четырнадцать. Напал на мужика, разбил ему машину. Еле оттащили и сюда привезли. Так он… или она… в общем! Чуть наручники в клочки не разорвал. Поначалу так бесновался, что хотели во внутренний изолятор посадить, там же решетки покрепче, вот… Но он у нас бездомными забит до отказа, так что… решили сюда. Через час где-то успокоился, да так и сидит, а потом этих привели.

Терпеливо выслушав эту белиберду, Лоуренс понял только то, что уже и так знал: его стажеры – идиоты, которые так боятся его, что не могут двух слов связать.

– Вы мне сказки не рассказывайте. Анатомию не учили в школе? К четырнадцати созревание уже состоялось. Половые признаки мужчин и женщин не отличаете?

Проститутки захихикали, стажеры смутились. А Ларс потихоньку закипал. Его смена начинается с фарса. Ничего нового. Еще и девочки со своим словесным недержанием действуют на нервы. Лучше бы на допросах проявляли такую словоохотливость.

– Офицер Клифф, ты же спасешь нас отсюда? Мы тебе все что хочешь расскажем.

– С вами позже разберусь. Дайте ключи.

– От камеры?! – хором удивились стажеры, но не стали дожидаться ответа.

Лот извлек из нагрудного кармана звонкую связку и протянул. Забрав ее, Клиффорд быстрым шагом направился к изолятору.

– Вы что это, сэр, собираетесь внутрь зайти? Зачем? Давайте мы сами выведем кого нужно, это же наша обязанность.

Лоуренс остановился у входа, пальцем перебирая ключи.

– Если спит, почему не проснулся от шума? Вы об этом не думали, хм?

– Никак нет, сэр. Может, без сознания.

– А вот это как раз плохо. Несдобровать вам обоим, если у меня в камере сидит без сознания подросток.

– Вы просто не видели, как он крушил ту машину. Не знаю, откуда в нем столько силы, но он опасен, сэр.

– Это просто ребенок.

– Вообще-то это девочка, – закатила глаза Наташа. – У нее там подстелено что-то, какая-то картонка. Надеюсь, не застудит себе яичники. Мы пытались ее разбудить, но она не реагирует.

Офицер даже не глянул в ее сторону. Он смотрел на темный силуэт, сжавшийся в углу камеры, обхватив колени руками в настолько длинных рукавах, что виднелись только кончики пальцев с грязными ногтями, и уронив на них голову в глубоком капюшоне. Фигура в балахоне ни на что не реагировала, но дышала, Ларс видел, что дышала. Очень тихо. Спала.

Тут Лоуренс понял, что не знает, как позвать ее. Он никогда первым не обращался к кому-то в изоляторе, и уж тем более не заходил внутрь.

– Как ее зовут?

– Попробуй узнай имя у бешеной собаки… Она не назвалась. Документов при себе нет, мобильник разряжен.

С теми, кто поступал в спецприемник, офицер Клиффорд общался в комнате допросов. Удивление стажеров можно было понять. Он и сам опешил от скорости принятого решения. А теперь не знал, как привлечь к себе внимание. И главное – зачем?

Ларс провел ключами по прутьям решетки. Девушки поморщились от неприятного звука, но спящая не шелохнулась. Может, и не спит? Притворяется, чтобы подслушать. Вот только не надо шпионского бреда. Просто войди, войди. Зачем? Ч-черт, просто войди, ты уже стоишь тут с ключами, и все понимают, что ты намерен сделать, поздно отступать.

Действуй. Ты все поймешь. Войди.

Клиффорд отворил дверь, не сводя глаз с фигуры в темном. Не успела Наташа раскрыть рта, чтобы выдать новую порцию комментариев, офицер упреждающе поднял руку и погрозил длинным пальцем с красивым розовым ногтем.

– Стойте где стоите. И молчите ради своего же блага.

Он применил тон, которому подчинялись беспрекословно. Подействовало. Стажеры и проститутки напряженно наблюдали, ожидая развязки. Ларсу и самому было интересно, что это он вытворяет и к чему это приведет. Не участок – балаган. Только бы никто из своих не решил заглянуть сюда. Он почти улыбнулся, вообразив это, и шагнул внутрь.

– Ставлю десятку, она его сейчас ударит, – прошептал Эммет.

– Даже спорить не буду, – так же тихо отозвался напарник.

Офицер приблизился и сел на корточки. Субтильный подросток. Девочка. Действительно, спит. Нельзя имитировать такое дыхание. Но почему не очнулась из-за шума? Он говорил со стажерами, проститутки звали его и стучали по решетке. Ноль реакции. Такой глубокий сон бывает только после… сильного стресса, шока, испуга. Нервного срыва.

Она в отключке, но что случилось? Это ему не нравилось, причем с каждой минутой все больше. Дальше медлить нельзя.

Офицер протянул руку.

Episode 4

После того, что три года назад случилось с мальчиком на тренировке по хоккею в соседнем Саутбери, родители Нины всерьез намеревались забрать ее из этого спорта, внезапно ставшего не просто опасным, а смертельно опасным.

Новость потрясла мирных жителей округа, но не Нину. В спорте такое случается. Она это знала и не боялась. Благодаря врожденному упрямству к пятнадцати годам она не только не покинула ледовую арену, но и попала в сборную школы, где играла теперь с мальчиками своего возраста, как и мечтала.

Правда, тренер согласился на эту авантюру не потому, что устал сопротивляться, и вовсе не из-за заслуг Нины. Как будто их было недостаточно. На школьных смешанных играх она показывала себя наилучшим образом. Единственной проблемой было скептическое отношение к девочкам на льду, а не качество игры.

То, с каким постоянством окружающие зацикливали внимание на ее половой принадлежности, уже вызывало зубной скрежет. Как будто была существенная разница, особенно в таком возрасте, или же девочки изначально были не годны для чего-то, кроме юбок и пятерок по вышиванию.

Чудо случилось благодаря новенькой из Олбани, шестнадцатилетней девочке пакистанского происхождения – по-мальчишески крупной и волосатой, плотно сбитой, не по возрасту высокой. С таким телосложением сами звезды пророчили ей карьеру в регби, но почему-то она выбрала хоккей и занималась им несколько лет до переезда.

Таита Милз, так ее звали, создала прецедент, благодаря которому и она, и Нина теперь играли за сборную юниоров Мидлбери. Пока не в основном составе, а в запасном, и могли выйти на поле, если кого-то удалят или уведут в медпункт. Однако на общих тренировках отдача от девочек требовалась наравне со всеми.

Наверное, из-за того что Таита больше смахивала на мальчика, чем многие мальчики, особенно в хоккейной защите, ее не трогали. Зато к Нине цеплялись постоянно – давали понять, что она тут лишняя, как и пророчил когда-то ее лучший друг. Она обещала ему, что добьется принятия в сборную, и фактически добилась. Даже сыграла несколько календарных игр – выезжала на один тайм – в команде, которая относилась к ней предвзято и не стеснялась это демонстрировать.

Нина терпела и ждала подходящего момента – показать, на что способна. Слишком любила хоккей, чтобы отказываться от него из-за чьей-то там неприязни. После того как долго она добивалась своего, отступать было нелепо. Тренер не понял бы ее, перестал уважать.

Если бы проблема исходила только от членов ее команды, в основном сверстников из ее школы, это одно. Они учатся вместе, знают Нину, хоть и не особо доверяют. Но тренер учит их сплоченности и командной игре, и «общий лед» рано или поздно помирит их, выровняет, как траву – газонокосилка.

Общим льдом называлось время всех проведенных вместе игр одной команды. В процессе игроки притирались друг к другу. Занятно, что к Таите мальчики привыкли быстрее. Из-за этого Нина хотела коротко подстричься, но не решалась. Боялась реакции мамы.

В спорткомплексе, где дважды в неделю проходили тренировки, на поле одновременно выходили все юниоры от четырнадцати до восемнадцати лет, в том числе старшеклассники из других школ и даже городов. У всех был один тренер, к большому сожалению Нины. Два здоровенных парня лет восемнадцати постоянно провоцировали ее, смеясь и переговариваясь, настраивали против нее других. Даже решетки шлемов не скрывали их ехидные улыбочки.

Никто из команды ни разу ее не поддержал. Девочку выбрали козлом отпущения по принципу «самая слабая и отпора не даст». А тренер, зная это, запрещал реагировать. Его большая ошибка состояла в том, что вместо того чтобы затушить фитиль пороховой бочки, он только удлинял его, откладывая неизбежное. Огонек продолжал тлеть и рано или поздно рванул бы. Те двое с охотой раздували его.

Сегодня они подъехали к Нине и стали кружить, постепенно сокращая радиус, пока девочка отрабатывала удары с полуразворота – они у нее плохо получались. Каждый из парней был раза в три крупнее Нины. Они мешали ей тренироваться и обсуждали ее так, словно ее здесь не было. Знали, что стерпит, проглотит.

– Смотри, это что, девчонка? Играет в хоккей?

– Да какое там играет? Издеваешься? Она еле на коньках стоит. Никто ее не выпустит на поле всерьез. Просто катается от нечего делать. Будто ей тут место.

– Наверное, самолюбие тешит. Пытается доказать, будто такие, как она, на что-то годятся.

– Терпеть такое не могу. Пусть каждый занимается своим делом. Кто вообще ее сюда выпустил? С какой целью?

– И не говори. Она же только место занимает. Мешает другим игрокам, у которых есть будущее в спорте.

– Пустой расход формы. Разве такую можно чему-то обучить?

– Не думаю.

Они подъехали ближе, с неудовольствием замечая отсутствие реакции.

– Мелочь! Я к тебе обращаюсь, эй! А что, в хоккей играть уже без яиц пускают?

– Ну, видимо, пускают, раз вы оба здесь.

Послышались вспышки смеха, парни опешили.

– Ты себе приговор подписала, тварь мелкая.

– Приговор себе подписала твоя мамаша, когда решила не делать аборт.

Вокруг снова заржали, но на помощь никто не спешил. Многие замерли, с удивлением ожидая продолжения. И очень жаль, потому что Нина рыла себе могилу, не думая об исходе. И Отто рядом не было, чтобы сгладить конфликт.

Пользуясь всеобщим замешательством из-за ее ответов, Нина отъехала для маневра и запустила шайбой в одного из парней. Со всей силой, на которую способна. Снаряд ударил по шлему и, судя по звуку, чуть не заставил пластик треснуть. Расстояние было небольшим, а вот мощность огромная.

Получив по голове, парень машинально отъехал, выставив руки в перчатках и мотая головой. Напрасно он не попытался отшатнуться, заметив намерение Нины, теперь он точно оглушен. Второй враждебно смотрел на девочку, решая, что делать. Готовая ко всему, Нина перехватила клюшку на манер биты и встала в стойку. Внутри закипало.

– Попробуй, – предложила она угрожающе, – кусок говна зазнавшегося.

По толпе прокатились вздохи, переходящие в хохот и свист. Издали тренер заметил, что многие в этой части поля остановились, и поспешил туда, почти наверняка зная, кто стал причиной заминки.

– Ты охренела? Хоть понимаешь, что творишь? – Старшеклассник не спеша ехал в ее сторону, ощупывая шлем на предмет трещин.

– Ее давно надо было проучить.

– Крутые парни издеваются только над теми, кто слабее? – Нина повысила голос, чтобы привлечь как можно больше внимания, и это сработало.

– А ну заткнись-ка.

– Не я с тобой заговорила, вы сами хотели ответа.

– Я ее по бортику сейчас размажу. Больше сюда не сунется.

Двое уже нависали над ней, но Нина не отступила, когда они подъехали вплотную. Струсить сейчас? Ну уж нет, такого позора она не выдержит. Лучше пусть ударят первыми. Она отлично знает слабые места хоккейной защиты, и ее клюшка сразу же там окажется. Боль можно потерпеть, в отличие от унижения.

– Вы зачем ее задеваете? Не из девяносто второй школы, да? Не знаете, кто она такая? – насмешливо спросил какой-то высокий старшеклассник, опираясь на клюшку, словно дворник на метлу, и загадочно ухмыляясь.

– Как мне это помешает ее отделать?

– Она же психованная. – Веселый покрутил пятерней у шлема. – Если пригрозит чем-то, обязательно это сделает, даже если сама пострадает. Так что берегите яйца, если они, конечно, у вас есть.

Арена зазвенела от смеха, как море битого стекла. И тут словно из-подо льда рядом появился тренер.

– Вы двое, отошли от нее.

– Но, тренер! Мы просто общались.

– Вы сами знаете, что ей тут не место.

– Дисквалификация на две тренировки только за эти слова – обоим. Дженовезе, опусти клюшку. Опусти, кому говорю. Не в теннис играешь.

Нина нехотя послушалась. Она уже готовилась к схватке – по венам газировкой бурлил адреналиновый сироп – но, к сожалению, все обошлось. Настроение у нее испортилось. Нет ничего хуже отложенного на потом конфликта. Парни буравили ее взглядами, обещая расправу за унижение, когда тренера не будет рядом.

– Не надо меня защищать, я и сама могу.

– Что ты можешь? Устроить здесь побоище?

– А мы что сделали? Мы ее пальцем не тронули, только дразнили. А вот она его шайбой по голове ударила. Намеренно. Ее и наказывайте.

– Это правда?

Нина закатила глаза. Какие ранимые стукачи.

– Он стоял у ворот, когда я отрабатывала удар, и специально не отходил, чтобы мешать мне. Я всего лишь промазала.

– Ври больше.

– Дженовезе, дисквалификация на одну тренировку. Вы двое – в раздевалку. Чтобы духа вашего тут не было. Еще раз увижу, что вы ее донимаете, выкину из команды. Доступно?

Старшеклассники покатили к калитке, ничего не сказав, но всем своим видом выражая желание поквитаться. Тренер сцапал Нину за наплечник и откатил в сторону, как на буксире.

– А вы чего остановились? – прикрикнул он на остальных. – Уже все отработали слабые места? Шоу закончилось, возвращайтесь к тренировке.

Нина попыталась высвободиться, чтобы последовать приказу, но мужчина удержал ее.

– Ну уж нет, ты сейчас тоже домой пойдешь, сорок пятая. У нас нет особенных.

– Что я сделала? Постояла за себя? Вы сами знаете, они меня специально достают. И сегодня перегнули палку. Мое терпение тоже не бесконечно.

– Я тебя не на таких условиях брал. Ты почти единственная девочка в сборной и на этой арене. Твоя репутация должна быть безупречной. Пока тебя физически не трогают, ты тоже никого не трогай. Говорить можешь все что угодно, но на провокации не поддавайся. Им нужен конфликт, чтобы избавиться от тебя.

– Вы не правы, – Нина насупилась и, опустив подбородок, выпятила упрямый лоб, – так не должно быть. Я не обязана оправдывать свое присутствие здесь чем-то еще, кроме своей игры. Вы сами сказали, что мы тут все одинаковые. Но кому-то можно все, а кто-то должен заткнуться и терпеть ради репутации? Не очень-то справедливое равенство. Я играть хочу, а не доказывать сомневающимся, что достойна делить общий лед. Почему я обязана избегать конфликтов, которые начинаю не я? Это им неймется, это они не могут мирно себя вести. Будь я леди, которая никому не перечит и не может постоять за себя, меня бы тут вообще не было.

– Нина…

– А то, что они делают каждую тренировку, обеспечивает им безупречную репутацию? Или мальчики в таком не нуждаются по определению? Тогда я тоже хочу быть мальчиком. Буду вести себя, как они. Может, тогда они меня примут.

– Знаешь, почему они Таиту не трогают? Не потому что она может им вмазать, это и ты можешь, и не потому что она выглядит как мальчик. Они не обращают внимания на Таиту, потому что она играет хуже них и не представляет конкуренции. Ты – представляешь. И это их бесит! Потому что между тобой и ними сотни миль тактической разницы. Твои успехи ставят под угрозу их авторитет. Им хочется, чтобы тебя здесь не было. Чтобы у них под носом не мотылялся кто-то, кто может однажды задвинуть их в запасные. Вот и пытаются сейчас задвинуть тебя поглубже. Они хотят оставаться особенными.

– Не так уж хорошо я играю, – шмыгнула носом Нина. Она высказала все, что хотела, и теперь ей полегчало.

– Иди домой, – более мягко добавил тренер. – И подумай над тем, что я сказал.

– Сначала пусть два придурка свалят из раздевалки.

– Напоминаю, что на следующей тренировке тебя быть не должно.

Нина вернулась к отработке удара с полуразворота, игнорируя обращенные на себя взоры. Она пыталась отыскать того, кто за нее заступился, но добродетель как сквозь лед провалился. Нина даже не запомнила, как он выглядит. К счастью, лица двух задир она тоже не помнила, только номера на желто-зеленой тренировочной форме. Они не отсюда. Форма уравнивала всех на площадке, но, к сожалению, не всех дисциплинировала.

Домой она возвращалась в дерьмовом настроении. Волочила на спине длинный пыльный рюкзак, похожий на туристический, с формой, коньками и нелепо выглядывающей клюшкой, еле переставляя ноги. Представляла, как расскажет о случившемся Отто, в красках опишет каждую деталь, и как друг на это отреагирует. Жаль, его прямо сейчас нет рядом. Нина привыкла, что Отто в пределах вытянутой руки, как люди привыкают к тому, что их нос всегда в зоне видимости. Было бы спокойнее, находись он с нею постоянно, даже на льду. К сожалению, душа Биллингсли не особенно лежала к спорту.

Нина с трудом представляла сценарий дальнейшего развития событий. Коллективное отношение к ней теперь точно изменится, только в лучшую сторону или худшую, неясно. С одной стороны, она наконец дала агрессивный отпор и унизила обидчиков. С другой – ударила одного из них по голове, нарушив спортивную этику, и была дисквалифицирована.

А еще ее при всех назвали психованной.

Да называйте какой угодно, только не лезьте ко мне, не мешайте играть. Я не хуже вас, неужели это так трудно принять? Да, я немного другая, но элементарные частицы, из которых состоит материя, тоже разные по свойствам и функциям. Нет кого-то хуже или лучше, каждый просто выполняет то, на что годится. Разве не в этом смысл? К чему это тупое сопротивление, если можно хорошо относиться к людям?

Двадцать пятый и одиннадцатый будут мстить. Как будто без них проблем нет. Ей бы со своей командой сначала поладить. Тренер – неплохой человек и по-своему привязался к Нине за ее упрямство, но здесь ничем не поможет. Люди всегда усложняют жизнь другим. Вместо того чтобы получать удовольствие от игры, они устраивают состязания по самоутверждению. Обязательно разделяться на своих и чужих, достойных и недостойных? Травить друг друга, обижать?

Девочка не понимала, какой в этом смысл. Почему так много времени и сил тратится на имитацию поведения животных, которые избавляются от тех, кто не подходит под стандарты? Забить, заклевать, выбросить из стаи, сожрать или отдать хищникам. Примитивно. И это поведение разумного существа? Хомо сапиенс?

Нина твердо решила, что тренера слушать не будет. Сунутся еще раз – получат. Она не просто права в этой ситуации, она еще и отличный запасной игрок, на которого можно положиться. Знает все стили и техники команды. Пусть попробуют ее убрать. Этого она не боится. Она вообще ничего не боится и продолжит защищать себя, если потребуется. Не ее слова, что она конкурентоспособный игрок, но, очевидно, святая правда.

Все эти мысли заставляли переживать случившееся снова и снова. Нина так глубоко задумалась, что делала все на автомате, не обращая внимания, где идет и что происходит вокруг. Не заметила она и того, как начала переходить дорогу на последние секунды зеленого.

В реальность ее вернул громкий визг тормозов и внезапная боль в ноге. Нина опомниться не успела, как оказалась лежащей на земле, отброшенная чем-то ребристым и твердым. Сгруппироваться или понять, что происходит, не хватило времени. Все случилось как вспышка молнии. Удар был сильным, но не критичным. Машина притормозила в последний момент, явно не успев набрать скорость.

Тело пронзала тупая боль, кожа на ладонях содралась о дорожное покрытие. Нина не понимала, ударилась ли головой или в ней помутилось от злости. Знакомо ломило в переносице, в висках застучали молоточки. Внешние звуки заглохли, будто уши забило плотным слоем синтепона. Сквозь него отчетливо слышен был только комариный писк, и его источник точно находился внутри черепа. Нину контузило.

Она поднялась на ноги, словно пьяная. Вокруг собирались зеваки, наблюдая, как она помогает себе руками, пошатываясь, и с трудом улавливает равновесие. Кто-то достал телефон и начал снимать, но девочка, к благополучию оператора, не заметила этого. Люди слились в однородную кашу из лиц, одежды, рук и ног.

Из машины выпрыгнул мужчина лет сорока и что-то нервно кричал с обвиняющим выражением. Из машины, которая только что сбила ее, пусть и на небольшой скорости. У Нины кружилась голова, изображение наплывало одно на другое, словно океанские волны, рассеивалось, накапливалось и снова наплывало. Писк усиливался.

А водитель все кричал на нее, непрерывно и почти беззвучно открывая рот и размахивая руками то в сторону автомобиля, то в сторону светофора. Его щеки тряслись. Он покраснел, испугался и разозлился. Но не сильнее, чем она сама.

Девочка с трудом отыскала взглядом рюкзак, слетевший с плеча на добрых четыре ярда, и на четвереньках доползла до него. Никто не пытался ей помочь, видимо, ожидая, что вот-вот поможет кто-то еще. Нина не находила это забавным. Ей осточертело оказываться в подобных ситуациях. Снова ошибку совершает другой, а страдает она. Снова все просто стоят и смотрят, ожидая развязки, пока ей требуется помощь.

Ну, нет, так не пойдет. Сейчас она восстановит справедливость. Покажет всей публике, как хорошо научилась удару с полуразворота. Зря, что ли, столько тренировалась?

Девочка достала хоккейную клюшку и после этого момента больше ничего не помнила, кроме адской боли в переносице.

Придя в сознание, Нина увидела перед собой девушку в полицейской форме. Та протягивала к ней руку с длинными пальцами, хмурясь как будто сбритыми бровями.

Но первое впечатление мгновенно рассеялось, словно зыбкий мираж. Стоило чуть глубже заглянуть в прищур глаз, присмотреться к чертам лица, жесткой линии губ, гладко бритому подбородку, и стало ясно, что перед нею не девушка, а миловидный молодой мужчина. Такой изящный и женственный, что его легче принять за манекен, чем за представителя противоположного пола.

Контраст не просто поразил Нину, а напугал. Первым ее порывом было отодвинуться, не позволить прикоснуться к ней. Будто он заразен. К сожалению, отодвигаться было некуда, и девочка, шумно врезавшись спиной в решетку, зашипела от боли. Почему-то, она еще не вспомнила, почему, все тело болело, голова была тяжелой, клонило в сон.

Нина и Ларс молчали напротив друг друга. Их взгляды снова встретились, завязываясь в напряженно пульсирующий узел. Совсем немного до враждебности, которой даже нет рациональной причины.

– Сейчас цапнет, – шепнул Эммет.

Рассматривая самое странное из увиденных (несмотря на неоспоримую привлекательность) лицо, за внешним слоем которого отчетливо читалась форма черепа, Нина заметила, что брови на нем все-таки есть, но до того тонкие и светлые, что почти сливались с молочной кожей, обнаруживая себя платиновыми переливами света на отдельных волосках. Точно такого же цвета были пряди на висках, что виднелись из-под черной фуражки с крупным блестящим орлом.

– Та-ак, – протянул странный полицейский, поднимаясь, – я недоволен.

Стоило ему заговорить, отпали последние сомнения. Точно мужчина. Но голос настолько не соответствовал наружности, что это обескураживало. У человека с этим лицом и этим телом не могло прорезаться низкого, глубокого тембра с откровенным придыханием. Это противоречило законам, которых Нина еще не знала, но интуитивно чувствовала.

Она глянула наверх. Над ней возвышался роста чуть выше среднего, стройный и подвижный молодой мужчина с худым, пропорциональным лицом и в меру упитанным, без фанатизма подтянутым телом.

До того как она задремала на полу, девушки из камеры болтали о ком-то, кого называли «офицер Клифф» и явно считали красавчиком. Они все время донимали стажеров, когда же офицер придет на работу, почему его нет, неужели нельзя ему позвонить, как он может бросить их тут и так далее. Нина предпочла отключиться, чтобы все это не выслушивать, и все же, исходя из почерпнутых в полусне-полубреду сведений, представляла офицера, мягко говоря, иначе. Успела вообразить красавчика в стандартном понимании этого слова. Какую-то более общую привлекательность с обязательным наличием маскулинности.

Которой здесь и не пахло.

Полицейский продолжал стоять над нею, пока Нина прогоняла эти мысли через медленно включающийся мозг. Остальные выжидающе молчали. Девочка подняла голову, щурясь от внезапно болезненного света ламп, проморгалась. «Андрогин» упрямо смотрел на нее из-под длинных ресниц. Его взгляд выражал не больше эмоций, чем дисплей калькулятора. Испугавшись сравнения, Нина отвела глаза, не в силах больше этого выносить.

Несколько секунд спустя, словно завершив некие вычисления, мужчина в форме протянул ей руку.

– Поднимайся. Идем в мой кабинет.

Нина решила не испытывать судьбу и быть послушной, пока не выяснит, что происходит. Они перехватили друг друга за запястья, и девочка поднялась, усердно скрывая, что ее пошатывает.

Рядом с ним она ощущала себя маленькой. Несмотря на стройность, офицер оказался крупнее, чем ей сначала показалось, особенно в груди и плечах. Лоуренс обратил внимание, что девочка действительно сидела на картонке. Почему-то от этого ему полегчало.

– Детка, ты в порядке? Что с тобой случилось? – заворковали проститутки. Их умилило ее сонное личико. Нина взглянула в их сторону, отшатнулась и неопределенно качнула головой.

– Офицер Клифф, вы о ней позаботитесь? – спросила блондинка в блестящем топе, обхватив себя руками.

Лоуренс промолчал, как и не слышал. Нина потерла переносицу, в которую совсем недавно будто врезался таран. Ее одолевала сонливость. Сколько она просидела тут?

– Эммет, закрой.

Покинув камеру, Клиффорд бросил ключи подчиненному и ни разу не обернулся. Девочка, прихрамывая, следовала за ним. На стажеров она не смотрела, а, посмотрев, не вспомнила бы, что именно они задержали ее несколько часов назад, когда она была не в себе, надели наручники и доставили сюда. Не вспомнила бы то, что сделала и как себя вела.

Проследовав за черной спиной в кабинет, Нина даже не подумала закрыть дверь. Это мало ее волновало. Офицер возился у окна, пока девочка располагалась в кресле так, чтобы ничего не болело. Воспоминания постепенно вливались в голову. Похоже, она вляпалась по самое…

– Выпей воды и вытри лицо и руки. Затем расскажешь, как все случилось. Капюшон можешь снять.

Офицер протянул бумажный стакан и пачку салфеток. Очень кстати. Нина молча воспользовалась тем и другим, пока Лоуренс закрывал дверь и возвращался на свое место. Он внимательно следил, как девочка протирает лицо от грязи. Когда кожа очистилась, на щеке проступила родинка, и он прищурился, разглядывая ее. Дежавю. Он узнал этот момент, но не мог понять, откуда помнит его. Разве с ним случалось подобное? Может, когда-то снилось. Или видел в кино.

Девочка по-прежнему прятала ладони в рукавах, а голову в капюшоне. Как маленькая улитка с мягким черным панцирем-пледом. Ей неуютно. С минуту они рассматривали друг друга, как будто изучали или пытались узнать. Затем Ларс, отбросив странное наваждение, заговорил.

– Меня зовут Лоуренс Клиффорд, я офицер полиции, представляю отдел нравов. Как твое имя? Сколько тебе лет?

– Не могу сказать.

– Почему это?

– Забыла.

– И от чего у тебя амнезия, хм?

– Головой ударилась.

– Когда успела?

– Наверное, когда упала на проезжей части.

– И зачем ты это сделала?

– Трудно не подчиниться законам физики, когда тебя сбивает машина.

Лоуренс опешил, но всего на пару мгновений. Нужно переварить информацию. Какой сегодня странный день. Пользуясь его замешательством, девочка решительно прервала паузу.

– У вас есть обвинения в мой адрес? Почему меня удерживают здесь? Я устала, мне больно, я очень хочу домой. Несколько часов я просидела в изоляторе, а сейчас… – заговорила она, медленно поднимаясь.

– Сядь на место, – спокойно сказал офицер.

– Отдайте мне мои вещи, вы не имеете права, – не унималась девочка, норовя подскочить и выбежать. Хорошо, что он запер дверь.

– Я сказал тебе сесть.

Неожиданно для себя самой Нина приземлилась обратно, словно приклеилась к спинке кресла.

– [Mudila], – буркнула она себе под нос и скрестила руки на груди. Поза защиты от нападений.

Ей начинало вспоминаться все, что произошло на дороге. Клюшка в руках, битое стекло, орущий мужик, чьи-то руки, оттаскивающие ее. Черно-белая патрульная машина, словно касатка, приплывшая за раненым тюленем. Дерьмо!

– Что ты сказала?

– Ничего.

– Какой это язык?

– Не важно.

– Покажи мне ладони.

– Что это изменит?

– Например, то, что я узнаю твою версию событий.

Лоуренс из последних сил старался быть сдержанным. Ее упрямство раздражало.

– А она вас интересует? Или, может, достаточно того, что вы услышали от двух балбесов с дубинками?

Клиффорд подумал, что точнее не скажешь, но вслух заметил:

– Оскорбление сотрудника полиции при исполнении полностью выкупает несколько часов, проведенных в изоляторе.

– А у вас тут все задним числом делается? Что за допрос вообще, на каком основании? Какие ко мне обвинения? Кто их выдвигает?

– Обвинения в нарушении общественного порядка; нападение на человека, порча имущества. Выдвигает полиция Мидлбери, задержание продлится до выяснения личности и обстоятельств, – скороговоркой выдал он, замечая, что припугнуть ее таким тоном вполне получилось. – Мне нужно знать, как все было. Ты удивишься, но меня это действительно интересует.

– Действительно, удивлена. Вы не похожи на своих коллег. Им было плевать, что со мной случилось за две минуты до их появления. Они увидели только итог происшествия и без разбирательств затолкали меня в машину. Я даже не знаю, где мой телефон. Я давно должна быть дома, родители с ума сходят!

В последнем она, конечно, лукавила, стремясь разжалобить офицера. Хотя такого попробуй разжалоби. Родители привыкли, что она может прийти домой не сразу как освободится, а с большим опозданием – пойдет искать приключения с отпрыском Биллингсли, как и бывало чаще всего. Если бы они каждый раз переживали, давно сошли бы с ума.

– Все разбирательства обычно происходят в участке, твое задержание абсолютно законно. Тем более мне доложили, ты оказывала сопротивление. Так что говори прямо здесь и сейчас, как все произошло. Я слушаю.

Словесная перепалка за звание главнокомандующего в этом неуютном кабинете закончилась так же внезапно, как и началась. Нина помолчала, собираясь с мыслями, исподтишка разглядывая притягательное, пропорциональное, как мраморная скульптура, но все равно какое-то неправильное лицо. Должно быть, по этой причине на него и хотелось смотреть. Чтобы понять, что с ним не так.

И тут Нина поняла, в чем дело. Крупный кадык на довольно короткой шее казался чем-то интимным. Этот бугор на горле офицера был слишком выраженным для миловидного лица, похожего на женское.

– Ладно. Я расскажу.

Пока она описывала, как все вышло, пряча пекущие ладони под столом, Лоуренс Клиффорд позволил себе только одно – посреди рассказа он снял фуражку и положил на стол справа от себя, обескуражив девочку этим жестом. Ей пришлось прерваться на несколько секунд. Хотя ее лучший друг тоже блондин, но такого перламутрового оттенка она прежде не видела. Волосы с мизинец длиной падали на лоб и глаза по обе стороны лица. Нина представила его с ободком, открывающим гладкий лоб.

Клиффорд сделал это специально, чтобы по реакции на внезапное невербальное воздействие проверить, обманывает она или говорит правду. Он знал сигналы, извещающие о лжи, когда выдуманную историю приходится прерывать на полуслове, а затем возвращаться к ее пересказу, и не заметил их сейчас. Похоже, девочка не обманывала.

В отличие от всех подростков, когда-либо попадавших в этот кабинет для воспитательной беседы, она не выглядела испуганной, потерянной или виноватой. Побитой – да. И, несмотря на очевидные слабость и усталость, производила впечатление того, кто явился сюда, чтобы назвать Клиффорду все его грехи, заявить, что знает о нем всю подноготную.

Было заметно, что ей здесь некомфортно, но не страшно. Девочка не прятала глаза, не стучала по полу пяткой от волнения, не грызла ногти, не запиналась, не обкусывала кожу с губ. Смотрела прямо и спокойно, равно как и сам офицер. Такой взгляд – всегда демонстрация власти. Ларс не привык, чтобы на него так смотрели.

Выслушав девочку, он повторно попросил ее показать ладони. Нина подчинилась. Увидев ссадины и запекшуюся кровь, офицер кивнул, и девочка снова спрятала руки.

– Все еще не вспомнила своего имени, хм?

– Нет, – упрямилась Нина, по-прежнему надеясь выйти сухой из воды.

Даже если дома об этом происшествии узнают, а скорее всего узнают, в школе не должны. Видар убьет ее. Точно.

Мистер Йорскиллсон, недавно занявший пост директора, вел у нее физику, астрономию и естественнонаучный факультатив по субботам. У него было только два любимых ученика: Отто Биллингсли и Нина Дженовезе. Благодаря любознательности и неординарному мышлению они быстро сблизились. Именно поэтому, если директор узнает, что Нина сегодня устроила, ей конец. Дружба с учителем всегда оборачивается особым, почти отеческим отношением. И в этом нет ничего плохого, пока чего-нибудь не натворишь.

– Я должен тебя осмотреть и зафиксировать повреждения. Ты сказала, что упала на левый бок и ударилась плечом и ребрами. Встань.

– Зачем?

– Тебе все нужно повторять дважды? Ты либо глупая, либо упертая, а это тоже форма глупости.

Ларс обошел стол и приблизился к девочке. Чтобы не смотреть в упор на двойной ремень на узких бедрах с ордером справа, кобурой слева и ширинкой посередине, Нине пришлось подняться из кресла и отойти на расстояние вытянутой руки. Это позволило офицеру заметить, что одежда на девочке висит, как на вешалке.

– Закатай рукав.

– А это обязательно?

Он не ответил, ожидая подчинения.

– Пусть меня лучше в больнице осмотрят. Это как-то неправильно.

– Реальность не похожа на телесериалы. В больнице тебя тоже осмотрят, но так как тебя сначала задержали, я обязан первым освидетельствовать телесные повреждения. В любом случае полиция обязательно присутствует при этом процессе. Сопротивление тратит твое и мое время. Ты же хочешь поскорее отсюда уйти?

Он глядел исподлобья, отчего взгляд казался угрожающе-надменным. Усиливали это впечатление легкий наклон головы и беззвучно приоткрытые губы, бледно-лиловые, будто замерзшие. Колонна идеального носа с маленькими крыльями и едва заметным расширением косточки посередине поддерживала глубокую впадину переносицы, к которой сходились длинные тонкие брови без изгиба. Они сидели так низко над глазами, что ресницы касались их, а верхнее веко практически отсутствовало. Серо-сиреневый оттенок глаз с желтыми вкраплениями у зрачка мягко повторялся в припухших нижних веках.

Взглядом Клиффорд вынудил девочку приподнять рукав, чтобы осмотреть крупный ушиб насыщенного красно-синего цвета, разросшийся выше локтя, словно родимое пятно из крови и чернил. Прикасаться не стал, к счастью. Это было бы совсем неприлично с его стороны, и Нина возблагодарила бога, что офицеру хватило такта не трогать ее, а только взглянуть.

Она рано радовалась.

– Кофту.

– Что – кофту?

– Подними с левого бока, которым ты ушиблась, – теряя терпение, пояснил офицер. – Мне нужно прощупать, нет ли у тебя перелома.

Он знал, что нет, иначе она не могла бы стоять и ходить.

– Вы меня трогать собрались? У вас есть медицинское образование?

– Каждый офицер полиции обучен оказывать первую помощь. Могу отвернуться, если тебе так будет легче.

Сама невозмутимость. Будто все так и должно быть! А вот Нина закипала. Была бы с ней клюшка прямо сейчас, она бы снесла ему половину лица вместе с этими змеиными глазами и наглой, кривоватой ухмылкой. Девочка отступила на шаг, вспоминая, что дверь заперта.

– Вы превышаете полномочия. Кофту не подниму. Можете хоть на сутки в изолятор упрятать.

– Закатывай штанину, – не стал настаивать офицер.

– То есть ушибов на руках недостаточно?

– Ты могла получить их где-то еще, например когда оказывала сопротивление.

– Да что вы за полицейский такой? Вас теперь учат детей раздевать и ощупывать у себя в кабинетах? Хорошая работенка, ничего не скажешь.

Клиффорд проигнорировал провокацию. Девочка нервничала, и это можно было понять. Ростом она доставала ему прямо до нагрудного значка, поэтому офицер снова опустился перед нею на корточки, на этот раз – приподнять штанину и лично увидеть заявленные повреждения. Стараясь подавить нарастающее в хулиганке негодование, он отвлекал ее голосом:

– Твоя версия событий на данный момент – теория, но я пытаюсь ее доказать, действуя в твоих интересах. Повреждения на руках действительно еще не говорят о том, что ты не обманываешь в остальном. Но если они окажутся во всех местах, которые ты назвала изначально, станет очевидно, что реальность соответствует твоей версии событий по всем пунктам, то есть весь твой рассказ от и до не является ложью. Доказательство по части от целого.

Девочка внимательно слушала, отмечая, что не слишком-то он и торопится убедиться в ее честности. Но выслушал он ее внимательно и, на удивление, запомнил абсолютно все. Въедливый.

– Если ты упала на левый бок, ударившись плечом и ребрами, очевидно, что толкнули тебя справа. Так как движение у нас правостороннее, следовательно, ты уже почти перешла дорогу, когда это случилось. – Рассуждая, Ларс не спеша закатывал штанину свободных спортивных брюк с лампасами, и девочке пришлось одной рукой опереться на его плечо, чтобы сохранить равновесие. – Бампер обычного автомобиля, а ты сказала, что это был обычный автомобиль, а не грузовой или пассажирский, высотой от земли примерно вот досюда. Выше он ударить не мог, ниже тоже. Посмотрим… ого.

– Мне больно.

– Потерпи.

«Что ты делаешь, Ларс? Что ты сейчас делаешь? Ты ведь уже понял, что она не врет. Зачем упрямо идешь до конца? Снова за старое? Хотя бы раз в жизни выключи эту дотошность. Сейчас она точно ни к чему…»

На правой ноге чуть выше коленного сгиба начинался след от удара, чертовски похожий на тот, что мог бы оставить бампер при столкновении на скорости ниже средней, например, 10–15 миль в час. Лоуренс разбирался в этом – плотное общение с судмедэкспертами давало свои плоды. Гематома была длинной, как Лонг-Айленд[12], и четкой, а главное – ровно такого же цвета и фактуры, что и на руке. Обе совсем свежие, получены одновременно.

В голове все сошлось.

– У тебя проблемы с самоконтролем? – Клиффорд поднял голову, чтобы найти глаза девочки.

Нина ничего не ответила, только убрала руку с его плеча, чтобы вернуть штаны в исходное положение, и при этом недовольно сопела. Она пахла потом, железом, пылью и ветром. Поднимаясь на ноги, Лоуренс едва удержался, чтобы не протянуть руку к ее ребрам. Потрогать хотя бы через ткань кофты, посмотреть на реакцию – скривится от боли или не успеет? Вместо этого офицер поддержал ее, когда девочка пошатнулась. Может, она и головой стукнулась? Сотрясение?

– Тебе и раньше делали больно, да? Боли ты не боишься, если сразу после столкновения устроила водителю вендетту, хотя еле на ногах стояла. Разозлилась на то, что он сделал? И действовала, подчиняясь гневу.

Тут Лоуренс как будто осознал суть случившегося. Неприятная эмоция отразилась на его лице. Точно так же ветер вызывает рябь на воде, даже если дует несильно.

– Присядь и подожди, – другим тоном добавил он и стремительно вышел. Дверь на этот раз осталась нараспашку.

Офицер разозлился не меньше, чем сама она несколько часов назад. Только злился он не на нее и не на водителя. Это Нина увидела четко. У кого еще тут проблемы с самоконтролем! Дед в таких случаях говорил: рыбак рыбака видит издалека. Правда, Нина не понимала, при чем тут рыбалка.

Секунд двадцать затишья резко сменились металлическим грохотом и последующим вскриком нескольких девушек. Кто-то ударил по решетке изолятора, ударил сильно, намеренно, чтобы привлечь внимание. Нина крупно вздрогнула всем телом, как это бывает перед сном. Не громкий звук испугал ее, а догадка, кто мог его создать.

Девочка вжалась в кресло, представив себя на месте несчастных стажеров, вынужденных принять на себя гнев старшего по званию. Не хотелось бы ей когда-нибудь иметь такого начальника. Благодаря распахнутой двери слышно было каждое слово. Как будто все происходило в этой самой комнате, где оставаться ей совершенно не хотелось.

– Что за бардак у нас в участке, хм? Вы хоть понимаете, что сделали? Эту девочку сбила машина, вот почему она напала на водителя. Этого вы не заметили, да? Не разобрались. А зачем? Она еле на ногах стоит, на теле живого места нет от ушибов, а вы ее в камеру? Совсем страх потеряли? – Тут у Нины брови полезли на лоб сами собой. – Я вас обоих убью когда-нибудь собственными руками, клянусь при свидетелях. Прямо в участке задушу и сразу напишу явку с повинной. И меня оправдают за вклад в очищение генофонда от таких конченых идиотов.

Он взял паузу, очевидно, чтобы отдышаться и решить, что делать дальше. В это недолгое мгновение как будто во всем здании повисла мертвая тишина. Нина тоже неосознанно задержала дыхание.

– Водителя найти и доставить сюда. Девочку – в травмпункт со скоростью света. И вещи все ей отдайте. Меня не волнует, как вы его найдете! – снова заревел он, едва начав успокаиваться. – Не мои проблемы, что вы даже номер машины не додумались записать. Бестолочи. Ищите свидетелей, мать вашу! Мне вас учить еще?! Свободны!

Со стажерами офицер общался как настоящий шериф. Не стесняясь в выражениях, он не просто повышал голос, он орал, насколько хватало легких, и это было страшно. В жизни не представишь, что человек с голосовыми связками двухметрового лесоруба может выглядеть как приятель куклы Барби. Слышно было, что ребятам не привыкать получать от него, как выразился бы дед, [propizdon]. Даже шумные говорливые проститутки хранили обет молчания, опасаясь попасть под горячую руку.

Сейчас этот человек вернется сюда и сядет напротив нее. Нина поежилась.

– Но, офицер, она выбила ему фары и стекла, совсем не обнаружив слабости или повреждений, она действовала очень бодро и…

– А когда водитель пытался ее остановить, она и на него набросилась. Что же нам было делать, как не задержать ее? Мы его буквально спасли от этой бестии. Это сейчас она тихая. Вы не видели ее тогда!

– Вдвоем мы еле повязали ее, а в патрульной машине она чуть стекло головой не разбила! Сэр!

– Вы нервный срыв когда-нибудь видели? Дети плохо контролируют эмоции. Особенно когда им больно и страшно. Чем она разбила машину? Орудие?

– Клюшка, сэр.

– Откуда она у нее?

– Была в ее вещах, офицер. Там еще коньки и форма. Похоже, возвращалась с тренировки.

– Хотите сказать, девчонка в хоккей играет? – прошипел Клиффорд, снова теряя терпение.

– Так мы поэтому и не могли понять, пацан это или… Еще и одежда такая – совсем ничего не разобрать!

Нина почти засмеялась, но как только напрягла диафрагму, поняла, что лучше сдержаться. Грудная клетка отзывалась острой болью.

– Сколько часов она здесь сидела? Сколько, я спрашиваю? Почти три! Ч-черт. Позаботьтесь, чтобы ее пропустили без очереди. Пусть травматолог выдаст заключение после осмотра и рентгена, – пауза. – Значит, пришлет на почту! Это меня не волнует! Мне обязаны сообщить ее текущее состояние. Я и сам вижу, что ей плохо. Но нужна полная картина, чтобы взять за горло водителя. Припугнем его – сразу претензии испарятся.

Несмотря на зародившуюся в глубине души признательность, бо́льшая часть его слов оттолкнула Нину. Стало ясно как божий день, что перед нею человек не просто въедливый, а властный и тираничный. Ему необходимо все вокруг себя контролировать. До последней мелочи. До последней треснувшей косточки и гематомы. Нина таких терпеть не могла. Ей проще двигаться в хаосе, а если хаоса нет, она его создает.

Девочка слушала обратные шаги офицера, борясь с сонливостью путем разглядывания скучного кабинета, похожего на своего владельца. Такой же приятный и правильный на первый взгляд, а если присмотреться, такой же упорядоченно-официозный, тщательно убранный, пресный, чем-то непонятно отталкивающий. Неживой. Как будто этот кабинет притворяется чем-то еще.

Не было тут совсем ничего интересного для Нины, кроме одной полки в шкафу по левую руку. Полка эта приятным изъяном выбивалась из общего антуража. Там стояли корешок к корешку книги, должно быть, личные, по анатомии, психиатрии, психолингвистике, криминалистике и почему-то практической химии. Книги были с кучей цветных стикеров. Наверное, ему часто приходится в них заглядывать. Создавалось впечатление, что офицер досконально изучает мозг – свой и чужой. Это пугало, потому что он явно преуспел.

Между конституцией и уголовным кодексом была втиснута миниатюрная шахматная доска. Она так дико смотрелась на своем месте, как будто вывалилась сюда из другого измерения. Сначала Нина не поверила глазам, а потом догадалась: скорее всего, он еще и азартный. Все встало на свои места.

Клиффорд вошел и спокойно придвинул к девочке стационарный телефон. Нина посмотрела вопросительно, как будто не понимала, к чему он клонит.

– Мне нужно поговорить с твоими родителями.

– Я не виновата.

– Не об этом сейчас речь. Набирай номер. Надеюсь, его ты не забыла.

– Вы не можете просто отпустить меня?

– При твоих повреждениях не имею права. Набирай.

– При одном условии.

– Ты не можешь ставить условия офицеру полиции. Не забывай, где находишься.

– Пожалуйста, не сообщайте в школу.

– Я даже не знаю твою фамилию.

– Как будто трудно узнать.

– Так назови сама.

– Все, я звоню.

Ларс ухмыльнулся, но промолчал. Какая вредная. Как только пошли гудки, он забрал у девочки трубку и сел в свое кресло. Протеста не последовало. Нина услышала, что на звонок ответила мама.

– Добрый вечер. Вас беспокоят из полицейского участка Мидлбери. По всей видимости, у нас ваша дочь, – пауза. Мама что-то быстро заговорила. – Случился небольшой инцидент на дороге, мы по ошибке доставили ее сюда. Нет, все живы, но травмы есть. Не смертельные, к счастью. – Снова пауза, лицо копа заметно скривилось. – Меня зовут Лоуренс Клиффорд, я офицер полиции. Послушайте меня внимательно, мэм, – пауза, – сейчас мы отвезем вашу дочь в травмпункт у пятого госпиталя для осмотра. Вы можете ее оттуда забрать. Да, мы ее отпускаем, – пауза, длинная. – Нет, Нина ни в чем не виновата. – Офицер не удержался и бросил на девочку язвительный взгляд, давая понять, что имя ее больше не составляет тайны, но тут же нахмурился, услышав новый голос на том конце провода. – С кем я говорю? Ясно. Офицер Клиффорд. Она в относительном порядке и полной безопасности. Я сообщил вашей супруге, что мы доставим Нину в больницу, можете забрать ее оттуда в течение часа. Сожалею, но таков порядок. Ее телефон находится в хранилище улик, как и остальные вещи, поэтому она не могла взять трубку. Происходили некоторые разбирательства. Да, она сидит передо мной. Передаю.

Протягивая девочке трубку, Лоуренс отметил в голове существенную разницу: пока мать девочки причитала, нервничала и сгорала от стыда, даже не зная деталей того, что ее дочь натворила (видимо, для позора было достаточно факта пребывания в участке), для отца на первом месте было узнать, что с девочкой все в порядке, и немедленно услышать ее голос.

Нина тоже заметила любопытную деталь. Как бы офицер ни срывался на подчиненных, ответственность за их ошибки он брал на себя. Как настоящий честный полицейский. В диалоге с родителями он ни разу не упомянул, что непричастен к действиям стажеров, что его вообще тут не было, а вместо оправданий употреблял местоимение «мы». Это ей понравилось, и она принялась оживленно обкусывать кожу на губах.

Девочка общалась с отцом вполголоса, но Лоуренс, сидящий через стол, все слышал. Ей было дискомфортно разговаривать с кем-то из близких при чужом человеке, который вел себя сухо и недружелюбно. Она все время поглядывала в его сторону, будто ожидая подвоха. Да и вообще звонить родителям из полиции – мало приятного. Дома ей обязательно влетит.

– Пап, да не надо его искать… ну потому что я ему фары разбила… и окна еще. Только маме не говори. Надо будет новую клюшку купить до четверга. М..? Потому что меня исключили на следующую тренировку. Да дома расскажу… угу. Угу. Ну, нога болит немного. И ребра. А так все хорошо. И ладони печет… кожу свезла. Будет больно в перчатках. Ладно… Увидимся. Пока.

Нина осторожно положила трубку, после щелчка воцарилась тишина. Клиффорд задумался, глядя перед собой, но вернулся в себя, стоило девочке шевельнуться в кресле, выражая готовность уйти.

– Значит, в хоккей играешь. – Интонация констатировала, не спрашивала.

– Офицер Клиффорд, у вас тоже какие-то претензии к девочкам, которые играют в хоккей?

Проанализировав главное слово в ее вопросе, – слово «тоже» – Лоуренс подавил улыбку и решил перевести тему.

– Ты переходила дорогу на красный свет? – неожиданно спросил он, глядя Нине в глаза, и заметил, как она растерялась.

Красноречивый ответ. Зачастую реакции тела дают больше информации, чем слова, нужно только уметь наблюдать, задавая правильные вопросы. Но девчонка удивила его внезапным парированием:

– Не зная ответа на этот вопрос, вы уже сообщили моим родителям, что я ни в чем не виновата.

Ларс приподнял брови и сморгнул с ресниц услышанную наглость. Она не так проста, как кажется. А вот он прокололся.

– Я сказал это, чтобы успокоить твою мать. Нам еще предстоит разобраться в ситуации. Найти свидетелей, водителя, камеры. Завтра вы можете прийти в участок и написать заявление. Подозреваю, что ты несовершеннолетняя, поэтому тебя должен сопровождать хотя бы один из родителей. К этому времени мы сможем решить вопрос по закону. Где все случилось?

– Спросите у своих коллег, – резко ответила Нина и отвернулась.

– Да ты не знаешь, – осенило Ларса. Он даже приподнялся в кресле. – Ты не помнишь, где все произошло! Потому что была не в себе, а не потому, что не хочешь признаваться. Я прав?

– Я ухожу. – Девочка поднялась.

– Ты посещаешь детского психолога?

Нина вышла, не удостоив ответом. Не оглянувшись. Только сейчас Клиффорд заметил, что она хромает, хотя пытается это скрыть. Офицер просканировал стол в надежде, что девочка что-нибудь забыла, но что она могла оставить здесь, если все ее вещи в хранилище?

Пусть идет, не задерживай ее. Дальше о ней позаботятся Эммет и Лот. Завтра нужно послать их к ней домой с официальными извинениями. Чтобы родители, узнав сегодня вечером все подробности случившегося от пострадавшего чада, не устроили разбирательств или, еще хуже, судебной тяжбы. Наверняка их будет интересовать вопрос, почему их дочь с такими травмами просидела несколько часов в грязном холодном изоляторе с проститутками, не имея возможности даже позвонить. Плохи дела.

Хотя… учитывая нанесенный девочкой ответный вред в виде порчи дорогого имущества, что-то подсказывало Ларсу, вряд ли они станут развивать эту историю до суда. Решат полюбовно. Хотелось бы.

Когда-нибудь он точно убьет своих стажеров, но еще скорее они сделают это сами. По неосторожности, как только им выдадут табельное. Держать в полиции таких тупиц – само по себе преступление.

Лоуренс длинно выдохнул. Запустил браузер на рабочем компьютере и попытался найти слово, которое произнесла Нина в его адрес. Звучание он запомнил и примерно воспроизвел латиницей. Интернет его понял.

«Mudila. Russian word formed from «mudak». Means asshole or motherfucker and so on…»

Ознакомившись со значением слова, офицер не рассердился, а усмехнулся в кулак. И откуда девчонка знает русские ругательства? Очень странный сегодня день. А ведь только начало смены.

Полчаса спустя стажеры вернулись и доложили, что сделали все, как он им велел. Эммет виновато протянул лист с заключением травматолога о физических повреждениях Нины Дженовезе. Фамилия почему-то итальянская. Странно. Ларс ожидал увидеть русскую. Даже в свое отсутствие девочка продолжала удивлять.

– Родители за ней приехали?

– Да, забрали. Проблем не было.

– Узнайте адрес этой семьи. Завтра с утра сразу поезжайте к ним. Принесите официальные извинения, в первую очередь девочке. Объясните, как все случилось, что мы исполняли свои обязанности. Зачитайте права, предложите проехать в участок и написать заявление. Нам не нужны проблемы. Сдается мне, обе стороны откажутся от претензий. На том и разойдемся.

Лица стажеров восторга не выражали, но спорить они не смели.

– Через десять минут жду в допросной.

– С какой начать?

– Без разницы.

Едва Эммет и Лот покинули кабинет, Клиффорд впился в заключение. Глаза бежали по буквам, словно от этого зависела его жизнь. Небольшая трещина в бедренной кости… легкое сотрясение… ушибы, ссадины, гематомы. Лоуренс сгорал от стыда, перечитывая дважды. Сейчас ему самому хотелось что-нибудь сломать, но самоконтроль вернулся к нему при мысли о предстоящем допросе.

Когда привели Наташу, и она привычно закинула на стол длинные загорелые ноги в грязных босоножках и закурила, Клиффорд спросил:

– Ты знаешь Тиффани, верно?

Episode 5

Я знаю, сколько стоит ребенок на черном рынке.

Я знаю, сколько стоит каждый его орган в отдельности. И за что платят больше. Включая кожу, глазные яблоки, костный мозг.

Я знаю, сколько готовы отдать, чтобы заполучить ребенка живым – в сексуальное рабство или фальшивое усыновление, а сколько отдают за мертвого – как за донора органов или, например, деликатес.

Мир омерзителен? Вы даже не представляете насколько, пока не погрузитесь достаточно глубоко. Как я. Люди сколько угодно могут распинаться о добродетели, но если у них появляется шанс совершить безнаказанное зло, они его совершают.

Я знаю, сколько детей ежедневно похищают в США и в каких штатах это происходит чаще. Я знаю, каков процент найденных и возвращенных в семью детей. Я знаю, детей какого возраста похищают охотнее и почему.

Хотел бы я всего этого не знать.

Я отпиваю глоток из мятой бутылки без этикетки. Вода солоноватая, мутная, с привкусом йода. Закручиваю крышечку и бросаю на соседнее пассажирское – к сумке и респиратору. Локти – на руле, но двигатель выключен. Я жду.

Улица медленно остывает, погружаясь в бархатные сумерки. Пахнет моими вспотевшими ладонями, старой обивкой салона. В приоткрытое окно доносится горячий запах битумной эмульсии. Где-то неподалеку укладывают дорожное полотно. Строительный шум – это хорошо. Это большое везение.

Выбрав эту местность, за меня сделали бо́льшую часть работы. За сорок минут здесь так никто и не прошел. Чего еще ожидать на отшибе провинциального города… Мидлбери мало отличался от места, из которого я приехал сюда несколько лет назад.

Я коротко глянул в зеркало заднего вида и встретился с собой глазами – воспаленные покрасневшие веки как будто вывернулись наружу. Не помню, когда спал в последний раз. Мне и не хотелось. Пока идут приготовления, я так увлечен, что не до того. Отдых кажется пустой тратой времени. Я не должен ничего упустить. И, надеюсь, не упустил. Спать будем потом, когда устраним препятствие.

С момента инцидента (ха-ха, теперь я и сам его так называю, жалкий лицемер) прошло 10 лет, 11 месяцев и 13 дней. Но для меня все случилось как будто на прошлой неделе. Время не ослабило чувств, которые я испытываю, и не знаю, кому вообще под силу их ослабить. Я представляю себе катушку, которая вращается тем сильнее, чем больше пытаются ее остановить, и вырабатывает энергию, которая меня питает.

Конечно, за эти годы многое поменялось снаружи, но не внутри меня. И не все из них я провел так, как хотелось бы. Первый год я был не в себе и даже помыслить не мог о разработке какого-то там плана, потом, спасибо заботливым родителям, я оказался в неволе, где впервые задумался об этом всерьез и стал ставить перед собой маленькие задачи, достигать их и идти дальше. Еще минус три года, если округлить.

Потом бега, бездомная жизнь и голод, прятки от всех, кто хотел вернуть меня на прежнее место и пресечь то, что я обязан сделать. Мне кажется, они частично догадывались, что я задумал, а может, только делали вид, строя из себя профессионалов. В любом случае они уже не могли мне помешать. Я затерялся, затаился. Я научился выжидать момент.

А время не шло – летело. Как назло. Нужно было не только научиться вести новый образ жизни, при котором никто меня не найдет и не остановит, но и немедленно начать разрабатывать более подробный план, искать средства к его осуществлению. После побега то, к чему я стремился, стало как никогда достижимо, но требовалось время, много времени и еще больше – информации. И денег, конечно.

Я достаточно быстро ее нашел.

Я знал, что спешить нельзя. И готов был преодолевать любые трудности.

Но в первый раз я все-таки поспешил. Слишком поверил в благосклонность судьбы, и в итоге все закончилось провалом. Это был хороший урок, я его усвоил. Подготовка требует больше дотошности, чем я прикладывал ранее. Один случайный прохожий может все испортить. Нужно сделать так, чтобы исключить их из цепи событий. Рассчитать абсолютно все.

Но никто не запрещал некоторое время спустя совершить вторую попытку на основе анализа ошибок предыдущей. И никто во всем мире не помешал бы мне этого сделать. Именно поэтому я сейчас сидел во взятом напрокат «универсале» на отшибе Мидлбери и ждал. Я ждал тех, кто встал у меня на пути, хотя они об этом, конечно, не догадывались. Что ж, это не освобождало их от последствий.

Можешь сколько угодно искать в своей жизни плюсы, минусы найдут тебя сами. Чертовски верно сказано.

Нервничая, я стал протирать ладони, пальцы и ногти влажными салфетками, хотя знал, что сегодня все пройдет идеально. Мой план, в отличие от их сумбурного желания отомстить, безупречен. Мне не терпелось привести его в действие.

Снаружи холодало, становилось больше похоже на ноябрь. Слабый сизый туман опускался с крыш, растекался по земле. Хотелось выйти из машины и дать вокруг нее пару десятков кругов против часовой стрелки, запахнувшись в дырявое пальто, оставшееся у меня со времен бездомной жизни. Это всегда помогало настроиться на нужный лад. Некий успокаивающий ритуал, который всегда работал, в отличие от таблеток.

Но я понимал, что выходить нельзя. Если начать повторять одно и то же действие много раз, это гарантированно привлечет внимание. Именно этого я усиленно избегал последние несколько лет, оказавшись на свободе, и, надо заметить, хорошо преуспел в искусстве оставаться в тени.

От волнения язык во рту превратился в кусок какой-то кислятины. Поправив бутылку и сумку на пассажирском сиденье так, чтобы они лежали строго параллельно друг другу, я вцепился в руль и задумался, что привело меня в эту точку моей жизни.

Чтобы вернуть то, что у меня отняли, нужна более тщательная подготовка, чем я полагал, и уж точно более продуманная, чем у этих двух уродов. Они не знают, у кого на пути встали. Но они получат свое. Речь сейчас не о них. А о тех, кто сделал это в первый раз.

Еще имя так поменяли, будто нельзя догадаться, что должна быть другая буква. Специально же, чтобы она продолжала отзываться на него, чтобы легче было привыкнуть. Ребенка так легко убедить во всем, где присутствует хотя бы намек на логику.

Хитро придумано. Только я хитрее.

Родители, конечно, еще не готовы к возвращению. Даже общаться с ними не нужно, чтобы это понять. Они ее давно похоронили. А меня засунули к психам, чтобы я не напоминал им о случившемся своим присутствием. Думали, там меня исправят, думали, я оттуда не выберусь. Не скажу им, что они неправы. И пока тела нет, никто не докажет мне, что ее нет в живых.

Учитывая все, что я знаю, переубедить меня не получится. Этим я от них отличаюсь. Я не легковерен и рук не опустил.

Может, я и одержим, но ведь я не делаю ничего плохого. Наоборот, выручаю ее в сложных ситуациях. Помогаю, чем могу. Правда, приходится постоянно за ней следить, но это ведь мелочи. Мало кого волнует этика, если речь идет, например, о спасении жизни. Как я люблю это лицемерие, эти двойные стандарты, без которых люди просто не могут выжить!

Будем честными: я был хреновым братом. Единственное, что меня интересовало в том возрасте, это угодить школьным авторитетам и их шестеркам, чтобы стать своим в компании, которая мне даже не нужна. Ее забрали, потому что меня не оказалось рядом. Но теперь я всегда поблизости и всегда на ее стороне. Незримый и непрошенный защитник.

Присматривая за нею, я все знаю о ее жизни. И мне это нравится. Это наполняет смыслом мою собственную жизнь, ради этого я открываю глаза по утрам. Конечно, тут и в бога можно заиграться. С такой иллюзией контроля кажется, будто все происходит с твоего позволения. Но я же все-таки ее брат. И до поры до времени она под моей ответственностью.

Поэтому я здесь. Я должен защитить ее от опасности, о которой она даже не догадывается.

Несколько лет я планировал новое похищение. Мне все время казалось, что у меня температура. Во мне билась жизнь и бурлила энергия, какой не обладали остальные люди. Я это просто знал.

А еще я знал ее друзей, ее маршруты, выучил все местечки, где она шатается после школы со своим другом, любителем синей панамы и горчицы. Они и не подозревали, что я – на всякий случай – всегда в пределах досягаемости.

На автостоянке у супермаркета Stop&Shop, где они катались на металлических тележках, пока не вреза́лись в какую-нибудь машину с сигнализацией, и приходилось сматывать удочки.

На Т-образном перекрестке недалеко от школы, где они ели прямо на ступеньках пиццерии, не прекращая общаться, смеяться и толкать друг друга, чтобы кусочек пиццы выпал из рук, и можно было съесть его на спор, подняв с земли, а нескончаемый поток людей раздваивался, чтобы обойти их, и никто никогда их не прогонял, будто каждый в городе знал их как родных.

У разрушенного причала на озере Квассапог, куда они приходили на пикники, послушать тихие зеленые волны и посмотреть на плавающие в воде цистерны, покрывшиеся тиной и зеленым налетом, выцветшие от воды, солнца и времени.

У старого кинотеатра на Мидлбери-роуд, куда на отцовских машинах приезжала элита школы, чтобы послушать музыку и покурить траву. Нона и Отто бывали там по неизбежности, когда им приходилось срезать собственный путь.

На северо-западе, через Олд-Уотертаун-роуд, идущей вверх параллельно озеру, был наилучший выход в пригород Мидлбери. Оттуда и по всему периметру он кишел такими местечками, где мне было тяжело затеряться, но где практически отсутствовала охрана. Кладбище старой техники, свалка, частные территории остановившихся строек или брошенных автозаправок, опустевшее железнодорожное депо, пустырь и промзона за ним… Для них это был настоящий рай, полный приключений и артефактов. Для меня – лишняя причина быть настороже и глядеть в оба, чтобы с ними ничего не случилось.

Я знал все опасные занятия, которым они посвящали свободное время, и сопровождал их по всем опасным местам, куда они предпочитали ходить. Так что работы у меня было хоть отбавляй. Я ощущал себя телохранителем, которому обязаны платить огромные сверхурочные. Но случались и временные затишья.

Например, дополнительные у Йорскиллсона, их нового директора; игровые автоматы пару раз в неделю, куда они ходили после школы и где никто не мог побить рекорд Ноны в пинбол (чем я искренне гордился); фудтраки, в которых они питались; стадион, где они бегали наперегонки; спортплощадки, где Нона иногда играла в баскетбол со старшеклассниками, которые хорошо ее знали и поэтому звали присоединиться (у нее всегда получалось найти язык с детьми постарше, сверстники ее сторонились); дома у Ноны, где они с Отто проводили время либо в гараже, разбирая что-нибудь, либо в ее комнате на чердаке, слушая музыку или смотря вестерны и сай-фай-боевики.

Отто был ее лучшим другом, и я видел, что на него можно положиться. Вместе они ходили на станцию выдачи воды, сражаясь бутылками по пути, ездили на олимпиады по физике, куда их настойчиво посылал Йорскиллсон, посещали хоккейные матчи, катались на велосипедах и созванивались по вечерам, успевая за полчаса соскучиться друг по другу. Словом, практически всегда были вместе. И мне было спокойно, когда Отто находился рядом. Как будто после меня есть вторая линия обороны.

Мне казалось, я уже хорошо знал ее, несмотря на то что ни разу не общался лично (после того как ее похитили и внушили ей, что она другой человек). Я знал, например, что за предложение уйти из хоккея в чирлидинг Нона могла ударить прямо в лицо еще до того, как закончишь предложение. Она считала унизительным саму мысль о том, чтобы скакать в изумрудно-белой мини-юбке с фальшивой широкой улыбкой, размахивая блестящей мишурой, делая трюки на потеху болельщикам, этим жирным любителям пива и фигуристых девчонок, едва прикрытых одеждой.

Стать чирлидиршей ей посоветовали придурки, которые продолжали издеваться над ней, несмотря на угрозы, уговоры и прочие меры тренера. В конце концов это вылилось в крупную потасовку. Я не имел права вмешиваться, чтобы не привлечь к себе внимания, хотя руки чесались. Ведь в итоге могли вызвать полицию, посмотреть записи камер, установить полный перечень присутствующих на поле в момент ледового сражения и наткнуться на мою физиономию. Слишком большой риск.

Хорошо, что на тот момент на сторону Ноны встали парни из ее команды. Ну наконец-то, выдохнул я. Мясорубка началась жуткая, но я понимал, что ей не грозит ничего опасного. Она здорово размахивала клюшкой, раздавая удары, хотя и получала тоже.

Чирлидинг точно не для нее, с улыбкой подумал я тогда. Еще и по той простой причине, что там собрались, наверное, все девочки, с которыми Нона не ладила на атомном уровне. Самопровозглашенные королевы красоты, привыкшие самоутверждаться, унижая других, получающие несравнимое удовольствие от всеобщего внимания. Рожденные для этого внимания. Находиться среди них для моей сестры было бы оскорблением.

В школе к ней относились с опасливым дружелюбием. Никто не забывал, какие непредсказуемые выходки она может устраивать.

Некоторые, как я заметил, понимали, что она ничего, но мало кто шел на риск сближаться с ней по-настоящему, как Отто. Речь шла скорее о соблюдении нейтралитета. Иметь во врагах чокнутую со вспышками агрессии не хотелось даже школьным задирам. Это упрощало мне работу. К тому же из-за неудавшейся попытки похищения она теперь могла за себя постоять (а вот это мне работу не упрощало).

Если бы кто-то взял все распухшие от чернил блокноты, которые я исписал наблюдениями, и изучил ежедневный график этой девочки, которую все называли Ниной, то пришел бы к выводу, что у нее вполне счастливое детство обычного американского подростка. И я был искренне рад за нее в этом плане.

Я улыбался, глядя, сколько она имеет, и думал, было бы это все у нее, если бы Нона осталась собой, осталась в нашей семье. Неприятные это были мысли, и кто-то внутри меня с яростью шипел на них, словно дикая кошка.

Я заново привязался к Ноне. Пожалуй, я мог бы предугадать, чем она займется в тот или иной день. На ее персоне я не остановился, разумеется. В свободное время я следил также за людьми, с которыми она чаще всего контактирует. Это было необходимо для удачного достижения цели. Если хочешь похитить человека (и сделать это удачно), не расценивай его как существо в вакууме.

Отто я знал как свои пять пальцев. Тут было несложно – он разделял большинство интересов лучшей подруги. Но помимо этого ему нравилась история и литература, он даже писал стихи и читал их вслух в своей комнате.

Я знал доброго, интеллигентного Видара Йорскиллсона, который очень привязался к этим двоим, знал Итана – отличника-ипохондрика с зарождающимся синдромом бога, Ханну – истероидную сестричку Отто, первую красавицу школы Меган, которая осталась жить с отцом после развода родителей и теперь маскировала синяки тональным кремом. Я даже знал, что Алан Кейн, хитрый одноклассник Нины с витилиго, грезит карьерой журналиста и мечтает попасть на стажировку в новостное агентство TINA, которое за эти годы вымахало, окрепло, прикупило себе машин и разукрасило их, будто они новые охотники за привидениями.

В 1999 году, когда все только случилось, репортеры TINA обещали собственное расследование и результаты, а сами использовали пропажу ребенка как продвижение. Сделав себе громкое имя на исчезновении Ноны, они стали известны по всему штату, разбогатели, открыли новые точки. Каждому из этих беспринципных сволочей я желал пыток, которые сам перенес.

О моем попадании в психушку они тоже писали. Правда, не знаю, освещался ли ими непредсказуемый побег прилежного пациента из отделения общей терапии. Все-таки были жертвы. Сенсация в стиле TINA. «Он шел на поправку, но внезапно стал монстром: трагедия в лечебнице Вудбери», что-то такое.

Что касается глубины моего присутствия в буднях сестры, буду честен, я нередко напоминал себе, что не имею права серьезно вмешиваться в ее жизнь, потому что большую часть времени мне казалось, что именно я управляю ею. Своими действиями, избыточными и неосмотрительными, я мог запустить процессы, которые мне самому потом помешают. Я опасался эффекта бабочки, поэтому 90 % времени только наблюдал, записывал и анализировал, вычленяя промежутки, когда девочка находится одна. Лучшее время, чтобы забрать ее.

Но пока я не был к этому готов, а Нона норовила вляпаться во все возможные неприятности. Именно такой я ее и помнил – вредная непоседа. Мне все-таки приходилось вмешиваться. Я рисковал, привлекая к себе внимание, но иначе не мог, если появлялась угроза.

Именно я в тот день заступился за нее на хоккее, осадив двух парней, которые донимали ее. Ситуация была критическая, как мне тогда показалось, но я еще не знал, что они затеют позже. Вдобавок после тренировки ее сбила машина, от которой она живого места не оставила, благодаря чему попала в участок, нарушив все мои планы. Это она умела лучше всего.

Но я на нее не злился, а действовал по обстоятельствам. Все-таки она моя сестра.

Этот коп вообще не должен был появиться, согласно моим расчетам о ближайшем будущем Ноны. Она и под машину не должна была попасть. Молодой офицер может серьезно помешать в будущем, я это чувствую. Слишком дотошный, слишком упертый. Я узнал о нем побольше, и мне не понравилось то, что я узнал. Ненавижу честолюбивых и излишне самоуверенных. А он, вне всяких сомнений, именно такой.

Нону и раньше обижали, но это были логичные повороты той жизни, которую она выбрала. Я старался быть рядом и помогал, чем мог. А вот всякие неожиданности, не поддающиеся прогнозам и вовлекающие все больше людей, я терпеть не мог. Наподобие той массовой драки на арене, которую она устроила. Порой предсказать ее поступки не мог даже я.

Нона должна достаться мне живой и невредимой. Такой же, какой я оставил ее тогда в парке аттракционов, посадив на синюю глянцевую лошадку и посмотрев ей в глаза в последний раз. А если кто-то хотел причинить ей вред, я выходил из себя и становился неуправляемым, наглухо отбитым ублюдком.

Сейчас был именно такой случай.

Я отлично знал тех, кому Нона нравилась, как и тех, кто ее не переваривал, хотя и не понимал их. Еще после первого случая эти двое абсолютно точно возненавидели ее за острый язык и фантастическую наглость. Когда тренер выставил их с поля, я подслушал их диалог в раздевалке, и то, что я услышал, мне очень не понравилось. А после повторного унижения (когда сокомандники встали на ее сторону), они вознамерились выжить девочку из хоккея и были настроены более чем решительно.

Я начал следить за ними неделю назад, когда все это случилось. И не зря. Интуиция верно подсказала мне, с какой стороны ожидать угрозы. Серьезной угрозы.

Парни оказались не из Мидлбери. Они ездят сюда на тренировки каждые два дня на междугороднем автобусе, который ходит каждый час. Я узнал это в первый же день и очень обрадовался. Конечно, угроза для Ноны не становилась меньше. Ничего не стоит приехать сюда на машине за двадцать минут. Но ведь и искать их будут не здесь. По крайней мере, сначала.

Пит и Дэвид. Одному семнадцать, другому восемнадцать лет. Здоровенные шкафы выше своих отцов, готовые ущемиться от любого писка в свою сторону. Спортсмены с кипящим в крови тестостероном, который нужно куда-то направить наиболее разрушительно. Любители издевательств и прилюдных разборок, которым прощалось все, потому что они одни из лучших игроков своей сборной.

Нона очень их разозлила. Они спали и видели, как разделаются с «наглой девкой».

Помешанные на идее отомстить, они не замечали, что я преследовал их и подслушивал разговоры. Их грандиозные планы я не мог оставить без внимания. Поначалу они собирались избить Нону, подкараулив ее и похитив. Я знал, что это трудно, и особо не переживал – Отто практически всегда с нею. Потом я вспомнил, что мальчик слег с гриппом, и мать не выпустит его из дома ближайшую неделю. А за Ноной тем временем помимо меня таскалась еще одна слежка.

Тут я начал нервничать.

Позавчера я зашел за этими двумя в строительный магазин и увидел, что они покупают веревку, моток герметичного серого скотча и большие черные мешки для тяжелого мусора. Первые нити беспокойства, тонкие и прозрачные, как паутина, натянулись в душе. Мне не верилось, что они настроены так серьезно. Может, просто хотели запугать ее, что в следующий раз и убить могут. Но потом они заехали в аптеку, чтобы взять презервативы и смазку, и картинка в моей голове сложилась во что-то поистине жуткое.

– Накачаем чем-нибудь, она и не вспомнит, – спокойно предложил Дэвид, как будто они уже не в первый раз такое проворачивали. Я понял, что речь о наркотиках, к которым у них есть свободный доступ. Этого дерьма стало слишком много в Нью-Хейвене.

– Порвем все дырки, не до хоккея будет. После такого позора не вернется.

Ублюдки зубоскалили, облизываясь в предвкушении жуткого события. А я лишился дара речи.

У меня началась паническая атака. На какое-то время я упустил их из виду и не знал, куда они уехали, но подозревал, что за наркотиками. Предчувствие неизбежной беды забило мне горло и перекрыло дыхание. Руки стали как бракованные керамические изделия, готовые рассыпаться от напряжения. В голове пылало.

Шла бы речь о любой другой девушке, если бы я случайно узнал такие планы, не стал бы вмешиваться, но позволить подобному случиться с Ниной я не мог. Над моей похищенной сестрой тоже могли издеваться, поэтому, придя в себя, я впал в ярость и решил устранить двух ублюдков до того, как они приведут в исполнение хотя бы часть плана.

«Что ты такое говоришь? – зашипел кто-то внутри, – что значит «тоже»? Она и есть твоя сестра». «Точно, – согласился я. – Она уже настрадалась. Хватит с нее».

С позавчера я был на взводе. Теперь я уже надеялся, что они не струсят, не передумают. По одной простой причине – не терпелось прикончить их. Сейчас я хотел этого даже больше, чем вернуть Нону. Они ничем не лучше тех, кто ее забрал. И они заслуживали смерти.

Яростное желание человека жить любой ценой – всего лишь инстинкт. Но разве смерть – не инстинкт? Умирание для организма такой же естественный процесс, как насыщение или размножение. Такой же требовательный и неизбежный.

Надо отдать им должное, за два дня они неплохо подготовились. Опять у меня промелькнула мысль, что они не в первый раз занимаются подобным. Это делало их жизнь значительно менее ценной.

Парни купили все что нужно, выведали, где и когда девочка бывает одна, наняли фургон, пол застелили пакетами. И вот-вот должны были приехать, чтобы поджидать ее. Они всерьез собирались рискнуть. Но за час до назначенного времени сюда приехал я. Вместе мы будем ждать Нону, но никто из нас ее не дождется. Об этом я позаботился. Я же тоже времени зря не терял. И самое главное, что я сделал, – это исключил малейшую угрозу для своей сестры.

Меня бил озноб от мысли, как хорошо я технически подготовился к этому дню. Мне повезло, что они выбрали самое безлюдное место, где собирались поймать Нону, а попались сами. Веревки и скотч тоже пригодятся. Удобно, что все уже в наличии, даже пакеты, чтобы не испачкать фургон.

Наблюдая за Ноной в течение нескольких лет, я замечал, как мое восприятие рассекается подобно ручью, в русло которого положили камень, делящий поток воды надвое. То я видел в ней похищенную сестру и был абсолютно уверен, что это она, находил даже сходства во внешности, в мимике и поведении, то смотрел на нее как на чужую девочку, которую не знаю по-настоящему, но испытываю к ней родственную симпатию, желая стать ближе и защитить, искупить тот вечер, когда меня не оказалось рядом с собственной сестрой.

Образы наслаивались друг на друга, лишая понимания, какой из них правдив по-настоящему. Казалось, что оба идентичны в своей истинности, хотя и разные в восприятии. Как эксперимент, в котором разные результаты выпадают при одинаковых условиях (они с Отто постоянно его обсуждали).

Какая-то часть меня понимала, что Нина – не моя сестра, а другой человек, который мог оказаться на ее месте много лет назад. Другая часть была уверена, что это Нона, которой изменили имя и продали в другую семью. В зависимости от времени одна из них становилась сильнее, другая слабее. Потом все менялось.

Я раздваивался.

Будто треснул когда-то от сильного удара. С тех пор трещина росла, позволяя обеим частям становиться самостоятельными. Перелом ментальной кости, который никогда не заживет, никогда не срастется правильно.

Первый, я называл его Одержимым, мечтал похитить девочку (он уверен, что это Нона, которой промыли мозги), чтобы вернуть в семью, искупить свой грех, добиться прощения родителей и простить себя самому. Чтобы все стало по-прежнему. Эта навязчивая идея не дает ему жить, есть и спать.

Второй, Мстящий, просыпался в виде здравого смысла. Поначалу редко, потом чаще. Он врывался в мысли первого, спорил, убеждал, что это не сестра. Раскрой глаза, говорил он, не убеждай себя во лжи, которую выдумал для оправдания своих действий. Ты просто жалок. Признайся себе, зачем ты делаешь это – зачем на самом деле ты стремишься ее забрать. Ты же знаешь, что это другой человек. Другая девочка. Это ее должны были похитить в тот вечер вместо Ноны. А сейчас мы просто восстановим справедливость. Мы восстановим равновесие. Какое важное слово, чувствуешь? Ты здесь затем, чтобы напомнить всем, что оно значит.

Одержимый наивен и не хочет зла. Он растерянно улыбается, наблюдая, как Нина едет на велосипеде, отпуская руль, и кричит Отто, чтобы он посмотрел. Он умиляется тому, как Нина ест и во что одевается. Она заправляет волосы за уши, и все это совсем не похоже на его Нону, но это не важно. Он все равно заберет ее.

Мстящий зол и жаждет самосуда. Но меня успокаивает то, что они хотят одного и того же, пусть и под разными предлогами. В конечном счете забрать эту девочку – главная цель моей жизни. Так будет правильно. И не важно почему. Я же прекрасно понимаю, что это единственный верный исход.

Когда-нибудь люди поймут, что не имеют морального права указывать другим, как жить, как правильно поступать, что правильно думать и говорить. Они не должны вмешиваться в дела, которые не касаются их лично.

Они не в силах ощутить груз ответственности и вины, лежащий на мне, как чан с кислотой, в который меня медленно окунает время. Если я долго бездействую, то ощущаю, как кислота начинает разъедать мне руки и ноги, как они становятся прозрачными безо всякой физической боли. Но это чувство сводит с ума.

Несчастье дает полное право на безумие. И пусть несогласный швырнет в меня камень.

Прежде чем тонированный фургон вместе с ничего не подозревающими хоккеистами подъехал и припарковался за углом, я несколько раз прокрутил в голове план действий. Простой, чистый, учитывающий все варианты развития событий. Изящный.

Его движущей силой был эффект внезапности – беспроигрышный механизм на моей стороне. Я повесил респиратор на шею, переместив на спину, чтобы его присутствие не вызвало преждевременных подозрений; повесил сумку через плечо, проверил карман пальто. Вылез из машины и закурил, делая вид, что высматриваю адрес. Мне удалось разглядеть, что за рулем Дэвид. А Пит, получается, ожидает сигнала в задней части фургона, чтобы распахнуть дверь, схватить жертву и затащить внутрь. В это время Дэвид уже ударил бы по газам.

Уверен, в их крови сейчас играет тот же безумный азарт, что и в моей. Наверняка они общаются, смакуя детали предстоящего, и их обрубки привстают от возбуждения. Запретное дурманит голову слаще любой наркоты.

Удивительно, на что способен одержимый человек, идущий напролом. Я ощущал в себе выносливость и живучесть, какой нет у других людей. Это была моя суперсила, данная самой жизнью. Я сильнее, чем спортсмены в три раза больше меня по комплекции. Я быстрее, чем спринтеры.

И у меня есть козырь в рукаве, точнее, в кармане. Средство, которое вырубит их и которое, к счастью, довольно легко достать.

Я знаю, что выйду победителем, как знаю, что Нона сегодня не появится в этой части города. Потому что я рассчитал каждый шаг и каждую погрешность. И как после такого не возомнить себя богом?

Поправив пальто не первой свежести, я побрел, озираясь, в сторону темно-синего фургона с вмятиной на боку. Машин здесь больше не было, людей тоже. Всеми силами я изображал вид человека, который ищет кого-нибудь, чтобы уточнить, не заблудился ли он и как ему добраться до такого-то адреса.

Трудно воспринять как угрозу тощую сутулую фигуру в бомжеватой одежде, праздно шатающуюся по улице в сумерках. Я скорее походил на бездомного, которому никто не поверит, даже если у него на глазах похитят человека. Поэтому, когда я постучал по стеклу, заискивающе улыбаясь с видом попрошайки, в глазах Дэвида не было ни капли испуга. Только раздражение, что я отвлекаю его от сладостного ожидания.

Пока водитель опускал стекло, я заметил у него на коленях черную балаклаву. Конечно, если собираешься кого-то избить и изнасиловать, стоит позаботиться о том, чтобы остаться инкогнито. На пассажирском сиденье стояла компактная спортивная сумка, из тех, куда складывают наличность, прежде чем навсегда исчезнуть. Но я знал, что там лежат не деньги.

– Тебе чего, старина? – почти дружелюбно поинтересовался Дэвид. Стекло он опустил до самого конца. Потерял бдительность.

Я нащупал одной рукой баллончик в кармане пальто, а второй облокотился о капот, отвлекая внимание. Из глубины фургона донеслось ворчание, но Дэвид не спешил отвечать напарнику. У него были расширенные зрачки. Я подозревал это.

– Ты глухонемой или че?

Я отчаянно замотал головой, изо всех сил сдерживая улыбку. Проще, чем я думал, но не будем расслабляться раньше времени.

– Кого-то ждете? – спросил я.

Дэвид напрягся, подобрался. То ли мой тон, то ли суть вопроса насторожили его, и он сосредоточился на происходящем.

– А тебе-то что?

– Да кто там? – крикнули сзади.

– Заткнись, – посоветовал Дэвид, не оборачиваясь.

Передние сиденья были полностью отрезаны от грузовой части фургона, если не считать раздвижную щель размером с кирпич. Но она оставалась закрыта. Пит не хотел, чтобы случайный прохожий увидел и запомнил его наглую рожу. А вот Дэвид уже понял, что сел в лужу.

– Чувак, ты кто такой? Че тебе нужно?

– Равновесие.

Вряд ли он оценит, что одним словом я отвечаю на оба его вопроса.

Веселящий газ напрасно не воспринимают всерьез. Помимо того что им надувают шарики и меняют голос, чтобы повеселиться, еще им обдалбываются на вечеринках и погружают в наркоз для операций. Хорошая порция N2O не причинит боли, но может вызвать опьянение, головокружение и транс. Идеально, чтобы дезориентировать противника на некоторое время. Слишком много газа может вызвать обморок, атрофию мозга и даже смерть. Но убивать их я точно планировал другим образом.

Четыре секунды на то, чтобы натянуть респиратор, распылить газ прямо в лицо Дэвиду, сунуть руку в открытое окно, схватить его за волосы и ударить о руль в надежде хотя бы разбить нос, пока он под эйфорией.

Секунда на то, чтобы подбежать к отъезжающей дверце, откуда готов вывалиться среагировавший на опасность Пит – либо чтобы сбежать, бросив друга, либо чтобы вломить мне.

На самом деле даже не важно, зачем он вылезет, я точно знаю, что он это сделает, и готов встретить его. Дверца отъезжает, я жму на кнопку, затем бью Пита в лицо, отшвыривая обратно. Его туша с грохотом опрокидывает что-то и валится на пол, к рукам прилипают черные пакеты. Дверь оставляю открытой, поскольку с водительского сиденья через секунду выскочит мычащий от боли Дэвид, хватаясь за нос красными руками.

Так и происходит. Не позволив отойти от кабины, я хватаю его за шкирку и направляю вслед за Питом вглубь фургона, прыгаю внутрь и закрываю дверцу. Они напуганы и дезориентированы, в них наркота и веселящий газ, поэтому все проходит гладко. В полутьме я вижу их лица, пытающиеся выдать оскал, но они уже в курсе, что проиграли, поэтому напускная агрессия только смешит, как и попытки подняться.

Они не понимают, что происходит с их телами, откуда такая слабость и легкость. Как сопротивляться?

Спортсмены, привыкшие к превосходству, впервые встретили настоящего противника. Да, это вам не девочек насиловать, думал я, нанося ногами точные удары по их тупым головам, чтобы они скорее отключились, а я мог связать их, сесть за руль и уехать подальше отсюда, туда, где смогу завершить расправу. Есть у меня одно место на примете, где их вряд ли быстро найдут.

Людям плевать на последствия своих поступков, пока они не встретятся с ними лицом к лицу. Только тогда начинают сокрушаться: зачем же я это сделал? Чем я только думал? А вопросы надо было раньше себе задавать. До, а не после.

И с какой стати я должен быть лучше, чем другие люди позволяют себе быть? Ради какой морали должен бежать от свершения зла, как от кипятка, если всякое зло есть проявление свободы воли? Я так же свободен, как другие.

Я с наслаждением ударил в последний раз, ощущая под костяшками глухо чавкающее крошево, и плюхнулся за руль фургона, вытирая мокрые руки о какую-то тряпку.

В тот вечер Нина Дженовезе благополучно добралась домой.

Episode 6

Офицер полиции Лоуренс Клиффорд припарковался на стоянке старшей школы Мидлбери. Через полчаса здесь должна состояться лекция о вреде наркотиков. Как ни странно, читать лекцию будет он.

Раньше Ларс этого не делал. Но знал, что в полиции занимаются подобным. Уделить хотя бы несколько дней в году просвещению местной молодежи входило в негласные обязанности сотрудников, особенно это касалось отдела нравов. Лоуренс не стал отказываться, когда Лиотта попросил его. Хотя, конечно, мог бы. Под предлогом, что у него много работы и ему некогда заниматься такой фигней. По сути, так оно и было.

Офицер мог бы озвучить свой отказ Лиотте слово в слово, но не стал. Следуя неким внутренним расчетам, Лоуренс решил не пренебрегать возможностью пообщаться с подрастающим поколением. С этой прослойкой населения Мидлбери он практически не контактировал, но чувствовал, что пора начать. А может, дело было еще и в том, что именно в этой школе (в Мидлбери всего две старшие школы) учится некто, с кем он познакомился пару месяцев назад и больше ни разу не виделся.

Лоуренс старался не думать об этом всерьез.

К лекции он не готовился. Потому что, во-первых, был уверен в себе, во-вторых, хорошо импровизировал. В-третьих, очень многое знал о наркотиках. Об их производстве, сбыте, поиске клиентов, закупке сырья. О том, как этот бизнес работает изнутри. Этому он посвятил много рабочего (и нерабочего) времени.

Однако лекция должна была не вызвать интерес, а оттолкнуть детей от этой сферы, предостеречь. Что ж, напугать тоже есть чем. О пагубном влиянии веществ на организм Лоуренс знал не просто на словах. В отличие от школьников, он не раз видел уродливые трупы и заключения патологоанатомов, у которых по-прежнему брал консультации.

По дороге сюда Ларс накидывал в голове примерный план выступления, но особенно об этом не переживал. Публики он не страшился, боязнь сцены была ему неизвестна. Люди склонны прощать ошибки и неудачи привлекательным персонам, особенно наделенным властью. И счастлив тот, кто умеет этим пользоваться.

Оставив в бардачке солнечные очки и кобуру с табельным (в школе носить его ни к чему, а вот наручники можно взять, для повышения авторитетности), Ларс вылез из машины и выразительно хлопнул дверью черно-белого «форда» с крупными медно-желтыми гербами и круговой надписью «Департамент полиции Нью-Хейвена».

Стоял один из последних теплых дней октября, прозрачный, солнечный, с пыльным ветром, несущим запах тлеющей листвы и далеких полевых костров. Школьники подтягивались к зданию спортзала, где обычно проходят массовые мероприятия. Многие несли с собой стулья, и это шествие напоминало возвращение в муравейник с добычей.

Детей оказалось гораздо больше, чем Ларс ожидал увидеть. Но это не вызвало в нем ровным счетом никаких эмоций. Спокойной прямой походкой офицер пошел по направлению к спортзалу. На человека в форме школьники оборачивались с напряженными улыбками и спешили отвести глаза. Кто-то осмеливался здороваться. Клиффорд сдержанно кивал, пропуская детей вперед.

На пороге его встретили школьный психолог и специалист по воспитательной работе, которые все придумали и организовали. Они сообщили, что собрались еще не все и нужно подождать. Школьники шумно рассаживались, не обращая на них внимания. Лоуренсу показали трибуну, но он решил подождать, посвятив остаток времени диалогу с организаторами. Пара уточняющих вопросов не помешают. Не бывает лишней информации о людях, с которыми собираешься взаимодействовать.

Некоторое время спустя все сидели на своих местах, и можно было начинать. Расположившись полукругом от трибуны, дети постепенно успокаивались. Спортзал погрузился в шепот, а потом и в тишину. Клиффорд посмотрел на часы, шагнул вперед и начал ровно с того, с чего всегда начинал коммуникацию с новыми людьми – полностью представился. Его голос, глубокий, мягкий и бархатный, красивая форма и звание произвели нужный эффект. Дальше он заговорил легко и непринужденно, без труда удерживая внимание публики.

Закончив с предисловиями, Лоуренс по памяти описывал интересные факты о влиянии разных веществ на нервную систему, физиологию, психику и эмоциональное поведение. Его познания многих взволновали, включая учителей. Было видно, что они впервые об этом слышат и хотели бы задать вопросы.

Отдельные дети – взгляд Лоуренса выхватил в толпе их бегающие глаза – беспокойно ерзали, вынужденные выслушивать эти сведения. Любопытно. Люди совсем не контролируют реакции, а ведь их так легко расшифровать. Похоже, идея познакомиться с местной публикой все-таки даст свой выхлоп.

Среди заинтересованных и встревоженных лиц Клиффорд неосознанно искал знакомое, но не находил. Неужели в тот единственный день, когда он приехал в школу, единственный день, когда был шанс пересечься с нею, она не пришла? Она должна была знать о лекции, как и о том, кто ее проводит. Должна была запомнить его фамилию.

Если только не решила специально прогулять, потому что не хочет с ним больше встречаться. Их знакомство не оставило приятных воспоминаний… Ларс размышлял об этом параллельно лекции, как будто раздвоился на вещающую и размышляющую версии себя. Неприятные мысли ввинчивались в мозг, вызывая дискомфорт, но Лоуренс старался держать их в узде.

Конечно, он навел о ней справки. У него было предостаточно времени, чтобы составить хоть полное досье, вот только никакой надобности в этом не было. Нина Дженовезе, пятнадцать лет, учится в старшей школе Мидлбери в девятом классе. С рождения живет здесь. Отец италоамериканец, мать американка. Оба не привлекались. В сущности, ничего интересного. Просто набор слов, который никак не ассоциировался с дерзким, непосредственным, упертым ребенком, который загремел в изолятор два месяца назад и назвал офицера полиции мудилой.

Ладно, сказал он себе, возможно, она в зале, просто ты ее не видишь – слишком много людей. Или девочка заболела. Лоуренс знал, что это не так, и продолжал высматривать. Одергивал себя и злился.

Внезапно ему нестерпимо захотелось, чтобы Нина присутствовала на лекции, и он не мог объяснить себе этот каприз. Как унизительно – искать лицо, которое моментально узнаешь, там, где его точно нет. Иррациональное поведение, причем совсем не в его стиле. Отчего еще более противно.

Минут пятнадцать спустя начало лекции Клиффорд запнулся на слове «нейромедиаторы», сделав паузу посередине, будто рассек его надвое. Это вызвало краткое недоумение, и все повернулись туда, куда был прикован его темно-серый ледяной взгляд. За дальними рядами, под стеной с плакатами о первой помощи, осторожнейше пробирались к свободным местам трое: взрослый мужчина в костюме и два подростка. Они вели себя тихо, но не избежали осуждающих взглядов и перешептываний в свой адрес.

Лоуренс продолжил как ни в чем не бывало. Его настроение заметно улучшилось, речь стала более выразительной. Он подбирал эффектные слова и метафоры, задействовал ораторские способности и даже юмор, чтобы впечатлить обновленную публику.

Опоздавшие наконец уселись: мужчина посередине, это был с большой вероятностью сам директор, девочка и мальчик по бокам, тесно прижимаясь к нему плечами. Аудитория лежала у Ларса как на ладони, и он отлично видел, что новоприбывшие продолжают переговариваться – их рты открывались совершенно беззвучно, а головы время от времени склонялись одна к другой, выражения лиц менялись.

Абсолютно точно они его даже не слушали.

Ларса это ошеломило. Потом – разозлило. Мало того что опоздали. Неуважения к себе он не терпел и точно не ожидал встретить в этих стенах, куда явился не по собственной воле, а по просьбе. Клиффорд держал себя в руках и продолжал рассказывать о молниеносном действии амфетаминов на мозг. Однако опоздавших это ничуть не интересовало. Они увлеченно обсуждали что-то более любопытное, более для них насущное, изредка делая непродолжительные паузы. Остальные вели себя так, будто не замечали этого или уже привыкли.

Наблюдая за Ниной, которая даже не взглянула в его сторону, Лоуренс Клиффорд впервые в жизни почувствовал себя беспомощным.

Хотелось привлечь к себе внимание. Появилась мысль сделать акцент на повторении озвученной информации – специально для тех, кто пришел не вовремя. А вот если бы тема была, например, по основам безопасности, он мог бы вызвать любого из зала по своему желанию и продемонстрировать на нем простейшие приемы самообороны. Ларс представил, как вызвал бы девочку, чтобы ухмыльнуться ей в лицо, и чуть не зажмурился от удовольствия.

В отличие от Нины, девочки в первых рядах глаз с него не спускали. Стройный молодой офицер в черно-синей форме со сверкающими значками, с белыми волосами под эффектной фуражкой наконец с мраморным, породистым лицом и обворожительным басом. Редкую школьницу такое зрелище оставит безучастной. На редкости Ларсу везло. Нина и в первый раз не очень-то им впечатлилась. Ларс вспомнил, как она отшатнулась от него, едва раскрыв глаза, и сильно ударилась спиной о решетку камеры. Красноречивая реакция.

Может быть, она его действительно не узнала? Или у нее близорукость. Может, она и не помнит, как он выглядит, ведь у нее было сотрясение. Если бы только она сидела поближе! Ларс сделал бы все, чтобы девочка не смогла его игнорировать.

Снова за старое? Тебе должно быть все равно.

Но все равно ему не было. И от бессилия он переключился на старшеклассниц в передних рядах. Да, там было, на что посмотреть. Одна девушка заметно выделялась. Брюнетка с ярко-розовыми губами. Вся какая-то грациозно-стервозная, она выглядела старше, чем другие. Более раскрепощенно, вызывающе сексуально. Вокруг нее собралась свита из менее красивых девочек, но взгляды у них тоже были надменные – они ощущали свою сакральную причастность к главной хищнице этого ареала. Неизбежная школьная иерархия… Когда-то Лоуренс тоже к ней принадлежал.

Тонкие щиколотки и аристократичные запястья наверняка сводили парней с ума. Как и рассыпчатые иссиня-черные волосы, густые и тяжелые, и томительно длинные ресницы, придающие взгляду глубину очарования, зовущие, обещающие. Но мимика рта и глаз выдавала ядовитый темперамент. Ларс подмечал подобное, как никто другой. Он сотню раз видел эти ужимки у проституток, озлобленных конченной жизнью, не имеющей смысла и ценности.

Девушка, не раз приметив на себе задержавшийся взгляд офицера, стала подавать ответные сигналы. Если бы Ларс не работал в полиции и был таким, как раньше, прелестница этим вечером оказалась бы в его постели. И не важно, сколько ей лет. Это его никогда не останавливало.

Отбросив мысли о брюнетке, приторно-фальшивые до тошноты, Клиффорд уже автоматически перевел взгляд на задние ряды. Нина все еще говорила с мальчиком и директором, и она была недовольна, кривилась и закатывала глаза, иногда показывала что-то на пальцах пацану в синей панаме, которую он так и не снял. О чем они спорят, интересно?

Лоуренс коротко вскинул запястье. Лекция подходила к концу, а Нина так и не заинтересовалась ею. Как невежливо.

Последние десять минут Клиффорд оставил на вопросы из зала. Их оказалось много, что заметно его отвлекло. Отвечал он с удовольствием, чувствуя себя тем более полезным здесь, чем ярче горели глаза учеников, отбросивших стеснение спросить полицейского на щепетильную тему. Потом ему аплодировали и благодарили, предлагая прийти еще раз, ведь он так интересно и просто обо всем рассказывает. Организаторы пожали ему руки, поблагодарили лично и отпустили публику.

Лоуренс решил задержаться, чтобы выйти в числе последних. Ученики двигались медленно, создавая давку у двух узких выходов из спортзала на первый этаж – с душевыми и раздевалками в конце длинного коридора. Создавалось ощущение, что расходятся все неохотно. Старшеклассники смотрели на него заинтересованно и уважительно прощались – все одной и той же фразой – «До свидания, офицер Клиффорд!».

В толпе детей Лоуренс почувствовал себя по-настоящему взрослым.

Он планировал прибиться к хвосту, где плелась Нина со своим другом и директором, все еще не замечая его присутствия, и подслушать, о чем они разговаривают. Сначала он потерял их из виду, затем, пропустив часть потока вперед, оказался у них за спиной. Так как все остальные почти не говорили между собой либо делали это вполголоса, Клиффорд разобрал некоторые фразы. Голос Нины он узнал моментально и сконцентрировал слух на нем.

Очень странным показался ему и сам спор, очевидно, подходящий к концу, и то, что директор принимает в нем участие. Но остальные ученики по-прежнему на это не реагировали. Лоуренс сделал соответствующие выводы.

– Не понимаю, почему вы так упираетесь против копенгагенской интерпретации, – разобрал Клиффорд. Это говорила Нина, с упрямым возмущением в голосе, которое он отлично помнил. – Как по мне, это единственное разумное объяснение. Без уклона в мистику или эзотерику.

– Ну почему же сразу мистику, почему сразу эзотерику? – забухтел мужчина в костюме, явно обидевшись. – Это полноценная теория, хоть ей и не десятки лет. Но именно парадоксы квантовой механики стали для нее доказательной базой. В симуляции все именно так и происходило бы! Наличие суперпозиции вообще напоминает условный оператор в программировании, говоря откровенно. Я молчу обо всем остальном.

– Давайте не будем сейчас о симуляции, это вопрос второстепенный, – раздался третий голос – блондина в панаме и мешковатой одежде с «грибными» узорами (формы у них тут, видимо, нет).

Он немного гнусавил, будто поймал насморк, но от этого почему-то звучал более убедительно. Хотя Ларс абсолютно не понимал, о чем они говорят. Это не входило в сферу его интересов.

– Ничего себе второстепенный, юноша! Нас тут, может, вообще не существует. Мы тут, может быть, идем и обсуждаем, что являемся чьим-то сложнейшим кодом. Второстепенный! Ты, может, был запрограммирован этого мнения придерживаться.

– Мистер Йорскиллсон, он не это имел в виду, – заступилась Нина. – Второстепенный не значит менее важный. Скорее Отто хочет разобраться с ним потом. Я согласна, это тема для отдельной дискуссии. А прямо сейчас следует подумать, почему мы получаем разные результаты в зависимости от того, задействован прибор регистрации или нет.

– Я не понимаю, как такое возможно, – закивал паренек. – Вот ты говоришь: копенгагенская. Ладно. Но они же просто подгоняют реальные факты под придуманную специально для них теорию. Заметь, специально для этого случая! И больше она ничем не подтверждается, нигде больше не работает.

– Так а где ей еще работать? Речь о макро– и микрообъектах и их взаимодействии. Мало, что ли, теорий в физике появлялись из-за конкретного случая, а прежде нигде не наблюдались? Дружок, это физика малых энергий, ты бы базу изучил сначала. – Отто закатил глаза, а директор ухмылялся, качая головой. Кажется, Нина села на своего любимого конька. – Разве станет разумный человек использовать кувалду в лазерной хирургии? Пример идиотский, но ты меня понял. Нельзя объекты микромира адекватно изучать с помощью объектов макромира. Вот о чем на самом деле речь. Путаница в результатах неизбежна!

– Нельзя, ну да. А есть другие способы? То есть открыть новую сферу физики с помощью обычных инструментов смогли, а изучать ее с их же помощью, оказывается, невозможно. Ну ждите, значит, еще сотню лет, пока квантовый коллайдер изобретут.

– Отто, тут я с Ниной согласен.

– Погодите, мистер Йорскиллсон. Он же говорит, как типичный ньютонианец. Это просто невозможно! Квантовая физика существует уже без малого век, а он не признает, что классическая механика разбита в пух и прах.

– Я такого не говорил.

– Прямо нет, но ты отрицаешь четкое разделение между измеряемой системой, которая существует по законам микромира, и макроскопическим измерительным прибором, существующим по законам ньютонианской физики. Ты не признаешь, что это разные законы, миры, системы координат! Прибор, конечно, состоит из атомов, по сути, таких же атомов, которые он регистрирует, но глупо полагать, что прибор подчиняется квантовым алгоритмам. Точно так же измеряемая система не подчиняется законам макромира, из которого мы за ней наблюдаем. Измерение приводит к резкому скачку в состоянии измеряемой системы, это и выдает разные результаты. Это что, сложно понять?

– Ну, это уже софизм какой-то. Если у нас два варианта результата наблюдения, то один из них точно неправильный, а значит, существует и правильный. Следовательно, прибором из макромира мы вполне можем наблюдать и измерять квантовую систему и получать истинный результат наравне с неистинным. Это возможно на практике. В чем я не прав?

– Слушай, Нина, а ведь в этом что-то есть, – заметил директор.

– Нет, мистер Йорскиллсон. В этом есть только отрицание фундаментального принципа суперпозиции, когда оба результата измерения верны, даже если противоположны.

– Но такого просто не может быть! – взвыл Отто и схватился руками за панаму, будто хотел еще глубже натянуть ее на голову, скрыть уши, избавив себя от нужды выслушивать все это.

– Может, – с ледяным спокойствием заверила Нина, взмахнув рукой в воздухе, будто отгоняла назойливую муху, и в этот момент Лоуренс заметил кое-что, что ему очень не понравилось.

– Мы еще слишком мало об этом знаем, надо подождать хотя бы десять лет, – резюмировал с ноткой печали мужчина в костюме. – Кстати, вам не кажется ироничным, что мы покидаем спортзал через две узкие двери, как сборище элементарных частиц в эксперименте с прорезями?

– Надеюсь, никто сейчас не измеряет нас прибором из микромира, – съязвил мальчик в синей панаме, – пытаясь понять, сколько людей в какую дверь выйдут и как себя поведут снаружи. Было бы очень неловко…

Дальнейшего Ларс уже не разобрал. Его плавно оттеснили ко второму входу, а спорящие вышли через первый. На время он потерял их из виду. Он был впечатлен, потому что практически ничего не понял. Но сильнее, чем подслушанный диалог, его занимали бледно-фиолетовые пятна на руках и даже на лице девочки, которые он успел рассмотреть. Синяки были довольно свежими, им всего пара дней, судя по оттенку. Это его встревожило.

Многие не спешили на уроки, а решили остаться на первом этаже в здании спортзала. Очевидно, чтобы дольше поглазеть на офицера. Было тесно и шумно. Ларс тоже не собирался уходить так скоро. Он не оставлял надежды отыскать Нину в толпе детей и хотя бы поздороваться перед тем, как вернуться на работу. Кажется, его гордость сегодня взяла выходной. Ну и черт с нею.

Как назло, сколько бы он ни пытался, а девочку отыскать не мог. От этого кулаки сжимались сами собой. Она как будто испарилась. Вышла через дверь и растворилась в человеческой массе. Ларс уже собирался поправить фуражку и выйти, но кто-то поймал его за рукав и удержал.

Это был мистер Йорскиллсон.

– Офицер Клиффорд! – приветливо сказал он, и они пожали друг другу руки. – Прошу прощения, что не удалось познакомиться до выступления, я немного опоздал. Важная олимпиада на носу, последние приготовления… Лекция была замечательная! Я видел, что многие заинтересовались, а это большой успех. Детей этого возраста не так-то просто расшевелить, чем-то увлечь. Кстати, меня зовут Видар Йорскиллсон, учитель физики и астрономии, с недавних пор директор.

– Лоуренс Клиффорд, полиция нравов. Спасибо, что пригласили. Это был интересный опыт.

– Надеюсь, что не последний. – У директора была привычка благодушно посмеиваться между фразами, как филин. – Потому что у вас явно талант к общению с молодежью.

Мистер Йорскиллсон с первых же слов производил впечатление человека умного до такой степени, в которой люди уже не видят смысла в злости, и ко всему в жизни относятся с одинаковой добротой – к людям, деревьям, рыбкам в аквариуме и пульту от телевизора. А еще он был жутко общительным. Они заговорили на общие темы, и Лоуренс разглядывал директора, проникаясь к нему неизбежной симпатией.

Это был мужчина лет пятидесяти с хвостиком, среднего роста, с веселыми синими глазами на явственно скандинавском типе лица, густыми черными усами и почти полностью серебристыми волосами, зачесанными назад. Он стоял в расслабленной позе, в рубашке и костюмных брюках, с пиджаком через плечо и сбитым набок галстуком. И почти все время улыбался.

– Мистер Йорскиллсон, разрешите прямой вопрос.

– Ну, конечно, задавайте, мне нечего скрывать.

– Я заметил среди учеников девочку со следами побоев. Скажите, она из неблагополучной семьи? Или, может, ее обижают в школе?

Секунды две прошло, прежде чем директор расхохотался. Лоуренс такой реакции не ожидал – вопрос был серьезный. Он молча ждал объяснений, нахмурив белые брови.

– Вы, видимо, говорите о Нине Дженовезе. Уверяю, ничего подобного. Семья у нее замечательная, а в школе ее не трогают, потому что побаиваются взрывного темперамента. Честно говоря, она и сама кого угодно вздует, тут врать не буду. Дело в том, офицер Клиффорд, что Нина занимается хоккеем. К сожалению, не всем нравится видеть ее на поле, она часто сталкивается с непониманием и стереотипами в свой адрес…

Лоуренс вспомнил, как и сам удивился, узнав, что машину разбили клюшкой, и каким тоном Нина спросила его: «Вас тоже не устраивает, что девочки играют в хоккей?» Вот, оказывается, как много переживаний крылось в этом вопросе.

– Дня четыре назад на арене произошла крупная потасовка, в которую оказались вовлечены все игроки. Само собой, Нина тоже принимала участие. Из-за нее все и началось, говоря откровенно. Точнее, конечно, не из-за нее, а из-за тех, кому она не нравится. Нина просто постояла за себя, и правильно сделала. Благо на этот раз на ее сторону встали ребята из команды. А то ведь раньше не принимали, считали чужой. Уверяю вас, каждый, кто в этом событии принял участие, заработал такие же синяки. Нине не привыкать, она все время ходит побитая и уже не обращает внимания. Со стороны это, конечно, может беспокоить. Но если знать ее получше, вскоре перестает резать глаза. Поверьте, офицер, ей ничего не угрожает.

– Я не слышал об этой драке. Неужели не вызвали полицию?

– Кажется, вызвали.

– Говорите, это было четыре дня назад?

– В воскресенье.

– Понятно. Не моя смена. Но странно, что мне не доложили.

– Наш ученик, Алан Кейн, одноклассник Нины, сделал подробный репортаж для TINA. Он очень хочет пойти туда стажироваться и уже пару месяцев пытается впечатлить местных акул журналистики. Почитайте, если интересны детали, Алан у Нины брал что-то вроде интервью. И у него есть эксклюзивные фото с места событий. Очень хваткий юноша.

– Обязательно. Чем все закончилось? Виновных наказали?

– Не так все страшно, как кажется на первый взгляд. Физически никто не пострадал серьезно, на всех ведь была хоккейная защита. Да и виноватых трудно найти, никто не помнит даже, как все началось, и кто первый ударил, хотя подозрения у меня имеются. – Тут он улыбнулся. – Там больше вопрос социально-дисциплинарного характера. Всем надо было выпустить пар. Стадное чувство, знаете? Когда в столовой кто-то один начинает бросаться едой, за ним последуют все, даже те, кто этого не хотел. Тренер заявил, что теперь будет по отдельности заниматься с разными группами детей, чтобы избежать массовых конфликтов.

– А кого-то, кроме Нины, там задирают?

– Не уверен. Знаю только, что старшеклассники там очень агрессивные. Ей бы к ним вообще не лезть, но разве ей что-то докажешь, если она решила? – Видар разочарованно махнул волосатой ладонью. – Нина скорее будет в синяках ходить, чем откажется от того, что ей нравится. Упрямая, вредная, совершенно невозможная девчонка.

После рассказа о хоккейном происшествии Ларс испытывал два сильных желания. Первое: все знать о жизни Нины в любой момент времени. Второе – найти и наказать тех, кто сделал ей больно, даже если придется выйти за рамки служебных полномочий. Твари, блядь. Как они посмели поднять на нее руку?

Йорскиллсон говорил о Нине с ощутимой любовью в голосе, характеризуя ее как неугомонную, рисковую, остроумную и «злую». Сорвиголова с предохранителем, который, к счастью, не дает ей себя угробить (он имел в виду того парня в синей панаме, лучшего друга по имени Отто).

Общаясь с Видаром, Ларс догадался, что этот интеллигентный добродушный мужчина, должно быть, является для Нины жизненным ориентиром. Она уважает его, а может, и любит как второго отца. Клиффорд поймал себя на том, что завидует Йорскиллсону, и одернул себя.

Тебе должно быть все равно.

Однако он не смог отказать себе в великолепной возможности выведать о Нине больше информации. Директор поначалу не заметил, что Лоуренс выуживает из него сведения, задавая наводящие вопросы. Допросу полицейского трудно сопротивляться, значок на поясе действует на многих как сыворотка правды.

Вспомнив, что девочка знает русский (как минимум бранные слова), Ларс уточнил, как у Нины с языками. Видар с неподдельной печалью признался, что гуманитарные дисциплины Нину не интересуют, читать художественную литературу ее почти невозможно заставить, но у нее есть русский дедушка в Бостоне, и раз в году она у него гостит. Ларса это искренне повеселило. Все становилось на свои места.

Ему удалось узнать много подробностей, которые можно будет использовать как инструмент влияния. Зачем ему это нужно, он еще не решил. Но кое-какие задумки после сегодняшней лекции у него были. Знать чьи-то планы на будущее – фундамент манипулирования. На службе он проделывал это множество раз, общаясь с людьми, которых использовал, и добиваясь удивительных результатов.

Видар рассказал, к примеру, что Нина мечтает отслужить в армии, а потом работать спасателем или каскадером. К сожалению, как и в случае с хоккеем, ее амбиции почти никто не воспринимает всерьез. Лоуренс поделился, что сам пошел служить после школы, и только потом отправился в академию, и это было наилучшее решение. Видар тоже рассказал, где и сколько служил. Это их как будто бы сблизило.

– Вы так много о ней знаете, – невзначай обронил Клиффорд.

– Ничего удивительного, Нина и Отто мои любимые ученики. Я много времени провожу с ними. Эти ребята – молотки, а молоткам все кажется гвоздями.

В этом и правда не было ничего удивительного. Ларс и сам подтверждение того, что Нина завоевывает внимание всех, кого встречает, не прилагая к этому усилий. Просто остается собой, что неизбежно притягивает.

Вспомнилось, как при первой встрече девочка просила его не докладывать в школу о случившемся. Он понял почему. Это был не страх перед наказанием, а нежелание расстраивать человека, с которым ее связывают теплые отношения. Она не хотела, чтобы директор нервничал из-за нее.

Тут Видар, задумавшись и, видимо, проанализировав весь состоявшийся диалог, встревожился, почему офицер так активно интересуется Ниной, не натворила ли она чего. Решив утаить от директора, как два месяца назад девочка разбила чужую машину и кинулась на водителя, Клиффорд заверил, что ничего не случилось, просто он был обеспокоен синяками на ее теле, но теперь уверен, что она в порядке.

– Профессиональная деформация, – догадался директор, – это я понимаю.

На этом пора было закончить, иначе его нездоровый интерес действительно наведет на подозрения. Они распрощались, заверив друг друга во взаимном удовольствии от лекции, знакомства и беседы.

Ларс вышел на улицу и надел фуражку, привычными движениями разгладил на себе форму, поправил ремни и галстук. Он был расстроен тем, что ему так и не удалось поговорить с Ниной. После диалога с Видаром, в течение которого он узнал ее получше, его не оставляла неприятная догадка, что девочка намеренно избегает его. С таким отношением ему еще не приходилось сталкиваться.

Бо́льшая часть учеников разошлась по классам, но далеко не все. К счастью, на него уже никто не обращал внимания. Экстраординарное событие сегодняшнего учебного дня подошло к концу, и снова началась обыкновенная школьная жизнь, унылая и одинаковая. Лоуренс помнил это ощущение. Будто затягивает обратно в трясину после того, как сделал глубокий вдох, выбравшись на секунду. И ты подчиняешься.

Вывернув на стоянку, Клиффорд сразу увидел, что на капоте полицейского «форда» сидит, свесив ноги на решетку радиатора, Дженовезе. На долю секунды он замедлился, но небольшим усилием вернул себе контроль над телом.

Забавно, если окажется, что все то время, пока он беседовал с директором, она ждала его здесь, подальше от любопытных глаз. Если она сразу пошла сюда, тогда ясно, почему он не смог найти ее на первом этаже. Сдерживая истинные эмоции, офицер приблизился к автомобилю и встал напротив, сложив руки на груди и изучающе наклонив голову.

Девочка уже не выглядела такой худой, как два месяца назад. Она набрала вес и казалась здоровой, но вещи все равно болтались. На ней была огромная темно-изумрудная худи с закатанными до локтей рукавами и белой надписью «sabotage 1983» на груди, выцветшие подвернутые джинсы, высокие белые носки и черные кеды, зашнурованные чем-то похожим на тонкие плоские провода.

При близком рассмотрении под естественным светом оказалось, что у девочки довольно непропорциональное лицо. Одна бровь (и вместе с нею глаз) была чуть выше другой и иначе изогнута, а под этим приподнятым глазом, на щеке, ютилась маленькая родинка, подчеркивающая асимметрию на фоне того, что рот и нос сидят на своем месте без искажений. Едва заметная разница в положении глаз и бровей придавала ее лицу выражение насмешливого вопроса, а точнее сказать – вызова. Как будто она, глядя на тебя, без слов спрашивала: нарываешься? Но то, как смешно поджимались при этом обветренные губы, исключало из вопроса реальную угрозу.

Неожиданно выяснилось, что у девочки сине-зеленые глаза, яркие, как две тропические рыбки. Под ясным солнцем они переливались, будто наелись фитопланктона и теперь люминесцируют изнутри. А чуть ниже – аккуратный курносый нос с приподнятым треугольным хрящиком. Бледные веснушки добавляли плутоватости и без того лукавому лицу.

Объемная стрижка с неровным пробором напоминала шлем из медно-русой нитевидной проволоки, плотной и матовой. Вдоль клиновидной линии роста волос карнизом топорщились по ветру тонкие золотые волоски, которые невозможно уложить или заправить за уши. Персиковый пушок подсвечивался солнцем на здоровых щеках.

Девочка криво улыбалась ему, обезоруживающе щурясь от яркого света. Но ответной улыбки не дождалась. Лоуренс решил вести себя строго и максимально отталкивающе, чтобы сбить с девчонки спесь. Он ни за что не собирался допустить, чтобы кто-то нагло пользовался его благосклонностью. Особенно она. Да что она себе позволяет? Взобралась на служебный автомобиль, ну и наглость…

Нина заговорила первой, разлепив пересохшие губы.

– Не скажу, что приятно снова встретиться, но спасибо за лекцию, офицер Клиффорд.

– Тоже не ожидал увидеть тебя здесь.

– Я поначалу испугалась, не за мной ли вы приехали.

– С чего бы мне за тобой приезжать, хм?

– Будто прошлого раза недостаточно, – замялась она.

– Надеюсь, ты ни во что не вляпаешься, потому что теперь легко не отделаешься, Нина Дженовезе.

– Откуда такая враждебность? – От ее мимики невозможно было оторваться, это был глоток свежего воздуха. – Кстати, если вы сегодня днем исполняете свои обязанности тут, значит ли это, что вас не будет в ночном патруле? – Договорив, она подняла руки в примиряющем жесте и поспешила добавить, что шутит.

– Советую тебе все-таки написать заявление на тех, кто сделал это с тобою, – кивнул на синяки Лоуренс.

Нина опустила закатанные рукава и несколько секунд сканировала Клиффорда ответным прищуром.

У него был красивый мужской рот, довольно широкий, с плоскими губами (нижняя меньше верхней), уголки их смотрели вниз, имея размытый контур; бархатная кожа и ровные, будто срезанные скулы. Круговая мышца рта значительно выделялась за счет четкой линии челюсти и подбородка, а идеально выбритые щеки становились впалыми, стоило ему немного сжать зубы. И резкий губной желобок, и неявно разделенный надвое подбородок, и даже мочки ушей казались чем-то изысканным, мужественным и нежным одновременно.

– Офицер, мне стало очевидно, что вы далеко не командный игрок и всегда были сами по себе, если предлагаете такое.

Все было в точку, но вида Ларс не подал.

– Как служитель порядка я не могу оставаться безразличен, когда избивают детей, – отрезал он.

– Вижу, Йорскиллсон наговорил вам ужасов. Уверяю, все не так страшно. Если все начнут писать заявления, на меня тоже наберется стопка.

– Лучше так, чем умалчивать насилие.

– Думаю, это не ваше дело.

– Ошибаешься, мое. Кстати, можешь не имитировать интерес к лекции, которую я провел. Я видел, что ты ее не слушала.

У Нины вспыхнули щеки. Она не нашлась что ответить и плотно сжала губы.

– А сейчас будь хорошей девочкой, слезай с машины и отправляйся на уроки. Я предупрежу ночных патрульных, чтобы не теряли бдительность.

Девочка послушно спрыгнула с капота и враждебно наблюдала, как Клиффорд садится за руль и невозмутимо заводит двигатель. Его уверенность в себе не просто ошеломляла, а сбивала с ног, как ударная волна.

– Постарайся больше не попадаться мне на глаза, – посоветовал он и сдал назад, не глядя в ее сторону.

– Приложу к этому все усилия, – твердо ответила Нина, сжимая кулаки.

Выезжая с территории школы, Ларс понимал, что просит противоположного собственным желаниям. Да, черт возьми, ему хочется, чтобы она попалась ему на глаза еще раз! Потому что его влечет к ней циклопическим магнитом, и неясно, как его отключить.

К счастью, Ларс неплохо разбирался в людях. Можно было с уверенностью сказать, что девчонка из вредности сделает все наоборот. Теперь они начнут пересекаться чаще, это лишь вопрос времени. Уверенность в этом вызывала улыбку, впрыскивая в мозг непривычную эйфорию.

Episode 7

Нина позвонила в девять вечера и сообщила, что им нужен фреон.

Выполнявший скучное домашнее задание по математике Отто искренне заинтересовался и не стал задавать вопросов. В конце концов, дело было не в том, зачем он им потребовался, а в предлоге спонтанно выбраться из дома. Применение всегда найдется постфактум. Например, можно сделать корзинку для пикника с функцией охлаждения.

Они принялись думать, где раздобыть фреон, и придумали. Место пришло на ум одно и то же, потому что никакое другое прийти просто не могло.

Фреон требовался не прямо сейчас, а в обозримом будущем, и надо было еще подумать, как его слить. С газами они раньше не работали, а у Видара просто так не спросишь, сразу догадается и занервничает, начнет задавать вопросы. Но пойти и поискать подходящий холодильник с уцелевшим компрессором можно хоть сейчас. Как всегда, они прихватили по фонарику, раскладному ножику, перцовому баллончику и бутылке воды.

Было принято стратегическое решение вернуться домой до полуночи во что бы то ни стало. Правду – отрицать. По пути они выдумали одинаковые легенды, чтобы в случае чего пройти очную ставку без ошибок. Если оба ребенка твердят одно и то же вплоть до подробностей, им обычно верят. Нина и Отто пользовались этим.

Через небольшой промежуток времени, спасибо навыкам беззвучного побега из дома, они достигли пункта назначения, не встретив по пути прохожих и умело избегая редких машин. Хорошо, что Мидлбери такой маленький. Добраться до пригорода не составляет труда, особенно на велосипеде. Транспорт они оставили снаружи, опасаясь проколоть шины о гвозди или битое стекло, которых впереди в изобилии.

Самый логичный способ достать фреон – найти выброшенный холодильник, разжать клапан компрессора, который находится внизу сзади, и слить газ в тару с изоляционным переходником, чтобы он не рассеялся по воздуху. Такое устройство нужно еще собрать. А пока что они нуждались в разведке. Холодильник отсюда точно никто не стащит. Но они хотя бы будут знать, что он дожидается их здесь, куда привозят и оставляют сломанную бытовую технику, прессованные автомобили и прочие ненужные вещи не только из Мидлбери, но и из соседних по северной границе Уотербери, Вудбери и Уотертауна.

Средоточие отходов технологического прогресса, за которые никто не хотел нести ответственности, в отличие от достижений.

Две сутулые фигурки крались в густой синей темноте между высокими, в три человеческих роста, грудами преимущественно железного хлама. Они напоминали веками спящих представителей неземной фауны. Бугристые экземпляры явно небелковой формы жизни неровным архипелагом тянулись отсюда на пару миль к северо-востоку, щетинясь трубами, остовами и антеннами. Образуя венозную сеть, их опутывали разной толщины провода с оторванными вилками и мотки кабелей, непонятные шланги из дубового гофрированного материала, тонкие резиновые прокладки-капилляры. Ребрами вывернутые наружу пластиково-металлические хребты отражали слабые пучки фотонов далеких фонарей от шоссе, ведущего сюда. Но этого было недостаточно.

Нина и Отто направляли собственные потоки света ручными фонариками, без которых в ночные вылазки не ходили. Местами их лучи, проникая сквозь хаотичные кучи деформированной пластмассы и коррозийного железа, выхватывали первую траву, сухие прошлогодние кустарники, цветные упаковки.

Было тихо, даже мертво. Как и должно быть в таких местах. Даже ветер не дул. Воздух стоял холодный, глухой, весь какой-то удушливо спертый и старый, как в библиотеке. Изо рта шел пар, кончик носа замерз так же быстро, как подушечки пальцев.

Сухая земля и мусор, словно корочки меренговых рулетов, шуршали под подошвами туго шнурованных кроссовок. Подростки вслушивались в звуки своих шагов и пытались засечь что-нибудь помимо них, держа большой палец на кнопке. Вовремя выключить фонарик означало не раскрыть свое местоположение.

Блестели напряженно высматривающие глаза, устремляя немигающий взор по направлению света. Лучи рассекали тьму, словно вязкую битумную взвесь, и та неохотно расступалась, предлагая глазу сверкающие богатства, которые в себе таила.

Нина и Отто без труда продвинулись вглубь кладбища мертвой техники. Девочка с опозданием подумала, что холмы вокруг напоминают огромные могилы, а с высоты, наверное, вообще не отличить. Ей вспомнились увечные роботы из того фильма про восстание искусственного интеллекта, роботы, выброшенные хозяевами из-за мелких неисправностей и ненужным хламом прячущиеся в контейнерах на дне пересохшего озера Солт-Лейк-Сити от своих более модернизированных собратьев.

Через несколько минут стало очевидно, что кроме них здесь никого нет. Кроме, может быть, крыс размером с кошку, о которых в школе рассказывали. Тем не менее стало поспокойнее. Встретить человека в таком месте всегда гораздо страшнее, чем животное. Друзья заметно расслабились.

– Я же говорила, нет тут никакого сторожа. Байки все это. Как может один человек охранять такую территорию?

– Видимо, кто-то хочет, чтобы сюда перестали шастать, – кивнул Отто, зная, что Нина его кивок не увидит, но обязательно почувствует.

Привычки, жесты и интонации друг друга они выучили наизусть и могли бы похвастаться завидным уровнем взаимопонимания. Когда можно не только общаться без слов, но и знать, что в определенный промежуток времени ваши мысли сойдутся в одной точке (Нина и Отто частенько ловили себя на том, что думают об одном и том же). Когда споришь, но не ругаешься, потому что не видишь в этом смысла.

Поссориться с самим собой невозможно. Точно так же невозможно поссориться с человеком, которого знаешь, как себя.

Нина различала, с каким прищуром Отто смотрит, если злится, с каким – если заинтересован чем-то, или если не понимает, о чем речь, или пытается подловить кого-то на обмане. Все эти разновидности взглядов, ухмылок, прочих мимических ужимок она без труда считывала с его румяного лица в обрамлении светлых кудрявых волос под синей панамой. То же самое можно было сказать и о мальчике.

Нина и Отто образовывали зону комфорта друг друга. Их неразлучный союз гарантировал душевное спокойствие и хорошее настроение для обоих. Даже детали пазла не сходились так идеально, как ладили между собой эти двое.

Когда имеешь рядом человека, от которого не ждешь подвоха ни в одной из реальностей, на которого можешь полностью положиться, это расслабляет, но в то же время и воодушевляет необычайно. Они стояли друг за друга стеной, горой, цунами. Вместе, как им казалось, они могли справиться с чем угодно, поэтому ничего не боялись, отправляясь на поиски приключений в подобные местечки.

Нина и Отто так много лет провели в тандеме, что забыли, каково это – быть в одиночку, как другие одноклассники. Их темпераменты сложились в одно целое еще до наступления сознательного возраста, и этот монолит никому не по силам оказалось сдвинуть с места.

Биллингсли был ей братом, которого у нее никогда не было. Она ему – сестрой, которую Отто хотелось бы иметь. Нина знала, как он ее любит, хотя оба никогда не озвучивали взаимную привязанность. Она тянулась между ними как невидимая, теплая, сухая нитка, растущая из запястья, до того прочная, что не порвется на любом расстоянии, не истончится временем, не разрежется ножницами чьей-то враждебности. Нитка эта как будто была всегда и будет на своем месте тоже всегда.

Иногда вещи, которые не можешь увидеть и потрогать, – самые настоящие вещи в твоей жизни.

Знакомы они были, по общим ощущениям, с рождения. Первое воспоминание Нины, в котором фигурирует Отто, связано с тем периодом, когда ему вырезали аппендицит. Их родители тогда чаще общались и тусовались вместе по поводу и без. Не то что сейчас. Пыльные пленки видеокассет хранят записи, где Нина и Отто босиком бегают по комнате, сражаясь игрушками (мама рассказывала, попервой они здорово мутузили друг друга, хотя и не всерьез). Уже тогда они использовали любые подручные средства, чтобы организовать свой досуг, а Ханна уже тогда сидела на полу и демонстративно в этом не участвовала.

Мало что изменилось за десять лет.

Никого ближе Отто у Нины не было. И она себе многое с ним позволяла, зная, что он не подумает лишнего, не обидится, не станет искать подтекста, всегда поймет ее намерения правильно, может быть, даже правильнее, чем понимает их она сама.

И самое главное, что она могла ему доверить без страха, это саму себя. Насквозь настоящую, взбалмошную, рисковую, открытую, искреннюю во всех отношениях. Девочку, которая всегда делает то, что говорит, а говорит то, что думает. Которая не умеет скрывать эмоций и терпеть не может несправедливости, лицемерия и жульничества.

Что-то мелко застучало по железу со всех сторон. Начинался легкий дождь. Отто вытянул ладонь перед собой и посмотрел на Нину.

– Не дрейфь, сейчас закончится. Велики в пяти минутах бегом.

Капли действительно поредели, но не исчезли насовсем. Стало еще более свежо, между грядами проступили туманные шлейфы. Подростки накинули капюшоны, продолжая медленно двигаться вперед и внимательно высматривать желанную добычу в виде матовой поверхности из светлого пластика.

– Интересно, почему в подавляющем большинстве холодильники делают белыми? – спросил Отто.

– Очевидно, чтобы их легче было найти в темноте.

– Как мило с их стороны, – наигранно вздохнул мальчик.

– Помнишь, несколько месяцев назад мы спорили с Видаром по поводу копенгагенской интерпретации?

– Ну да, осенью. Еще тот полицейский приезжал. А что?

– Видар тогда заговорил о теории симуляции, но мы эту тему отложили. А потом к ней так и не вернулись.

– Значит, холодильники запрограммированы кем-то быть белыми или типа того? – засмеялся Отто. – Это расизм в мире бытовой техники…

– Я серьезно. Что ты думаешь? Ты же читал об этом. Бострома[13] как минимум. Я знаю.

– Так ты тоже. И что мы вообще с такими познаниями делаем на свалке?

– Ну как же? А где еще нам быть? Все, кто всерьез интересуется физикой, рано или поздно оказываются в подобном месте.

– Тогда странно, что Видар еще не с нами.

Они похихикали, представив Йорскиллсона в дыре типа этой – помятым, грязным и испуганным, все время поправляющим очки и следящим, как бы не запачкать ботинки.

– У тебя есть какие-то соображения и ты хочешь обсудить это с ним?

– Сначала с тобой.

– Ладно. Тогда слушай, потому что я тоже это обдумывал. Во-первых, всерьез я к этому не отношусь. Это тема бездоказательная, а потому подходит лишь для бесконечных теоретических нагромождений. Этическая демагогия, короче говоря.

– Согласна, – охотно кивнула Нина, пнув ногой какое-то устройство на своем пути, о назначении которого оставалось только догадываться. – Одни и те же статьи десятки лет подряд, а после Бострома ничего существенно нового не сказано.

– Вот-вот, и каждый следующий только промывает косточки предшественнику, почти ничего не предлагая взамен.

– Там, где знаний нет, остается только философия, – глубокомысленно заметила Нина.

– Ну давай философствовать. Пойдем от противного и представим, что все это правда и наш мир – сложная многогранная рукотворная виртуальная реальность.

– Видар придушил бы тебя за эти слова, ты в курсе?

Отто улыбался, поправляя на голове любимую панаму. Видимо, поэтому он и отложил этот разговор в прошлый раз.

– Так вот, – продолжил мальчик. – Вообразим, будто все доказано и сомнений нет. Как отреагирует человечество? Что станет в этой новой реальности с каждой отдельной личностью? Думаешь, паника, думаешь, великая депрессия? Крах идеалов? Люди перепугаются собственной жизни, как и того, что за нею кто-то стоит, следит и контролирует, и станут сходить с ума, вытворяя невиданную дичь?

– Фантасты пишут именно так, – пожала плечами Нина, особо не споря. – Как с трисолярианами[14], помнишь?

– Да. Очень похоже, кстати. Стаду ведь все равно, что там за непознанный создатель цивилизации. Бог это, инопланетянин или программист. Да и если последнее, ведь не человек же он.

– Явно не из наших, – прыснула Нина. – Ну, так что, по-твоему, будет? После всей этой истерики, вранья по телеку и политических дебатов, само собой. Я о настоящей реакции, когда до людей дойдет.

– Точно я уверен только в массовой волне самоубийств. Отчаявшиеся, не желая мириться с новым порядком вещей, будут самовыпиливаться, чтобы продемонстрировать, что выход из игры – прямое доказательство отсутствия контроля. Может, кого-то это и убедит. Какое-нибудь дурачье. Вспышка суицидников будет эффектной, но короткой. Заметят, что реакции как не было, так и нет, и перестанут. И вот, когда уйдут все несогласные, а также параноики и истероиды, и останутся только те, кого по разным причинам все устроит, тогда и начнется настоящий ад. Никто не будет пытаться выяснить детали, переосмыслить мир в новой форме наконец никому и в голову не придет достичь такого уровня технического развития, чтобы вступить в контакт с создателем. Наоборот! Люди отринут все, на чем держался их многовековой игрушечный мир, в первую очередь законы, науку и образование, и пустятся во все тяжкие.

– Ты думаешь?

– Нина, а что такое, по-твоему, аргумент о симуляции для людей, недалеко ушедших от скота? Да все то же старое доброе «неизбежное» – мир, где все предрешено, и никто ничего не может изменить, или, если угодно, «на все воля божья». Ты представляешь себе научно доказанный фатализм? Так вот, убеждение в симуляции (а большинство воспринимает это как убеждение в бутафории) вселенной – это просто другая форма фатализма. Только вместо «мне так суждено» будут говорить «я так запрограммирован». И делать буквально что угодно. И быть каким угодно гнусным уродом, даже если не был раньше. Долгожданное официальное оправдание для тех, кто не управляет собой и своей жизнью. Раз я не сам решаю, что делать, то все дозволено. Это же такое удобное перекладывание ответственности! Да все напрочь забудут о создателе, кому он сдался. Представь, в какие низменные инстинкты опустится человечество. Уничтожение самой идеи свободы воли развяжет им руки, швырнет на уровень акул и аллигаторов. Нет, хуже. На уровень вечно жрущего садиста-людоеда. Смерть морали. Тотальная.

– Неутешительный прогноз. А что-то хорошее будет?

– Конечно, – Отто дернул плечом, – хорошее состоит в том, что все это долго не продлится. Такой мир обречен на скорую гибель. К счастью. Самым разумным решением будет применить атомки.

Надеюсь, это сделают в первую неделю.

– Получается, симуляция может существовать только в неведении о своем происхождении и неизбежно самоуничтожается, точно узнав, что она – симуляция?

– Надеюсь, именно так и запрограммировано. Иначе – какой смысл?

– Ты знаешь, со смыслом жизни, наверное, так же. Пока ищешь его, он точно существует, но стоит своим умом дойти, что его нет, то и жизнь становится не нужна.

Они снова посмеялись, прогоняя подальше жуткие фантазии о возможном будущем человечества.

– Видар с ума сойдет, если ты ему все это расскажешь. Скажет, что ты не веришь в людей, что все совсем не так, есть и добрые, и злые.

– А ты сама-то что об этом думаешь?

– Ну… несмотря на критический пессимизм твоего прогноза, в целом я с тобой согласна. Зная людей, как-то так и было бы. Но я думала об этом в совершенно ином ключе. Ты отталкиваешься от предположения, что симуляция – правда, а я действую наоборот. Почему-то мне не очень верится, будто мир ненастоящий. По крайней мере, сейчас. Может, я еще слишком мала.

– Это кого еще из нас убьет Йорскиллсон! – Отто хлопнул себя по ноге от восторга. – Ну, поясняй, неверующая.

– Все прочитанное не убедило меня в том, что реальный мир может быть симулирован. Зато убедило в том, что у людей мания величия и комплекс бога. Мы же не способны адекватно оценивать действительность, мы на себе зациклены и все вокруг себя сравниваем исключительно с собою, оцениваем собою. Только я не думаю, что человек – мера всех вещей. Приемник для внешнего мира разве что. Что-то его, конечно, внутренне контролирует, и что-то побудило к возникновению, но не стоит думать, будто это чья-то программа, просто потому что люди сами изобрели компьютеры и теперь ищут аналогии.

Ты не думал о том, как мы вообще пришли к мысли, что окружающее может оказаться фикцией? Сомневался ли кто-то в существовании неба над головой и камней под ногами до тех пор, пока они оставались единственными в своем роде? Приходила ли эта безумная идея кому-то до того, как сами люди научились создавать симуляции? Не уверена. Но если мы это делаем, это же еще не значит, что и с нами кто-то делает то же самое! Что обязательно есть эффект прямой цикличности, а значит, мы тоже являемся чьим-то кодом, так как сами кодируем. И так до бесконечности.

Людям нравится примерять на себя роль демиурга. Это приятно, понимаю. Но излишне льстит нашему техническому уровню. То, что программируем мы, не идет ни в какое сравнение даже с идеей о том, что таким же образом можно управлять целым миром до последнего атома и элементарной частицы. Это даже более нелепо, чем сравнивать действие зажигалки с работой БАКа[15].

Слишком огромный разрыв в мощностях, технических возможностях, в объемах затрачиваемой энергии, во времени. И почему-то этот разрыв никого не волнует. Меня это удивляет. Почему они отождествляют между собой несравнимое? Мы примитивны, но уверены, будто есть некто, кто делает с нами то же самое, что и мы на своих дохлых компьютерах, только наши первые шаги для этого «некто» в далеком прошлом. Он, конечно, лучше, умнее, удачливее нас, людей. Управляет погодой и эволюцией, настраивает периоды полураспада[16], и квантовая связанность[17] тоже его рук дело. Он, конечно, быстрее развился и бровью руководит тем, чего мы даже пока не понимаем, и все контролирует, и всесилен, и всемогущ, и не допускает ошибок.

– Что-то мне это напоминает, – скептически заметил Отто.

– Вот именно. Людям обязательно нужен идол, они по-другому не умеют. Без костылей ни шагу. Ну подумай. Разве это не поиск утраченного с развитием науки создателя? Перестали верить в одного, так найдем нового, просто в другой области, и религия тут уже ни при чем. Нам бы только на опустевшее место кого-нибудь засунуть. Каждой эпохе – своего бога.

– Технотворец. Звучит чертовски логично. Здесь есть о чем поразмыслить. Напомни, почему мы до сих пор не пишем статьи, а шляемся по мусоркам?

– Почему-то такие места как раз и вызывают желание обсудить важные вещи, ты не замечал?

– Очень даже замечал.

Некоторое время шли молча, переваривая то, чем поделились друг с другом. Холодильник злорадно прятался, а может, им уже не так сильно хотелось его найти, как в самом начале. Чтобы появился повод вернуться сюда еще раз.

Почуяв запах опасности, Нина замедлила шаг. И тут же затылок ее лизнул короткий посторонний звук. Она мгновенно замерла и выключила фонарик. Без лишних вопросов Отто сделал то же самое и скинул капюшон, поведя головой вбок. Звук повторился более отчетливо. Он исходил из-за спины, как раз оттуда, где они оставили велосипеды. Было похоже, будто что-то пнули. Или перевернули.

– Эй, засранцы!

Нина и Отто вздрогнули и неосознанно пригнулись, хотя разглядеть их в такой тьме было непросто. Голос оказался ближе, чем они ожидали, а вот шагов слышно не было. Это пугало больше всего.

– Я знаю, что вы тут. Не советую прятаться.

Совету они следовать не стали. Нина схоронилась под толстыми листами железа, вигвамом приваленными к колесу от огромной строительной машины, а куда юркнул Отто, не заметила. Сторож, конечно, последует сюда, если не дурак. Наверняка он слышал их отдаленные голоса. Есть шанс переждать, пока он пройдет мимо, и дать деру к велосипедам, а там до шоссе рукой подать, попробуй догони по ровной поверхности. Нина сидела смирно и надеялась, что Отто планирует то же самое. Темно было хоть глаз выколи, поэтому она напряженно прислушивалась и вскоре уловила неторопливые шаги.

– Я же вас все равно отыщу, – бормотал сторож где-то совсем близко.

Все-таки это правда, охрана здесь появилась. Проклятье! Ну почему именно сейчас? Может быть, получится договориться? Голос далеко не старый, максимум пятьдесят лет, и звучит не враждебно, скорее подтрунивает.

Нина уловила рядом шорохи, затем все стихло. Она поняла, что он остановился и осматривается, но света фонарика не заметила. Странно. Мысль о приборе ночного видения показалась ей слишком дикой. Но ведь они тоже отрубили свет, чтобы не выдать свое местоположение.

– Так. Значит, попрятались. Плохие новости, парни, я в курсе, что вы где-то тут. Лесничим работал и умею читать следы. А вы наследили. Не выйдете сами – выкурю.

Нина не шевелилась и не дышала, молясь, чтобы Отто следовал ее примеру. Сердце колотилось, вот-вот выдаст ее тайник. Сторож дружелюбным уже не казался. Хотелось верить, что он блефует. Хочет взять на слабо, как дедушка говорит.

– Ну что с вами будешь делать, а? Приходите как к себе домой, растаскиваете чужое добро на металлолом или куда там еще. Нельзя же так, ребята. За такое и в полицию можно.

Он изо всех сил изображал миролюбие и даже понимание, только Нина ему больше не верила. У нее чертовски затекла шея, и она обдумывала, что же им делать дальше. Должно быть, под «выкуриванием» сторож имел в виду словесное запугивание. Так она и думала, пока секунд десять спустя уши не разорвал выстрел.

Сначала Нине показалось, что это гром ударил прямо в листы железа, под которыми она затаилась. Она вжалась в землю, чувствуя, что слегка оглохла. Но тут же разобрала характерные щелчки и специфический запах гари. Он выстрелил! Сукин сын выстрелил наугад, но попал где-то совсем рядом с нею. И он сделает это снова.

Волосы на загривке встали дыбом. Нельзя ждать дальше. Он начал их выкуривать.

Юркой сороконожкой Нина выползла на животе из укрытия, вскочила и бросилась зигзагом. На бегу высматривая Отто, она ждала второго выстрела. Патроны почти наверняка солевые. Эффективность и дальность стрельбы солью, конечно, уступает картечи или дроби, но это хотя бы гуманно. Не будут здесь по людям стрелять всерьез, не могут. Соль можно пережить. Походить с синяками, ладно, лишь бы не с прорехой.

Отто молча бежал параллельным курсом, сильно забирая локтями воздух. Его было едва видно. Двигаться пришлось в противоположном от спасения направлении. Дождь усиливался с каждой секундой. Ноги скользили и разъезжались по мокнущей земле, но, на удивление, никто из них не упал.

Сторож не отставал. Нина слышала за спиной его тяжелое, с присвистом дыхание. Для нового выстрела ему придется остановиться на пару секунд. Она была уверена, что этого не случится. И снова ошиблась. Похоже, он был готов попасть ей прямо в спину (или ниже). Хорошего в этом было только одно – это значило, что убивать их не собираются. На этом хорошее кончалось.

Новый оглушительный выстрел взорвал пространство справа. Слишком близко. Кажется, даже посыпалось что-то горячее на щеку, как крупицы фейерверка. Не переставая бежать, но заметно замедлившись, Нина пригнулась к земле и трясла головой так, словно пыталась сбросить с нее кого-то. Ничего не помогало. Она полностью оглохла на правое ухо.

Как назло, напарник бежал именно с этой стороны. Поэтому Нина не услышала, как Отто позвал ее, и свернула не в ту сторону.

– Нет! Не туда! Сюда! – кричал Отто, размахивая руками и подпрыгивая.

Бесполезно. Пришлось кинуться за нею. Он спешил позади и смотрел, как странно Нина бежит. Она сильно встряхивала головой и била себя по уху в надежде, что с правой стороны начнет поступать звук, но там все было безнадежно, как в вакууме. А еще она совершенно потеряла Отто из виду и уже не ориентировалась, где находится.

Ну, кажется, все, подумала она, увидев впереди тупик. Добегались. Двухэтажная гора мертвой техники, которую не перелезть, не сломав себе руки и ноги. Слева и справа то же самое. Тут в спину ей кто-то врезался, она отскочила и увидела испуганное мокрое лицо друга.

– Дерьмо! – выдохнул он, глядя наверх.

– Что?!

– Что делать будем?

– Что?

– Да что с тобой такое? Я же звал тебя! Там можно было дать крюк и вернуться назад!

– Ну что, засранцы? Сказал же: выкурю.

Веселый голос сторожа приближался, включился фонарик. Зайчик света запрыгал по лицам подростков, как сумасшедшая допросная лампа.

– Стойте! Не стреляйте! – Нина почему-то кричала очень громко, и Отто удивленно смотрел, сдвинув брови, как беспомощно она выставляет руки вперед и как странно открывает рот. – Не надо, пожалуйста! Мы дети. Просто дети.

Отто не видел лица сторожа, но заметил, как тот медленно опускает оружие, а свет фонарика выравнивается, становится более направленным. Теперь он светил только в лицо Нине, очевидно, стараясь разглядеть его получше. Биллингсли решил тоже поднять руки. Больше ничего не оставалось.

* * *

Выстрел хорошо было слышно из-за высокой влажности воздуха. Где-то полчаса назад стал накрапывать мелкий дождь, и снаружи повисло нечто вроде тумана.

Лоуренс видел, как вздрогнули от неожиданности стажеры, не привыкшие слышать такие звуки в Мидлбери, особенно ночью. Это было дико для них. Скорее они подумают, что кто-то взрывает петарды. Но Клиффорд знал этот звук, как знал и то, что стреляли неблизко. Где-то на северо-востоке, возможно, на окраине. В пригороде, подумал он и нахмурился.

Секунд через десять после первого хлопка, похожего на короткий раскат грома, ожила рация. Диспетчерская вышла на связь и передала, что поступил вызов. Незаконное проникновение на охраняемую территорию между Шоссе-63 и Парк-роуд Экстеншен предположительно с целью хищения.

– Поезжайте туда, – добавила диспетчер. – Вы ведь не очень далеко. Патруль, как слышите?

Лоуренс ответил, что слышат хорошо и информацию приняли, и выключил рацию. Кивнул Эммету за рулем, чтобы развернулся и двинул по адресу. Лот беспокойно заерзал на заднем сиденье, выглядывая через лобовое. Сегодня они патрулировали город и в данный момент кружили в восточном секторе. Несмотря на то что в районе Уиттемор-роуд как раз самые оживленные улицы и дороги, много магазинов и забегаловок, до этого момента было тихо.

Все отлично знали, что находится в уголке между Шоссе-63 и Парк-роуд Экстеншен и почему это место охраняется. Не успел Ларс подумать, что вряд ли там стряслось что-то серьезное, как грохнуло во второй раз. Он выпрямился в пассажирском кресле и машинально проверил время. Двадцать один сорок девять. «Форд» прибавил ходу. Они выехали на Шоссе-63 и теперь катили ровно наверх.

На удивление, Эммет и Лот молчали. То ли были так напуганы, что все вопросы вывалились из головы, то ли решили не действовать ему на нервы в серьезный момент. Так или иначе, за тишину Лоуренс был благодарен. Он даже испытал редкое желание оказать моральную поддержку балбесам, которых воспринимал как неумелых детей, хотя на деле был всего-то на несколько лет старше.

– Действуем по инструкции, – спокойно сказал он. – Отставить страхи, мы все еще в Мидлбери. В экстренной ситуации просто выполняйте мои приказы. И все будет хорошо.

Он увидел, что парням стало легче от его слов, и ему самому сделалось легче. Выстрелов больше не было. Что же там произошло? Ларс попробовал прикинуть, и самое вероятное событие всплыло наверх, как пузырь воздуха на поверхность воды: кто-то забрался на кладбище техники, чтобы разжиться металлоломом и сдать его. Обычно этим промышляли бродяги. Опять же, если отталкиваться только от самых вероятных данных.

Справа понеслись кукурузные поля, а за ними параллельно шоссе тянулась прямая восточная граница Мидлбери, обозначенная низкими колышками в земле, за которыми начинался родной Клиффорду Уотербери. Беглая мысль о родителях посетила его разум и сразу растворилась в текущих заботах.

Было начало одиннадцатого вечера, когда полицейский «форд» притормозил у входа на свалку, где совсем недавно поставили круглую табличку «частная территория». Прямо за нею и начинались холмы, а главный проход ветвился на целую систему дорожек. Весь этот лабиринт тянулся еще на пару миль. Тяжело, наверное, охранять такую площадь в одиночку. Клиффорд знал, что сторожа сюда приставили неделю назад, и пока что никаких происшествий не было, хотя раньше сюда все время кто-нибудь лазил, и никаких перестрелок не было. А теперь думай, кто в кого – сторож или нарушитель? И почему никто не встречает их?

Мысль о том, что кто-то может быть ранен, возбудила профессиональный интерес, но не более. Неужели в Мидлбери перестает быть безопасно?

Трижды хлопнули дверцы. Стажеры включили фонарики, недовольно поглядывая на упрямо моросящее небо. Пока они ехали, дождь усилился и, кажется, продолжал в том же духе. Лот доложил в диспетчерскую, что они прибыли на место, отключился и спрятал рацию за пазуху, чтобы не промочить.

Слева у входа валялись два велосипеда, внешний вид которых выбивался из пейзажа. Слишком новенькие, блестящие от дождя. Ни следа ржавчины или поломки. Это не часть свалки, на них сюда приехали. Лоуренс Клиффорд начал что-то подозревать. Он прищурился, силясь раздвинуть взглядом пелену косых струй, под куполом которых простиралась свалка, и разглядел неподалеку столб света. Белый конус бил вертикально, расширяясь и полностью рассеиваясь на неопределенной высоте. Из-за дождя его можно не заметить, но придумано отлично.

– Внимание на десять часов, – кивнул подбородком Клиффорд.

Стажеры среагировали мгновенно.

– Что это там?

– Кто-то поставил фонарик, чтобы дать нам понять, где находится.

– Круть, прямо как в «Бэтмене». Но почему сам не пришел, если вызвал нас?

– Возможно, ранен. Сейчас узнаем. Не шумите и следуйте за мной.

Эммет и Лот напряглись. Здесь стреляли, а им еще не выдали табельное, только резиновые дубинки и шокеры. Тем не менее они бесстрашно направились за офицером. Он шагал плавно и беззвучно, держа фонарик на уровне глаз в согнутой руке.

Как и всегда, сколько они его знали, Клиффорд был хладнокровно уверен в каждом движении и контролировал ситуацию. К кобуре он не притронулся. Стажеры старались подражать ему во всем, включая осанку и скорость шага, хоть и знали, что это ужасно неловко, ведь Лоуренс такое замечает.

Только в стрессовых ситуациях становилось заметно, что офицер – не такой уж говнюк, как кажется. Возможно, потому что единственный чувствует себя рыбой в воде, когда что-то идет не так. И со всем всегда разбирается.

Постепенно они наращивали шаг, блуждая по лабиринту мокро поблескивающего железа с целью выйти на световой сигнал. Никаких посторонних звуков, кроме шума дождя, слышно не было. Столб света бил совсем рядом. Они свернули в последний раз и оказались в круглом тупичке. Здесь мокрая земля полуостровом вдавалась вперед, расширяясь, а за нею поднималась высоко вверх непроходимая стена из всего, что только можно представить в подобном месте. Словно железный бурелом.

У самой стены сидели на корточках двое, положив головы на друг друга, как будто спали. На узком перешейке, напоминающем бутылочное горлышко, на опрокинутой бочке сидел мужчина предпенсионного возраста, держа оружие между колен. Это была пневматическая[18] винтовка, в народе именуемая «воздушкой» из-за принципа действия. Фонарик стоял на земле поодаль.

Человек поднялся и сообщил, что вызвал полицию именно он, затем подробно изложил суть случившегося. Офицер, слушая его, неотрывно смотрел в сторону нарушителей, обнаруживая не слишком вежливые манеры. Наконец он произнес:

– Я очень надеюсь, что стреляли солью и никто не ранен. Предъявите, пожалуйста, документы на владение оружием и на ведение охранной деятельности, а также паспорт объекта. Эммет и Лот, займитесь.

– А с этими что? – возмутился охранник.

– Забираю в участок. Там разберемся. Нечего им тут сидеть. Сами говорите – дети.

– Офицер, при всем уважении, они хотели что-нибудь украсть.

– Украли?

– Не знаю, я их не обыскивал. – Сторож явно был недоволен тем, что к нему проявляют больше внимания, чем к нарушителям.

– Не беспокойтесь. Мы разберемся. Желаете проехать с нами?

Проехать с ними сторож почему-то не захотел. Он отступил и повел стажеров в сторону будки, где у него хранились вещи. Шли они без спешки и по пути все время о чем-то разговаривали. Видимо, делились взаимными впечатлениями. Стажеры пришли в радостное возбуждение от осознания, что все обошлось и даже дубинки им не пригодились. Действительно, ничего серьезного, ведь они все еще в Мидлбери. А успели нафантазировать бог знает что.

Лоуренс Клиффорд тем временем выжидающе скрестил руки на груди. С козырька фуражки струилась вода и падала на форменную куртку, подсвеченная снизу единственным источником освещения. Дети уже поднялись и неохотно плелись в его сторону, держась плечом к плечу. Оба в темных куртках, кроссовках, спортивных штанах с большими карманами. Должно быть, услышали, какая незавидная судьба их ожидает, и теперь демонстрировали свое отношение к этому вопросу. Лоуренс машинально отметил, что никто из них не хромает. Уже хорошо.

– Снова ты, хм? – констатировал Клиффорд, даже не думая удивляться. Он заподозрил это, как только увидел велосипеды. В глубине души он даже на это надеялся, но интонацию выбрал небрежно-разочарованную.

– Простите, что нарушила запрет не попадаться на глаза, офицер.

Девочка держалась как-то странно, он заметил это еще когда она подходила. Вот и сейчас она стояла полубоком, будто прятала правую часть лица. Паренек держался слева от нее, как приклеенный. Ларс не стал пока что заострять на этом внимания. Замечание о том, что Нина все-таки продержалась несколько месяцев вне поля зрения полиции, он тоже оставил при себе.

– В этот раз вы влипли.

Мальчик буркнул что-то тихо, но точно не на английском, и Нина коротко кивнула. Лоуренс приказал им следовать на выход, и без фокусов, пропустил детей вперед, поднял фонарик и пошел следом. Сзади он мог рассмотреть, что одежда у них грязная и мокрая, но оба держатся, будто это совсем не так. Он даже хмыкнул себе под нос, удивляясь, как спокойно ведут себя нарушители. Что же ему с ними делать? Нужно придумать по пути в участок, как ему их припугнуть. В этом он умел быть безжалостным.

Как он и ожидал, девчонка ни разу не обернулась.

Клиффорд посадил детей на заднее сиденье (мальчик опять же сел так, чтобы быть слева от Нины), хлопнул дверью и приказал подоспевшим стажерам остаться здесь – составить протокол с точным указанием времени, по всем правилам взять показания у сторожа, проверить документы и лицензии. Иными словами, действовать по программе максимум, с пристрастием, и никуда не торопиться.

– Как закончите, дуйте в участок.

Стажеры переглянулись.

– Пешком, что ли?

– Велосипеды на ходу, – намекнул Клиффорд, отдавая Эммету фонарик сторожа в обмен на ключи. Почему-то у него было отличное настроение, хотя он пытался это скрыть. – Им придется на чем-то потом домой ехать.

– На велосипедах так на велосипедах, – заулыбался Лот. Видимо, ему польстила идея ненадолго вернуться в шкуру подростка, и Эммет мгновенно заразился энтузиазмом напарника. Ночь приключений!

– На мне двое, на вас один. Не подведите.

Погрозив пальцем, Клиффорд сел за руль и краем глаза заметил, с каким оживлением стажеры отправились выполнять поручение. Он завел двигатель и сдал назад. На раскисшей земле шины пробуксовывали. Дети сидели смирно, каждый делал вид, что смотрит в свое окно.

«Форд» выбрался из грязи на шоссе, и тут мальчик испуганно спохватился:

– А как же велики?!

Было видно, что он расстроен. Не потому, что его везли в полицию за нарушение, а потому что его везли туда без велосипеда.

– Сожалею, но они останутся здесь и пополнят ряды металлолома. А вам советую переживать о других вещах, – бесстрастно ответил Клиффорд.

«Не сожалеешь, – скрипела зубами Нина, – злорадствуешь».

Она смотрела исподлобья, сохраняя молчание. Таким взглядом и насквозь прожечь можно. Ларс торжествовал. Наконец-то сладкая месть. Попробуй теперь меня проигнорируй, думал он. По какой-то причине хотелось уколоть ее побольнее, проучить, напомнить, где ее место. И не только ее, а всех глупых наглых подростков, уверенных, что закон пишется, конечно же, не для них, а для остальных людей, и если нарушать его, то ничего не случится.

Подавляя противоречивые эмоции глубоко внутри, снаружи Ларс автоматически превращался в существо холодное и отстраненное. И вел себя так, будто не знает Нину. Будто не злился на стажеров за ее первое задержание, будто не прикасался к ней, без надобности осматривая ушибы и синяки, за которые ему было стыдно до зубного скрипа, когда он перечитывал заключение травматолога. Будто не искал ее глазами в школе на лекции, будто кулаки не сжимались сами собой, когда Йорскиллсон рассказывал о хоккейной потасовке…

Настроив салонное зеркало, время от времени Клиффорд сканировал Нину через него, и она это замечала. Вот он с прищуром смотрит на дорогу, затем опускает ресницы, якобы изучая приборную панель, и в следующий миг уже смотрит на нее. Каким-то бесконечным взглядом, неисчерпаемым, как материя во вселенной. Благодаря продолговатой форме зеркала часть его лица еще больше напоминала дисплей. Не человек, а выхваченная из тьмы полоска плоти с глазами, кажущимися совсем белыми в свете фар встречных автомобилей.

Нина вспомнила, что специально для таких случаев у них с Отто давным-давно придуман собственный «немой язык», система символов, которую больше никто не знает. Она легонько толкнула друга и быстро показала: все нормально, есть план.

Язык идеально подходил для коротких посланий, которые нужно передать незаметно, и при искусном использовании походил скорее на набор коротких нейтральных жестов, не привлекающих внимания. Но Отто слишком нервничал, чтобы помнить об этом. Поэтому, решив полноценно выразить свои переживания, он слишком увлекся и быстро попался.

«Ты хоть представляешь, что со мной сделает…» – успел показать мальчик, прежде чем офицер пресек попытку общения. Но Нина и так знала продолжение этой фразы. К ней она тоже относилась. Но прямо сейчас она старалась не думать о том, как отреагируют родители (в частности, мама). Потому что план, который она упомянула, направлен как раз на то, чтобы родители остались не в курсе. И она надеялась, что все сработает.

Украдкой она разглядывала полицейского, с которым столкнулась уже в третий раз, и не могла бы назвать эти встречи желанными. Не только потому, что они сулили ей проблемы, но и потому, что этот человек ей не нравился. Он отталкивал. Такими людьми, как он, невозможно управлять. Они за милю чуют чье-то намерение обмануть или использовать, и ставят подножку до того, как поймешь, что уже не владеешь ситуацией. Они всегда на два шага впереди. Внимательные, расчетливые, хитрые.

В участок приехали молча. Так же молча Клиффорд провел детей внутрь, запер в тот же самый изолятор, где Нине уже довелось побывать, и молча удалился в свой кабинет, позвякивая ключами.

– Что делать будем? По-любому родителям пошел звонить. – В отчаянии Отто даже снял панаму, чтобы сесть на нее, потому что ни на что другое, кроме голого пола, здесь нельзя было сесть. Нина осталась стоять, опершись на решетку. Она напряженно думала. В правом ухе у нее тоненько звенело.

– Блефует, – тихонько сказала она. – Специально. Напугать хочет. Никому он не звонит. Сидит и отмеряет время, чтобы к нам выйти.

– Откуда знаешь?

Нина пожала плечами. Все здесь было ей уже знакомо, включая странного офицера. Поэтому она переживала гораздо меньше товарища. В первый раз ей удалось выйти сухой из воды. Но ведь в первый раз все было по-другому.

– Я уже имела с ним дело. Вот увидишь.

– Что ты задумала?

– В тот раз я видела у него в кабинете шахматную доску…

– Ты с ума сошла!

Отто мгновенно догадался, что она планирует сделать. Это сулило еще бо́льшие неприятности, но Нине, кажется, было все равно. На ее губах уже играла та самая азартная ухмылка, не предвещающая ничего хорошего, когда человек готов пойти ва-банк, поставить на кон все ради мизерной возможности выиграть. Возможности, которая тем более привлекательна, чем меньше шанс ее реализации.

– Доверься мне.

– Он ни за что не согласится! Ты видела его? Да ты лучше меня знаешь, что он не сделает этого.

– Говори тише.

– Ты вообще видела его лицо, когда он разговаривает? Это же не человек, это механизм какой-то, – горячо шептал Отто, стараясь переубедить Нину совершать отчаянный шаг. – Этот план не подходит. Ты усугубишь наше положение. Давай придумаем новый.

– Он скоро вернется и заберет меня. Только меня. Я попробую договориться.

– А если не получится?

– А что у них на нас есть? Ничего страшного мы не сделали. Даже не взяли там ничего. Кражу не приклеить. Мы, может быть, на спор туда приехали, чтобы пройтись в темноте. Может, у нас собака туда сбежала. Самое страшное, что нас ожидает, – узнают родители. Ну да, плохо. Но не смертельно. Задержание и воспитательная беседа – тоже.

– Мы зашли на частную территорию. За это штрафуют.

– Да это же свалка, Отто. Какая, к черту, частная территория. Нам по пятнадцать лет. Ветер в голове, что с нас взять?

– А велики?

– Вернемся посветлу и заберем.

Отто помолчал, обкусывая кожу с губ.

– Как твое ухо?

– А?

– УХО КАК?

– Ничего, ничего. Проходит, кажется. Только ничего не говори. Я сама с ним.

– Ладно уж, – надулся Отто и положил голову на колени.

Все это ему не нравилось, но выбора не было. Порой, чтобы получить недосягаемое, приходится выбирать самый неочевидный, самый сомнительный план действий. Например, довериться Нине в решении конфликта. Оставалось только надеяться, что она знает что делает. Но надо отдать ей должное – она это все заварила и никому другому не разрешит расхлебывать. В этом она вся.

Интересно, который час, – подумал Отто, задремывая. Он очень устал от погони под дождем и пережитого стресса. Вещи и телефоны у них изъяли. Только бы вернуться домой до двенадцати…

Нину тоже клонило прилечь, но она бодрилась как могла, продрогнув во влажной одежде. Нельзя расслабляться, пока дело не сделано. Нужно ждать, пока он выйдет, и действовать. Отгоняя сон, она пыталась вообразить его идущим по коридору в направлении изолятора, с дисплеем вместо лица…

Постепенно фантазии перетекали во что-то вроде снов наяву, галлюцинаций.

Двигался он достаточно плавно, но иногда пугающе ускорял шаг, отчего нередко складывалось впечатление, будто сейчас он припрет тебя к стенке и сквозь идеальные зубы процедит что-то грубое. То же чувство вызывали и голос, и взгляд Лоуренса Клиффорда. Этот человек мог выбить из тебя любую информацию, и ты все время ждал от него подвоха. В классическом дуэте «плохой и хороший коп» он точно был бы первым.

Натренированное тело в сочетании с неподвластной объяснению безобидностью внешности были его главным оружием, которое всегда било в цель. Контраст силы и ранимости подчеркивал ту особенную привлекательность, которую встречаешь раз в жизни. Он излучал энергию очень опытного юноши, но не взрослого мужчины. Знающего себе цену, грамотно оценивающего свои силы и положение, умного юноши, который всегда добивается своего, потому что всегда сосредоточен и знает, что ему нужно.

На самом деле он выглядел как тот, кто может задушить тебя цепью, которой его связали, ни на секунду не теряя очарования.

Сколько же он будет их мучить? Неужели действительно звонит родителям? Быть того не может. Дети на свалке для него слишком мелкая рыбешка. Унизительно мелкая. За такие дела он браться не станет даже из дотошности.

Нина не знала, сколько времени прошло, прежде чем Лоуренс Клиффорд появился у решетки изолятора, но Отто уже дремал на полу, обхватив колени (а может, делал вид). Окинув его взглядом, Ларс вспомнил первое задержание и решил не будить мальчика.

Несколько мгновений они стояли напротив, разделяемые перекрестьями железных прутьев. Офицер, казалось, изучал, как Нина за эти прутья держится, вплоть до положения пальцев, и о чем-то раздумывал. Выражение его лица невозможно было считать.

Стояла тишина, от которой становилось плохо. Нина тоже наблюдала.

Беловолосый офицер был до отвращения хорошо сложен. В нем все было правильно – ширина плеч, форма подбородка, высота лба, длина ног и рук, осанка. Как можно быть таким привлекательным, но в то же время таким отталкивающим, не укладывалось в голове.

Вообще-то Нина собиралась говорить первой, но передумала. Вместо этого она едва заметно повернула голову тем ухом, которое слышало хорошо. Нельзя, чтобы он понял, нельзя, чтобы подумал, будто она хочет разжалобить его. Да и это, в конце концов, просто не в ее стиле – демонстрировать слабости малознакомым людям.

– Тебя контузило, хм? – Нина вздрогнула. – Из-за выстрелов.

– Все в порядке.

– Лучше не ври мне. – Вымученная улыбка девочки взбесила его.

Она промолчала, заметив, что разговор ведется вполголоса, чтобы не разбудить Отто. Офицер стоял перед нею и ждал. Как будто знал, что она планировала, и позволял этому произойти.

– Офицер, мне нужно с вами переговорить. Наедине.

«Другое дело», – подумал Лоуренс и открыл камеру. Когда Нина беззвучно вышла, запирать дверь он не стал, просто прикрыл. Все равно паренек без подруги не уйдет. Они тихо ушли в кабинет и сели напротив, прямо как в первый раз.

Клиффорд тоже кое-что планировал. Эта идея не давала ему покоя еще с той лекции в школе, когда он увидел реакцию зала на информацию о наркотиках. И попадание Нины в участок, если подумать, произошло как нельзя кстати.

Очень хотелось наказать их обоих, но как следует обдумав этот вариант, Ларс пришел к выводу, что он ему невыгоден, и нужно придерживаться иной стратегии. Стратегии, при которой он повысит лояльность девочки. Чтобы в будущем она с ним сотрудничала. Не из страха перед ним или властью его полномочий, не под шантажом, что он покрывает ее преступные деяния. А по собственной воле.

Не дожидаясь, пока Нина решится предложить, что бы там она ни планировала, Ларс решил заговорить, чтобы показать свою благосклонность. Офицер заметил, что присутствие Нины действует на него умиротворяюще. Девочка наконец-то сидела напротив него, спустя огромный промежуток времени, за который в этом кресле побывал кто угодно, но не она. Уже и зима миновала с момента, когда они в последний раз общались, и сейчас Ларса даже удивляло, как в таком маленьком городе можно так редко пересекаться.

Если только она не избегает его намеренно.

– Четыре с половиной месяца, – произнес он негромко. – Ты держалась молодцом.

– Стараюсь, – осторожно ответила она, не выказав удивления точности срока.

Ему вдруг очень захотелось предложить ей горячего чая, ведь она промокла, замерзла и устала, в нее стреляли, и он действительно мог бы сделать ей чай и с наслаждением смотреть, как она его пьет, но в таком случае девчонка догадалась бы, что может из него веревки вить, а этого ему не нужно. Он решил быть построже и напомнил:

– Ты хотела со мной поговорить.

Как уран-238 сияет от радиации, так и молодой полицейский излучал уверенность в себе, какой не могли бы похвастаться ни отъявленные школьные задиры, ни лучшие игроки на арене. Он знал себе цену и стоил дорого – это читалось во взгляде. Но наедине с Ниной офицер делался немного другим. В чем конкретно заключалась перемена, девочка не могла бы объяснить словами, но ощущала ее. Как будто он становился чуточку более человечным, не переставая все же быть подлецом, не изменяя истинной природе. Рядом с нею он делался, наверное, более понятным, и не стремился вызвать еще больше отторжения и негодования, чем в обычном состоянии.

Наедине с нею он думал одно, а говорил другое. Фильтровал. Это она отчетливо понимала. И в этом крылась какая-то его слабость перед нею, но в чем ее суть, девочка не могла нащупать. Он осторожничал, продумывал, что скажет. Старался не поддаваться настоящим эмоциям.

Но почему он опасается ее?

– Офицер, если вы еще не сообщили о случившемся нашим родителям, я хочу предложить сделку. Если сообщили, разрешите вернуться в камеру, – решилась она после минуты гляделок и сглотнула слюну.

Клиффорд пригладил белые волосы, заметно отросшие с прошлой встречи. Какое преступление прятать их под черной фуражкой…

– Допустим, еще не сообщил. Хочу послушать, что ты можешь мне предложить.

«Это уже напоминает начало эротических историй из интернета, – подумал он и чуть не улыбнулся. – Нужно следить за тем, что говорю». Девочка как будто прочитала его мысли и покраснела. Ларс, заметив это, молился, чтобы румянец обошел его стороной. Да что с ним творится?

– Я могу предложить гарантированно самую интересную партию в шашки в вашей жизни. Если я выиграю, вы нас отпустите, если нет, все останется как есть, – выпалила Нина с широко раскрытыми глазами, вцепившись пальцами в край стола.

Тонкие, резкие брови офицера, почти сливающиеся в одну из-за впадины на переносице, полезли на лоб, да и вся кожа на лице как будто натянулась в маску недоумения. Он пытался понять, что только что услышал, пока кровь приливала к ушам и глазам.

– Ты предлагаешь мне сыграть с нарушителем на его освобождение? – уточнил он, вложив все остатки спокойствия в этот вопрос.

– Да, – твердо ответила Нина.

Ларс замолчал. Он молчал, наверное, минуту, и Нине хотелось провалиться сквозь землю от пожирающего заживо взгляда. Кажется, Отто был прав, она перегнула палку.

– Ты действительно думаешь, что я согласился бы? – заговорил он наконец холоднее обычного. – Ты привыкла, что тебе все сходит с рук, и посмела предложить подобное офицеру полиции при исполнении. За кого ты меня принимаешь? – Каждое новое предложение звучало как забитый в крышку гвоздь, и Нина вздрагивала, представляя, что сейчас ее похоронят под лавиной страха. – Не знаю, кто внушил тебе, что с полицейскими можно так разговаривать. Что ими можно манипулировать по своей прихоти. Не все происходит так, как тебе хочется, Нина Дженовезе.

Он сознавал, что применил свой самый жестокий тон, и этим разрушает собственный план будущего сотрудничества, но эта невиданная наглость вывела его из себя. Чего угодно он ожидал, но не такого уровня дерзости. Все-таки она заставила его покраснеть, пусть и от злости. Она и сама сидела такая же. Видимо, это был ее последний вариант, и ей стоило труда озвучить его на свой страх и риск. Лоуренс немного успокоился от этой мысли.

– Прошу разрешения вернуться в камеру и дождаться наказания по закону.

Выдав это с очаровательным смирением, девочка бросила взгляд на полочку, где стояла шахматная доска. Как там она сказала? Гарантированно самая лучшая партия… откуда такое самомнение? Да оттуда же, откуда она догадалась, что ты азартный. Девчонка непроста. Знала, куда бить. Знала точно.

Этот ее план – бомба замедленного действия. Чем дольше думаешь, тем больше сомнений в отказе. Внезапно Ларс почувствовал себя дураком. Как будто весь этот вечер, патруль, задержание – все заранее спланировано, чтобы втянуть его обратно в азартные игры. А он и не заметил.

Действительно ли она так хороша, как утверждает, или это блеф, чтобы сломить его эмоционально? Вопрос тлел в районе солнечного сплетения, как будто кто-то тушил о кожу сигарету. Садистски неторопливо.

Впервые ему захотелось отодвинуться от Нины. Девочка, нахмурившись, следила за ним. Но не сканировала, как обычно делает он сам, а просто ждала ответа. Она ведь приняла отказ и готова вернуться в камеру. Или это тоже блеф? Слишком часто они оба блефуют, просто кошмар какой-то. Ненормальный уровень паранойи. Перед тобой просто ребенок, которому ты симпатизируешь. И он ищет любые пути выйти сухим из воды, даже самые безумные. Вот и все.

– Нина, я не могу согласиться. Тебе придется вернуться в камеру.

Она тут же поднялась, он тоже. В резкости ее движений Ларс почувствовал обиду и успел испытать облегчение, но он ошибался. Нина, которой за сегодняшнюю провинность могли надолго запретить не просто хоккей, а общение с Отто, намеревалась действовать радикально.

Ощутив странные колебания в отношении к ней загадочного офицера (он точно не тот, за кого себя выдает), девочка, выйдя из-за стола, опустилась на колени. Ларсу от этого зрелища снова захотелось присесть, а еще лучше прилечь. Он машинально отступил на шаг, чтобы нарастить между ними дистанцию во избежание соприкосновений.

– Офицер Клиффорд, если вы не согласны на то, что я предложила, если это вас оскорбило, прошу у вас прощения. Я также заверяю, что раскаиваюсь в содеянном, как и мой друг, и прошу именно сегодня избрать для нас менее жестокую меру пресечения, любую на ваше усмотрение, главное, чтобы не узнали родители и в школе. Мы готовы на исправительные работы, не думайте, что если нам пятнадцать, мы боимся испачкаться и ничего не умеем. Мы можем оплатить штраф, если он будет не слишком большой, правда, не сразу, но по частям точно сможем.

Ларс смотрел, как она проговаривает все это, чисто и твердо, без заминок, глядя в стену стыдливыми глазами, и ему самому стало очень стыдно, что перед ним унижается ребенок. Она все говорила и говорила, а он стоял с ощущением, что у него отключается процессор, и не знал, куда себя деть. С ним никогда такого не случалось. Модели поведения для подобных случаев в нем не хранилось, и он не понимал, что ему делать в данный момент.

Грязный, промокший, оглохший на одно ухо ребенок с блестящими от слез глазами стоял перед ним на коленях, и Ларс что-то почувствовал. Что-то очень похожее на жалость. Она отвела ему роль изверга и теперь пыталась достучаться до совести истязателя, и, что самое странное, у нее получилось на все сто.

Никакой злости и в помине больше не было. Ларсу стало противно, захотелось скорее покончить с этим невиданным безобразием. И вдруг до него дошло, как это сделать.

Офицер подошел и рывком поднял девочку на ноги. Ему стало легче. Надо было сразу это сделать, как только она опустилась, не стоять и не слушать жалостливые бредни. Нина мгновенно замокла и смотрела теперь в пол, избегая встречаться с ним взглядом. Тихая, покорная, униженная. И Ларс чувствовал, что виноват в этом именно он. Что по его вине все так далеко зашло. Он, взрослый, допустил это. Его накрыло новой волной стыда. Он все еще держал ее за плечи и стоял слишком близко. Но отодвигаться ему не хотелось, как и отпускать ее.

– Простите за это, – произнесла она, окончательно его добивая.

Лоуренс отстранился, чтобы не сделать того, о чем подумал. Нужно было умыться холодной водой. Слишком много противоречивых, сильных эмоций на ничтожный промежуток времени. Вот это патруль сегодня. Не патруль, а шоковая терапия.

– Присядь, – произнес он не своим голосом и вышел.

Это была их третья встреча. Всего лишь. Но и трех раз Ларсу хватило, чтобы заметить: с ним что-то происходит, когда девочка рядом. Он действует нелогично. Это самое неприятное, что могло с ним случиться. Начать вести себя, как подцепивший вредоносную программу компьютер.

В уборной он осмотрел себя в зеркало и не узнал перекошенное лицо. Картина «В преддверии нервного срыва», – подумалось ему, пока он умывался. Такая мерзавка кого угодно доведет до белого каления. Все вообще не так, как я планировал. Она все сломала. Растоптала. Все сделала так, как ей хочется, опровергнув мои же слова. И что мне делать дальше, после всего этого представления, ума не приложу.

Где твои расчеты, Клиффорд? Где твои хваленые прогнозы, основанные на точном анализе? Способен ли ты хоть что-то анализировать, когда она сидит напротив тебя и смотрит своими глазами с рыжими ресницами, а ты следишь за каждым изменением на ее лице, будто от этого зависит твоя жизнь? Слабак и трепло.

Знаешь, что тебе нужно сделать, чтобы все это замять? Чтобы сохранить шанс остаться с ней в хороших отношениях и, может быть, даже сотрудничать. Чтобы воспоминание об этом вечере не горело у тебя в груди грязной, противной мукой, от которой ты будешь страдать. А надо тебе, офицер, вернуться и сыграть с девчонкой, как она и предлагала, и вести себя как ни в чем не бывало. Ты же все равно собирался их обоих отпустить, разве нет? Разве не собирался? Напугать, побеседовать и отправить домой. Именно так все и было бы, если бы она не поверила в твою строгую непреклонность. Один раз ты ее уже отпустил, отпустишь и второй. И третий, наверное, отпустишь, уже по инерции.

Тебе нужно сыграть с нею, чтобы помириться. И поговорить начистоту, без двойных игр, притворства и недомолвок. Ей, наверное, тоже ведь тяжело унижаться – перед таким, как ты. А она унижается. Умоляет о том, что ты и так намеревался сделать. Но ты ведь только о себе и думаешь, да? Она тебя насквозь видит. Даже то видит, от чего ты отворачиваешься всю жизнь. И перед тобой, дрянью, на колени становится, а ты стоишь и смотришь. Смакуешь и грезишь о большем.

Вот и сейчас тебя сильнее занимает, как бы вывернуть все так, чтобы, когда Нина выйдет из участка, вы расстались с нею не врагами. Чтобы была надежда использовать ее в будущем. Чтобы она согласилась на то, что ты придумал. И помогала тебе в том, что ей совсем не нужно. Недостаточно сгладить углы. Чтобы найти подход к этому ребенку, придется стать не просто мягким, а открытым и искренним. Хотя бы попытаться произвести на нее такое впечатление.

Наедине с зеркалом Клиффорд не только вернул себе контроль над мыслями и эмоциями, но и за несколько минут обдумал варианты развития событий и последствия этого задержания – для себя и для Нины. Возвращаясь, он заглянул в изолятор. Мальчик не спал и смотрел враждебно. Взгляд его говорил: верните Нину и выпустите нас. Верну, подумал Клиффорд, и выпущу. Только не прямо сейчас. Он потянул дверь камеры, показывая, что все это время она была открыта. Мальчик поднялся.

– Я думал, тут заперто, – угрюмо сказал он.

– Ты все проспал. Сядь вон туда. Можешь даже прилечь. Подожди Нину еще немного.

Паренек недоверчиво посмотрел ему в глаза, но кивнул и отправился за столик с двумя стульями, где стажеры обычно резались в карты. От чая он отказался.

Прикрыв за собой дверь, Ларс обнаружил Нину в кресле. Она тут же повернула на него голову и осмотрела лицо на предмет негативных эмоций, не обнаружив которых, заметно повеселела и даже хотела что-то сказать, но пока не решилась. Она выглядела так, что ее хотелось укутать пледом и немедленно отправить домой.

Офицера не было несколько минут, но за это время его настроение полностью переменилось, чего нельзя было сказать о Нине. Девочка еще не успела отойти от последствий сцены, которую устроила. Ей было мучительно стыдно и противно вспоминать, до чего она опустилась. Единственное, что ее оправдывало, так это то, что цель была, кажется, достигнута, а это, как известно, оправдывает средства.

Теперь, когда она ловила на себе его взгляд, то чувствовала, что между ними что-то рухнуло. Они больше не были магнитными полями, которые отскакивают друг от друга, едва приблизятся. Как к этому относиться, она не знала. Может, все так и должно было произойти.

– Вот что, – миролюбиво начал офицер, – я договорился с твоим другом, он тебя подождет. Единственный вариант избавиться от неприятного осадка и нормально закончить вечер заключается в том, чтобы сыграть с тобою и на том разойтись.

Нина хлопала глазами, не веря ушам и наблюдая, как он освобождает стол между ними, перекладывая документы, а потом принялась ему помогать. Это была мировая, которой она точно не ожидала. У них в уборной быстродействующее успокоительное хранится? Выходя из кабинета, офицер готов был взорваться, как ядерный реактор, а теперь…

Помогая ему освобождать стол, девочка заметила пару черно-белых снимков не лучшего качества. Лица двух парней лет восемнадцати показались ей смутно знакомы, а вот имена не вызвали ассоциаций. Нина решила, что уже видела их, и, скорее всего, видела на первом этаже участка на стенде пропавших без вести.

– Кроме того, что я заинтригован обещанием самой интересной партии в жизни, кажется, так ты сказала, – продолжал он между тем, – я бы хотел выдвинуть собственные условия, на которых состоится поединок.

Нина с покорным смирением глядела на него, взглядом выражая согласие на любые встречные требования. Офицер доставал с полки шахматную доску.

– Может, сделаем чай?

– Это ваше условие? – улыбнулась Нина.

Ларс понял, что она оттаяла, и ему значительно полегчало.

– Мое условие гораздо серьезнее.

Не дожидаясь соглашения, он вытащил из ящика рабочего стола пачку чая с женьшенем и две кружки, направился к кулеру.

– На все вопросы, которые я задам тебе в течение игры, ты должна ответить с предельной честностью. Даже если тебе покажется, что это не относится к делу. Вранье и увиливания я сразу засеку, и тогда сделка отменяется.

Он поставил перед Ниной полную кружку. Пусть согреется, это ей сейчас необходимо.

– А если я не знаю ответа на какой-то из вопросов?

– Так и говори: не знаю. Главное – отвечать честно.

– А если это касается не только меня, если я своим ответом кого-нибудь подставлю или дискредитирую, а если я не смогу ответить, потому что это будет слишком личный вопрос…

– Твоя личная жизнь меня не интересует, – заверил Клиффорд, заметив, как Нина смутилась. – Ничего такого я не буду спрашивать.

– Тогда давайте.

– Черными или белыми?

– Белыми.

Давненько Ларс этого не делал, особенно на работе. Игра началась стремительно, без лишних предисловий, как будто играли они уже далеко не первый раз, и не успел он опомниться, как лишился шашки. Пытаясь понять, как же это вышло, он забыл о вопросах, которые собирался задать. Сражение на черно-белом поле развивалось динамичнее, чем он ожидал. Девчонка была хороша и слово держала. Партия обещала быть интересной, но и допросить Нину параллельно нужно успеть. Ведь не ради игры он на это согласился. Точнее, не только ради игры.

– Итак, Нина Дженовезе, что вы оба делали ночью на охраняемой территории? Принимаются только правдивые ответы.

– Не беспокойтесь, офицер, врать не буду. Я ненавижу нечестную игру.

Девочка полностью успокоилась. Смотрела прямо, дышала ровно, не прятала руки, не отводила глаза. Ларс то и дело ловил на себе любопытный прищур. Это искренне его веселило, но вида он не подавал.

– Мы с Отто искали холодильник.

– Зачем он вам понадобился?

– Чтобы слить с него фреон.

Ответы сбивали с толку. Ларсу становилось труднее концентрироваться на игре. Он потерял еще одну шашку.

– Зачем нам понадобился фреон? – спросила Нина, предугадывая вопрос. – Мы кое-что собираем в гараже моего отца. Он пригодится. Больше негде достать. Нам такое не продадут. Да и дорого.

– Часто занимаетесь подобным?

– Вылазками?

– Да.

– Раз в две недели где-то, – скромничала Нина.

– Родители в курсе? Как относятся?

– В курсе. Негативно.

– Вы знали, что там появился сторож?

Тут Нина помедлила. Клиффорд изучал ее лицо.

– Мы были уверены, что это слухи.

– Если бы вы знали точно, вы бы отменили эту авантюру?

– Нет.

– Почему?

– Потому что нам нужно слить фреон. На свалке он совершенно никому не нужен. И кто бы ни взял под контроль эти владения, от одного выброшенного холодильника он не обеднеет.

– Ты сейчас нормально меня слышишь?

Переместив шашку одним пальцем, Нина подняла на него глаза, и у обоих расширились зрачки.

– Да, – удивилась она. – Видимо, уже проходит.

– Хорошо, – заметил Клиффорд, забирая ее шашку с поля. – Но у меня ощущение, что он промазал.

– Дважды, – хмыкнула девочка.

– Ты ведь знаешь, что он стрелял не настоящими патронами?

– Знаю. Солевыми.

– Ты боялась?

– Да.

– И все это того стоит? Так рисковать ради какого-то холодильника?

– Следующий вопрос, – сказала она, – этот слишком личный.

– Значит, вы бываете в пригороде несколько раз в месяц.

– Да.

– И хорошо знаете эту местность.

– Довольно хорошо. – Нина понимала, что он к чему-то клонит, не понимала только, к чему.

– Подозреваю, ваша деятельность длится давно.

– Лет в девять мы впервые залезли на брошенную стройку. Я продырявила себе ногу, ударилась головой и отключилась. Примерно тогда все и началось.

Забавно, каким тоном она об этом говорит, подумал Ларс. Как об истории любви. И про фреон, и про стройку.

Нина вывела в дамки первую шашку. Разговор замечательно отвлекал офицера, а честные ответы вгоняли в секундный ступор, и этого было более чем достаточно для победы. В скором выигрыше она не сомневалась.

Игра с полицейским неожиданно вернула Нину в зону комфорта. До того спокойно было сидеть напротив беловолосого офицера и болтать, что захотелось даже скинуть обувь и лотосом подобрать ноги. А ведь она никому не показывает голые ступни, кроме Отто. Если они валетом лежат на кровати у нее на чердаке, Нина может заехать ему по морде голой ступней со шрамом, свидетелем появления которого Отто стал как раз в упомянутый день. Но больше свои ноги Нина никому не показывала. Даже мысль об этом была некомфортной.

Украдкой она поглядывала на офицера, позволяя себе не слишком глубокие мысли на его счет. Конфликты иногда становятся наилучшим фундаментом для чего-то хорошего, что за ними последует. Судя по непринужденности этого интервью, они явно начали знакомство не с того, с чего стоило бы. Как будто жизнь столкнула их, чтобы сделать соперниками, но не врагами. Точно не врагами. А они сначала и не поняли замысла.

Хорошего соперника так же трудно найти, как и хорошего друга. А пока он формулировал вопросы и сканировал поле, можно было понаблюдать за ним, что девочка делала с удовольствием.

Нина не знала, что пожилые леди, которым он помогал по долгу службы, считали его ангелом, взрослые женщины – воплощением божественной красоты, утонченной и недоступной обычным смертным. Молодые девушки, видя его в поле зрения, испытывали острое желание немедленно продолжить его род, передав безупречные гены следующему поколению. Некоторые из них специально нарушали закон, чтобы оказаться в участке и лично увидеть звезду полиции Мидлбери, а может, и всего округа.

Больше всего Ларса беспокоила возможная связь подростков с делами, которые ведутся в пригороде. И с теми, кто их ведет. Он деликатно прощупывал почву, но девочка уже о чем-то догадывалась. Впрочем, вряд ли она слышала о том, чем конкретно занимается Клиффорд. В ее возрасте интересуются совсем другими вещами. Холодильниками, например. Даже если эти двое никак не связаны с организацией (что скорее всего), ничто не мешало им стать свидетелями чего-то полезного для полиции.

– В зоне вашей деятельности никогда не встречался кто-нибудь подозрительный?

– Обычно там нет людей. Только звери. Именно поэтому мы туда и ходим.

Офицер хмыкнул. Такая маленькая, а уже все понимает.

– И ничего странного не замечали?

Нина удивленно посмотрела на него, но вовремя вспомнила, что сегодня она отвечает на вопросы, а не задает встречные.

– Странно – понятие относительное. Смотря какие странности вы имеете в виду.

– Предметы и устройства, которых не должно быть в безлюдной местности, – уточнил Клиффорд, – назначение которых неясно.

– Не могу такого вспомнить, – честно призналась Нина.

На поле осталось девять ее шашек и пять – его. На фоне подчеркнуто вежливого диалога борьба внизу велась ожесточенная.

– Тогда попытайся вспомнить, какими наркотиками торгуют в твоей школе.

Нина обмерла, рука ее зависла над доской. Вот это да, подумала она. Не в бровь, а в глаз. Лоуренс Клиффорд смотрел в упор, не мигая. А ведь нужно отвечать честно. Без сомнений, ложь он раскусит мгновенно. У него великолепное чутье.

– Я этим не интересуюсь.

– И ничего не пробовала?

– Даже в сортах не разбираюсь.

– А твой друг?

– Аналогично.

– Это хорошо. Потому что иначе ваши вылазки на свалки выглядели бы совсем в ином свете, хм?

– Я об этом даже не подумала. Уж лучше интересоваться фреоном, верно, офицер? Все познается в сравнении.

По крайней мере, она не отрицает, что торговля ведется. Об этом Ларс и сам догадывался. Значит, в школьной среде есть свои распространители. Мелкие сошки, рекруты низших чинов организации. Расширяют клиентуру, а как же. Ведь недавние события принесли столько убытков, нужно реабилитироваться, потому и повалили в школы.

Вот и Ларсу там не помешал бы свой человек. Наблюдатель. Но подходит ли для этого Нина или втягивать ее – неоправданный риск? Да и не согласится она стать информатором полицейского. С какой стати? Только под большим давлением. Не стоит использовать девочку, нужно найти кого-нибудь другого. Но ведь это такой шанс… она сама приплыла к нему в руки, когда это требовалось. И между ними уже налаживается контакт.

– Еще одно задержание повлечет неприятные последствия. Ты же понимаешь, что тебе не будет все время везти? Рано или поздно попадется другой полицейский, или натворишь что-то более серьезное. И никто не закроет глаза.

– Офицер, я понимаю, к чему вы клоните, и осознаю риски. Знаю, что не в ваших интересах каждый раз выручать меня, и благодарна за эту помощь. Но не могу ничего обещать. Я не брошу заниматься тем, что мне нравится, просто потому что существует бюрократия и глупые правила не показываться там, где кто-то решит поставить свою табличку, которой не было неделю назад. Полиция ловит не тех. Мы ведь совершенно никому не вредим, и цели у нас благие. Как у любого изобретателя.

– Все изобретатели обитают на свалках?

– Где нам только ни приходится обитать, чтобы достать необходимое.

– Не верится, что пятнадцатилеткам это может быть интересно.

– Вы бы еще больше удивились, узнав, как тяжело порой найти самые простые вещи. Скорее получишь арест, чем никому не нужный сломанный холодильник, который будет бесполезно гнить на своем месте веками… Вы знали, что пластик может разлагаться до семисот лет?

На доске осталось семь шашек. Нина выигрывала с большим отрывом. Стоит признать, подумал Клиффорд, играет она со вкусом, но и я не в полную силу действовал, чтобы сосредоточиться на вопросах.

Он понял, что партия вот-вот закончится, и расстроился, что придется отпустить девочку домой. Даже забыл, что сейчас его очередь что-нибудь говорить. Вместо этого озадаченно откинулся в кресле, анализируя свое плачевное положение на поле и закинув одну кисть за шею, чтобы помассировать.

– А вы чем занимались в моем возрасте? – осмелела Нина.

Ларсу вспомнилось, как он вел беспорядочные половые связи, как соблазнял, пользовался, выбрасывал, и так по кругу, по бесконечному кругу свинского потребления длиною в несколько лет. Как начал играть в карты, задействуя математические способности и феноменальную память, и обыгрывал всех, и пристрастился к этому, и посещал места, где не каждому взрослому безопасно находиться, и рисковал, удовлетворяя азарт и прочие низменные желания. Вот, в принципе, и все, чем он занимался в ее возрасте. Впервые ему стало стыдно за образ жизни, который он вел, полный неприличных зависимостей.

– Математикой и программированием, – ответил Клиффорд, решив не озвучивать правды. Нина закатила глаза.

– Учебные увлечения у меня тоже есть. А помимо школы?

Он не знал, что ответить, а врать не хотелось. Честная девочка всего одним вопросом поставила его в тупик, и солгать ей значило облить грязью самого себя. Соображать под ее выжидающим взглядом было тяжело, и офицер ничего не сумел выдумать.

– Ладно, не отвечайте. И так понятно, что это было что-то аморальное. Правда, не берусь угадать, что именно. Но со свалками точно не связано.

Ларсу показалось, что вся кровь прилила к ушам.

– Так часто бывает, кстати, по крайней мере в кино, что человек долго нарушает правила, а потом становится полицейским. Иронично. Может быть, я тоже превращусь во что-то такое со временем. – Она неопределенно перебрала пальцами в воздухе.

Ларсу вспомнилось, как мистер Йорскиллсон рассказывал о намерении Нины стать спасателем. Он не знал, что ответить этому проницательному ребенку, и с отупением смотрел, как Нина забирает с доски еще две его шашки.

Лицемерная ты скотина, думал он. Сидишь тут и отчитываешь ребенка за желание достать фреон из нерабочего холодильника, а у самого все сделанные мерзости на лице написаны, даже ей прочитать несложно. И ладно, если бы эти мерзости молча остались в прошлом. Но так не бывает. Вечно такие, как я, тянут грязные лапы к таким вот, как она. И ничего с собой поделать не могут. Оборотни.

– Я терпеть не могу беспорядок, – неожиданно признался офицер. – Но каждый раз, как в участке появляешься ты, хаос вокруг достигает критической отметки.

С тобой же просто невозможно, как с другими людьми, продолжил он про себя, с тобою я все время что-то чувствую, говорю мысли вслух и не могу сосредоточиться. Это унизительно. Это расслабляет и лишает всякой защиты.

– Дело не во мне, – понимающе заверила Нина. – А в том, что вы терпеть не можете людей в целом. Они вам чужеродны, противны. Человек и есть источник беспорядка. Так устроен мир, который вы презираете, и этому, кстати, есть научное объяснение.

Ларс ошеломленно молчал, жалея, что не сдержал язык за зубами. Его реакцию девочка оценила как возможность продолжить свою мысль.

– Знаете, почему мир хаотичен? Чтобы время могло двигаться вперед. Я расскажу.

И она рассказала. Про врожденную энтропию всего сущего, про термодинамическую стрелу времени, которая энтропию повышает, про разбитые кру́жки, которые никогда не соберутся в целую и не запрыгнут обратно на стол, потому что все в мире лишь множит хаос, а не сокращает, именно по этой причине время движется вперед, а не назад, и управлять им невозможно.

– Сама жизнь как феномен без хаоса невозможна, – воодушевленно доказывала она, хотя Ларс не спорил, а только слушал. – Ни один организм не заварился бы в первичном бульоне, не будь этот бульон огромным средоточием энтропии с вероятностью зарождения жизни один к миллиарду. Жизнь не существует в упорядоченной системе, потому что законы, по которым развивается жизнь, нелогичны и не упорядочены. Эволюция – набор случайностей, разбросанный по временной шкале, которая позволяет им происходить. Упорядочена только смерть. Только труп не создает энтропии, потому сознание умершего и не движется во времени.

– Откуда ты все это знаешь?

– Читала у Хокинга, размышляла. Кстати, вы проиграли, офицер.

Лоуренс ошалело смотрел на девочку, в который раз за вечер стараясь взять себя в руки. Да, похоже, по-другому с ней никогда и не будет. Нина сдержанно улыбалась, заглядывая ему в лицо – не обидела ли тем, что обыграла? Но Ларс не обижался. Вообще-то он был доволен состоявшимся диалогом. Но не тем, что он подошел к концу.

Складывая шашки (Нина ему снова помогала), офицер уловил снаружи неразборчивый шум. Наконец-то, подумал он и посмотрел на девочку. Она тоже прислушивалась.

Клиффорд спрятал шахматную доску за мгновение до того, как вошли стажеры, румяные и запыхавшиеся, но довольные. Видимо, устроили гонку по пути сюда. Девочка помрачнела, вспомнив, видимо, откуда они вернулись. Лоуренс бросил взгляд на наручные часы. Без пяти одиннадцать.

– Мальчик там спит, – доложил Эммет. – Со сторожем мы все уладили. Велосипеды оставили снаружи.

– Хорошо. Свободны.

Нина непонимающе уставилась на Клиффорда.

– Не думала же ты, что я совсем изверг, – с удовольствием сказал офицер. Наконец-то и ему удалось ее удивить.

Разбуженный Отто, узнав об оказанном милосердии, сначала не поверил. Вместе они радовались возвращенным велосипедам, как будто распаковывали рождественские подарки.

На первом этаже Нина еще раз глянула на стенд с фотографиями пропавших без вести и убедила себя, что двух парней со снимков в кабинете офицера видела именно здесь. Она не вспомнила эти лица, хотя контактировала с ними вживую, но то ли из-за того, что контакты были неприятными, то ли из-за хоккейных шлемов, скрывающих все, кроме полоски глаз, не узнала их теперь, а потому выбросила из головы, в которой и так вертелось множество куда более насущных переживаний.

Лоуренс сдержал слово и отпустил подростков домой, но велосипедам они все-таки радовались больше. Ради уверенности, что они доберутся без происшествий и никуда по пути не свернут, офицер лично выдвинулся за ними на патрульной машине, подсвечивая фарами катафоты.

Ехать пришлось медленно, зато было время подумать и понаблюдать. Нина не оборачивалась. Они с пареньком всю дорогу о чем-то вполголоса разговаривали. Добравшись до своего дома, она помахала обоим и скрылась.

Мальчуган поехал быстрее, время от времени с опаской оборачиваясь, и вскоре достиг своего дома. Махать на прощание он не стал, но одарил офицера непонятным взглядом. Наверное, ему до сих пор не верилось, что все обошлось благодаря Нине. Хотя и началось все тоже благодаря ей. Или он хотел, чтобы коп скорее убрался, потому что его мать могла заметить в окно полицейскую машину или услышать шум двигателя.

Интересно, как много Нина ему пересказала? Все или практически все?

Как бы ни развивались события дальше, девочка ясно дала понять, что своих занятий они не оставят. Это означало, что она непременно попадет в участок еще раз, и еще. А не загремит сама, так Ларс найдет, за что задержать. Нужно же ему взять реванш за сегодняшний позорный проигрыш. Девчонка его уделала. По всем фронтам, не только в шашки. Удивительная какая-то девчонка. Слишком много знает, и все не то, что ему нужно.

Возвращаясь в участок, Клиффорд посмотрел на время – была четверть двенадцатого – и решил, что завтра непременно нужно кое-кому позвонить, чтобы проконсультироваться лично.

Слишком многое сошлось в одной точке. И потребность в новых людях, потому что проститутки и наркоманы, потеряв доверие организации, уже ничего существенного не знали и не могли ему рассказать, особенно после пропажи Тиффани; и проистекающий отсюда простой в деле после оглушительного успеха; и пара подростков, то и дело ошивающаяся по безлюдным местечкам; и то, что одна из них – сорвиголова – будет гарантированно попадать в участок раз в несколько месяцев, а то и чаще; и то, что в школе, где учатся эти двое, принялись толкать наркоту…

И программа социального надзора для трудных подростков, которую органы опеки вместе с отделом нравов разрабатывали и планировали внедрить в ближайшее время, идеально вписывалась во всю картину. Как последний, завершающий штрих. Объединяющий.

Ларс чуял – все это связано. Прочной, невидимой сетью. Успех его работы в частности и заключался в том, чтобы подобные связи нащупывать. И использовать раньше других. Гуманно это или нет – вопрос второстепенный.

Episode 8

С момента задержания на кладбище техники миновало три недели, в течение которых Нина со своим верным другом успешно избегали внимания полиции. То ли они стали действовать намного осторожнее, то ли временно решили залечь за дно. Что-то подсказывало – первый вариант более реален.

Может быть, до них дошло, что в прошлый раз они вляпались слишком серьезно и больше так рисковать нельзя. Если бы не наглость, везение и артистизм Нины (читай – если бы не особое к ней отношение некого офицера полиции…), последнее задержание кончилось бы совсем иначе. Осознав степень чудом миновавшей угрозы, опальные, как назло, теперь не дают о себе знать. Одному можно было порадоваться – запугать их все-таки получилось.

В тот вечер, сопроводив детей по домам, Клиффорд вернулся в участок и поговорил со стажерами. Он приказал им быть начеку и в случае задержания Дженовезе, которую Эммет и Лот отлично запомнили еще по первой встрече, немедленно сообщать ему, ночь на дворе или день, его смена или не его.

Не задавая лишних вопросов (за что Клиффорд испытал благодарность), парни обязались держать руку на пульсе и докладывать о любом происшествии, хотя бы косвенно связанном с двумя непоседами, а также обо всех событиях в пригороде, даже незначительных, о задержаниях и патрулях на заброшенные и закрытые территории. В отличие от Ларса, его стажеры общались и ладили со многими в участке, поэтому добыть информацию им бывало проще.

Но выхлопа от повышенной бдительности не последовало. Это был сигнал для смены тактики. Дуэт «сорвиголова с предохранителем», как метко окрестил их директор, как сквозь землю провалился, нарушая безупречные планы Лоуренса Клиффорда.

Нина осторожничала. Как будто заранее знала, что ей лучше не ввязываться в эту игру, не общаться с подозрительным офицером, не соглашаться на его сделки и убедительные уговоры, не прогибаться под его угрозы. Как будто чуяла, что ее планируют использовать в своих целях.

Ларс изнывал. Он терпеть не мог, когда люди не подчиняются его сценариям. Потому что обычно подчинялись. Нужно было только грамотно рассчитать, и хаос послушно упорядочивался в управляемый алгоритм. Но Нина гарантировала погрешность в любых расчетах. Девчонка была константой всех отклонений и отклонением всех констант.

Дошло до того, что Ларсу пришло в голову просто так наведаться в школу и попробовать Нину разыскать. Вдруг она болеет, лежит в больнице с какой-нибудь новой травмой или вообще переехала. Тогда все встало бы на свои места.

С прохладной оторопью офицер вообразил, как узнает, что Дженовезе больше не живет в Мидлбери, и какой будет его первая реакция. Успел даже подумать, с каким удовольствием поглумится над собой: так тебе и надо, сволочь ты бессовестная, угомонись, прекрати, не ищи, подальше от тебя ей будет лучше. Но пришлось вытряхнуть из головы маловероятную и, скажем прямо, неприятную теорию.

Они прячутся, просто прячутся, потому что тебе удалось их припугнуть. Надо лучше искать. Ведь Нина заявила ему, чтобы он не был лицемером, чтобы не просил ее бросить то, что ей нравится, когда сам в ее возрасте занимался не слишком законными вещами. Прочла как открытую книгу, мерзавка. А теперь в прятки с ним играет. Издевается.

Можно, конечно, заявиться в школу, посмотреть одним глазком, что она в порядке, и уехать, не привлекая внимания. Девяносто процентов вероятности, что она в порядке и даже если заметит его, сделает вид, что не знает.

Неожиданно до Ларса дошло, почему Нина не стала контактировать с ним во время лекции и сразу после нее. Она же просто опасалась подозрений Видара! Добродушный, но неглупый директор мог заметить, что его подопечная и офицер откуда-то знают друг друга, и заинтересоваться этим фактом.

Внешкольные контакты Нины с полицией должны были оставаться тайной за семью печатями, насколько это возможно. А в том, что офицер подыграет ей, не было никакой уверенности. Поэтому она решила проигнорировать его и выбрала диалог наедине, на парковке. Что ж, звучит весьма логично. Выходит, она такая же расчетливая, как он, и умеет выстраивать ходы на несколько шагов вперед. Впрочем, ее игра в шашки говорила о том же.

Когда ты офицер полиции, предлог для визита найти нетрудно. Вот взять хотя бы тех пропавших парней из Вудбери. Приехать с их фотографиями, якобы расспросить, не знает ли кто их здесь. И плевать, что это не только не касается отдела нравов, но и вообще не в юрисдикции полиции Мидлбери. Кому какая разница – полицейский есть полицейский. Подчиняйся и не задавай лишних вопросов.

Несколько раз Клиффорд подавлял нестерпимое желание поддаться импульсу и все-таки поехать в школу, может быть, даже договориться о новой лекции. Или направить туда стажеров. Нет, стажеров нельзя, не поручишь же им, чтобы искали конкретную девочку, а, обнаружив, просто вернулись в участок и доложили о ее присутствии. Тогда твой интерес к ней станет достоянием общественности.

Лоуренс сдерживал себя от необдуманного поступка. А может быть, в нем просыпалась гордость. Не желая признаться себе, что соскучился (для него это было слишком прямолинейно), офицер оправдывал свое нервозное влечение рабочей потребностью контактировать с Ниной.

В последнее время он много трудился над делом, которое вел. Делом, скелет которого подвешен дома в его кабинете, перевязанный разноцветными нитками, чтобы не развалиться в кашу из мертвой плоти и химикатов, в зловонные останки его едва разогнавшейся карьеры.

Фокус внимания отныне был сконцентрирован на девочке. Стремление сблизиться с нею основывалось скорее на инстинктах и профессиональной интуиции, чем на здравом смысле, но Ларс был убежден, что ее соучастие поможет делу сдвинуться с мертвой точки.

Оставалось заполучить Нину, расположить к себе, обеспечить постоянные встречи и завербовать как информационный источник. Хочет она этого или нет. В теории все выглядело легко, но Ларс не обманывался. С детьми ничего не бывает просто, особенно с такими неуправляемыми, как Дженовезе.

Для более успешного достижения цели у Ларса появился удобный инструмент. За несколько дней Клиффорд узнал абсолютно все о программе социального надзора для трудных подростков, как нельзя вовремя разработанной органами опеки и постепенно внедряющейся в функционал полиции нравов. Дженовезе подходила идеально. Программа была будто создана для нее.

Коллеги удивлялись тому, что Клиффорд усердно разнюхивает подробности о программе. Это было что-то новенькое, и они пытались понять его мотивы. Повышения это не принесет, известности тоже, перехода в детективы не приблизит. Скорее создаст кучу проблем и новую ответственность, которую никто не горел желанием на себя взваливать.

Программа была новинкой для полиции округа, хотя активно и давно внедрялась в других штатах. И пока неясно, какие выгоды она несет, кроме симпатии руководства, несущественной прибавки к жалованью и новым связям (не то чтобы полезным). Лиотта обещал, что это поднимет престиж департамента, но верилось слабо. Единственное, что отчетливо виднелось на горизонте, – увеличение объемов бюрократических работ. Побочный эффект любого нововведения.

Лиотта считал, что эта программа – мера неизбежная и правильная в «текущей нездоровой атмосфере», как он выразился на совещании. Все понимали, что имеется в виду, и в принципе были согласны. В Мидлбери теперь абсолютно точно распространяют вещества, а кто, как не подростки и молодежь, становятся первостепенными клиентами?

Требовалось мобилизовать силы в этом направлении и нанести упреждающий удар, взяв под контроль сферу, с которой раньше за ненадобностью никто не работал – ну, школьники и школьники, что с них взять? Пусть себе учатся и не хулиганят.

Теперь обстановка изменилась. Лиотта считал, что лекции стоит продолжить, но упор на наркотики не делать, чтобы, во-первых, не спугнуть и не вызвать подозрений, во-вторых, не давить на детей, в-третьих, быть эффективными, а не надоедливыми, и так далее.

Клиффорд наводил справки, сея смуту среди коллег, которым раньше казалось, что они уже неплохо знают этого человека. Но Лоуренс не переставал удивлять, и многие, наблюдая за интенсивностью его действий, засомневались, так ли невыгодно возиться с новым проектом, который, казалось, не влечет практической пользы.

Никто не знал скрытую сторону его натуры, чтобы догадаться, что у Ларса на примете вполне конкретный подросток. Хотя и это не совсем правда. Изначально, впервые услышав о программе, Клиффорд подумывал завербовать любого подходящего школьника, желательно неблагополучного (ими легче управлять), но Дженовезе сама навлекла на себя его внимание. И теперь его решение назад не откатить.

Однако Лиотта об этом не ведал, как и кто-либо другой в участке. Отстраненный Клиффорд, как всегда, использовал ситуацию в своих целях. В этом и был, наверное, главный секрет успеха, к которому однажды приходишь: уметь разыграть те карты, которые выдали, а не ждать козырей. Их можно просто не дождаться.

Очевидно, что организация задействует подростков в качестве курьеров. Многие из старшей школы употребляют, являясь ее клиентами, и с каждым днем их число будет только расти. Это же как эпидемия. Но Лоуренс желал знать гораздо больше. Ему необходимо проникнуть в это инфополе, как игла шприца проникает в клетки эпидермиса.

Когда идея осуществить свой план через Нину пришла ему на ум в первый раз, то сразу показалась гениальной. Шанс ее попадания под действие программы очень велик, ведь она загремит в участок еще раз с вероятностью 90 %. То, что случилось однажды, случится и дважды, – это они уже прошли и доказали. А то, что случилось дважды, имеет большие шансы стать закономерностью.

Дженовезе слишком подходит. Ее темперамент, ее деятельность, местность, в которой она ошивается, уже зафиксированные нарушения… Нужно не упустить момент, чтобы кто-нибудь другой не перехватил лакомый кусок.

Стоит надавить в нужных точках, и девочка станет его маленьким шпионом, о чем, возможно, не скоро догадается. Замечательно, что он знает о Нине достаточно, чтобы манипулировать. Мистер Йорскиллсон в задушевном разговоре вывалил тонну информации, которой можно умело воспользоваться. Да и сам он уже дважды отпускал ее безнаказанной, на чем тоже можно акцентировать внимание, чтобы вызвать чувство долга.

С помощью Нины, а затем и кого-нибудь еще, Клиффорд надеялся разворошить осиное гнездо и значительно пополнить пробковую доску с препарированным на ней наркотрафиком Нью-Хейвена.

Итак, оформить Нину под действие программы означало практически взять ее под социальную «опеку». Для этого требовалось серьезное нарушение закона – или несерьезное с фактом предыдущих привлечений или задержаний. Как раз ее случай. Ларс изучил документацию и обрадовался – даже согласие родителей не потребуется, их просто поставят в известность. Это не детский лагерь, вопрос согласия отпадает сам собой.

Программа разработана как демоверсия попадания на учет.

Мягкий вариант, профилактический, без жести, без упоминания в личном деле. Направленный скорее на то, чтобы помочь и исправить, чем наказать. Предусматривается психологическая помощь, курирование офицером полиции, образовательные лекции и даже исправительные работы – в приютах, домах престарелых, ветклиниках.

Но самое главное, оно же и то, в чем Ларс не желал себе признаваться, – он будет видеться с хулиганкой гораздо чаще, будет нести за нее некую ответственность, делать вид, что старается перевоспитать ее. Где бы ее ни задержали, что бы она ни сделала – он первым об этом узнает, и ее сразу привезут к нему. К нему, а не куда-то еще.

Наличие у проблемного подростка социального надзирателя в лице офицера полиции дает гарантии, что при задержании никто не причинит ей вреда. Только ему разрешается избирать для нее меру пресечения соразмерно проступку.

Ларсу идея показалась настолько восхитительной, что даже объемы сопровождающей ее отчетности не пугали. Слишком много плюсов: еще больше власти, роль кого-то вроде старшего брата, только в форме, компания Нины и возможность сблизиться с нею, параллельно проворачивая свои схемы с ее участием. А если вспомнить вспышки гнева, которые временно лишают девочку памяти и контроля, психолог ей точно не повредит.

Казалось, что новое попадание Нины в участок – вопрос времени. С ее образом жизни она должна была оказаться тут очень скоро, и вот тогда он взялся бы за нее всерьез. Конечно, рано или поздно она что-нибудь натворит и не избежит наказания, но Ларса злило, что этого момента придется ждать, и, возможно, ждать слишком долго. А времени было не то чтобы много.

Через неделю после фиктивного задержания у Клиффорда началась какая-то странная ломка, вынудившая его добыть запись с камеры видеонаблюдения за тот вечер, когда Нину сбила машина. Запись была ему без надобности, дело давно замяли и забыли, но это была возможность увидеть девочку, подкинуть мозгу суррогатную порцию ее присутствия.

Видео он посмотрел раз пятнадцать от начала до конца, хотя ничего приятного там не было. Около сорока секунд черно-белой беззвучной записи паршивого качества. Местный банк не мог позволить себе большего. Но фигурку девочки можно было различить в зернах помех.

При каждом просмотре Клиффорд всем телом напрягался и придвигался к монитору в тот момент, когда Нина выходит на проезжую часть, не замечая, как быстро приближается автомобиль.

Толчок. Тело подбрасывает как легкий, безвольный манекен на краш-тесте.

Трудно понять по видео, сколько она пролетела, но пролетела прилично и стукнулась тоже. Лоуренс впивается глазами в пятно, которое поднимается на четвереньки несколько секунд спустя, и его прошибает холодный пот. Раз за разом. Это пот стыда, который так и не выветрился с первой их встречи.

А ведь Нина после этого столкновения несколько часов в камере просидела, ожидая его появления… И как он с ней обошелся? Грубо!

На что еще способна девчонка с такой выносливостью? Ларс вспомнил, как Видар сказал ему, что Нина привыкла ходить в синяках, привыкла терпеть боль, и все относятся к этому как к чему-то обыденному. У Ларса пока не получалось.

Ему хотелось найти водителя и что-нибудь с ним сделать, но он продолжал следить за тем, как девочка с трудом отрывается от земли, будто гравитация увеличилась в три раза, шатаясь, ползет в сторону рюкзака и слабой рукой достает из него клюшку. Это был его любимый момент, момент возмездия, после которого запись, к сожалению, обрывалась по неопределенным техническим причинам, которые охрана банка сама не могла пояснить.

Ларс видел, какой неровной, путаной походкой девочка приближалась к автомобилю, чтобы нанести первый удар, видел, как водитель кинулся на нее, а потом в ужасе отскочил и стал звать на помощь, видел этот смелый, удалой взмах, не знающий сомнений, потому что неосознанный, видел, как брызнуло из-под клюшки, тяжело обрушившейся на лобовое стекло, но лишен был удовольствия увидеть, как все закончилось, как подъехала патрульная машина, как Нина, будучи не в себе, сопротивлялась задержанию, с каким трудом скрутили ее стажеры…

К сожалению, все это останется тайной, о которой можно лишь фантазировать, исходя из рассказов Эммета и Лота, которым девочка «дала прикурить» при последующем задержании.

Запись Лоуренс решил оставить себе. Во-первых, это улика. Во-вторых, инструмент давления. В-третьих, нужно начать собирать информацию о будущей подопечной в отдельную папку. Чтобы все необходимое хранилось в быстром доступе. Немного подумав, Клиффорд создал и запаролил на рабочем столе папку «Дженовезе».

Чувствуя себя сталкером, он перенес в папку файлы со скучной информацией о девочке и ее семье, которая нашлась в базе. Ему понравилось ощущение, возникающее при наполнении папки, и он машинально задумался, что еще можно туда поместить. Порылся на почте, нашел электронную копию заключения травматолога о состоянии Нины, отправил туда же.

Затем отсканировал все бумаги, составленные стажерами на кладбище техники. В мыслях пронеслось, что файлы уже можно сортировать по хронологии задержаний. Показания сторожа и протокол, фиксирующий нарушение, были особенно к месту. Это бомбы замедленного действия, которые рванут, когда Клиффорду будет выгодно.

И тут Лоуренс вспомнил важнейшую вещь, непростительно вылетевшую из головы. Йорскиллсон, рассказывая о хоккейной потасовке с участием Нины, упоминал какой-то репортаж. Напрягая память, Ларс открывал браузер. Репортаж одноклассника для TINA, точно. Офицер перешел на сайт небезызвестного новостного агентства Нью-Хейвена и стал искать статью, не надеясь на успех. Но нашел. Значит, впечатление на акул пера произвести удалось. Еще бы, с таким материалом.

Репортаж был приятно оформлен в формате лонгрида и к большому удовлетворению Ларса начинался с фотографии Нины во всю страницу.

Девочка не догадывалась, что ее снимают. Ей было не до того. Умом и телом она полностью отдалась игре, не распыляя внимание на что-либо за пределами поля. В напряженной позе, припадая к земле, как гепард со всеми мышцами на взводе, она рассекала матовый лед в своей бело-красной форме с номером 45, широко расставив утяжеленные лезвиями ноги и крепко держась за клюшку.

Снимок безупречно передавал энергию, исходящую от юной хоккеистки. Казалось, она вот-вот на огромной скорости вырвется за пределы изображения. Удивительно, насколько талантливо фотограф поймал момент. Эта поза и именно этот взгляд из-под массивного шлема многое говорили о ее характере. Запечатленная в процессе игры Нина была просто великолепна. Глаз не оторвать. Ларс неосознанно залюбовался, в упор не замечая других игроков на заднем плане.

Потом он все-таки начал листать вниз и не сдержал ироничной ухмылки. Статья называлась «Non-kitchen ice»[19] и в безжалостной манере высмеивала стереотип о том, что девушкам не место в спорте.

Автор знал, куда надавить, чтобы репортаж получился на грани скандала и вызвал острую реакцию общественности. Негативную или позитивную, это уже не важно. Главное – задеть. Понятно, почему TINA его опубликовали. Для них не существует предела резонанса – чем смелее, вульгарнее и провокационнее, тем лучше.

Теоретическая часть была написана сильно, хотя не без злорадства. Изучающий ораторское искусство Ларс не заметил в тексте лишних слов и водянистых рассуждений, как и скучной демагогии. В нем вообще не было ничего лишнего. Убеждения автора проступали отчетливым барельефом. Концентрированная мысль смело манипулировала эмоциями читателя, неизбежно склоняя на свою сторону, затягивала, как сгущенный бензин.

Трудно было представить, что в таком стиле может писать всего лишь подросток, едва перешедший в старшую школу. Какие-то сплошь неординарные дети кругом, куда ни посмотри. Мальчик, судя по всему, из тех, кто все обо всем знают и никогда не упускают сенсации. Такого бы как раз информатором в участок… Стоит присмотреться.

Лоуренс отвлекся от этой мысли, опуская взгляд на следующую страницу. Он прокрутил карусель фотографий игровых моментов, снятых общим планом, безуспешно высматривая Нину в толпе разномастных игроков.

Очевидно, эти фотографии были сделаны на тренировке, потому что людей на поле слишком много. Клиффорд никогда не играл в хоккей и вообще избегал командных игр, но знал, что хоккеистов на арене должно быть максимум двенадцать.

На последнем снимке гурьбой стояла сборная юниоров во главе с тренером (еще один мужчина, который проводит с ней больше времени, чем я, – мелькнуло в голове). С трудом Лоуренс отыскал глазами Нину – в отдалении она ничем не отличалась от прочих игроков. Рост, сложение, форма, защита, клюшки, даже позы, все было почти идентичным. Узнать ее удалось по узкой полоске глаз в проеме шлема. Из текста выше следовало, что в команде есть еще одна девочка, но Ларс не опознал ее, сколько ни пытался, и все имена читать не стал.

От фотографии разило командным духом, она напоминала армейскую. Какая-то особенная энергетика связывала воедино лица, улыбающиеся за пластиковыми решетками. Клиффорд, всю жизнь предпочитавший оставаться одиночкой, не мог этого понять. Но почувствовать мог.

Интересно, это фото сделано до или после того, как сокомандники все-таки заступились за нее?

«Вы презираете людей как вид», – заявила ему однажды девочка, которую долгое время считали чужой, не принимали как равную, травили, били, пытаясь изгнать из команды и из спорта вообще. И, несмотря на это, сама она вряд ли кого-то ненавидела. Даже из тех, кого стоило бы. Каждый раз эта мысль вызывала жгучую волну то ли стыда, то ли разочарования в себе.

Лед не для кухни. Ага. А чтобы прикладывать его к синякам, – подумал Клиффорд.

За фотографиями игровых моментов и отдельных сборных следовало продолжение статьи, подкрепляющее теоретическую часть. В качестве аргумента к своим убеждениям автор использовал конкретный случай потасовки на ледовой арене. Учитывая то, как подробно он описал случившееся, напрашивался вывод, что мальчик стал прямым свидетелем драки. Присутствие фотографий с места события говорило о том же.

Снова Лоуренс был не в силах удержать внимание на тексте, небезынтересно повествующем о развитии конфликта, и пролистал новую порцию снимков побоища, высматривая Нину среди сцепившихся между собой ребят. Кое-где ему удалось заметить ее – без шлема опознать было гораздо легче, но зачем она сняла его, оставалось загадкой. Хотя многие другие сделали так же. Ларс вспомнил, как девочка заявила, что ненавидит нечестную игру. В этом был смысл.

Еще одна фотография Нины, сделанная явно сразу же после драки, следовала на всю страницу. Автор не прогадал с главным героем репортажа. Чутье у него изумительное.

Кто еще, как не побитая девочка в испачканной и местами порванной форме, с кровоподтеком на губе и брови, разбитыми костяшками пальцев, взлохмаченными волосами и шлемом под мышкой, хмуро смотрящая прямо в камеру с выражением настороженности и подавляемой боли, с плотно сжатыми губами и сдвинутыми к переносице бровями, но все равно такая сильная, такая харизматичная, кто еще, как не эта девочка, снятая удачным крупным планом, где видно каждую родинку, ресницу и пору, мог бы передать главную мысль всей статьи? Кто еще мог бы так убедительно показать, что не стоит относиться к кому-то с предубеждением? Особенно по половому признаку.

Лоуренса даже проняло. Оказывается, он всегда хотел почувствовать себя таким, как Нина. Но не судьба. И теперь он завидовал ей в этой всепоглощающей возможности на тысячу процентов быть собой, плевать на осуждение и значить что-то помимо хорошенькой внешности.

Нет, никакая это не девочка, – подумал он, заглядывая глубже в напряженный взгляд Нины, – это боец. Боксер, сидящий в углу ринга на перерыве, с лицом, превращенным в фарш, с раздробленным ребром, пьющий воду через соломинку мокрыми от крови губами и раскрошенными зубами. Он знает, что в следующем тайме ему будет худо, но не уходит и ждет неизбежного, потому что выдержит, потому что опозориться и разочароваться в себе страшнее, чем испытать боль.

Вот что хотел сказать автор этой фотографией, этой статьей. Сила духа и честь – это уже за пределами понимания, что должны делать мальчики, а что – девочки. Это о человеке в целом.

К сожалению, кульминационный снимок Нины был последним, а за ним шло маленькое интервью и послесловие. Девочка отвечала на провокационные вопросы репортера в своей поражающе честной манере, ничего не боялась, говорила как есть, и ничем ее нельзя было смутить, расстроить или задеть.

Лоуренс с улыбкой пробежался глазами по емким ответам. В голове он слышал голос Нины, слышал, с какой интонацией она рассказывала, зачем пришла в этот спорт, почему играет в хоккей, как к ней относятся в команде и не боится ли она выбитых зубов и сломанных костей. Отвечая, она наверняка то и дело смеялась, воодушевленная хорошенькой заварушкой, которую затеяла.

В самом низу последней страницы маленьким кружочком висела портретная фотография мальчика с пятнами витилиго на лице и припухшими глазами, а под нею подпись – репортаж с места событий подготовил Алан Кейн, ученик старшей школы Мидлбери.

Если TINA не возьмет паренька на работу, они многое потеряют.

Клиффорд сохранил лонгрид в формате PDF и закинул в ту же папку. Ему нравилось, что объем материала растет. От этого становилось тепло внутри, но больше никаких зацепок он не вспомнил и решил отложить на потом поиски новой информации.

С тех пор миновало две недели, за которые решительно ничего не произошло, кроме тайных просматриваний содержимого папки в рабочее время.

У Клиффорда был выходной, впервые за последнее время совпавший с обычным человеческим выходным – субботой. С самого утра он, облачившись после пробежки в белую футболку и белые трико, босиком расхаживал по дому и занимался рабочими вопросами, потому что, наверное, слишком привык посвящать этому свободное время, а может, просто разучился проводить досуг иначе.

Упорство ломает невидимые стены любой прочности. В какой-то момент чувствуешь, что усилия дали выхлоп. Как будто второе дыхание открывается. Главное тут – не останавливаться и не отступать. Лоуренс не умел сдаваться. Это противоречило его натуре. На пути к цели он готов был вывернуться наизнанку, если потребуется.

Сегодня с самого пробуждения в нем сидела какая-то неприятная нервозность. К обеду он понял: это то самое ощущение, которое люди называют предчувствием. Как будто что-то лежит не на своем месте, но ты не можешь найти, что именно, сколько бы ни искал. Оно находится либо внутри тебя, куда не дотянуться, либо вообще в каком-то другом измерении. Желание что-нибудь предпринять, как-нибудь этому помешать преследует весь день, как дежавю. Только в отличие от дежавю тебя мучают псевдовоспоминания о том, чему только суждено случиться.

Что-то должно было сегодня произойти, а может, ему просто этого хотелось, и он выдавал желаемое за действительное. Предчувствие маячило над головой, неподвластное взору и словесному описанию. От него невозможно было отмахнуться, оставалось только терпеть.

Лоуренс читал сводки, работал, ел, немного отдыхал с книгой перед глазами (не так давно он переключился на практическую химию, чтобы лучше разбираться в производстве отдельных наркотиков) и пару раз выходил на улицу с кружкой чая в руках, размяться и подышать, помахать в ответ соседской дочке, которая по невероятному стечению обстоятельств показывалась наружу в то же самое время, что и он.

Что тут скажешь, он всю свою жизнь вызывал у молоденьких девушек гормональные всплески. Женское внимание – дело привычное. Главное – держать себя в руках, ты ведь теперь служитель порядка.

В течение дня офицер Клиффорд просматривал криминальные хроники за 1999, 2000 и 2001 годы, пытаясь найти в них зацепку. Что угодно, способное вызвать ассоциацию или слабую перекличку с уже имеющейся у него информацией о том, как зародилась организация. Очень много данных нужно было держать одновременно в голове, отчего она распухала и пульсировала, требуя перерыва, иначе взор замыливался.

Офицер прощупывал в прошлом связи, которые всегда находил первым, связи, которые до него могли упустить, потому что люди в целом невнимательны и не стараются делать свою работу идеально. Лоуренс чувствовал себя хирургом, пальпирующим остывшее тело в поисках пульса, но не мог ровным счетом ничего нащупать, раздражался и начинал по-новой.

Тяжело быть тем, кто не умеет сдаваться, потому что иногда упорство приводит в тупик, который не разбить за целую вечность.

Прошлое не отзывалось взаимностью, прошлое молчало, безразличное к бедам настоящего и тем более будущего. Его не волновало, что люди пропадают и умирают, а дети нюхают опиатные порошки, глотают всякую дрянь и вгоняют иголки в вены. Оно не собиралось помогать добросовестному офицеру полиции, не давало подсказок, хотя абсолютно точно хранило их в себе.

Прошлое было немо. Или кто-то сделал его таким.

Да, нельзя безоговорочно верить россказням, но не бывает дыма без огня. Пускай костер этот давно погас, и в золе ничего не шевелится. Что-то случилось там однажды, на рубеже тысячелетия, что-то очень плохое и очень запретное помогло главе организации стать тем, кем он стал. И это событие не могло пройти бесследно.

Офицер полиции Лоуренс Клиффорд ломал голову над этой загадкой, а может, целой системой загадок, зная, что однажды ее решит. Когда найдет для уравнения больше переменных. Не бывает нерешаемых задач, если ты достаточно упорный.

Ларс долго не ложился спать, как будто ожидая звонка. Но никто не звонил и не должен был, отчего ощущение лишь усиливалось. К полуночи ему пришло в голову, что нужно расширить зону поиска от Мидлбери не только на соседние города, а на весь Нью-Хейвен. Мало ли, откуда прибыл враг. Может, он вообще не местный. И что теперь, все штаты прочесывать? И все дела, мало-мальски связанные с наркотой? На это вся жизнь уйдет.

Нет, плохо работаешь, офицер, грязно, нерационально работаешь. Нужен другой метод. Более эффективный, хирургически точный. Он знал такой метод, но девочка не спешила прыгать в заботливо расставленную мышеловку.

А так ведь тоже нельзя. И потому нельзя, что ребенка используешь и под угрозу ставишь, и потому еще, что не бывает хорошего плана, который полностью зависит от действий постороннего человека. Дерьмо это, а не план, если все опирается не на тебя, а на марионетку. Нитки имеют свойство рваться. Особенно если пляшут на них такие безбашенные, как Нина.

Признайся, эта девочка в первую очередь необходима тебе, а не твоей карьере. Ты вплетаешь ее в рабочие дела только потому, что не привык по-другому, не умеешь быть с собой честен. Тебе нужно, чтобы она присутствовала в твоих буднях, и ты нашел официальный способ, не привлекающий внимания, не ставящий тебя под подозрение.

Все, что тебе встречается, ты стремишься эффективно использовать, вычерпать без остатка, будь то вещи, обстоятельства или люди. Но Нина этого не заслуживает. С ней, наверное, не получится так, как с другими. Только в теории. А ты строишь реальные планы, забывая, что она сотворила с тобой, всего лишь опустившись на колени и заговорив дрожащим голосом. Все еще считаешь, что сумеешь ее использовать? Пересмотрел бы ты свои расчеты.

Чем больше Ларс об этом думал, тем больше путался в собственных мыслях.

Перед тем как отправиться спать, он напоследок залез в папку «Дженовезе» и пролистал фотографии. По привычке задержался на портрете. Убить бы тех, по чьей вине на этом лице проступила кровь…

После первой же встречи Клиффорд разведал, в какой спорткомплекс Нина ходит на тренировки. Судя по общедоступной информации, туда съезжались хоккеисты даже из соседних городов. Раньше то же самое было в Саутбери, но после той трагедии в 2007 году негласный титул хоккейной столицы Нью-Хейвена перекочевал сюда.

Почему-то Ларсу вспомнились исчезнувшие парни из Вудбери, хотя они-то как раз не имеют отношения к текущим делам. О них знали в каждом участке округа, потому что по-другому быть не могло, но в список забот полиции Мидлбери не входили.

А что, если они пропали не просто так? И это результат их работы на организацию. Нет, это хаос, догадки, нелепые теории. Так нельзя. Нельзя двигаться от самого маловероятного предположения, от первой идеи, что взбредет в голову, и надеяться на результат. Это дилетантство.

Но все-таки Ларс решил прислушаться к интуиции (возможно, в последний раз, потому что хватит с него) и для очистки совести запросить информацию о пропавших. Кто такие, чем увлекались, что делали в свободное время, куда ходили…

Ну а вдруг? Вдруг выскочат маленькие крючки, и сцепятся два полотна, которые все считали параллельными без возможности пересечения. Вероятность мала, но все же. Решено, завтра же утром он все сделает с рабочего компьютера. А сейчас пора спать. Первая смена не прощает недосыпа.

Лоуренс разделся, завалился в белые подушки с ароматом кондиционера для белья «Лотос» и практически сразу заснул, но спал беспокойно, ворочался. Через час, в начале второго, его разбудил звонок. Он поднял трубку, как будто вовсе не спал, и заговорил обычным голосом.

– Слушаю.

Эммет сообщил ему свежие новости, от которых Клиффорд присел в постели, откинув белое одеяло с гладкой голой груди. Свет луны переливался на молочно-бежевой коже, придавая ей венозную голубизну. Он облачился в форму быстрее пули, как в армии на учениях. Через тринадцать минут он был на месте, чтобы лично увидеть описанную стажером картину.

Стажер доложил ему, как только сам узнал, и Лоуренс не злился, но было уже слишком поздно. Те, кто принимал в этом участие, давно скрылись, а те, кто приехал сюда первыми, потеряли всякий интерес и хотели поскорее вернуться в постели и досыпать.

Местечко оцепили оперативники (один из них приятельствовал со стажерами Ларса), пара детективов и даже один судмедэксперт, хорошо знакомый Клиффорду. Он возился с пятнами на земле, не поднимая головы, и не заметил офицера из «нравов».

Объяснить остальным свое появление в выходной день будет трудновато, но Ларс решил, что что-нибудь придумает, как-нибудь отвертится. Ему очень хотелось осмотреть место и прикинуть, что же здесь произошло несколько часов назад, когда жители окраин услышали стрельбу и спустя некоторое время все-таки решили сообщить в полицию.

Клиффорду посветили в лицо фонариком, узнали и почему-то не стали приставать с расспросами. Его личная заинтересованность в темных делишках пригорода ни для кого не была секретом, а информированность уже не вызвала удивления. Вот и хорошо, подумал он, проникая сквозь отдельные группы людей, что-то тихонько обсуждающих. Значит, привыкли.

«Повадились же у нас стрелять в последнее время», – разобрал он чей-то голос, переходящий в зевок.

Здороваясь с коллегами, он сдержанно кивал, встречая во взглядах немые вопросы и опасения. Но никто не рискнул бы при всех усомниться в профессионализме Лоуренса Клиффорда и попросить его, чтобы осторожнее топтался на месте происшествия и ничего не трогал.

Офицер нагнулся под желтую ленту, выпрямился и включил свой фонарик, раздумывая, откуда начать.

Дано: промзона на юго-западе Мидлбери. Зафиксирована стрельба, крики и шум в районе одиннадцати вечера. Прибывшие по вызову патрульные, осмотрев местность, вызвали подкрепление.

Каждую улику или группу улик оцепили светоотражающей лентой на колышках. А дальше, видимо, просто торчали здесь, курили и переговаривались, чего-то ожидая. Возможно, отмашки от руководства, возможно, окончания работ судмедов или опроса свидетелей.

Некоторые улики находились на довольно большом расстоянии друг от друга, но, безусловно, были связаны. Лоуренс даже загордился тем, как тщательно здесь все прочесали за несколько часов, учитывая, что уже темно и всем хочется по домам, а в таких условиях местная полиция работать отвыкла.

Клиффорд бродил от одного сияющего кольца к другому, подсвечивая фонариком. Осматривал содержимое, сопоставлял, моделируя хронологию события.

Во-первых, убитые псы. Четыре штуки, зачем-то свалены в кучу. Их трупы отвечают на вопрос, в кого стреляли. Кто-то перебил агрессивную стаю, которая, возможно, представляла опасность для горожан. В Нью-Хейвене всегда были с этим проблемы. Клиффорд сразу вспомнил подобный случай в своем опыте. Правда, пистолета у него тогда не было, только труба и собственные руки. Местным властям пора бы уже заняться бродячими животными.

Но если бы на этом дело кончалось, все давно бы разъехались досыпать. Помимо собачьих, на большом протяжении обнаруживались свежие следы как минимум трех человек. Запутанные следы, нервные, следы бега и борьбы. Все это тянулось аж до водонапорной башни и там прерывалось.

Кое-где валялись стреляные гильзы. Лоуренс сел на корточки и внимательно осмотрел каждую. Занятия по баллистике в полицейской академии даром не прошли. Клиффорд мог, не притрагиваясь, понять, какому оружию они принадлежат. По крайней мере, все гильзы были выпущены из одного и того же пистолета – девятимиллиметрового «глока», очень распространенного среди гражданских. С большой вероятностью это значило, что оружием обладал только один человек из предполагаемых трех.

В остальном картина была туманна. Что они делали здесь так поздно? Почему пошли на стаю втроем, да еще в темное время суток, когда преимущество явно не на стороне человека? Почему вооружен был только один? Зачем собак свалили в одну кучу?

Пистолет нигде не нашли. Зато нашли пятна крови. Не собачьей, человеческой. Поэтому судмеда сюда и вызвали. Одного покусали, двое сбежали, ладно. Вроде бы все понятно. Остался, чтобы защитить остальных? Или его бросили тут? Имеет ли это значение?

По дороге к башне на земле нашелся ботинок. Его тоже оцепили. Это был мужской ботинок, но не взрослого размера, а скорее подросткового. Лет на пятнадцать или четырнадцать тянул этот размер. В нем четко виднелись мокрые прокусы от собачьих зубов, но крови почему-то не было. Протекторы подошвы совпадали с частью следов на земле.

Лоуренс прошелся до самой башни, заглянул внутрь, но ничего интересного там не было. Обычная брошенная конструкция старого образца, напоминающая небольшое военное укрепление. Тогда он решил получше изучить следы на земле. Еще по пути сюда офицер обратил внимание, что две пары ног бежали в сторону башни, а одна пара ног – единственная взрослая пара – от башни. Но что-то подсказывало, они не мчались друг другу навстречу. Скорее, наоборот.

Клиффорд пошел обратно, аккуратно огибая подошвенные пунктиры чьих-то траекторий. Итак, откуда же они бежали? А до того, как побежать, откуда они шли?

Мысль была правильной, скоро Ларс в этом убедился. Профессиональное чутье привело его к точке, начиная с которой шаги стали гораздо шире – и глубже впечатаны в землю. Здесь за ними погнались. Причем, судя по всему, совершенно неожиданно. Они искали, где спрятаться от угрозы, и предпочли то, что оказалось первым на виду. Туда и рванули. А возможно, в этом направлении двигались изначально, только с другой целью. Например, чтобы встретиться с кем-то, кто ждал их в башне, и что-нибудь передать.

Лоуренс прошел дальше, мимо сваленных в кучу псов, туда, откуда плелись эти двое. У Ларса было ощущение, что он отлично их знает. Следы затерялись в широкой полосе выжженной травы, за которой начинался бетонированный пустырь. Здесь уже ничего не оцепляли и вряд ли искали. А стоило бы.

Вдали виднелось слабое свечение. Клиффорд выключил фонарик и пошел на него. Глаза быстро привыкали к новому освещению. Минуты через три он вышел на мусорные бочки, в которых недавно что-то жгли. Остатки тихо дотлевали, приятными оранжевыми отсветами мерцая на стенках. Взгляд фокусировался на них как на единственном источнике света.

Что-то выразительно хрустнуло под ногами. Лоуренс замер, и звук прекратился. Первой его мыслью было обернуться и посмотреть, насколько далеко он ушел от людей. Но он не стал, и вместо этого включил фонарик.

В радиусе примерно двух-трех ярдов от бочек земля была густо усыпана осколками. Металл, пластик, стекло. Провода, схемы и клавиши. Куски, бывшие чем-то целым. Лоуренс двинулся по кругу, внимательно разглядывая странный колючий ковер. Он нашел целых два телевизора с вывороченными экранами. Похоже на удар трубой. Или битой. Да и все остальное расколотили точно так же.

Сколько же техники сюда притащили… Но зачем? Не исключено, что у нынешних подростков теперь такие деструктивные развлечения. Разрушение ради разрушения. И совсем не обязательно, чтобы Лоуренс этих детей знал. Но что-то ему подсказывало – у погрома была цель. И он начинал догадываться, какая.

Вот и оправдалось предчувствие. Ларсу даже полегчало. Теперь будет не так стыдно перед самим собой положиться на шестое чувство. Хотя ведь ничего еще не точно. Может, просто совпадение.

Совпадение или нет, а больше тут нечего было смотреть, и Клиффорд пошел обратно, к сбившимся в стайку автомобилям. Маячки на их крышах лениво помаргивали бело-голубым, подсвечивая низкое, черно-коричневое, с мелкими розовыми прожилками небо. Как потрескавшаяся кожа лавового голема, настолько огромного, что затмевал небосвод.

Издали от этой картины становилось как-то тревожно, но от нее невозможно было отвести глаз. Машины и люди такие мелкие, такие беспомощные… Лоуренс встряхнул головой, прогоняя наваждение. Ему показалось, что он начинает спать на ходу, и сновидения прорываются в реальность, дополняя и достраивая ее нездоровыми фантасмагориями.

Клиффорд вернулся и сел за руль своего «форда», ничего никому не сообщив. В конце концов, для них это не имело значения. Пусть расследуют. Солнце взойдет – увидят и погром на пустыре. А тем, кто его устроил, здесь еще долго не придется показываться. Если они не глупые.

Прежде чем завести двигатель и уехать, ни с кем не попрощавшись, Клиффорд позвонил Эммету, чтобы не делать этого за рулем, и дал указание в ближайшую неделю следить за ломбардами и точками сдачи драгоценных металлов. Стажер его не понял, но задачу принял к исполнению.

«Увидите кого-то знакомого, сообщите мне, – устало попросил офицер. Было слышно, что он измотан до последнего нервного окончания. – Только не спугните и вообще виду не подавайте».

Клиффорд возвратился домой и упал в свою постель. Последняя мысль, промелькнувшая в уме перед полной отключкой всех систем, была о том, что надо будет узнать, чью все-таки кровь, кроме собачьей, там обнаружили.

* * *

– Ну и где они все?[20] – спросила Нина и замахнулась.

После короткого свиста раздался громкий хлопок. Фонтан стекла и пластика взорвался во все стороны, осыпая лицо и руки.

На неприкрытой коже уже проступили маленькие порезы и ссадины от предыдущих осколков. Неприятно, но неизбежно. Нужно было взять с собой перчатки, но кто бы об этом подумал заранее. Теперь поздно отступать, поэтому они с Отто сменяли друг друга, когда становилось совсем уж невмоготу.

Биллингсли с ответом не спешил, и это никого не смущало. Он деловито перебирал то, что Нина уже успела расколошматить – сейчас была его «смена» потрошить останки в поисках чего-то ценного или хотя бы полезного для гаражных посиделок.

Сегодня они никуда не спешили. Всю неделю они посвятили тому, чтобы этот день проработать с чувством и обстоятельно.

Пока на кладбище техники сидит вооруженный сторож, дорога туда заказана. Но Нина и Отто нашли неожиданное решение. Конечно, о фреоне пришлось забыть до лучших времен, но их умами завладела более эксцентричная, и в то же время лежащая на поверхности идея.

Зародилась она совершенно случайно – после урока физики, на котором Йорскиллсон рассказывал о применении редких металлов в бытовой технике и прочих электронных устройствах. Оказалось, серебро, платина, золото, а также менее ценные латунь и медь являются прекрасными проводниками. Кроме того, они не поддаются окислению, что значительно продлевает срок службы.

Конечно, содержание драгметаллов в технике ничтожно, но даже малое количество принимают на переработку с большой охотой. Есть люди, которые профессионально этим промышляют. И чем старше прибор, тем выше возможность встретить в нем хороший улов и выгодно продать его. Особенно высоко ценятся в пунктах приема радиодетали из старых телевизоров. Реже всего встречаются платина, иридий и палладий, но и они имеют место быть, если повезет.

Услышав это, Нина и Отто еще на уроке бросили друг на друга выразительные взгляды. Сам того не подозревая, директор подсказал любимым ученикам гениальный план, развеявший их печали.

Всю неделю после уроков Нина и Отто допоздна гуляли по городу, совершая налеты на мусорки, подворотни и даже частную территорию. Жажда небывалых ранее приключений двигала ими гораздо сильнее, чем желание подзаработать. Хотя и это лишним не будет, если дело выгорит.

Благосклонная судьба вознаградила отважных кладоискателей. Они не только не нарвались на патрули или внимательных взрослых, но и ни один вечер не потратили зря. Люди избавлялись от устаревшей техники гораздо активнее, чем можно было представить.

Находки они понемногу перетаскивали в рюкзаках и спортивных сумках, которые брали с собой, а прятали в одном и том же месте недалеко от пустыря с бочками, где часто проводили время и куда, к счастью, никто, кроме них, просто не ходил.

К вечеру пятницы пересохшая дренажная труба диаметром в человеческий рост превратилась в пещеру, набитую сокровищами. Сердце трепетало от восторга и предвкушения, стоило спуститься с дороги и заглянуть внутрь.

В субботу они наконец-то пришли сюда на целый день, перенесли приборы к бочкам и принялись за работу. В наличии имелись: два телевизора (а также пульты к ним), четыре сотовых телефона и два стационарных, три пейджера, один принтер, один факс, три светильника, одна микроволновка, один миксер и целых пять радиоприемников.

В поисках этих богатств подростки облазили весь город и очень гордились результатами.

Нина не без удовольствия размахивала бейсбольной битой. Ей всегда нравилось что-нибудь разбивать, особенно вот так, без ограничений. На пустыре можно было с удовольствием пошуметь, никому не мешая.

Разрушение физических вещей вентилировало агрессию внутри девочки. Иногда это чувство становилось единственным и брало над ней верх. Нина старалась избегать таких моментов, а если они и наступали, то избегать людей, пока это не закончится.

Отто задумчиво вынимал, вытряхивал или с мясом вырывал из разбитых приборов то, что по наводке Видара представляло ценность. Платы, микросхемы, реле, транзисторы и резисторы, индикаторы и диоды, тумблеры, керамические конденсаторы, радиодетали – все это он аккуратно складывал в мешочек на завязках. Его движения были преисполнены умиротворением.

Тут он опомнился и, переждав шум нового удара, ответил:

– Почем мне знать, господин Ферми[21]. Может, у них технологии связи и передвижения совсем другие, и нашим приборам их не засечь.

– На нейтрино летают, – кивнула Нина.

Отто сделал вид, что не заметил сарказма, и подавил улыбку.

– Вот мы с вами оставляем следы своей деятельности, а они, может, не оставляют. Они, может, поумнее.

– Чтобы скрываться, много ума не надо.

– Чтобы обнаружить себя – и того меньше. И вообще, кто сказал, что если существует другая цивилизация, то она обязательно более развита, чем мы? Это же опять поиск «технобога». Может, им еще нечем в космосе наследить. Может, они только палки в руки взяли.

– Или подчищают за собой, чтобы избежать контакта?

– И чем тебе концепция «темного леса»[22] не нравится?

– О, – замахнулась Нина. – Она красива, я не спорю, но только в теории, для книжного сюжета. Я думаю, она нерабочая. За полвека люди уже так много нагадили, что ближайшая цивилизация давно бы засекла нас и стерла.

– Ну, хорошо. Первое – нечем засечь. Второе – долго лететь. Откуда мы знаем, где находится ближайшая? Размеры космоса так велики, что в нашем восприятии близки к бесконечным. Ты же понимаешь, какова в таких масштабах концентрация разумной жизни? Тем более достигшей соответствующего технологического уровня. Может быть, до них через тысячу лет дойдет наше первое радиосообщение.

– Допустим. Но мне кажется, в таких объемах пространства разумной жизни должно быть больше, чем ты полагаешь. Да если хотя бы у каждой тысячной звезды, подобной солнцу, будет своя Земля, ты только представь, сколько там таких, как мы… Я понимаю, глупо думать, что мы во Вселенной одни такие везучие – случайно зародились, миллионы лет эволюционировали и вот, сдаем драгметаллы. Но не менее глупо осознавать, что, будь все наоборот, мы бы уже поняли.

– Ну смотри. – Отто вздохнул, получая неподдельное удовольствие от привычного, размеренного спора без лишней горячки. Разговаривая с Ниной, он где угодно чувствовал себя как дома. – Время, которое человечество занимает на отрезке существования нашей планеты, можно сравнить с одной секундой на циферблате. Мы, может, никогда ни с кем не пересечемся, потому что банально существуем в разные космические эры. И наверное, не просто так нас друг от друга отделяет не только огромное пространство, но и огромные временные промежутки (да, я в курсе, что по сути это одно и то же). Это как… предохранитель, не знаю. Мы не пересечемся, потому что физика (или кто бы там ни был) минимизировала эту вероятность. Это первое. Второе. Ты говоришь, люди наследили. Но выгодно ли им уничтожать нас, тем самым привлекая к себе внимание? Чтобы избавиться от землян, надо обнаружить себя, и так по принципу домино. Игнорирование не запустит цепной реакции. Оно безопаснее. Поэтому все и молчат. Ну, кроме людей. Остальные делают вид, что нас нет, чтобы не выдать себя.

Нина задумалась, лихо раскручивая биту в руке, потом вдруг перескочила на смежную тему (видимо, ей больше нечего было сказать на эту) и предъявила следующие наблюдения:

– Бесконечность – это по сути повторение отрезков пустоты, возможное только в симуляции. Это невозможно в физическом, объективном мире, если он вообще существует, а скорее признак искусственности пространства, словно подгружение территорий из рандомно сгенерированных, но убедительных компонентов, как если без остановки двигаться вперёд в какой-нибудь видеоигре с открытым миром, сменяя одну локацию на другую. Бесконечность – запрограммированная иллюзия неограниченности территории, в которой мы существуем. Разве может что-либо сильнее и убедительнее свидетельствовать о фиктивности окружающего, чем идея отсутствия предела у чего-либо? Это самая яркая попытка убедить нас в том, будто границы пространства нет, а значит, и ответственных за его возникновение тоже. Разве мы не поступили бы так же, чтобы скрыть факт симуляции? Просто дать участникам проекта возможность бесконечность двигаться в космосе в любом направлении, но никогда не достигнуть лимита. Гениальное решение. Путь, который не вычерпать буквально за любое время.

Отто слушал, затаив дыхание, не спеша делать выводы. Понимал, что подруга еще не закончила, и самое интересное впереди.

– Ресурсы конечны, и с этим все согласны, – продолжала Нина, примеряясь, как бы ей не разнести в пыль мобильники вместе со всем их содержимым, и решила воспользоваться камнями. – А время и пространство как будто нет. Якобы это не одно и то же. А как насчет того, что, будь космос действительно бесконечен, до нас бы, во-первых, никогда не дошел свет далеких звезд, во-вторых, как следствие, мы бы не видели реликтовое излучение[23], в-третьих, не могли бы вычислить, что вселенная расширяется… бесконечность буквально отменяет какую-либо точку отсчета!

– Само собой, космос где-то кончается, но это не отменяет факта, что за его границей все равно начинается что-то еще. И вопрос бесконечности переходит уже к тому, что идет следом. Будто второй слой. С другой стороны, мы бы вообще не сумели перемещаться в космосе, не будь он конечен. Чисто математически невозможно делить на отрезки бесконечное расстояние. Это как делить на… ноль.

Нина посмотрела на него, и Отто замолчал. Ему потребовалось время, чтобы осознать, что тему Нина не меняла. Лишь предложила взглянуть на нее под другим углом. Кажется, он понял, на что она намекает, но мысль эта поразила его в самый позвоночник, парализовала, так что он не сразу заговорил.

– Ты имеешь в виду, – он замер с куском пластмассы в одной руке и проводами в другой, не решаясь продолжить, – будь космос бесконечен, мы никогда не получили бы радио– или электромагнитные сигналы других цивилизаций. Как и они наши. Что, собственно, и происходит… Но ты же сама сказала…

Девочка молчала, позволяя ему закончить мысль. Перебивать его сейчас было преступлением, и она тоже остановилась, изучая лицо друга, на котором одна эмоция сменяла другую.

– Нина… ты намекаешь, что космос, типа, имеет предел, но и не имеет его? Это значило бы, что пространство находится в суперпозиции, и его свойства зависят от наблюдателя!

– По правде говоря, мне это только что в голову пришло. – Девочка пожала плечами, как будто не придумала ничего особенного. – Наши измерения всегда будут говорить о том, что край света есть, но реальный опыт всегда будет говорить об обратном.

У Отто по телу побежали мурашки, глаза увлажнились от шока. Да какой же жути можно додуматься, если копать глубже и глубже!

– Ты вообще осознаешь, как много за этим кроется? Если пространство конечно для осознанной материи типа живых организмов, потому что это необходимо для их развития, и в то же время бесконечно, чтобы не позволить им узнать друг о друге… развиваться исключительно параллельно, в изоляции… Ты должна рассказать об этом Видару. Это же [pizdets]! У меня голова сейчас лопнет от количества вытекающих предположений.

– Ладно тебе, расслабься. Видар мою теорию в щепу разнесет, вот как я этот телик. Тебе полегчает. Да и мне тоже, если честно.

– Конечно, и бесконечно одновременно, – не мог успокоиться Отто. – А результат зависит от того, измеряют или нет. Твою мать, удобно как! Так ведь можно что угодно спрятать. Аргумент о симуляции уже не кажется таким нелепым.

– Вынуждена согласиться. А если даже мы нашли, значит, плохо прячут.

– Прятать необязательно. Всегда существует вероятность, что за землянами давно наблюдают и корректируют направление историко-технического развития.

– Неэтично с их стороны, – обыденно заметила Нина. – Смени-ка меня, руки устали.

Они поменялись местами и надолго замолчали. Теперь Отто разбивал, а Нина разбирала. Каждый думал о том, как будет хорошо, если мистер Йорскиллсон объяснит им, что теория суперпозиции пространства, которую Нина случайно придумала и потенциал которой напугал их, на самом деле полная чушь, и стыдно его лучшим ученикам в такое верить, применяя квантовомеханические особенности на релятивистские[24] парадигмы. Они даже надеялись, что учитель их переубедит, потому что иначе было бы слишком жутко.

Нина долго думала, а потом заговорила:

– По сравнению с масштабами космоса мы с тобой сами как элементарные частицы (чур, я глюон). Так вот, если элементарные частицы и даже отдельные атомы проявляют двойственность состояний, то почему это не может быть присуще всему пространству макромира в целом? А на нем же все повязано, и время, и скорость. Математика, четвертый класс. Это бы пояснило, кста-ати, почему скорость света, которую, казалось бы, ничто не может превысить, и квантовая запутанность, которая все-таки ее превышает, сосуществуют в одной картине мира. Константа скорости, единый допустимый предел для всего сущего – и феномен, грубо нарушающий эту константу.

– Парадокс объясняет парадокс. Именно так в науке и устроено.

Пока Отто переваривал новую порцию ошеломляющих догадок, Нина предложила ничего не рассказывать Видару, и в ответ на недоумение друга пояснила, что гораздо эффектнее будет взять эту тему в качестве парного проекта, качественно обработать, сохраняя в секретности, и представить в конце полугодия. Отто пришел в восторг и сразу выбросил из головы тяжелые предчувствия.

Потом они поговорили о том, что наличие на Земле наблюдателей-прогрессоров тоже в какой-то мере объяснило бы парадокс Ферми. И не только его, но и значительные научные достижения, внезапно поразившие человечество за краткий промежуток времени, и последовавший за этим скачок технического прогресса, который вызывает большие подозрения в том, что кто-то оказал помощь, ненавязчиво подтолкнув топчущихся на месте земных изобретателей и ученых, в которых, должно быть, давно разочаровались.

Потом они стали перебирать отдельных исторических и научных деятелей, воображая, будто они – представители иноземного разума, приставленные к людям для надзора и сопровождения, но скрепленные политикой невмешательства, которую они, конечно же, нарушали. Потому что с кем поведешься, от того и наберешься: очеловечивание неизбежно.

Под подозрение попали Цезарь, Коперник и Резерфорд со стороны Отто, Микеланджело, Тесла и Эйнштейн со стороны Нины. Они от души насмеялись, подбирая на роль агентов еще и самых неподходящих для этого известных личностей, в том числе современных поп-артистов.

Когда Нина с серьезным лицом стала развивать теорию о том, что Иисус Христос был первым прогрессором, действующим безо всякого плана и подготовки (решение изменить не только историю, но и природу человека рассказами о своем родном мире было отчаянно провальным, за что его, конечно, и предали, и распяли как инакомыслящего, выставив за попытку свержения власти), настроение окончательно улучшилось.

Нина обратила внимание на то, сколь удивительной способностью перерабатывать не до конца понятые события в легенды (и даже целые системы легенд), руководствуясь правилом «не знаем – додумаем» обладает человек. Отто заметил, что люди ищут бога, как только обрели разум (должен же кто-то нести за это ответственность!), но стоит появиться хоть одному претенденту на эту роль, и его постигнет незавидная судьба «первого прогрессора». Они пришли к логичному выводу, что место должно быть вакантным, дабы иметь смысл.

Еще порядка сорока минут они снова говорили о том, что боги и пришельцы в теории для человека один и тот же феномен, а может, не только в теории, но и в сущности. Однажды откроется, что ноги всех мифологий и религий растут из прогрессорского вмешательства в историю человечества в далеком прошлом, из неудачного контакта.

И люди никогда не узнают истины по той очевидной причине, что она травмирует психику, а об этом, надо полагать, позаботятся извне. И все это неразрывно связано с теоретической физикой, а именно – с парадоксами и белыми пятнами, которыми бессовестно спекулируют те, кто квант от кварка не отличает.

Отто вдоволь пофантазировал насчет названия будущего проекта. Хотелось что-то дерзкое и вызывающее, чтобы даже у Видара волосы заново поседели. За кричащим заголовком Нина посоветовала обратиться к Алану, и они посмеялись, представив, что он им предложит.

Планы у Отто были грандиозные. В частности, ему не терпелось лицезреть, как от одного озвучивания темы доклада у верующих одноклассников что-нибудь взорвется. Нина его в этом полностью поддерживала.

Вместе они перебрали такие варианты как «бог-инопланетянин», «феномен демиурга в теоретической физике», «парадокс Ферми в религиозном контексте», «технобог: живой и/или мертвый», «феномен бога в квантовой механике», но ничем не остались удовлетворены и перенесли окончательное решение на потом.

За делом и разговорами друзья не заметили, как вторая половина дня кренится к завершению. Голод и усталость напомнили им об этом лучше, чем затухание светила. Оттащив мешок «сокровищ» обратно к трубе, они спрятали его внутри, привалили ветками и камнями, чтобы выглядело естественно, хотя были уверены на сто процентов, что никто сюда и так не сунется. Затем отправились на фудтрак, чтобы перекусить.

Пока еще не совсем стемнело, хотелось вернуться к бочкам, развести огонь, мирно посидеть. Тело требовало отдыха. Плечи болели от замахов, пальцы – от перебирания остроугольных деталей, открытые участки кожи – от осколков. Стэн похвалил, что ребята носят с собой биту, потому что уже темнеет, и мало ли что. Нина и Отто, которым бита требовалась совсем для другого, смущенно согласились.

Дорога, которой они возвращались, бугрилась от рытвин и оползней, да таких, что машина не проедет, а если проедет, то сядет на днище. По левую руку далеко за пустырь тянулась длинная полоса сухой, местами выжженной травы и редких кустарников. Мелкие локальные мусорки чередовались со столбами электропередач, почерневших от старого огня.

Далеко вдали тонула в пышной темной зелени забытая железнодорожная ветка. С противоположной стороны раскинулась промзона, огороженная покосившимися и раскрошившимися на углах бетонными плитами, которые ничего не стоит перемахнуть, а за нею возвышалась водонапорная башня, которую они давно обшарили и не обнаружили внутри ничего интересного, кроме возможности укрыться от дождя.

Места были дикие и безлюдные. Прекрасные места, хоть для прогулки, хоть для разговора. Особенно когда с собой есть бита.

С востока на пустырь надвигалась коричневато-синяя тьма. Последние закатные лучи подрумянивали ее на прощание, насыщая кирпично-розовым цветом. Пара подростков с рюкзаками лениво возвращались к бочкам, переваривая соленые хот-доги и горький кофе. Идти домой прямо сейчас решительно не хотелось, несмотря на то что Отто уже звонил отец – напомнить, чтобы сын явился домой не позже одиннадцати. В запасе оставалось часа полтора.

На Отто был его самый красивый темно-коричневый бомбер с трехполосными черно-белыми резинками, бежевой вышивкой костей на рукавах и большой белой буквой «B» на груди; на спине он сам нашил себе шеврон с надписью «UGLY», и это ему очень нравилось. Дутая синяя панама, как всегда, была нахлобучена на нечесаные, а потому еще более завивающиеся болотно-русые волосы. На бедрах поверх застиранных джинсов болталась бордовая кассирка, в которой лежало все самое подручное: мобильник, зажигалка, перцовый баллончик, фонарик и деньги, ключи. Легкие замшевые ботинки оставляли на земле четкие следы с диковинным узором.

А вот Нина сегодня щеголяла недавно купленными белыми кроссовками на прозрачной подошве. Нравилось ей что-то пижонское, а белые носки она вообще обожала. Нина высоко натягивала их поверх штанов и ходила так, потому что ей нравилось, и весь мир мог бы треснуть пополам, доказывая, что выглядит это по-идиотски, а она бы и бровью не повела.

На тонкой темной водолазке с двумя полосками по линии ключиц болталась кремовая ветровка с длинными коричневыми вставками на спине и груди и оранжевыми клинышками на рукавах. Джоггеры из непромокаемой ткани издавали характерное посвистывание при ходьбе. Короткие густые волосы были собраны в растрепанный хвост на затылке, но не видны, ведь утепленный капюшон накинули на голову поверх черной бейсболки с изображением гор и надписью «adventure».

Куртка нараспашку время от времени надувалась парусом на спине. Отто делал вид, что собирается на нем улететь, а Нина била его ногой по заднице, каждый раз забывая о белоснежной неприкосновенности новой обуви.

По пути они все съели, и значит, рты их были теперь не заняты и вполне подходили для диалога о чем угодно. Нина и Отто всегда имели планы на ближайшее будущее: походы, вылазки, разведки… грабежи. Столько мест по Мидлбери и вокруг него еще стоило посетить, столько всего сделать! Даже обычное планирование вызывало прилив удовлетворенности жизнью. Казалось, веснушки на лице девочки сияют от удовольствия, как светлячки.

Тема диалога как-то сама собой перескочила на особенность, которой Нина обладает, но контролировать не может. Иногда, глядя на человека, она в случайный момент времени способна увидеть иллюзию о том, каким этот человек мог быть в своей идеальной версии. Отто окрестил это «потенциальным совершенством», но девочке термин не нравился, слишком громоздкий. Слово «дар» казалось более подходящим, но скорее по личным ощущениям, чем по смыслу.

Работал дар не со всеми. Нина много раз пыталась провернуть необычный трюк над собой. Долго стояла у зеркала и надеялась вызвать иллюзию, хотя бы намек, короткий образ. Ничего. То же самое с другом, родственниками и близкими, как Видар. У Отто была на этот счет своя теория. Зато на посторонних, мало знакомых людях, срабатывало часто и без предупреждения. Иногда Нина не успевала скрыть реакцию, настораживая окружающих.

В каком-то смысле это действительно был дар. Способность ясно представить лучшую версию человека, а может, его истинную, но замурованную форму, увидеть прямо перед собой, каким он мог стать, если бы избавился от всех изъянов, если бы его жизнь сложилась наилучшим образом.

Проделывая это над Ханной, Меган, Аланом и другими школьниками, Нина описывала увиденное Отто. Биллингсли был уверен, что она не может увидеть совершенную версию людей, которых любит, потому что ее чувства к ним и так делают их безупречными – не потенциально, а реально.

Сейчас Отто лукаво полюбопытствовал, не видела ли Нина о ком-нибудь иллюзии в последнее время. Девочка долго отпиралась, но все-таки он ее уломал и услышал признание, которое его удивило. Оказывается, подруга применила дар к тому злобному полицейскому, который уже дважды ее задерживал, а между задержаниями читал им лекцию о наркотиках. И ничего об этом не рассказала лучшему другу!

Отто понимал, что иллюзия случается неосознанно, просто в рандомный момент ты видишь картинку, хочешь этого или нет. Но все равно персона была крайне неожиданной и возбудила в нем целый ворох вопросов, которые мальчик, не теряя времени, обрушил на Нину, заставив пожалеть о честности.

– И вот на этом человеке срабатывает потенциальное совершенство? – поражался Отто. – Зачем? Куда дальше? Он и так визуально близок к идеалу, насколько это возможно в мире людей…

Нина слушала причитания и старалась вспомнить, как Лоуренс Клиффорд выглядит в обычной жизни.

Надменно-равнодушный взгляд под резкой линией длинных, по-женски красивых бровей. Приятные губы на ровной светлой коже. Их форма говорила буквально все о властном, хитром, ревнивом обладателе. Он мог быть как мягким, так и грубым. Продолговатые лилово-серые глаза. Внимательные и пытливые, как у настоящего следователя. Глаза, которые не знают стыда, но умеют говорить без слов, движением ресниц и отдельных морщинок. Изумительные пропорции лица, высоко поднятые скулы, выгодно обрисовывающие череп и закругленную трапецию подбородка.

Несмотря на некоторые маскулинные черты, особенно ясно проступающие вкупе с мимикой и голосом, стоит признать, офицер не похож на мужчину в привычном понимании этого слова. Он ухаживал за собой, как молодой, изнутри будучи довольно зрелым.

Интересно было бы взглянуть на его родителей. Скорее всего, он одно лицо с матерью, а она, без вариантов, красавица с обложки. И эта породистая, отстраненная красота, красота не людей, но высокомерных богов, передалась от нее сыну, немного разбавленная отцовскими генами, как дорогое вино водой.

Но в тот вечер Нина увидела его другим. Как будто подсмотрела через замочную скважину в ту жизнь Клиффорда, которую он почему-то отверг. Это случилось, когда они играли в шашки. Картинка проступила на секунду, фильтром накладываясь на реальность, и тут же растворилась – слишком шаткая и неустойчивая для этого мира.

В иллюзии Лоуренс Клиффорд выглядел, мягко говоря, странно для офицера полиции. Да и обычные люди так не выглядят. Но картинка была яркой и привлекательной, от нее невозможно было оторвать глаз, а потом и выбросить из головы. Та версия Клиффорда, которую Нина случайно узрела, действительно не имела недостатков. Она экстравагантно подчеркивала, во много раз усиливала женственность, проступающую в этом мужчине.

Жемчужные волосы рассыпались по плечам, будто сотканные из снежной платины; лиловая матовая помада возводила в абсолют безупречную форму губ и вызывала желание к ним прикоснуться; брови выкрашены в более темный цвет, колечки в ушах, а на глазах желтые линзы.

Одежда странная, в жизни она такой не видела: темно-фиолетовый то ли плащ, то ли комбинезон на голое тело смотрелся особенно дико в сравнении со строгим полицейским кителем, который был на нем в реальности; широкая шнуровка, выходя из золотистых колец, обнажала гладкую грудь и часть живота.

На момент появления иллюзии Клиффорд сидел за столом, так что остальное разглядеть не вышло. И наверное, к счастью, иначе трудно было бы сохранить самообладание и продолжить партию, да еще и выиграть.

Фантазия Нины произвела на Отто сильное впечатление. Какое-то время он уточнял детали, потом заявил:

– Все правильно, с таким лицом ему, конечно, следовало бы моделью работать. Там его и накрасят, и оденут еще даже постраннее, чем ты увидела, и бог знает что еще сделают.

А действительно, подумала Нина. Раньше она не воспринимала его в этом ключе. Хорошо, что Отто озвучил это вместо нее, иначе подколов не избежать. И какого, спрашивается, хрена Клиффорд делает в полиции, если мог сидеть на обложке журнала – с лиловой помадой на губах и волосами по ветру, как у гребаного солиста Vacuum?

Наверное, именно так, как она его на миг увидела, он бы и выглядел, если бы ушел в модельный бизнес. Икона, богема, инопланетянин. Почему инопланетянин? Потому что в этом мире не бывает людей с такой неземной привлекательностью. И особенно их не бывает в богом забытых полицейских участках маленьких городов на Восточном побережье.

Его присутствие в местном захолустье показалось по-новому удивительным, и друзья не упустили шанса развить эту тему. Они фантазировали, что у Клиффорда тут разбился планетолет, починить он его не смог, поэтому остался жить на Земле, научился подражать людям и выглядеть более-менее как все.

Стараясь понять человеческую инфраструктуру и порядки, устроился в полицию, где имеет теперь полезный доступ к власти и информации. Хитроумный ход, очень подходящая для пришельца должность. Так и живет, вечно юный, красивый, умный и сильный, среди раздражающе убогих, недалеких, мелочных людей. Ассимилировался.

Нина искренне хохотала, потом вдруг прервалась и заявила, что людей офицер действительно не любит, и не то чтобы не любит, а как-то даже брезгует и сторонится, будто люди для него другой вид, и сам он выше их слабостей и страстей; а еще он производит ощущение одиночки, который никогда не испытывал потребности быть в социуме, дружить, общаться и любить; и с эмпатией у него тяжело, и книги, которые Нина видела на его полке, наводят на мысль, что он изучает анатомию и психику людей, чтобы знать о них каждую мелочь.

Перечислив все это, она замолчала и в ожидании уставилась на друга. Отто сказал, что совпадения, конечно, забавные, но, судя по всему, никакой он не пришелец, а просто говнюк, каких очень много вокруг, и всем им всегда везет, и все они, вырастая, добиваются целей и обретают власть и связи.

Нина с облегчением согласилась, но в голове еще некоторое время позвякивала неозвученная идея о том, что Клиффорд – прогрессор, приставленный наблюдать, возможно, лично за ними, чтобы слишком много не думали и не докапывались до тайн вселенной.

Полчаса оставалось до того, как им следовало бы подняться и пойти по направлению к дому, но в сгущающихся сумерках Нина заметила далекий отблеск. Сначала она не обратила внимания, а когда блик повторился, сделала вид, что не заметила. Она встала у бочек якобы погреть руки, встала так, чтобы хорошо видеть водонапорную башню. И тут же убедилась в своих подозрениях.

– Я сейчас кое-что скажу. Ты только не паникуй.

– На мне кто-то сидит? Паук? Только не говори, что паук.

– Из окошка водонапорной башни за нами кто-то следит в бинокль. Возможно, уже давно. Не оборачивайся.

Отто вскинул пшеничные брови.

– Кому это на хрен надо?

– Мы о таких сегодня уже говорили, – отшутилась Нина.

– Пойдем проверим?

– Тебя подменили? А отец?

– Нет, мне правда интересно, кто это может быть. Сторожа там нет, это точно. И не мог появиться. Нечего там охранять. Подозрения? Варианты?

– Не знаю. Алан? Подслушивает нас, чтобы сделать научную сенсацию, – ухмылялась Нина.

– Он с нами в столовой сидит, мог бы уже сборник выпустить, если бы хотел. А тебе не показалось? Может, свет фар какой-нибудь тачки с шоссе отразился в стекле?

Нина отрицательно покачала головой. Она была убеждена, и это отпечаталось на лице. Обычно она редко ошибалась.

– Тогда у меня ноль версий. Ну так идем? – Отто хлопнул себя по коленкам. – Не терпится прищучить гада.

– А пойдем. Мне тоже захотелось.

– Даже если сбежит – будем уверены, что слежка есть.

– Может, еще и догоним. Веди себя естественно.

Снова они ввязывались в авантюру, от которой пострадают, но не могли иначе. Стоило услышать этот манящий зов опасности, устоять было невозможно.

Чтобы быстрее добраться до цели, они решили двинуть напрямую через промзону и пересечь ее практически по диагонали. На улице стремительно темнело. Кроме фонарика Нина достала биту. На всякий случай. Теперь обе руки были заняты, и перелезать через бетонные плиты стало сложнее обычного, но Отто поддержал ее.

По дороге они молчали, думая об одном и том же: видит ли наблюдатель, что они идут в его сторону, и понял ли, что они его заметили? Бликов больше не было, возможно, он ушел, а возможно, затаился, уверенный, что дети ни о чем не догадались. Нина и Отто вели себя как обычно, а это могло усыпить его бдительность. Страшно им не было, а вот любопытно – еще как. Они были почти уверены, что знают этого человека, и спешили разоблачить его коварные планы.

Западное крыло заброшенной промышленной территории, через которое они пробирались, оказалось таким диким и заросшим, что напоминало джунгли, выросшие на руинах города после бомбежки. Это был самый ближайший, но и самый опасный путь к башне. Отто выбрал его, потому что он экономил время, Нина – потому что их перемещение здесь практически не видно сверху, а это создаст эффект внезапности.

Они старались не шуметь, но этого было недостаточно – подавить свой запах они не могли. Густеющая тьма потрескивала и шевелилась, и вскоре за ними увязались две бродячие собаки. Об их существовании в здешних местах было давно и хорошо известно. Здесь они охотились на крыс, птиц и даже кошек, а жителям окраин иногда приходилось отстреливать одичавших животных, чтобы не волноваться за своих детей.

Сначала псы держались на расстоянии и никакой агрессии не проявляли. То и дело они отставали, что-то разнюхивая по углам, и была уверенность, что вот-вот отвалятся насовсем. А потом их стало четверо, и ситуация переменилась.

Как только собаки начали сокращать дистанцию, фыркая носами и вожделенно порыкивая, Нина и Отто бросились вперед со всех ног. Гонка началась, и больше никто не притворялся, что все обойдется.

Позабыв о неизвестном наблюдателе, друзья бежали к башне, чтобы укрыться. На всю округу это было единственное строение с дверью, за которой можно было переждать и подумать, что делать. Но до укрытия оставалось еще около семидесяти ярдов по пересеченной местности, а это спокойствия не вызывало.

Сердце выпрыгивало так, что Нина готова была поклясться, что ощущает его вкус на языке. Скорости им недоставало, звуки оголодавших зверей неумолимо подступали к спинам. Соблюдая все голливудские каноны погонь, Отто запнулся о древесный корень, напоминающий моток проводов, и смачно проехался лицом и ладонями по земле.

Ближайший пес подскочил к нему и потащил за ногу, вгрызаясь зубами в ботинок и размахивая головой, как будто хотел оторвать кусок мяса. Отто сильно отпихнул его второй ногой, пес отпрыгнул с ботинком в зубах, на несколько секунд ошалев от удара, и этого хватило, чтобы мальчик подскочил на ноги.

Нина тоже притормозила и отбивалась битой от наскакивающих на нее собак, полностью переключившись в режим выживания. Пару раз она вскрикнула и теперь прижимала одну руку к груди, угрожающе рыча в ответ всем, кто рисковал приблизиться, будто стала одной из них.

Собаки отлетали, но не отступали. Кажется, они были уже так голодны, что не боялись никакой боли. Маленькие люди, пахнущие едой, казались им относительно легкой добычей.

«Облезлые, тощие до невозможности, несчастные животные… – подумала Нина, заряжая здоровой рукой по рыжей оскаленной морде. – Как мне жаль, простите меня. Я понимаю, что вы всего лишь хотите есть, и я бы вас накормила, если бы мы только встретились иначе».

Принимать бой не хотелось еще и по той причине, что они бы его не выиграли. Противник, готовый пойти на все, непобедим. Отто нечем было защищаться, и он, прихрамывая, искал взглядом какую-нибудь палку или трубу, но ничего подходящего не находил и в панике успевал только уворачиваться от клацающих тут и там челюстей. Свой фонарик он выронил при падении, и теперь не знал, где он.

На Нину напрыгнули сразу двое, и она не смогла отбиться. Собаки повалили ее на землю, но укусить не успели – мальчик вовремя оттащил их за шкирки и отшвырнул подальше. Это оказалось проще, чем он думал: оголодавшие животные весили немного, и именно поэтому были так озлоблены. Псы отлетели, удачно сбив с ног собратьев, и вместе захлебнулись полулаем-полувизгом.

Добившись форы, Нина и Отто кинулись в прежнем направлении. Башня была последней надеждой, но бежали они теперь гораздо медленнее. Нина шипела от боли и трясла головой, но биту держала по-прежнему крепко, а единственный фонарик передала другу. Отто ощущал пронзительную боль в той ступне, которая осталась в одном носке, но крови не чувствовал, а посмотреть было некогда. Нужно было уносить ноги, в ботинках они или без.

Преследователи перемахнули через бетонные плиты так же ловко, как и беглецы. Их разделяло несколько ярдов, расстояние сокращалось. Промзона закончилась, и спасительная башня маячила прямо перед глазами. Входная дверь была заботливо отворена, но друзья не успели подумать о том, кто это сделал. Ворвавшись внутрь, они чудом успели ее захлопнуть. Несколько туш снаружи в ту же секунду врезались в трухлявое дерево, отскочили, взвыли и напрыгнули снова, исходя слюной.

Никакого засова внутри не было, и Нине пришлось, отшвырнув биту, держать дверь, упираясь ногами в бетонный пол. Прокушенная у запястья рука ныла так сильно, как будто ее прямо сейчас заново терзали челюсти. Отто отполз к стене и держался за ногу, потом опомнился, подскочил и сменил подругу, потому что обе его руки были в порядке. Нина снова взялась за биту, готовая к тому, что дверь все-таки не выстоит. Она встала напротив, приняв позу кетчера[25] для максимально эффективного удара.

Натиск снаружи ослабевал, как будто собаки отвлеклись на что-то еще. Нина и Отто недоуменно переглянулись, и в этот момент где-то очень близко раздался хлопок, заставив их крупно вздрогнуть. За ним последовал второй – и собачий скулеж, но не предсмертный. Псы полностью переключили внимание на новую цель и зарычали, повизгивая, – видимо, у них открылось второе дыхание при виде более доступной добычи.

– Какого хера? – выдохнул Отто, без надобности держа дверь.

– Я уведу их, – крикнул снаружи неразборчивый мужской голос. – Уходите!

Возня и крики стали отдаляться. Секунд через пятнадцать снова выстрелили, в ответ заскулили и зарычали, звуки борьбы усилились. Нина крепко держалась за биту затекшими от напряжения пальцами.

С избавлением от собак проблема не ушла, напротив, стало еще хуже, потому что ударило под дых осознание: снаружи вооруженный человек, и он следил за ними. По испуганным глазам Отто было видно, что он того же мнения. Если поначалу они шли сюда, подпрыгивая на ходу от уверенности, что знают наблюдателя и легко надают ему по шее, то сейчас, услышав его голос, убедились, что это не так, и им стало по-настоящему жутко. Покидать убежище они не решались. Люди всегда хуже зверей.

– Судя по звуку, пистолет.

– И патроны точно настоящие.

– Так, ну все. Надо сваливать отсюда на хрен.

– А если этот псих нас подстрелит? Я не смогу бежать.

Баюкая прокушенную руку, Нина пораскинула мозгами, кого можно позвать на помощь и ждать, забаррикадировавшись в башне. На ум пришли только два варианта: отец и знакомый офицер. Сделать выбор оказалось сложнее, чем она думала. Каша в голове усугублялась сильной болью, отнимая возможность мыслить здраво. Дыры в запястье кровоточили, пульсировали и горели.

Им обоим срочно нужно в больницу. Как минимум – уколы от столбняка. Родители все равно увидят повреждения. Скрыть происшествие не получится, но рассказывать все подробности не стоит. Ничего не видели, ничего не слышали. Кроме собак.

Разумнее казалось позвонить отцу. Но с другой стороны… Так ли разумно подвергать его угрозе, если знаешь, что можешь вызвать вооруженных специалистов, знающих, что делать в таких ситуациях? Вдруг все гораздо серьезнее, чем кажется? Вдруг они с Отто стали невольными свидетелями какой-нибудь сделки? Или вмешались в чужие разборки. Вдруг здесь не один вооруженный человек, а несколько, и в отца попадет шальная пуля?! Офицер намекал, что на окраине творятся темные делишки, но девочка не восприняла всерьез. А зря. Что-то странное здесь действительно происходит.

Этот человек следил за ними, а потом отвлек на себя напавших, будто заранее знал, что они будут здесь, и все это случится. Но другом он все равно не казался. Возможно, именно потому, что очутился в нужное время и в нужном месте. Интуиция подсказывала: этот человек – еще одна угроза, от которой стоит бежать со всех ног. Его поведение вызывало ощущение сюрреальности происходящего.

Нина знала, что если позвонит Клиффорду, он приедет и поможет. Между ними какая-то непонятная связь, осознание которой многократно усиливалось в опасные моменты: девочка прониклась уверенностью, что офицер ее защитит, и рядом с ним будет нечего бояться. Но беда в том, что личного номера Клиффорда у нее нет. Звонить в участок, надеясь, что сегодня его смена, и по вызову отправят именно его? Нет, вряд ли повезет. А никому, кроме офицера-альбиноса, Нина там не доверяет.

– Здесь творится какая-то херня. Я звоню папе, – угрюмо заявила она, доставая сотовый здоровой рукой. Отто ничего не ответил, только плотнее стиснул зубы.

Chapter III. Superposition

Episode 1

– Хорошо, с этим разобрались. Но перед тем как ты уйдешь, хочу попросить тебя еще раз описать, что ты чувствуешь, когда это начинается, – подчеркнуто дружелюбно попросила женщина, с выражением полного понимания вскинув голову от блокнота, в межстраничной впадине которого лежал диктофон.

Никаким пониманием, конечно, тут не пахло. Были только попытки его обрести, длящиеся уже два месяца. И постоянные вопросы, повторения одного и того же разными словами, проговаривания ощущений и впечатлений. Как будто ее хотели подловить на неточности. Нина терпеть не могла, когда в ее голове ковыряются, как в едва затянувшейся ранке. И нет этому конца.

«Как много времени, – уныло думала она, – тратится здесь безо всякого прока. А могла бы ползать с Отто в каком-нибудь мусоре, обсуждая парадоксы Вселенной. Или любые другие вопросы, значимые для человечества, в отличие от моих припадков. Не сидеть тут и не рассказывать, что со мной не так, изображая мнимые попытки это исправить. А сколько еще во всем мире таких кабинетов?..»

Время от времени Нина меняла тему диалога, намекая психологу, что есть феномены гораздо более увлекательные, нуждающиеся в пристальном изучении и внимании. Зная о них, непростительно так много времени уделять эмоциональному фону отдельного человека.

Если бы вместо того, чтобы день и ночь изобретать, Тесла пошел бы к врачам и искал ответы, почему он так мало спит и откуда в нем все эти экстравагантные психические причуды, в мире не было бы электродвигателей, переменного тока, рентгеновских лучей, радиосвязи, лазера, робототехники и беспроводных коммуникаций, и это еще не полный список!

Но женщина ее доводов как будто не слышала. Она, кажется, взяла за правило ни в коем случае с пациентами не спорить. А конкретно Нину еще и стараться не злить. Видимо, чтобы случайно не спровоцировать то, из-за чего она сюда попала.

Девочка длинно выдохнула и принялась рассказывать, стараясь уложиться в оставшиеся семь минут сеанса, чтобы сразу после ответа ее отпустили. Сегодня ей очень хотелось уйти. Даже больше, чем обычно. Работать над самоконтролем было сложнее, чем игнорировать проблему, ставшую очевидной.

Ломать вещи в гневе, как и кричать на них, казалось Нине естественным поведением. Настоящим, без притворства. Подступила эмоция – выразил ее. Все. Никаких проволо́чек или самообманов, никакого вредного подавления. Выпустил пар и живешь дальше, не накапливая этого в себе и не думая об этом перед сном.

Злость и ярость вызывали в ней неосознанное уважение. Она считала их самыми искренними эмоциями в себе, а способность ощущать их – незаменимой для любого человека. В этом Нина себе никогда не отказывала.

Однако наступил момент, когда окружающие посчитали, что граница пройдена, и девочке пришлось взяться за ум. Не без посторонней помощи. Под эгидой «добровольного принуждения» она дважды в неделю прорабатывала проблему с местным психологом. Успех был переменным. Иногда ей удавалось сдерживаться, но потом она обязательно срывалась. Вспыльчивость казалась естественной частью ее натуры, и почему нельзя оставить все, как есть?

Что же касается личных ощущений, о которых так настырно выведывала психолог, тут ничего не менялось. В состоянии предельного раздражения (или возбуждения, или болевых ощущений) под переносицей росла тупая боль, словно в нос зарядили чем-то тяжелым, железным, холодным и вибрирующим.

Резкий и болезненный перепад давления внутри черепной коробки, больше всего напоминающий фантомную боль от старого удара, который решил повторяться снова и снова, вспыхивал и затуманивал разум. В такие эпизоды «помутнений» девочка становилась агрессивной, ничего не слышала, ни на что, кроме раздражителя, не реагировала, почти ничего не запоминала.

Моменты ярости, начинающиеся с неуловимой ломоты промеж глаз, должны были делать ее уязвимой, дезориентированной, но вместо этого превращали в серьезную угрозу для окружающих. Судя по опыту, во вспышках гнева Нина переставала чувствовать боль и не соизмеряла силу. Вообще-то полезные умения, особенно для нее, но почему-то все расценивали их как опасные. Нина не вполне сознавала, почему, и пространные тирады психолога не помогли ей в этом продвинуться.

Коннекта между ними не возникло. Все чаще девочке казалось, что она ходит сюда для галочки. Возможно, психолог работала с ней по той же причине.

В семь минут Нина, к сожалению, не уложилась, и пришлось в оставшееся время объяснять, как она понимает значение некоторых пословиц. Те, что попались сегодня, девочка слышала раньше, потому интуитивно улавливала смысл и смогла его разъяснить.

Эта безобидная практика требовалась для проверки активности каких-то долей мозга, отвечающих за абстрактное, творческое мышление. Казалось забавным, что существуют люди, частично или полностью его лишенные. Они либо совсем не понимают метафор и переносных значений, либо понимают исключительно буквально, из-за чего слушать их объяснения уморительно.

Нина даже знала одного такого человека. Она шла к нему почти каждый раз, как сеанс заканчивался, в зависимости от того, совпадала ли смена с посещением. Для этого требовалось всего лишь пройти длинный холл, поздоровавшись с уже знакомыми лицами, и потянуть на себя дверь с тисненой серебристой табличкой напротив глаз.

Попрощавшись с психологом, Нина отправилась привычным маршрутом и тихо вошла в кабинет. Офицер, как обычно, сидел за своим столом, и тут же, не отрываясь от монитора, спросил:

– Какие сегодня?

Это был их маленький ритуал.

– Человек – не остров, – хмыкнула Нина и двинула к журналу, в котором отмечалась после каждого посещения. Журнал всегда хранился здесь, а если офицера не было на смене, стажеры давали девочке ключ, повинуясь указаниям начальника.

– Конечно же, не остров, – задумчиво согласился Клиффорд. – Человек – это плоть и электричество, а не какой-то кусок земли в море.

Нина улыбнулась, выводя галочку напротив даты. Излишне аналитический склад ума к аналогиям не расположен.

– А еще, – добавила она, усаживаясь в кресло как в любимое теплое гнездо, – два заблуждения еще не правило.

Клиффорд выронил ручку, но тут же на лету поймал ее, подумал и мотнул головой:

– Это вообще какой-то алогичный бред.

Девочка не удержалась и хохотнула. Офицер быстро просканировал ее и вернулся к бумагам.

– Как все прошло?

– Да так себе, – апатично ответила Нина, укладывая подбородок на сплетенные ладони.

– [Toska], – заметил Клиффорд по-русски, но с таким ужасным акцентом, на фоне которого произношение Отто меркло. Девочка всегда улыбалась, когда офицер употреблял словечки, которым она его научила, а офицер украдкой следил за ее реакцией.

Лоуренс Клиффорд никогда не думал, что его так поразит чья-то улыбка. Но дело было не только в ней. Все в Нине, от наклона головы и полуопущенных век с рыжими ресницами, когда она смотрела с ожиданием, до того, как сгибаются пальцы и заправляются за уши волосы, все, все, все в ней было натуральным, зовущим, непринужденным. Необходимым.

– Ну, ничего. Подожди немного, будет тебе веселье.

Устроившись поудобнее, Нина стала послушно ждать, пока Клиффорд закончит дела, и они приступят к запланированному мероприятию. Фигура офицера тонула в стопках папок и бумажек, но работал он, как всегда, математически быстро, системно, безошибочно и почти без пауз. Он знал, что делать, и выполнял задачи, словно машина.

Наблюдать за ним было одно удовольствие. Особенно когда он, как сейчас, решал рабочие вопросы, забываясь в обилии бумажной и электронной документации, с кем-то изредка созваниваясь и произнося непонятные термины или вызывая на ковер стажеров, чтобы дать поручения, но не забывая время от времени зыркать в сторону Нины с выражением удовлетворения тем, что она находится рядом, что ждет его, смотрит на него открыто и честно, с ноткой искренней, бескорыстной симпатии, как мало кто смотрит в его сторону, а если быть честным, вообще никто.

Попадание Нины под действие программы совпало с началом учебного года, поэтому в десятый класс девочка перешла уже в новом статусе (и возрасте). Третье задержание за потасовку на спортплощадке стало решающим во всей этой истории и кардинально изменило ее жизнь на ближайшее время, но не ее саму.

Это был один из самых неприятных дней на ее памяти. Почему-то у смелых и правильных поступков всегда ужасный побочный эффект. Нина терпеть не могла вранье, бессовестных, наглых людей, жуликов и всякую неправоту, поданную как истину. И она всегда вмешивалась, став свидетелем несправедливого отношения к кому-либо.

Конечно, мало кто будет тебя любить, если ты принципиально говоришь правду и ловишь кого-то на обмане, но если по-другому жить не получается, обеим сторонам конфликта приходится терпеть последствия.

Когда другие выберут промолчать, отвернуться или пройти мимо, Нина сделает все наоборот, потому что ничего не боится, в том числе и выглядеть глупо. С детства привыкшая к тому, что она сильнее других детей, Нина без промедлений вступала в споры и драки, если считала необходимым свое вмешательство.

И, несмотря на то что все это написано у нее на лбу, пришлось детально объяснять офицеру, зачем она полезла в свору.

Заступившись за мальчиков помладше, которых откровенно задирали, она пару раз получила по голове, рассвирепела и не рассчитала силы. В себя она вернулась только в госпитале, куда пришлось отвезти всех участников потасовки в разных травматических состояниях. Тех, кто отделался легче, забрали в участок сразу, остальных – попозже.

Клиффорд с удовольствием посадил ее в одиночной камере (во избежание новой драки), ни к кому не пускал родителей, толпой собравшихся у входа в участок в поисках своих чад, и вообще заставил всех изрядно понервничать.

Когда ее под недовольный гомон остальных подростков, сидящих в общем изоляторе, повели в кабинет офицера, Нина даже не взглянула в их сторону. Она нервничала, потому что не помнила, что натворила. Именно этого и добивался Клиффорд.

Девочку усадили напротив него, и он несколько минут разглядывал ее перебинтованные кисти, пластыри на руках и на лбу, разбитую губу. Привыкал к этому виду, чтобы держать себя в руках и не дать слабину, как в прошлый раз.

Девочка быстро пошла на контакт и рассказала ему все, что помнила, до момента, пока ее сильно не разозлили. В тот день она произвела на Клиффорда впечатление человека, парадоксальным образом сочетающего в себе сумасбродство, силу и лидерские качества. Озорная, рисковая, непредсказуемая – с известной ему стороны, Нина оказалась принципиально серьезной в некоторых аспектах. Она не могла позволить, чтобы кого-то незаслуженно обижали у нее на глазах. Даже ценой личного ущерба.

Нина не боялась боли. Нина боялась позора, бесчестия. Допущенных ею вранья или жестокости. Взглянув на нее, Ларс мельком подумал, что надо ее от этого отучать. Потому что, если и дальше так пойдет, в конце концов от нее живого места не останется, и некому станет сидеть в кабинете напротив него, а этого он допустить не мог.

Она со своими принципами не приспособлена для этого мира. А может быть, это мир не приспособлен для таких, как она. Несмотря на глухое сочувствие и толику восхищения, Ларсу необходимо было продемонстрировать власть, чтобы добиться конечной цели.

Оставив предисловия, офицер начал с фактов. Факты были неутешительные. Нина уже в третий раз оказывалась в участке за грубые нарушения закона, и закрывать глаза на ее проступки стало невозможно. Точка невозврата достигнута.

Клиффорд методично напомнил детали предыдущих задержаний, обнаружив отменную память, если не сказать злопамятность; не преминул заострить внимание на том, какое благодушие и понимание проявлял, отпуская ее, хотя вообще-то не имел на это права, а действовал больше из симпатии к ее взбалмошному возрасту.

Нина должна была чувствовать себя обязанной человеку, который теперь выражал глобальное безразличие к ее судьбе. Холодно поинтересовавшись, не думает ли она, что все это, включая сегодняшний инцидент, обойдется безболезненно, Ларс окончательно ее запугал. Кажется, Нина была готова на любые сделки – она смотрела широко раскрытыми глазами, внимательно слушала, обкусывая заветренные губы, и даже не дерзила.

Но Клиффорд знал: девочка боится не за себя. Чихать она на себя хотела. Ей не хочется расстраивать родителей и директора, а расстроятся они сильно. Больше в данный момент ничто ее не волнует. Происходящее расценивается Ниной как череда неудач и личных просчетов, достигшая критической точки и способная скверно повлиять на репутацию, но никак не испортить жизнь. И напрасно. Долгоиграющие последствия стоило обсудить более прозрачно. Этим Клиффорд и занялся.

Они поговорили как взрослые. Спокойно и по существу, без лишней патетики. Офицер начал издалека, отталкиваясь от неблагополучного исхода – подробно и в красках описал девочке ее будущую жизнь при условии, если все и дальше продолжится так, как есть.

Безупречный план убеждения, возведенный из точной комбинации фактов, манипуляций, запугиваний, сочувствия и спекуляции на выведанной о Нине информации разработан был так давно, что отскакивал от зубов, выученный наизусть. Клиффорд не раз репетировал его в уме. А теперь и в реальности подводил Нину к мысли, что дальше так продолжаться не может, и нужно принимать меры.

Нина с холодком в груди узнала, что все ее задержания зафиксированы и задокументированы. Имеются свидетели и даже видеозапись, бумаги сложены в отдельную папку. В наличии абсолютно все необходимое, чтобы испортить ее личное дело, гарантируя проблемы не только в ближайшем будущем.

Клиффорд предложил хорошенько подумать, как происходящее отразится на поступлении в колледж, особенно если специальность будет требовать определенной чистоты в отношении закона. Тут Нина побледнела, как он с удовольствием отметил. Видимо, отучиться на спасателя все еще оставалось ее мечтой. Значит, удар пришелся прямо в цель Ларс невзначай добавил, что если вдруг Нине взбредет в голову пройти военную подготовку в училище или в армии, никто ее туда не возьмет с таким «послужным списком» административных и уголовных нарушений, не говоря уже о полном отсутствии дисциплины. Нина побелела еще сильнее и стиснула зубы. В глазах у нее горело: откуда вы знаете? Откуда вы это обо мне знаете?! Но Клиффорд вел себя непринужденно, как человек, попавший пальцем в небо.

И кажется, она поверила. Стараниями офицера Нина ощутила себя замурованной. Игры закончились. Пришло время думать о последствиях.

Оказалось, вариантов дальнейшего развития событий всего два. Первый – попасть на учет несовершеннолетних и понести ответственность за все задержания, не говоря уже о том, как это испортит ее планы на жизнь и заклеймит семью (мама сойдет с ума от позора), второй – вступить в профилактическую программу социального надзора для трудных подростков.

Разумеется, Нину больше заинтересовал второй вариант, являющийся, как она поняла из описаний офицера, более мягкой и безболезненной формой первого. В качестве «контрольного выстрела» Клиффорд использовал собственные наблюдения о проблемах Нины с управлением гневом. В этом программа тоже могла помочь, так как включала в себя обязательные занятия с психологом.

– Ты становишься опасна для окружающих. Ты теряешь над собой контроль, – спокойно вещал офицер, – и потом ничего не помнишь. В моменты беспамятства ты можешь натворить что-нибудь пострашнее, чем сегодняшняя драка, большую часть которой даже не сможешь описать, если я начну задавать вопросы. Уверен, ты знаешь о своей проблеме. И мы поможем тебе справиться с этим. Ты будешь под защитой без особой скованности действий.

Выслушав подробности реализации программы, девочка помолчала, затем хмуро осведомилась, кто станет ее социальным надзирателем в случае согласия. Клиффорд прохладно объяснил, что им может стать любой заинтересованный в этом сотрудник отдела нравов, утвержденный текущим руководством. Кажется, слово «любой» напугало Нину больше, чем все озвученное ранее. Она отстранилась в своем кресле и около минуты сидела с ошеломленным видом, рассматривая невидимые горизонты.

Потом очнулась, облизнула губы и резко придвинулась к столу.

– Офицер Клиффорд, – начала она тихо, снова применяя этот робкий тон, безотказно на него действующий. Ларс поднял белые брови, уже догадываясь, но все еще не веря тому, что сейчас последует. – Мы ведь с вами уже столько раз пересекались. Вы помогали мне, я очень благодарна и ценю ваше вмешательство. Могу ошибаться, но мне показалось, в конечном итоге мы с вами неплохо поладили.

Клиффорд чувствовал, как тело охватывает жар. Градус за градусом. Нина сделалась серьезной и продолжала:

– Можете считать это наглостью или чем угодно. Да, наверное, это наглость и есть. Но если вы обладаете возможностью повлиять на конечное решение, кого назначат моим куратором, если мое личное желание играет какую-нибудь роль, я бы хотела, чтобы им стали вы. Потому что я знаю вас, а вы знаете меня. И я не хочу, чтобы меня курировал кто-то, кого я впервые вижу, с кем никогда не общалась прежде, кто не был рядом в тяжелые моменты и не прикрывал меня, когда я нуждалась в этом.

Клиффорд молчал, прищурившись. От услышанного все в нем натянулось тугой пружиной. Еще никогда прежде ему не было так трудно скрывать истинные эмоции. Еще никогда прежде он не был так рад тому, что его план неукоснительно осуществляется.

– Я над этим подумаю, – пообещал он без уверенности в голосе. – Значит, ты соглашаешься вступить в программу?

– Разве это не родители решают? Мне ведь всего шестнадцать.

– Мы ставим в известность родителей или опекунов, но их слово не является решающим. Программа новая, экспериментальная. Ее основная задача – не наказание, а перевоспитание. И личное согласие подростка в ней участвовать, то есть полное осознание потребности в помощи извне, является первым шагом этого процесса. Поэтому – да. Выбор делать тебе, а не твоим родителям, – объяснил офицер.

Он умолчал о том, что согласие важно лично ему – как гарантия взаимопонимания и будущего сотрудничества, ради которого все это и затевалось. В первую очередь она сама должна на это пойти, а родителей уговорить он сумеет. Убедит, что так будет лучше, припугнет, что девочку нужно взять под контроль, пока не случилось чего-нибудь непоправимого. Сгустит краски.

Но на самом деле супруги Дженовезе отнеслись к происходящему с неожиданным спокойствием. Даже с толикой надежды и благодарности, как показалось Ларсу.

Мать попричитала, пожаловалась на безбашенность дочери, на ее ужасное поведение, неподвластное никаким авторитетам, выходящее за рамки. Узнав о программе, она как будто вздохнула с облегчением. Ларс догадался, о чем думает эта женщина: наконец-то ее сумасшедшее чадо кто-то возьмет в ежовые рукавицы и заставит стать более покладистым. Потому что сама она уже устала этим заниматься, да и успеха явно не достигла.

Программа длилась либо до совершеннолетия, либо до окончания школы (смотря что наступит первым), либо до специального обжалования родителей, опекунов или законных представителей. Хелен Дженовезе это вполне устраивало. А вот отец отнесся к предприятию хоть и благодушно (тут больше сыграло то, что дочка сама на это согласилась), но на офицера смотрел все-таки с некоторым недоверием.

Вряд ли он мог заподозрить истинные мотивы Лоуренса Клиффорда в отношении собственной дочери, скорее его смутила молодость и внешний вид офицера. Тео Дженовезе сомневался в профессионализме полицейского, в лапы которого приходилось отдавать ребенка, в то время как мать была только рада новому «органу контроля» над Ниной. Клиффорд взял это на заметку.

Все твердили о выборе, но как такового выбора у Нины не оставалось. В тот же день, после телефонной беседы с родителями, когда бумаги были подписаны, а ключевые моменты оговорены, офицер Клиффорд, оставшись один в своем кабинете, выдохнул из легких совершенно весь воздух и испытал небывалый прилив умиротворения. Он был доволен проделанной работой.

Внезапно он сделался официальным надзирателем Нины Дженовезе, но эта мысль никак не укладывалась в голове, выбивала из привычной колеи. Похожие эмоции испытывала и девочка. Со временем она догадалась, что такой исход был неизбежен в ее ситуации, как поняла и то, что Клиффорд знал об этом с самого начала. И возможно, вел ее к этому. Хотелось верить, что из благих побуждений.

Шутки шутками, но беловолосый пришелец действительно стал ее личным прогрессором. «Отто будет смеяться», – думала она. И Отто действительно смеялся. Первое время. Пока не осознал, что на пару вечеров в неделю лучший друг начнет выпадать из его жизни. Никому бы такое не понравилось, но и это было только начало.

Вынужденные встречаться чаще обычного, Нина и странный офицер неожиданно нашли общий язык. Причем настолько, что стали проводить время вместе за пределами участка. Хотя это совсем не требовалось и уж точно не входило в условия программы. Но Нина утверждала, что Клиффорд «нормальный чел»: и пообщаться с ним можно, и поиграть.

Отто не нравилось, что они сблизились, но его утешал тот факт, что Нина и ее отношение к единственному другу ни на йоту не изменилось в новых обстоятельствах. Это была прежняя Нина, его Нина, которую он знал, сколько себя помнил. Мальчик ничего не мог изменить, а к неизбежному, как правило, остается только привыкнуть.

Девочка очнулась от воспоминаний, вроде бы недавних, но по ощущениям уже из прошлой жизни. Клиффорд посматривал на нее время от времени, как будто проверял, здесь ли она, не ушла, все еще ждет? Как только офицер закончит, они собирались поехать в боулинг, поэтому девочка никуда не могла деваться. Эту игру она полюбила примерно так же, как пинбол и хоккей. А Клиффорд был отменным соперником, каковые всегда делают любую игру интереснее.

Нина и Ларс бывали в боулинге уже несколько раз, но ничто не могло бы заменить им карточных состязаний в участке, когда они запирались в допросной, выключив камеры, или в кабинете Клиффорда, предварительно конфискуя колоду у стажеров и запасаясь чаем. В этом было уже что-то родное, как генетическая память об общем прошлом. В погоне за острыми ощущениями как-то раз они попробовали партию в шашки во внутреннем изоляторе. Это было незабываемо.

Азарт сыграл ключевую роль в формировании их взаимоотношений, которые сейчас можно было охарактеризовать как осторожное наставничество, подкрепленное постоянным соперничеством. Несмотря на отвратительный характер куратора, Нина замечала, как начинает открываться ему и в какой-то степени доверять. Ей было комфортно даже снять обувь в его присутствии, хотя она ни перед кем не обнажала ступни.

Но у всего свои границы. Одно дело – показать шрамы и рассказать историю их появления, совсем другое – выдать все о делишках, которые они с Отто проворачивали, или ситуациях, которым стали свидетелями. Все-таки коп есть коп, и граница эта еще относительно четкая.

О той стрельбе на промзоне Нина не обмолвилась и словечком, хотя знала, что Клиффорд в курсе события, и чуяла, что он разнюхивает. Намеки были, но он не настаивал. Может быть, и сам догадывался, что подопечная побывала на месте происшествия. Конечно же, догадывается, ведь там остались как минимум ботинок Отто и фонарик, оброненный им непонятно куда.

Нина молчала, потому что, во-первых, боялась лезть в чужие разборки (в том, что это именно они, сомнений не оставалось из-за настоящего оружия), во-вторых, была уверена, что полиция и без ее показаний во всем разберется (в конечном счете никого, кроме собак, они с Отто не видели, а о стрельбе и местные жители могли поведать), в-третьих, хотела поскорее забыть тот страшный вечер, когда сердце чуть не выскочило через горло от бега и паники.

При всей любви к риску и опасностям это приключение Нина ни за что не согласилась бы пережить снова. Тот, кто увел собак, больше не появился, к огромному облегчению, а отец оперативно приехал за ними и без лишних истерик отвез в больницу.

Детям требовались уколы, дезинфекция ран и укусов. Особенно Отто. По пути Нина поведала, что произошло, умолчав, конечно, о стрельбе и возможной слежке. Матери они ничего так и не рассказали, чтобы не переживала. Пришлось придумать версию, которая показалась правдивой при увиденных повреждениях – не только ей, но и родителям Отто. Отец девочки покрывал их, заботясь о достоверности легенды, и оставалось быть его вечным должником.

К большому удивлению, родители обеих сторон были слишком напуганы за детей, чтобы придумать какое-нибудь наказание. Обошлось – и слава богу. Так все и выветрилось. И только Нина с Отто знали всю правду о том вечере. Знали, не забывали, но упорно молчали, не желая вмешиваться еще больше, чем уже вмешались.

Пока Нина предавалась воспоминаниям и анализу своего нынешнего положения, которое, в общем-то, можно было назвать сносным, Клиффорд разобрался со всеми вопросами на сегодня и нетерпеливо выключал компьютер.

– Готова? – улыбнулся он, поднимаясь, и провел рукой по груди, машинально разглаживая черный галстук и черную полицейскую рубашку с десятком блестящих значков.

– Выигрывать – всегда, – моментально отозвалась Нина, тоже вставая и замечая, как затекли мышцы.

– Ну-ну, еще посмотрим, – осадил альбинос, хватая со стола папку. Он всегда так говорил и почти всегда проигрывал Нине.

Они спустились на подземную парковку и забрались в патрульную машину. Клиффорд ездил на ней, куда хотел и когда хотел, она заменяла ему обычный транспорт даже в нерабочее время. Папку Лоуренс бросил на заднее сиденье и завел двигатель. Снова взял работу на дом, – мельком подумала девочка.

Вместо того чтобы в очередной раз напомнить Нине пристегнуться (она никогда не видела в этом необходимости и начинала спорить), Клиффорд нагнулся к ней почти вплотную и, не касаясь тела, потянул и защелкнул ремень. Так ловко и быстро он это провернул, что девочка не успела осознать, что произошло. А офицер как будто и не обратил внимания. Видимо, до того устал от пререканий, что решил все сделать сам, быстро и без слов.

До торгового центра было десять минут езды. В любом другом случае Нина предпочла бы пройтись пешком, но не в этом. Когда она представляла, как идет по улице в сопровождении полицейского, и все оборачиваются им вслед, становилось не по себе. Противно даже как-то.

Клиффорд, кажется, вообще избегал пеших перемещений, и Нина догадывалась почему. Автомобиль экономил ему время, которое он впоследствии тратил на работу. Вряд ли офицер когда-нибудь гулял ради удовольствия. Подобные вещи не знакомы таким людям, как он. Но проблем со здоровьем или фигурой у него точно не было. Несмотря на стройность, подчеркнутую черной формой, была уверенность, что под ней скрывается довольно спортивное тело, как и подобает полицейскому.

Девочка открыто разглядывала андрогинный профиль, пока его обладатель выводил машину с парковки. Высокий лоб очерчен заметно отросшими волнами платиновых волос. Обворожительные руки с крупными белыми лунулами на ногтях небрежно держат руль, стеклянные глаза внимательно изучают дорогу. Спина, как всегда, прямая, а на лице ни одной эмоции. Прекрасная античная статуя, которую кто-то оживил, чтобы поиздеваться над обычными людьми.

Нельзя было не думать о внешности Лоуренса Клиффорда, глядя на Лоуренса Клиффорда. Не получалось.

Конечно, пока он не открывал рта, то являл собою миловиднейшую девицу. Таких красоток даже в старшей школе не сыскать. Сладкая привлекательность юности смертоносной иллюзией томилась в каждой внешней черте, вызывая такое ощущение, будто плавишься на солнце. И чем дольше смотришь, тем сильнее плавишься, прямо-таки растекаешься по земле.

Но Нина уже не так сильно обманывалась этим, как в самом начале. Существуют же в природе случаи мимикрии, когда опасный хищник маскируется под что-то безобидное, а может, даже привлекательное. Вот и у Клиффорда был камуфляж, удачно дарованный самой природой.

Не только низкий голос, но и манера держаться, выражаться, характер и повадки не соответствовали безобидному облику. Попервой это вызывало ступор, но со временем Нина привыкла к чудовищной пропасти между оболочкой и содержимым. А содержимое он демонстрировал все чаще, сам того не замечая. Нутро не оставляло сомнений в том, что перед тобою взрослый и серьезный мужчина, но кто бы мог подумать об этом с первого взгляда? Никто, решительно никто.

Каждый раз, как они играли, каждый раз, как он проигрывал, контактировал с коллегами, решал рабочие дела, Нина чуточку лучше узнавала, что за человек перед нею. Человек самый обыкновенный, со множеством недостатков и бурных страстей, которые он не старается унять. Потому что не видит смысла в жизни, если не будет потакать собственным прихотям.

Самовлюбленный, искушенный, эгоистичный, жестокий к другим, знающий себе цену и живущий без мук совести. Способный умышленно причинить боль, способный использовать людей, манипулировать ими, убедить кого угодно в том, что ему будет выгодно. Хитроумный и расчетливый, в какой-то мере даже нечестный был перед нею человек.

Нину не интересовало, что сделало его таким. Копаться в корнях зла не хотелось совершенно. Удовольствие ей приносило лишь наблюдение за тем, чем он стал. Без попыток анализа. А еще ей ужасно нравилось выигрывать, ущемляя самоуверенность Клиффорда, который бесился, злился, нервничал и психовал, но не мог от нее отвязаться, требовал новой и новой игры, словно дозы.

Что-то бурлило в его крови, гораздо более горячей, чем кусок мрамора, каким он выглядел снаружи.

Да, как это ни странно, но офицер полиции представлял собой не благородного рыцаря, а страстного игрока, нарцисса и циника. Нина практически сразу это поняла и снизила планку ожиданий. Если бы обстоятельства не столкнули их так плотно, сама бы она с подобным человеком, скорее всего, не стала даже здороваться. Но приходилось быть снисходительной к собственному наставнику. Ведь он, как мог, заботился о ней.

Еще с первого попадания в участок ей отчетливо запомнилось, что Клиффорд сурово обходится с подчиненными. По какой-то причине они постоянно забывались и не соблюдали субординацию. Офицера это выводило из себя. Его, оказывается, многое могло заставить вспылить, серьезное и несерьезное. Любые ошибки, просчеты и неточности. Любые несовершенства, коих всегда было в изобилии не только в работе участка, но и в обычной жизни.

Когда он кричал на стажеров, те прямо-таки приседали перед ним, замирая. Нина видела одного человека, а слышала другого. Сорокалетнего мужика с насмерть прокуренными легкими, который проработал двадцать лет на шахте под Массачусетсом и забыл, что такое нормальный социум.

О да, Клиффорд обожал устраивать взбучку провинившимся, причем не только своим стажерам. Особенно в присутствии Нины ему нравилось показывать, кто здесь главный. При этом сам он хорошо делал свою работу, всегда стремился к правде, справедливости и соблюдении буквы закона (если это не ущемляло слишком личные интересы). И хотя внешними проявлениями зрелого мужчины полицейский не обладал, все больше Нина убеждалась – внутри он именно такой.

От этого становилось еще интереснее наблюдать за ним.

Однако было кое-что в Клиффорде, глубоко спрятанное, чего Нина (да и каждый, кто знал его) не могла заметить. Например, она не догадывалась, что у красивого молодого офицера нет постоянной девушки, что у него атрофированная эмпатия и латентные наклонности, которые он тщательно скрывает, что у него вызывают интерес девочки вроде нее, а, по правде говоря, с некоторых пор только одна конкретная девочка.

Что вся эта затея с программой, в общем-то, глобально нацелена не на то, чтобы исправить хулиганку, а на то, чтобы проводить время в ее компании в качестве надсмотрщика с определенными полномочиями. И ждать подходящего случая.

Наделенная странной способностью видеть идеальные образы некоторых личностей, Нина с прохладцей относилась к симпатичным людям. Точнее, не к самим людям, а к тому, что делало их симпатичными и как они этим пользовались.

Бесспорная привлекательность надзирателя не влекла ее и не подчиняла, как других девушек, хотя интриговала, как может интриговать талантливая картина, от которой захватывает дух. Человек так устроен, что удачный набор внешних признаков без шансов вызывает любопытство.

Сам Клиффорд не обращал внимания на то, как выглядит (и это в нем безотчетно подкупало), а от недвусмысленного женского внимания к своей персоне, коему Нина не раз становилась свидетелем, отмахивался, как от чего-то надоедливого и даже, как ей показалось, постыдного, изобличающего какие-то внутренние недостатки, а может, и комплексы. С трудом верилось, что у такого, как он, могут быть комплексы, но в жизни бывает все.

Нина всегда испытывала раздражение от мысли, что перед красивыми людьми открываются все двери, им все прощают, им позволяют ошибки, к ним проявляют больше понимания и снисхождения. Хотя внешняя привлекательность – не более чем генетическая уловка для активации размножения. Многие люди, осознавая это, все же не находят в себе сил сопротивляться механизму эволюции, который диктует, что им будет нравиться, а что нет. Эволюция решает, какие особи выживут, оставив более красивое, сильное потомство, а какие нет. В зависимости от этого формируются человеческие вкусы, имеющие общий знаменатель, как ни крути.

Рассуждения о том, что все люди прекрасны, а каждый по-своему красив, казались Нине утешительным лицемерием. Почему-то его можно было услышать только от привлекательных и популярных людей, но никогда – от тех, кто не укладывается в стандарты. Непопулярный, непривлекательный человек всю жизнь испытывает на себе лживость высказывания, что внешность – не главное.

Лоуренс Клиффорд не привлекал ее как мужчина, и, пожалуй, он это понимал. Ему ли не знать, как ведут себя заинтересованные женщины? Сравнить с поведением Нины и сделать выводы труда не составляло. Возможно, дело было в неприятных ассоциациях, которыми пропиталось за первые несколько встреч все связанное с этим человеком. Или дело в том, что она видела его насквозь?

Что же касается вкусов Нины… Всего раз она видела комиссара полиции, когда офицер оформлял ее под надзор и обязан был показать начальнику ради соблюдения прописанных формальностей.

Клиффорд мало говорил о вышестоящих, словно их для него не существовало. А может, так оно и было. Но, судя по манере общения между ними, а Лоуренс держал себя крайне свободно, можно было сделать вывод, что его отношения с начальником регламентируются чем-то еще помимо рабочей субординации.

Заметив девочку в своем кабинете и выслушав от офицера причину ее появления, Лиотта лишь лениво кивнул. Видно было, что мысли его заняты более насущными вещами, а программа социального надзора, как и попавший под нее подросток, на данный момент не занимают оперативную память мозга. Он задумчиво попросил Клиффорда зайти через полчаса. Вид у него был отрешенный, но Лоуренса это не беспокоило.

Джеффри Лиотта был брюнетом с седеющей щетиной, тонкими, почти отсутствующими губами и благородными залысинами. Высокий и дородный, даже немного грузный, он раскинулся в своем кресле, словно царь зверей, изучал документы, погрузившись в них хищным носом, и курил, прищуриваясь время от времени и выпуская клубы сизого дыма.

Форма у него была болотного цвета, как и глаза.

В восприятии Нины комиссар полиции Мидлбери выглядел так, будто термин «мужественность» обрел тело и личность. Все в нем было усредненно-мужским, даже стереотипно мужским – от роста бровей на выступающих надбровных дугах до размера ладоней и волос на руках. И почему-то эта подчеркнутая маскулинность в каждой черте странно трогала животные струны, которые девочка в себе презирала.

Увидев Лиотту, она впервые в жизни ощутила осознанное влечение. На несколько секунд ее снизу вверх обдало горячей волной, докатившей даже до кончиков ушей. Волосы на висках приподнялись, колени осыпало мурашками, словно песком. И стало жарко, как после бега.

В туалете чуть позже она увидела прозрачную слизь там, где ее раньше никогда не было, и поначалу удивилась. Когда она задумалась, для чего (или вернее спросить для кого) здесь это взялось, лежащий на поверхности ответ пробрал ее с новой силой и заставил раскраснеться. Уши горели, в голову лезли неприличные картинки, в которых назойливо мелькали большие волосатые руки.

К счастью, в отличие от других подростков, особенно девочек, Нина не умела зацикливаться на людях, это казалось ей ужасно скучным. Гиперфиксацию она ловила только на вещах или идеях. А уж влюбляться в кого-то было совершенной глупостью в ее картине мира. Так что про вызванный Лиоттой сбой в обычно слаженно работающем организме она быстро забыла, зная, что этого больше, скорее всего, не повторится. Но ошибалась.

По крайней мере, сорокапятилетний начальник полицейского участка не стал ее камнем преткновения, как это могло бы случиться, будь Нина глупее и проще. И слава богу. Никому бы такое помешательство не понравилось, никому бы не пошло на пользу. Да, привлекательный, да, тело среагировало, ну и что дальше? Нет ни одной причины сделать этот эпизод идеей фикс.

Нина даже не представляла, как много проблем избегает, следуя этой линии поведения. Ее сверстники так не умели. Просыпающийся инстинкт размножения управлял ими, как марионетками. Каждый день приходилось наблюдать за этим в школе, и ничего, кроме разочарования, Нина не испытывала. Подчиняться гормонам было не только позорно, но и не в ее стиле.

Это был первый, но далеко не последний раз, когда Нина испытывала внезапный и необъяснимый зов плоти и не подчинялась ему. Необъяснимым он был по одной причине – вызывали его мужчины, которых с трудом можно было заподозрить в привлекательности. То есть, конечно же, это были вполне обычные мужчины разных наружностей и типажей. Только Нина не могла понять, что ей нравится в них настолько, чтобы…

Вот взять, например, того же Лиотту. Лишний вес, длинные темные усы щеткой, отчетливые залысины, покатый лоб… Грузный мрачный полицейский со следами сильной усталости и водянистыми глазами где-то в глубине каменного лица с первыми глубокими морщинами.

Казалось бы, что в нем может быть такого, чтобы в жар бросало? А что-то было. Точно. И это нельзя было увидеть глазами, только ощутить. Нина ощущала отчетливо.

Точно так же было и с другими мужчинами, которых она иногда встречала. Ноль внешней привлекательности обязательно вызывали неуместное возбуждение, словно по закону обратной пропорциональности. Тело Нины, улавливая невидимые сигналы, выделяло секрецию, из-за которой девочка стала называть источники этого сигнала «слизнями». Никто бы в жизни не догадался, что имеются в виду объекты, немая харизма которых заставляет гормоны в теле бушевать.

Лоуренс Клиффорд, например, был слишком хорошеньким для слизня и не вызывал в ней ни телесных изменений, ни душевных движений.

– О чем задумалась? – Мягкий голос Клиффорда вернул ее в реальность. В реальности они подъезжали к месту, и офицер искал, где припарковаться.

– О слизнях, – сразу же ответила Нина.

Лоуренс даже засмеялся от неожиданности, а смеялся он нечасто. Наверное, если присмотреться, можно было увидеть, как низко вибрирует его грудная клетка, а заодно и значки на ней.

– Неужели вы с Отто перешли на биологию?

– Ни в коем случае. Видар нас вообще-то на тематический симпозиум для старшеклассников отправляет на следующей неделе. Окружной, прошу взять во внимание.

– И какова тема? Аэродинамика слизней в подпространстве?

Самое смешное было в том, с какой интонацией он произносил подобные шутки. Нина рассмеялась с прихрюкиванием. Ларсу очень нравился этот звук, и он удовлетворенно хмыкнул, загнув краешек губы, который девочка не видела.

– Мультивселенные и квантовое бессмертие. Как обычно, теоретический треп на почве старых экспериментов, уходящий в философию и мистику. Поднатаскал нас Видар. Надо же где-то знаниями блеснуть.

– Значит, отправляетесь в Нью-Хейвен?

– Именно.

Клиффорд представил, как мог бы ехать с Ниной несколько часов по шоссе, разговаривая о чем-нибудь или играя в слова или ассоциации, останавливаясь на заправках, чтобы выпить чаю из термоса и поесть сэндвичей, и ему сделалось уютно.

– Сами добираетесь или школьный автобус повезет?

– Будут они целый автобус ради нас двоих жертвовать. Мой папа нас отвезет.

– Мы на месте.

Клиффорд заглушил двигатель, вытащил ключи, снял фуражку и оставил ее в салоне вместе со значком, пистолетом и прочими полицейскими приблудами, которые будут только мешать ему ближайшие пару часов. Водитель и пассажир, отстегнувшись, покинули черно-белый «форд» и проследовали к входу.

Заметив униформу, которую ни с чем не спутаешь, девушка за стойкой регистрации занервничала и прикусила губу. Сразу видно, что новенькая. Нина приготовилась увидеть ее лицо, когда Лоуренс заговорит.

– Добрый день, я бронировал дорожку на два часа.

Наверное, она не поверила тому, что слышит, и, глядя почему-то на Нину, уточнила:

– Офицер?

Нина издала смешок. Клиффорд вежливо повторил. Наконец, им выдали обувь, извиняясь, отвели на дорожку и сбивчиво проинструктировали. Сконфуженная девушка ретировалась, а Нина сказала:

– Офицер, вам бы сюда хоть раз в обычной одежде явиться.

– Мне и так нравится. Форма дисциплинирует людей.

– Скорее шокирует.

– Думаешь, дело во мне? – туманно спросил он, позволив себе наглейшего вида улыбочку.

Нина сделала вид, что не уловила намека.

Игра началась.

Девочка бросала только восьмифунтовые шары, Клиффорд это прекрасно знал и как бы невзначай собирал их для нее со всего зала. А зал тем временем постепенно заполнялся новоприбывшими. Поначалу они тоже глазели, но подходить и задавать вопросы никто не решался. Надзиратель и подопечная их все равно не замечали. Первый был всецело увлечен второй, а вторая – игрой.

Девочке, как обычно, очень везло. Из первых пяти бросков два были страйками, остальные сильно на них претендовали. Лоуренс немного отставал и благодарил судьбу, что злорадство его сопернице не свойственно.

Во что бы они ни играли, Клиффорд раз за разом проигрывал девчонке, недоумевая, почему проверенные тактики не работают именно на ней, почему удача всегда на ее стороне, почему она одерживает верх, особо не стараясь. Словно бы играет с ним ради потехи, от скуки. Или за неимением выбора. Как заложница.

Сидя за маленьким столиком на подвижном кресле, офицер с удовольствием наблюдал за движениями подопечной. Как она умело разбегалась именно столько, сколько нужно, и именно с той скоростью, с какой нужно. Как притормаживала за два шага у белой линии, контролируя каждую мышцу тела. Как отставляла ногу, прогибалась и с лихого замаха плавно и сильно отправляла шар в короткое путешествие по начищенной воском дорожке. Каким-то образом она придавала ему энергию, которая не позволяла сбиться с курса. Шар летел, как ядро из пушки. Опрокинутые Ниной кегли трещали так, будто сейчас взорвутся от удара, а стенка позади них лишь с божьей помощью оставалась целой, а не проломленной насквозь.

Офицер вспомнил хоккейные фотографии. Нина оставалась не в курсе, что он читал тот репортаж. И не нужно. Главное, что Лоуренс о ней понял – за что бы она ни бралась, во всем действовала с максимальной самоотдачей. Хоккей, боулинг, шашки, олимпиады по физике… плевать, что. Она во всем была хороша. Со всем могла справиться и кого угодно в чем угодно превзойти, если ей того захочется. Можешь быть профессионалом, но, соревнуясь с ней, все равно будешь отставать на несколько очков.

Нина с детской экспрессивностью радовалась удачным броскам: крутилась на месте, взвизгивала, подпрыгивала (и довольно высоко), хлопала в ладони и улыбалась во все зубки. Ничего и никого не стеснялась. А люди оборачивались и тоже неуверенно улыбались, затем их взгляды падали на соперника девочки, и улыбки исчезали.

Отвести от нее взгляд все равно было невозможно, и чтобы не пялиться молча, Клиффорд стал задавать осторожные вопросы. О семейных делах, о школьных новостях, о хоккейных успехах. Нина отвечала ровно в той степени подробно, чтобы поддерживать диалог. Она держала дружелюбную дистанцию. И в этом не было ничего удивительного.

Сейчас Ларс действительно интересовался ее делами, а не преследовал какие-нибудь цели, втираясь в доверие. Хотя одно другому не мешает. Удивительно, как быстро они поладили, как только стали видеться на постоянной основе. Учитывая то, что встречи с ним несли девочке только проблемы и неприятности. Особенно последнее задержание, когда она поняла, что Клиффорд хоть и отпускал ее, а компромат все равно собрал. Да и в комиссии на утверждение ее в программу тоже не было ничего приятного… Но сейчас все это, кажется, забылось, хотя не так уж много времени прошло.

Заметив, как девочка запыхалась и покраснела, он незаметно заказал обоим воды, а затем применил запрещенный прием и попросил ее больше рассказать о мультивселенных. Нина помолчала, скосив рот набок, потом спросила, знает ли он что-нибудь о волновой функции. Услышав отрицательный ответ, она расставила ноги по ширине плеч, уперев руки в боки, и стала размышлять, что же ей с ним, таким недалеким, делать.

Видимо, она слишком привыкла общаться на подобные темы только с людьми в контексте, так что теперь не знала, какие слова подобрать. Ее поза и выражение лица были уморительны. Пока она думала, Клиффорд сделал бросок и выбил страйк, но не получил никакого удовольствия, потому что девочка не обратила на это внимания.

– Хорошо, я попробую, – решилась Нина и начала жестикулировать, помогая себе излагать материал. – Вообразим пустую коробку. Нет, лучше пустую комнату. А в ней атом. Всего один. Естественно, он перемещается по доступному ему замкнутому пространству. Непрерывно и хаотично. Эти ребятки вообще никогда не стоят на месте, если уж зашла речь… Представим, что есть прибор, регистрирующий это перемещение. То есть мы можем следить, где атом находится.

Но этого мало. Люди решили, что им нужно обязательно заранее знать, куда переместится атом из заданной точки. Нетрудно понять, что возможных траекторий огромное множество. Пока атом не переместился, он находится в суперпозиции, иными словами, в подвешенном состоянии, потому что может с равной вероятностью двинуться по какой угодно из миллиона траекторий. Неизвестно, по какой, пока он ее не выберет. Что заставляет его делать тот или иной выбор, мы не знаем. Как не знаем, что заставляет свет вести себя то как частица, то как волна.

Ученые придумали математическую функцию для описания и в какой-то мере предсказания перемещения атома внутри подобной модели. Так вот, в момент выбора конкретного пути волновая функция атома схлопывается, оставляя только одну траекторию из всех равновозможных. Только что атом мог оказаться в миллионе точек одновременно, но реальность не приемлет виртуальность. Ей нужна конкретика, потому что она имеет дело с нашими глазами. Кто-то полагает, что дело как раз в глазах, точнее, в людях, которые не способны увидеть множественность суперпозиции, вследствие чего атом выбирает только один путь и движется по нему. Но куда деваются все остальные пути? Испаряются? Только потому, что мы их не видим?

Нина выразительно посмотрела на Клиффорда, должно быть, ожидая ответа. И напрасно. Офицер поднял брови и ошеломленно признал, что ни черта не понял. Точнее, что-то уловил, конечно, но в самом начале, пока атом еще не начал двигаться. Чем дальше Нина объясняла, тем тоньше становилась наметившаяся связь. Все-таки это была совсем не его область…

– Момент обретения определенности лишает нас множественных вариантов реальности. Игра «случилось – не случилось», – еще более неясно заявила девочка, помахав кистью так, будто объясняла, почему светит солнце.

– Сделаем вид, что я понял, – кивнул Клиффорд, – но связи с мультивселенными я все равно не улавливаю. Ты описала реальный эксперимент?

Нина улыбнулась с самодовольным видом.

– Вы на что-то все время отвлекаетесь вместо того, чтобы вникать в услышанное, офицер.

Клиффорд сделал вид, что намека не понял.

– Эксперимент реален. Функция тоже. А связь с мультивселенными сейчас покажу на примере.

Она взяла в руки шар, показала ему, словно не шар это был вовсе, а увеличенный атом, разбежалась и бросила. После удара осталась стоять одна кегля. Механизм убрал ее. Лоуренс ждал. Нина плюхнулась за столик и глотнула воды, не обратив внимания на то, откуда и когда она тут появилась.

– Пока я не сделала бросок, никто во всем мире не знал, каким он будет. Промажу ли я, собью все кегли, или только одну, или две, и так далее; или, может, сломаю палец во время броска. Или проломлю стенку. Или брошу шар в экран, или в потолок. Или уроню шар на пол и пробью дыру. Или поскользнусь. Или заступлю за линию, и мне придется перекидывать. Варианты возможного будущего, где побеждает самый статистически вероятный. И в момент броска он становится единственным. Остальные отваливаются. Схлопываются. Теперь они где-то, где мы их не увидим. Не зарегистрируем своими органами чувств.

Она помолчала, вновь присосавшись к бутылке. Лоуренс не спешил делать свой бросок. Ему хотелось дослушать.

– И казалось бы, ну и черт с ними. Но некоторые ученые считают, что все варианты будущего происходят. Не у нас, но происходят. Просто в момент выбора реальность расслаивается на множество вселенных. В каждой из которых происходит вообще все, что могло произойти. Поэтому и «мульти». Все, что я перечислила, случилось со мной, точнее, с другой версией меня, в сотнях и тысячах параллельных реальностей. Есть вселенная, где мы сегодня не пошли в боулинг. Или вообще не познакомились.

– Ну уж нет, – прервал он. – На такое я не согласен.

Девочка безучастно пожала плечами.

– Наука жестока. Ваша очередь, – напомнила она.

Клиффорд бросил и сбил две кегли. Какой позор, подумал он. Нужно быть сдержаннее. А ты то и дело флиртуешь как сопливый малолетка.

– А квантовое бессмертие? – оживился он, нащупав, как отвлечь внимание от опасного промаха.

– А. Ну это просто частный случай того, что я сейчас рассказывала. Если умираешь здесь, значит, в какой-то другой вселенной выбран иной путь, и там ты остаешься жив. Потому и условно бессмертен. В квантовом смысле. И наоборот. Здесь выжил, значит, где-то еще умер.

– Так ты назвала это теоретическим трепом, потому что не веришь в это?

– Не знаю. Может, оно и так. Просто не считаю, что болтовня об этом приносит пользу. Ничего нового за последние лет пятнадцать не сказано.

– Зачем тогда симпозиум?

– Кому-то скучно живется.

– Нет. Зачем ты на него едешь, если не видишь в этом смысла?

– Чтобы не расстраивать Видара и заткнуть там всех за пояс, – улыбнулась она, и Ларс понял, что эта улыбка предназначается любимому директору, а не ему. – И еще потому что я люблю соревноваться и ставить на место выскочек.

– Которые думают, будто знают больше тебя?

– Ни черта мы все не знаем на самом деле, – как-то обреченно сказала Нина и выбила третий страйк подряд. – Вы продули, офицер.

– Реванш.

– Не хочу.

– Нина, войди в мое положение. Я опозорен и должен восстановить доброе имя.

– Доброе имя? – Она беззлобно засмеялась.

– Время еще не кончилось.

– А мне уже надоело. В какой-то из мультивселенных я продолжу играть с вами, офицер, так что не отчаивайтесь.

Ларс поймал себя на мысли, что слишком многое ей позволяет.

– Если боишься, что на этот раз я тебя отделаю, так и скажи. – Клиффорд сдувал с погон невидимые пылинки. – Я сейчас просто разогревался.

– Не хорохорьтесь, все равно проиграете.

– А если выиграю?

– В какой-нибудь из вселенных разве что.

– Ну, хорошо. Проси, чего хочешь, но мы сейчас повторим.

Главные слова прозвучали, и теперь Нина не спешила уходить. Из ситуации можно было извлечь неплохую выгоду, если пораскинуть мозгами. Девочка смотрела ему в глаза и напряженно думала, чего бы ей попросить у своего надзирателя, раз поступило такое предложение. По расплывавшейся на ее лице улыбке Клиффорд понял, что девочка что-то придумала, и успел пожалеть о своем предложении.

– Пари! – подскочила она к нему, глядя снизу вверх.

– Пари? – Он попытался отстраниться, но тело сопротивлялось. Оно, наоборот, хотело быть ближе к девочке, притягивалось к ней вопреки рассудку и правилам поведения.

– Сделка. Я даю вам отыграться, но у меня есть условие.

– Та-ак… Судя по твоему лицу, ты задумала что-то, что заставит меня отказаться от реванша. Поэтому такая довольная?

– Так что, озвучивать условия или сразу по домам?

– Озвучивай.

– Не стригите волосы, пока не обыграете меня три раза подряд.

– А ты не обнаглела, хм? – выдохнул он ошеломленно.

– Не устраивает – не соглашайтесь, да и все.

– Ч-черт. Да что ж ты будешь делать. Стой, ну. Стой. Нина.

– Так мы играем или нет? – нахмурилась она. – Не тратьте мое время.

– А когда-то это ты меня сыграть уговаривала, а не наоборот. На колени встала. Помнишь? А ведь я согласился.

– Помню отчетливо. Вы согласились, поставив мне условие: в течение игры ответить честно на все ваши вопросы. Я выполнила его.

Тут Клиффорду нечем было крыть.

– Так это месть, – злорадно улыбнулся он, глядя на протянутую ладонь.

– Ни в коем случае, – так же злорадно улыбалась девочка.

– Пока не обыграю трижды. Во что угодно?

– Во что угодно.

– Но почему именно волосы? Сдались они тебе.

– Представим, что хочется посмотреть на вас с длинной шевелюрой. До плеч хотя бы.

– Так уверена, что я не смогу обыграть тебя три раза подряд?

– Если ошибаюсь, вы ничего не теряете.

– Черт с тобой.

И он стиснул протянутую ладонь. Нина разбила рукопожатие. Пари было заключено.

Вторая партия началась немедленно, и теперь они не отвлекались на разговоры. Не только потому, что оба смерть как хотели выиграть, но еще и потому, что нужно было уложиться в оставшееся время.

С попеременным успехом каждый совершил по десять бросков. Итоговая таблица известила их о равном количестве очков. Это была их первая ничья. Нина изо всех сил делала вид, что не удивилась, а Клиффорд, в свою очередь, изо всех сил скрывал, что чуть не надорвался ради этого скромного результата.

С тех пор как Клиффорд проиграл ей в первый раз, и ему пришлось отпустить ее, взяв ответственность на себя, с тех самых пор, как она впервые победила его (а он хорошо запомнил тот день: как она выглядела, как заговаривала ему зубы, отвлекая внимание, как ей везло, а ему нет, как его шашки стремительно исчезали с поля, скрывшись в ее руке с короткими обкусанными ногтями, какую комбинацию Нина разыграла в финале, уделав его в пух и прах), с тех самых пор жизнь стала какой-то пресной.

Внутри зудело навязчивое желание, чтобы девочка вновь оказалась в участке, и у него бы появилась возможность отыграться. Долгие недели этот зуд ничем нельзя было остановить. Иногда Ларс воображал, как встретит ее на улице и за что-нибудь арестует, за что угодно, чтобы привести в кабинет и сыграть снова. Заставить сыграть, если она не захочет. Он знал, что снова проиграет. Но душа его требовала нового сражения, и он ничего не мог сделать с этим сильным, властным призывом.

Нина и Лоуренс сдали дорожку, переобулись (обладающий тонким обонянием Клиффорд учуял запах ее ног, резкий и пряный, но это его совсем не оттолкнуло, как и запах ее пота, который он часто чувствовал) и вышли на свежий воздух.

Здесь Нину уже дожидался ее бессменный дружок по приключениям – белобрысый, в вечно замызганной синей панаме и мешковатой одежде со странными рисунками, нагловатого вида паренек по имени Отто Биллингсли. Нина прыгнула к нему, и они обменялись сложным приветствием, при этом блондин упорно не смотрел в лицо Клиффорду, как будто боялся или испытывал неизъяснимую неприязнь. Несложно было догадаться, по какой причине. Скорее всего, мальчик банально ревновал.

Нина никогда не разрешала Ларсу отвозить себя домой или делать что-нибудь в этом духе. Она предпочитала пройтись с приятелем вместо того, чтобы провести с надсмотрщиком еще немного времени. Рядом с Отто девочка выглядела так, как будто сразу же забыла и о существовании надзирателя, и о заключенном пари. Они моментально принялись что-то обсуждать, иногда переходя на русский, а иногда – на сложный диалект теоретической физики.

Чтобы не чувствовать себя уязвленным, офицер спешно попрощался, сделав вид, что у него неотложные дела, и направился к машине. Нина бросила что-то вслед, но не обернулась, Отто не сказал ничего. Ни здравствуйте, ни до свидания. Не признавал он его, что ли? Да и какая, собственно, разница. Главное – это Нина. А она, слава богу, была на крючке и никуда деваться не собиралась.

«Многое они скрывают, – размышлял Ларс, усаживаясь за руль и машинально надевая фуражку. Серые глаза следили за удаляющимися вниз по Гленвуд-авеню фигурками. Подростки говорили и жестикулировали, и это точно были диалоги о своем, а не пересказ сегодняшних событий, например, только что состоявшейся игры. – Вся проблема в том, что они не знают, как много знают. Точнее, не осознают этого. Их занимают вопросы, не несущие практической пользы, в то время как они вполне располагают информацией, которая бы очень пригодилась полиции. Мне в частности.

Но Нина мне еще не доверяет, а о мальчике и говорить нечего. Совершенно не идет на контакт, даже с учетом того, что его ближайшая и, кажется, единственная подруга проводит со мной время и вряд ли отзывается дурно. Нина и с психологом осторожничает, и вообще со всеми. Кроме вот этого блондина. И никогда она не посмотрит на меня так же, как смотрит на него. С полным доверием. Хотя это глупости. Всего можно добиться, нужно только время. И вагон терпения».

Клиффорд дождался, пока фигурки скроются из поля зрения, и только потом завел автомобиль. «Форд» мягко тронулся с места, шурша резиной по теплому дорожному полотну. Офицер намеревался дать неторопливый кружок по городу. В дороге думалось лучше. Без посторонних примесей.

Вопросы следующие. Как многое они знают, но предпочитают умалчивать? Кто из них инициатор молчания, по какой причине? Например, совершенно очевидно, что стрельба на территории промзоны произошла в их присутствии. Это Лоуренс понял практически сразу, но никому не стал рассказывать – бесполезная трата времени.

Так и не было установлено, кто стрелял, на кого напали бродячие собаки, чьими были те третьи следы и куда он делся, что вообще делал там, откуда у него оружие. Обнаруженная кровь слишком перемешалась с собачьей и не подлежала анализу, а с найденного фонарика не сумели снять отпечатки из-за мелкой ребристой поверхности ручки. Все так удобно складывалось против улик, что вызывало еще больше подозрений.

Случайно ли Нина и Отто очутились в этой местности именно в это время или пришли намеренно? А если они непричастны, зачем рванули к водонапорной башне, где, судя по следам, засел вооруженный человек (он ждал их или кого-то другого?); почему ничего не рассказывают, если не имеют к событию никакого отношения; и, главное, почему скрылись с места так поспешно, что даже оставили ботинок?

Клиффорд был уверен, что это ботинок блондина. Размер навскидку совпадал. Чтобы оставить такую крупную улику, нужна веская причина. Рухнувший план, сильный испуг или, может, чье-то вмешательство. Что это было? Преступление? Покушение? Сделка? Сорвавшиеся переговоры? Передача товара? Версий можно было построить десяток. А самое забавное в этом то, что у Лоуренса в руках был человек, точно знающий, какая из них верна.

Какое-то зерно во всем этом нащупывалось, Ларс это чуял, но сесть и допросить Нину по закону означало навсегда (или так надолго, что почти навсегда) потерять ее расположение. В чем-то они замешаны. Может быть, за разговорами о высоких материях они этого в упор не замечают, но со стороны виднее. Если бы они с Отто не были замешаны, они бы не молчали. Вот что подсказывало чутье.

И потом, как-то все мутно сложилось с теми пропавшими пареньками. Выяснилось, что они посещали одну хоккейную секцию вместе с Ниной. Приезжали из соседнего города. Снова все подозрительно выводило на нее, и Ларсу это не нравилось. Получалось так, что они вместе тренировались, но по фотографиям девочка их не узнавала, по именам тоже. Заявила, что помнит всех по номерам и формам.

Тренер заверил, что в этом нет ничего удивительного, потому что они в разных возрастных категориях и, само собой, в разных командах и раздевалках. Когда парни перестали приходить на тренировки, все решили, что они просто их бросили. Рано или поздно такое случалось, особенно у выпускников. Просто в жизни начинались более важные дела, чем увлечение спортом. Поиск колледжа, учеба, подготовка к вступительным экзаменам. Или просто появлялась девушка.

Под строжайшим секретом тренер доверил офицеру информацию о том, что именно эти двое задирали Нину, издевались над нею и били. После этого Клиффорд заметно охладел к их исчезновению, хотя это было совсем непрофессионально с его стороны. Какой-то мерзкий голос из глубины вещал, что они это заслужили, что так им и надо, что если бы они никуда не исчезли, не грех было бы этому поспособствовать своими руками, учитывая то, что они обижали Нину долго и целенаправленно.

Лоуренса все это смутно беспокоило. Связь парней с наркобизнесом вроде бы пропала, как и они сами. Бесследно. Зато протянулась новая ниточка к Нине. Зачем она протянулась, совсем не понять.

Вряд ли девочка как-то поучаствовала в их исчезновении. Клиффорд не мог себе такого представить. Чтобы она из мести что-то сделала с ними? Да она вообще о них не думала. И другим не позволяла об этом думать или говорить. Не зря же тренер придал конфиденциальность информации о буллинге. Девочка не хотела, чтобы эту тему мусолили, превращая ее в жертву, коей она, по сути, и была, только отказывалась занимать эту роль. Следовательно, вряд ли стремилась к мести.

Парни исчезли через неделю после драки на арене, о которой Алан Кейн написал репортаж. Это могло быть совпадением, а могло и не быть. Клиффорд тщательно проверил алиби Нины, ее приятеля и даже отца на тот день, когда хоккеисты не вернулись домой. Все было чисто. И снова возникал тупик. Глухой и мягкий, как обитая палата в психушке.

Это дело, как и стрельбу, Клиффорду пришлось временно отложить в сторону. Как детали пазла, которые пока не знаешь, куда поставить, и чего-то ждешь. Каких-то разъяснений со стороны.

Вспомнилась пословица, которую Нина рассказала ему после сеанса. Два заблуждения – еще не закономерность, как-то так. Что ж, может, стоит к этому прислушаться. Но стикер с ее именем все равно оказался на пробковой доске недалеко от имен пропавших.

Как будто она одновременно причастна и непричастна к происходящему. Очень странное ощущение. Раздвоение. Как она сама это называет? Кажется, суперпозиция. Ничего так. Подходит. Получается, пока не будет пройдена некая точка невозврата, останется неясным, какой путь вариативного будущего избран. Лоуренс даже загордился собой. Ему хотелось немедленно поведать Нине о своих догадках. Кажется, он начинал что-то понимать в ее высокоинтеллектуальной, но такой бесполезной, с его точки зрения, белиберде.

Бросив безнадежный взгляд на сотовый, Клиффорд вернул глаза на дорогу. Интересно, дома она уже или они с блондинчиком сегодня устраивают турне по какому-нибудь совершенно неприглядному для обычного человека месту? Или отправились куда-нибудь поесть. Хорошо было бы проследить за ними хоть раз, да только слишком рискованно. И пожалуй, бессмысленно. Не туда тратишь ресурсы полиции, офицер, не туда.

Лоуренс попытался представить, насколько дико будет выглядеть, если он напишет ей сообщение. Обыкновенную такую эсэмэску. Номер у него есть с самого запуска программы. Только он никогда по нему даже не звонил. И девочка не звонила тоже. Не было повода. А вот потребность была. Пусть и только с его стороны.

Наверное, в параллельном измерении я сейчас притормаживаю, беру в руки мобильник и набираю ей что-нибудь заботливо-строгое вроде «вернись домой до ночного патруля». Об этом было приятно думать. Но стоило перенести ситуацию в местное измерение, и все окрашивалось в такие тона, что тело щекотало от нервных сокращений, настолько делалось жутко. За себя, за нее, за всех, кто об этом узнал бы.

Ларс уже не пытался разобрать, почему его тянет к этой девочке. В глубине души он знал ответ и не мог ни с кем поделиться. В цивилизованном обществе не поощряются такие наклонности. Наоборот, табуируются. И никто не придумал, как от них избавиться или хотя бы ослабить, потому что никто об этом не говорил. Попробуй заговори, да. Клеймо на всю жизнь. Не взглянут ни на какие заслуги, с работы выбросят, в социуме возненавидят.

С другой стороны, не такая уж Нина маленькая. Всего два года до совершеннолетия. А ты не такой уж старый. В некоторых странах подобные браки сплошь и рядом. В Японии, например, возраст согласия вообще начинается с тринадцати лет…

Отставить, офицер. Не сглаживай углы. Ненормально это. А ты рядом с нею совсем себя в руках не держишь. Расклеиваешься. Не вполне обычному тебе досталась не вполне обычная подопечная. Ее детская непосредственность и прочие бесспорно привлекательные качества тебя ничуть не оправдывают.

Клиффорд вспомнил себя в шестнадцать лет и помотал головой, прогоняя эти воспоминания. Сидело ли в нем это, когда он сам был, как Нина? Может быть, и да. Очень может быть. Получается, в чем угодно можно стать другим человеком и перекроить себя. Но только не в этой маленькой червоточине. Ничем ее не перекрыть. Она будет тлеть во мне вечно. И когда мне будет за сорок, это станет совсем отвратительно… Тлеть она, наверное, перестанет, но начнет гнить.

Офицер полиции Лоуренс Клиффорд, признавая в себе слабости и недостатки, все-таки не считал себя тем, кого нельзя называть. Как служитель закона, окончивший полицейскую академию с отличием, он хорошо разбирался в терминах психических патологий и расстройств. Девочки младше тринадцати лет его никогда не привлекали, а мальчики не привлекали вообще. С абсолютной честностью допубертатные дети его не волновали, тут можно провести строгую черту и не переживать.

Зато его всегда подавленно влекло к девочкам, у которых вот-вот начнется или только что началось половое созревание. Ларс отдавал себе отчет, что на данном этапе развития человечества ничего нормального в этом нет. Напротив, это в большей степени аморально.

Но если все-таки быть честным… в рамках исторической правды, а может, и биологических законов, можно понять (не оправдать, а именно понять), почему особей мужского пола интересуют самки, чей организм только что вступил в период вынашивания потомства. Менструация указывает на достаточный уровень зрелости для спаривания, разве не так устроено природой? И чем менее изношен родами организм, чем более он молод, тем выше шансы на здоровое продолжение рода. Поэтому самцы выбирают помоложе.

Понятно, что люди – не только животные и уже давно не питекантропы. Никаких проблем с демографией нет, чтобы так торопиться, да и состояние психики играет теперь куда более важную роль, чем на заре человечества. Но, может быть, все это можно объяснить ошибками генетической памяти? Теми ее ветками, что случайно остались в людях по воле эволюции. Потому что если нет, то чем еще объяснить это отклонение?

А может, все гораздо прозаичнее, и богатый сексуальный опыт заставляет искать острых ощущений, чего-то новенького, неопробованного. Извращения для тех, кому все приелось.

И при полном осознании, что это ненормально, думать о девочке пугающе приятно. В организме происходят какие-то чудовищные выплески дофамина. Таких не получаешь ни от чего другого.

Время от времени Ларс гадал, была ли у Нины близость, и если да, то с кем. С одной стороны, с ним она ведет себя так свободно и раскованно, что сомнений в положительном ответе не остается. Остается вопрос – кто этот говнюк и как его выследить. С другой стороны, стоит понаблюдать, как она ведет себя вне участка, как они дурачатся вместе с Отто и чем увлекаются, и сомнения неизбежны.

Едва ли Нина носила бюстгальтер. Как натура свободолюбивая она терпеть не могла вещи, сковывающие движения. Когда на ней была одежда, подчеркивающая факт отсутствия лифчика, Клиффорд сглатывал и приказывал себе отвести глаза. Которые, впрочем, всегда автоматически возвращались в исходную точку, где всего лишь тонкий слой ткани отделял плоть девочки от внешнего мира, и невозможно было не думать об этом. Нина ничего не замечала или искусно делала вид, что не замечает. А может, ей просто были безразличны такие вещи, как чьи-то взгляды на свое тело.

Лоуренс не мог прочесть Нину как открытую книгу. Не мог сделать то, что ему с легкостью удавалось над другими людьми. Она либо еще не доросла до «брачных игр» со сверстниками, либо уже переросла активную потребность в этом. Учитывая то, сколько всего она знает об устройстве мира, можно предположить, что флирт и свидания не очень ее интересуют.

Это объяснило бы, почему они с Отто так хорошо понимают друг друга, почему у Нины нет парня, зато есть смелые интересы, странный стиль одежды и общения, не привлекающий внимания противоположного пола. Офицер с опаской перебирал воспоминания, пытаясь обнаружить, не замечал ли за Ниной чего-нибудь асексуального. Решительно ничего не приходило на ум, и от этого полегчало. Окажись это правдой, он бы не смог с нею смириться.

Нет, он бы обязательно заметил, почувствовал. Такое невозможно не почувствовать. Это на уровне флюидов. А с ними у Нины все в порядке. Они вокруг нее вьются как биополе. Как электрическое напряжение. Ведь что-то привлекло его внимание к этой конкретной девочке, а не к любой девочке в Мидлбери подходящего возраста. И привлекло – это еще мягко сказано.

Потом Клиффорд спросил себя, было бы ему легче, если бы у Нины вдруг объявился парень, или если оказалось бы, что на самом деле она встречается с этим Биллингсли. С одной стороны, это внесло бы ясность и дало хоть какой-то шанс, с другой стороны… а на что, собственно, шанс? Где ты и где она. Сколько тебе и сколько ей. Вы же совершенно разные люди.

Руки на руле непроизвольно сжались.

Рано или поздно это случится. В ближайшие два года, пока действует программа, ты будешь рядом с нею исключительно в роли полицейского надзирателя, не больше и не меньше. Место бойфренда тебе никакими потугами не занять, зато на него обязательно выстроятся другие претенденты. А тебе бы на своей хлипкой роли наставника удержаться, когда у нее появится ухажер. Девчонка уже сейчас брыкается и норовит перегрызть поводья.

Клиффорд с ужасом представил, как будет чувствовать себя, зная, что Нина с кем-то встречается, глядя собственными глазами, как какой-нибудь паршивец вместо Отто встречает ее возле школы или участка, обнимает, целует, смеется, держит за руку, гладит по волосам, заглядывает в глаза, и все это, что самое страшное, взаимно.

Станет ли она проводить время с офицером, продолжит ли ходить с ним в боулинг, играть в карты в участке? Разумеется, нет. Время с любимым человеком на вес золота, и когда он появится, Нина будет стремиться только к его компании. И это может начаться через месяц или через полгода. Потому что ей шестнадцать лет, и когда еще, как не сейчас?

Остро кольнуло в районе сердца. Чтобы не искушать судьбу, Клиффорд съехал на обочину, скривившись от неожиданной боли. У него всегда было идеальное здоровье, а тут вдруг что-то похожее на сильный спазм. Схватило и не отпускает, даже разогнуться трудно.

«Пора заканчивать с досадными фантазиями, – приказал себе Клиффорд, держась правой рукой за грудную мышцу, а левой за руль. – Ничего еще не случилось, чтобы так себя накручивать. И вообще, хватит уже ныть. Стань прежним. Где настоящий Лоуренс, которому на всех плевать?»

Был один верный способ избавиться от хандры. Радикальный, но всегда действенный.

Офицер полиции Лоуренс Клиффорд заехал домой, принял душ и переоделся в гражданское, затем заказал такси до Ньютауна (полчаса дороги, зато полная безопасность репутации), в неприметном мотеле снял номерок до утра, отправился в хорошо знакомый по студенческой поре бар и подцепил там девушку, неосознанно выбрав ту, что телосложением и цветом волос напоминала Нину.

Девица оказалась легкой на подъем и готовой на любые приключения, особенно с таким красавчиком. Не теряя времени, Клиффорд увел девушку в мотель, заперся с нею в номере, выключил свет и не отпускал ее, пока у него не закончилась сперма.

Episode 2

– А этот идиот говорит: как вы можете утверждать, что существуют элементарные частицы и эти ваши кварки и так далее, если даже не имеете возможности не только их увидеть, но и потрогать? Это, говорит, то же самое, что верить в бога – не вижу, но верю, и все ваши эксперименты с микромиром исключительно мысленные, а значит, в большей степени фикция. И вообще, все это не играет никакой роли в нашей жизни, люди спокойно живут без этих знаний, им все равно, чем нейтрино отличается от нейтрона, это совершенно не важно, ненужно, это демагогия на пустом месте, классификация ради классификации и ноль пользы. Так и сказал, представляешь?!

– Угу.

– Говорит, зря вы столько сил концентрируете в этой научной области, потому что знание устройства атома никак не поможет остановить кровотечение или вылечить рак. Нет никакого практического смысла изучать законы квантового мира, а значит, нечего туда и соваться, время тратить на парадоксы и загадки, с которых якобы нет выхлопа. А если бы, говорит, это было не так, то почему же многие квантовые физики плюнули на всю эту чушь и ушли в разработку ядерной бомбы? Тут мне самой захотелось на него бомбу скинуть, да потяжелее. Я тебе клянусь, у меня даже в переносице заломило, когда я его слушала.

Ладно, опустим сейчас все остальное, но человек же натурально не знает о существовании адронного коллайдера! Или знает, но не подозревает о его назначении, что еще печальнее. Я не понимала, с чего ему начать отвечать, ведь тут целый курс лекций прочесть придется, а иначе не переубедить. У меня даже дыхание перехватило. Я, конечно, постаралась успокоиться для начала, собрать мысли в кучу. Вот почему, когда споришь с глупыми, сам выглядишь глупо из-за того, какую чушь они несут с серьезным видом?! Не столько даже серьезным, сколько самодовольным! От этого прям сатанеешь. Говорят они, а стыдно тебе.

– И не говори.

– Ну вот по какой причине заблуждающийся обладает столь сильной убежденностью в своей правоте? Ничто его не прошибет, ничто не возьмет, никакие факты. Ничего он не хочет слушать, лишь бы в своей картине мира сидеть, как в бункере. И ведь, [bestoloch], не читал ни одной статьи, не то чтобы там книги научной. А то, что мельком слышал, понял, как попало. Зато спорить, доказывать, умничать – всегда первые, всегда пожалуйста. Я, говорит, конечно, в физике ничего не понимаю, но тут и понимать нечего, это же элементарная логика. Представляешь? Логика! Так какого же ты хрена лезешь туда, где не понимаешь? Это не тот случай, когда со стороны виднее. Тут человек вне контекста считай что слепой…

Психолог сильно опаздывала, так как приезжала из другого города, а девочка, напротив, явилась раньше обычного, заявив, что дома абсолютно нечем заняться. Потому и торчала теперь в его кабинете, ожидая сеанса, и он был не против.

Стоя у него за спиной с фуражкой на голове, она пыталась заплетать косички из белых шелковистых прядей (волосы заметно отросли), и между делом эмоционально пересказывала накануне случившийся спор с кем-то из параллели. Офицер честно старался слушать, но получалось вполуха.

Попутно нужно было заниматься рабочими вопросами и переписками с официальными лицами. Экспрессивное щебетание Нины не особо в этом помогало, но было бы гораздо хуже, если бы Ларс не умел абстрагироваться, воспринимая один из источников шума как фоном работающий телевизор. Прерывать Нину смысла не было, желания тоже. Пусть лучше болтает, чем молчит. Слышать рядом ее голос как-то успокаивало.

Суть спора Клиффорд улавливал в самых отдаленных оттенках, но точно не завидовал тому, с кем девочке пришлось вступить в интеллектуальный поединок. Судя по резким переходам на русский, которые Лоуренс улавливал краем уха, ей не хватало родного языка, чтобы выразить степень раздражения.

Время от времени офицер, разумеется, поддакивал, сыпал междометиями и заполнял короткие паузы нелестными эпитетами о степени развития оппонента, с которыми Нина охотно соглашалась, переводя дух для новой порции негодования.

– Решила я, значит, начать издалека. Посмотри, говорю, [durachina], на свою руку. Она состоит из плоти. Плоть состоит из тканей. Ткани из клеток. Клетки из молекул. Молекулы из атомов. Атомы – из ядра и электронов. Ядро – из нуклонов, то есть протонов и нейтронов. Нуклоны – из фундаментальной частицы, именуемой кварк. Мельче ничего не открыто. А теперь повтори все то же самое, но в масштабах Вселенной, где только наша галактика простирается на восемьдесят тысяч световых лет, и таких галактик в ней, как атомов в твоей руке, а то и больше. И ты мне будешь говорить, что не имеет смысла так углубляться? Что надо жить свои жалкие человеческие жизни, заниматься только тем, что практично, и не соваться туда, где людские полномочия заканчиваются, и начинается настоящее познание?!

В особо напряженных моментах Нина неосознанно сжимала в кулаках пряди его волос и тянула на себя. Ларсу становилось больно, и тогда он шептал что-нибудь успокаивающее вроде «ну-ну-ну» или «тихо-тихо», дабы вернуть девочку в реальность из бурлящих глубин злости, в которых она начинала захлебываться, слишком увлекшись.

Удивительно вспыльчивый темперамент.

Однажды Нина и в его присутствии обернется в марионетку собственного гнева. В какой-то степени на это даже хотелось посмотреть. Она была сильным подростком. Сильнее сверстников. И не избегала возможности это продемонстрировать, как и любой в ее возрасте не откажется от превосходства в чем-либо. А если к этой силе и безбашенности приплюсовать гремучую ярость… получится, наверное, самая настоящая Нина, правдивая версия, продиктованная подсознанием. Да… С этой стороны ее, конечно, тоже хотелось увидеть и изучить.

А если ситуация станет критической, надеть наручники – и дело с концом. Но справится ли он в одиночку? Сейчас казалось, что да. Но Клиффорд помнил, как двое его стажеров (здоровые ребята, хоть и придурки) с трудом справились с нею, когда задерживали, а потом еще некоторое время по инерции шарахались от девочки, когда она стала чаще бывать в участке.

К сожалению, оставалось только фантазировать, как Нина дала прикурить этим лбам, не ожидавшим серьезного сопротивления от подростка. Черт возьми, а ведь это было уже почти год назад! В последнее время, насколько Ларсу известно, новых припадков не случалось. Психолога за это благодарить или кого-то еще, пока что оставалось тайной.

Нина продолжала вдохновенно рассказывать, терзая его за волосы, а Клиффорд представил на секунду лицо Лиотты, если тому вздумается сейчас зайти сюда (к счастью, вероятность такого события составляет около 0,1 %).

Хорошенький из меня социальный надзиратель, – думал он, – натурально позволяю из себя веревки вить. И косы плести. А что поделать, если Нине нравится. Нина делает то, что ей нравится, и ни одна сила в мире ее не остановит. Комиссар полиции там или господь бог, все едино. Может, она именно для этого и заставила меня волосы отпустить. То есть, конечно же, я сам на это подписался…

Офицер полиции Лоуренс Клиффорд поклялся себе, что не будет стричься до тех пор, пока трижды не обыграет Нину во что бы там ни было. После этого их отношения стали сплошной игрой, в которой появлялось все больше ничьих, но ничьи в сделку не входили.

Сначала Ларс не замечал, как быстро они растут. Пока не пришлось прятать их под фуражкой, собирая рукой, прежде чем ее надеть. Отдельные пряди то и дело выбивались наружу. Очень скоро Ларсу это надоело. Все в его теле должно быть послушным и подчиняться его воле. Он купил гель и укладывал волосы назад, открывая чуть покатый, но оттого не менее красивый лоб. Оказалось проще, чем он представлял. Нанес, распределил, зачесал, как тебе нужно.

Того и гляди скоро придется запасаться резинками для волос. А может быть, Ларс попросит одну у Нины и будет ходить только с нею. Зато с нынешней длиной очень эффектно снимать фуражку. Наверное, со стороны это выглядело уже как визитная карточка. Нина всегда неотрывно следила за тем, как пряди жидкого мрамора рассыпаются по обе стороны лица, едва достигая скуловых углов.

Она ни разу не видела на нем щетины, будто та и не росла. Ларс уделял большое внимание тому, как выглядит. От него всегда хорошо пахло, а одежда была чистой и отутюженной. Скорее всего, у него есть девушка, мельком подумала Нина, впрочем, этот вопрос волновал ее не дольше секунды.

Как это ты уродился таким? – читалось в ее прищуре. – Как такое вообще возможно? Как тебе с этим живется? Спроси она вслух, Клиффорд хмыкнул бы и не нашелся, что ответить. А может, ему только чудилось, будто она так думает.

В участке удивлялись неожиданной смене имиджа, истинная причина чего оставалась тайной за семью печатями. Кроме Нины и Ларса, может быть, только Отто знал правду. Для офицера это служило в первую очередь напоминанием о собственной слабости, неспособности обыграть соперницу, с которой запрещено мухлевать. Нина это ненавидела и при малейшем намеке впадала в крайне дурное расположение духа, начинала грубить и зубоскалить.

Являясь позорной констатацией бесчисленных проигрышей, новая длина волос в то же время являла собой не что иное, как тесную связь с наглой девчонкой, ставшей Клиффорду близким существом. Каждый раз, когда он машинально проводил рукой от лба до затылка, придавая укладке нужную форму, Ларс вспоминал о том, что у него есть Нина, по прихоти которой он выглядит именно так, а не иначе.

– …то есть Планк сто лет назад догадался, что энергия распространяется неделимыми сгустками, открыв путь к исследованию субатомного мира, чтобы я сейчас выслушивала подобную херню? Будто в этом никто не нуждается? Будто там ничего особенного? Будто связанные с этим открытия не противоречат фундаментальной физике? Будто мы это все себе только придумали, как люди придумали Библию?

– Ну-ну-ну, – пришлось вмешаться Клиффорду, чтобы не лишиться пары клоков волос. Девочка тут же ослабила хватку.

– Извини. Просто я пытаюсь объяснить, что почти невозможно донести, как круто квантовая механика изменила нашу жизнь, тому, кто даже не понимает, как устроена материя на самых низших уровнях.

– И как она ее изменила? – на всякий случай уточнил офицер, с прищуром перечитывая только что поступивший экстренный рапорт от поисковой службы, передающийся по общему каналу.

Нина взъерошила свои труды и начала что-то новое, с удовольствием перечисляя. Список оказался огромным. Впечатляло, что она помнит все это и может с легкостью назвать. Оказывается, множество привычных людям технологий появились благодаря исследованиям внутриатомных взаимодействий. Рентгеновские лучи, лазерная хирургия и магниторезонансная томография, ядерная энергетика, транзисторы, диоды и микрочипы, суперпроводники и силовые кабели, CD– и DVD-плееры, датчики дыма, вся техника от сотовых до компьютеров и даже интернет.

– Хм, – задумчиво выдал офицер.

– Вот тебе и хм. Практическая польза квантовой физики пропитала нашу повседневность, мы просто не знаем истоков. Действительно, сложно это принять. Если даже феномен нашего сознания частично можно объяснить работой квантовых систем, то о чем вообще речь? Это самый низший уровень мироустройства, невидимый фундамент. Все сводится к нему! Все! Известные нам законы химии и биологии работают, отталкиваясь от алгоритмов квантового мира. Как бы кому ни претило, но это научно доказано. Исследование генетических мутаций и мозга, микробиология, огромное количество биохимических процессов – фотосинтез, дыхание и сворачивание белка – основано на квантовом туннелировании. Полагают, что оно вообще может оказаться базой эволюционного развития жизни на Земле, объяснить сам процесс эволюционных мутаций!

– И ты ему все это объясняла?

– Ну вот как тебе.

– А он?

– Мнения не поменял.

– Ну и [bolvan]. Даже я поменял бы.

– Правда?!

– Правда.

Такой похвалой Нина осталась довольна. Клиффорд даже затылком чувствовал ее улыбающуюся физиономию. Движения пальцев стали более плавными, подушечки приятно щекотали кожу головы. Захотелось прикрыть глаза и откинуться в кресле, представить нечто большее. Например, массаж плеч.

– Сейчас мы сделаем из тебя принцессу, – пообещала она. – Феечку.

– Так вот ради чего ты заключила со мной пари.

– Офицер, вы только что раскрыли свое самое крупное дело. Вот новые погоны и салют в вашу честь.

Нина довольно похоже изобразила взрывы со свистом и рассмеялась.

Судя по интонациям, дыханию и настроению, содержание рапорта, который Клиффорд только что закрыл, осталось ею незамеченным. За экраном его компьютера она никогда не подглядывала – по той причине, что работа рядового офицера казалась ей до смерти скучной, в отличие от работы рядового физика.

– Деловое предложение, – заявил Клиффорд. – Я задаю прямой вопрос, ты – честно отвечаешь.

– Первый допрос в новой должности? Так быстро? Ну ладно, валяй.

– Те парни тебя обижали?

Она не стала спрашивать какие. Сразу все поняла, как надо, и замолчала, потому что терпеть не могла эту тему. И Клиффорд знал, что она терпеть ее не могла, потому что ей не нравилось быть слабой. И с кем-то это обсуждать тоже.

– Кто тебе сказал?

– Не важно.

– Ты приезжал на арену в мое отсутствие? – недовольно уточнила девочка.

– Слушай, можешь сказать мне все как есть. Ты же меня знаешь.

Нина засопела.

– Конфликты были, но я не вижу смысла об этом вспоминать. Особенно теперь.

– Они делали тебе больно?

– Подростки в принципе жестоки. В спорте – особенно. Я понимала, на что иду.

– Это означает да?

Нина промолчала.

– Так и знал.

– Рано или поздно я подружилась бы с ними и сама все наладила. Им пришлось бы меня принять.

– Даже после той драки? Парни их возраста прилюдных унижений не прощают. Особенно если их ставит на место аутсайдер, над которым они издевались. Особенно если это девочка.

Хорошо, что Нина не из тех, кто обижается на правду. Нелестную характеристику она пропустила мимо ушей.

– Почему ты вообще о них заговорил?

– Тела нашли.

Пальцы девочки замерли у него на затылке, затем Нина сделала то, чего никогда не сделал бы человек с нечистой совестью. Она круто развернула кресло на себя, так что Лоуренс теперь удивленно смотрел на нее снизу вверх. Абсолютно точно: девочка ни при чем. Будь она замешана, избегала бы зрительного контакта.

– Рассказывай, – потребовала она.

– Я сам только что узнал. Их пытаются опознать. Тела сильно изуродованы. Плюс разложение. Но это, по всей видимости, они. Больше некому. Двое парней, возраст и телосложение подходят. Остальное установят в ближайшее время. Так что с вероятностью, я бы сказал, процентов девяносто это пропавшие несколько месяцев назад Пит и Дэвид.

– Где их нашли?

– Карьеры недалеко от аэропорта Уотербери-Оксфорд. Ни за что не нашли бы, если бы не наткнулись случайно.

– Ты сказал, тела изуродованы?

– Судя по всему, перед смертью их сильно избили и… по предварительным выводам судмедов, отрезали половые органы, – без эмоций добавил Клиффорд. Девочка слегка отстранилась.

– [Ohrenyet’], – пробормотала она.

Офицер с интересом следил за ее реакцией, чуть склонив голову. Ему еще не доводилось видеть на лице подопечной смесь испуга, отвращения и растерянности. Нина, которая чего-то боится. Это что-то новенькое. Пользуясь моментом, он заговорил:

– Я понимаю, ты совсем не знала их. Но все же, как думаешь, они могли употреблять наркотики?

Вопреки ожиданию, вопрос ее не удивил.

– Не знаю. Наверное, могли. Они были достаточно отбитыми для этого.

Офицер кивнул, одновременно принимая информацию и благодаря за нее.

– В любом случае вскрытие покажет.

– Мне, видимо, нельзя об этом кому-то рассказывать, – как бы спросила Нина.

– Нельзя. И дружку своему скажи, чтобы держал язык за зубами. Не нужно заставлять всех трястись в одном ботинке[26].

Он вытащил эту пословицу из своей памяти, как фокусник вытаскивает кролика из шляпы. Очень эффектно, а главное, к месту. Вроде ничего такого не сказал, но намек сделал. Жирный такой намек. Лицо у Нины дрогнуло, она тоже прищурилась.

– А я думала, ты не понимаешь переносных значений.

– Когда мне нужно, я понимаю все.

Девочка стояла в шаге от него безо всякой неловкости, опустив руки по швам, и надпись на ее футболке (Too stupid to understand science? Try religion!) находилась прямо напротив глаз. Можно было сделать всего одно движение, чтобы Нина оказалась у него на коленях. Но Клиффорд не позволял себе прикосновений. Вообще никаких. Здесь проходила строгая черта, пересекать которую воспрещалось. Вместо этого он сплел пальцы на животе и прищурился, покусывая краешек верхней губы.

Чтобы сбавить градус напряжения, он шутливо предположил, что у Нины, должно быть, есть тайный покровитель. Девочка подыграла, высказав гипотезу, а не Ларс ли это с ними сделал. Лоуренс заявил, что, конечно же, не он, потому что, если бы это был он, тела бы не нашли, и чуть-чуть улыбнулся. Нина не знала, что ей думать по поводу этой фразы и особенно этой улыбки. Впоследствии она много об этом размышляла. Выводы ей не нравились.

Затянувшееся молчание прервал вежливый стук в дверь. Ларс поднялся и молниеносным движением снял фуражку с головы подопечной и надел на свою.

– Войдите.

Это была психолог. Извинившись за опоздание, женщина поспешила забрать девочку. Не успели они выйти из кабинета, офицеру позвонили и вызвали на брифинг по поводу найденных тел. Из-за звонка Нина и Клиффорд ничего не сказали друг другу напоследок, но прямо перед дверью девочка обернулась, и он коротко кивнул ей, нависая над столом с трубкой у уха.

Обычно сеанс длился от сорока минут до часа (рекомендуемое время для школьников), а сколько займет брифинг, Лоуренс мог только догадываться, поэтому неизвестно, пересекутся они с Ниной сегодня еще раз или нет.

Подчиняясь смутному беспокойству, Клиффорд ушел в конференц-зал на втором этаже, решив не закрывать дверь. Когда он вернулся через полтора часа, измученный патетической болтовней о том, что работать надо лучше, что преступность растет, что не тем занимаемся, и вошел в кабинет, толкнув дверь громче обычного, то сразу замер и дверь придержал. Девочка дремала в кресле, поджав ноги и сжимая в ладони какой-то листок.

«Ну и что мне с тобой делать? – умилился Ларс, тишайше прикрыл дверь и подкрался к ней, не отводя глаз. Все ждал, что Нина вот-вот проснется и напугает его, но она не просыпалась, позволяя любоваться собой. – Так вот как ты выглядишь, когда спишь. Невинный ангел. Славный, совсем не опасный ребенок».

Лоуренс мягко вытащил листок, зажатый между средним и указательным пальцами. Интересно, почему она просто не положила его на стол перед собой. Неужели так внезапно уснула? Это было лечебно-профилактическое предписание психолога. Клиффорд начал читать.

Настоящим рекомендую пациенту (Нина Дженовезе) такого-то года рождения, такого-то пола и с таким-то синдромом пройти курс зоотерапии (психотерапевтические занятия с животными) в ветеринарной клинике такой-то по адресу такому-то до такого-то числа (в количестве 5 посещений) с целью выравнивания психоэмоционального фона пациента и дальнейшего…

Клиффорд кинул взгляд на часы. Затем прошел к журналу и проверил, во сколько Нина отметилась. Уже была бы дома. Почему осталась? Показать ему это? Лоуренс еще раз прочитал адрес (недалеко) и за секунду распланировал в голове оставшийся день.

– Нина, – позвал он тихонько, даже теперь не собираясь протягивать руку, чтобы разбудить ее. Реакции не было, и пришлось повторить чуть настойчивее.

Девочка разлепила глаза, огляделась, сразу опустила ноги и сладко потянулась. Раздался протяжный хрип и зевок, который она не попыталась скрыть. Клиффорд стоял над нею с предписанием, как отец с дневником, и чего-то ждал.

– Есть хочу, – заявила Нина, хлопая себя по щекам. И где успела так устать? Неужели психолог замучила… – Ты обедал?

– Я только вернулся.

– Тогда пойдем поедим, а? Бумажку видел?

– Видел. Я сегодня до четырех свободен, можем съездить.

– Правда?!

– Правда.

Нина подпрыгнула с кресла так, что оно уехало в противоположную сторону, закричала «ура-а-а-а» и, подняв руки над головой, выбежала из кабинета. Уже напрочь забыла об изуродованных телах, которые теперь точно принадлежат ее исчезнувшим обидчикам. Ну, это и к лучшему. А то ходила бы без настроения весь день.

В кафетерии через дорогу, куда ходил обедать почти весь участок, Нина и Ларс тоже бывали не в первый раз, поэтому их компании уже никто не удивлялся, кроме залетных посетителей. Девочка заказала бургер с двойной котлетой и двойным сыром и апельсиновый сок, офицер – бифштекс с печеными овощами и чай с женьшенем. Приучить ее к более правильной пище он пытался, конечно, и пытался не раз, но Нина утверждала, что все полезное зачастую невкусно или несытно, и пусть его едят те, кому не нравится наслаждаться жизнью.

У нее был здоровый взрослый аппетит, никак не отражающийся, впрочем, на весе. Ела она быстро и непринужденно, ничего не смущаясь и зачастую не прекращая разговаривать. А когда они пришли сюда в первый раз, вообще заявила, что не ест в компании с кем попало, но для Клиффорда, так и быть, сделает исключение.

За обедом болтали на серьезные темы. Каким-то образом речь зашла о психических расстройствах. Знаниями на этот раз делился Клиффорд, собаку на этом съевший. Он поведал многое, что сам помнил о больных шизофренией и их речевых и мыслительных отклонениях, описал, как они думают, как разговаривают, резко перескакивая от первого лица к третьему, и как самые адекватные из них рассказывают об эпизодах внезапного восприятия себя со стороны, «выпадения» из собственного рассудка, как будто все происходит не с ними, а с кем-то, за кем они наблюдают, а еще о навязчивых идеях и состояниях, повторениях одних и тех же действий с целью выйти на принципиально новый результат… И о том, какими изощренными преступниками могут быть такие люди, обладающие неуловимой для полиции логикой и способные на нечеловеческую дотошность, терпеливость и изобретательность.

То и дело Нина, оставив бургер, с расширенными от любопытства глазами спрашивала: «Правда?», и Лоуренс, чувствуя себя в такие моменты раза в три старше нее, авторитетно отвечал: «Правда».

На лице у нее было написано, что после этого разговора она начнет всерьез размышлять о том, как тот или иной квантовый процесс мог бы определять химический дисбаланс мозга, из-за которого у большинства людей и появляются отклонения (у нее, в каком-то смысле, тоже). Иными словами, снова попытается проложить мостик между микро– и макромиром, чтобы доказать, как фундаментально первое определяет второе. Может быть, и с Отто поделится этой идеей, они любят вместе строить безумные теории и рассказывать их Видару Йорскиллсону, своему «научному отцу».

Ларс поймал себя на том, что, должно быть, уже неплохо понимает ход мыслей своей подопечной, и тихо порадовался. Было бы отлично, если бы знания о шизофрениках остались для нее только теорией, а не практикой. Ларс надеялся, его Нине не придется встречаться с таким в реальности. Но ведь готовым нужно быть ко всему, как она сама любила повторять (кажется, это фраза ее отца).

Когда после обеда они явились в ветеринарную клинику и предъявили предписание, стало не до разговоров. Клиффорд планировал наблюдать со стороны, но его и спрашивать не стали.

Персонал, если его можно так назвать, состоял из рассеянного пожилого администратора, строгой сухой женщины-ветеринара и двух ветреных пацанов примерно возраста Нины, которые тут были то ли волонтерами, то ли чьими-то племянниками, которых отправили помогать. Рук не хватало, и это чувствовалось. В общем, Ларс не стал сопротивляться, когда ему тоже вручили халат и перчатки, тем более что за пацанами нужен был глаз да глаз, да и Нина обрадовалась, что они поработают вместе.

Рано она радовалась. Им сообщили, что они будут помогать взвешивать и осматривать каждого «пациента», включая особо агрессивных. Нина бесстрашно рванула в виварий – смотреть, с кем ей придется иметь дело. Там она обнаружила пять кошек, трех некрупных собак в намордниках, огромного попугая, четырех крыс, хомяков, которых не сумела сосчитать из-за постоянного перемещения по клетке, ежика и даже геккона. Девочка пришла в восторг от мысли, что с каждым из них познакомится лично, даже затопала ногами на месте. Ларс ее эмоций не разделял.

Взвешивание началось. Нина и Клиффорд по очереди приводили или приносили кого-нибудь к столу, помогали держать, измерять, переворачивать, подавали шприцы и ампулы, если нужно было сделать укол, затем транспортировали животных обратно. Самым спокойным оказался рыженький, как ржавчина, геккон по кличке Рэдрик. Он, кажется, вообще не заметил, что его куда-то перемещали.

Дело шло споро и даже весело, несмотря на то, что злая белая кошка с гипнотически желтыми глазами, никому не позволяющая к себе прикасаться, сильно цапнула Нину за руку и разорвала рукав халата от локтя до запястья.

– И вот это должно помочь мне стать спокойнее? Что-то я сомневаюсь.

Девочка сдавленно смеялась, пытаясь угомонить питомца и не обращая внимания на причиняемую боль и угрожающее шипение из аккуратной малиновой пасти. Клиффорд схватил кошку за загривок, немедленно обездвижив. Нина взглянула на него с немым уважением и ушла промывать царапины.

Пока ее не было, Лоуренс пытался вспомнить, занимался ли он чем-то подобным за двадцать шесть лет своей эгоистичной жизни, но так ничего и не вспомнил. Простая, бескорыстная помощь в чем-то обыденном, но необходимом, помощь, не прописанная уставом и не продиктованная личной выгодой, обычно оставалась где-то вне его мира.

В его мире не было места пустой трате времени, эмоциональным решениям и посторонним делам. Но сейчас, помогая этим людям, хотя совсем не обязан был этого делать, да и, если честно, не собирался, Лоуренс Клиффорд ощущал какое-то давнишнее и хорошо знакомое движение, легкий теплый ветерок, обдувающий изнутри. Предвосхищение благодарности за хороший, безвозмездный поступок. Напоминание, что ты все еще человек, и человек не самый плохой.

Непостижимым образом два часа пролетели как пятнадцать минут, и когда офицер поделился с Ниной этим наблюдением, та заявила, что время не абсолютно и зависит от положения наблюдателя в системе, его состояния и скорости.

Не без удовольствия Ларс выслушал мини-лекцию об общей теории относительности, пока они на пару избавлялись от грязной одежды, умывались в туалете и дезинфицировали ранки (офицера тоже поцарапали, но сделал это попугай), и даже, как ему почудилось, что-то уяснил.

– Послушай, – сказал он вдруг, как будто только что догадался. – Но разве в школе такое изучают? Я, например, не помню подобного на физике. По крайней мере, не так углубленно.

– Так и есть, – усмехнулась Нина, вытирая лицо бумажным полотенцем. – Это все Видар. Во-первых, мы ходим к нему на факультатив по субботам, где рассказывается гораздо больше, чем предусмотрено программой. Во-вторых, заметив наш с Отто интерес однажды, он сразу смекнул, что нужно брать нас на абордаж. Мы стали оставаться после уроков и сначала просто беседовать. Затем он начал советовать нам книги. Мы их потихоньку читали и обсуждали. С Отто, а потом и втроем. Так как-то все и пошло.

– Какие планы на вечер?

– А что?

– Интересуюсь как твой надзиратель. Хочу быть в курсе.

– А – Нина как будто даже разочаровалась. Ожидала услышать что-то иное? – Идем с Отто в игровые автоматы.

– Тебя подвезти?

Девочка странно посмотрела на него. Как будто хотела сказать: «Ты скучен, когда притворяешься добрым, стань обратно собой», но не сказала.

– Не нужно. Это недалеко. И я уже сто раз говорила, что люблю гулять. Когда есть возможность, я это делаю.

– Нина, не заставляй меня чувствовать себя так, будто я навязываю тебе услуги шофера. Исходя из того, что ты уснула у меня в кабинете, я предположил, что ты сегодня не выспалась, плюс устала, поэтому сэкономить силы было бы неплохо. Я совершенно не понимаю, чем это тебя отталкивает.

– Меня не помощь отталкивает. А когда вещи называют не своими именами.

– Что ты имеешь в виду?

– Забей. Я все. Ну, до следующей встречи в участке, офицер.

Она состроила ему рожицу в зеркало и выскользнула наружу прежде, чем он успел удивленно поднять белые брови. Клиффорд знал ее достаточно, чтобы понимать: гнаться бесполезно, требовать каких-то объяснений тоже. Можно только примириться с нынешним исходом и ожидать более благоприятного расположения духа, чтобы что-то прояснить. Равно как и с любым ребенком, давление не давало нужного результата.

Чем же это он успел ее разозлить, что не так сказал? Все ведь было замечательно целый день до этого момента. Может быть, у нее перепады настроения из-за предменструального синдрома? Это бы объяснило и ее сегодняшний зверский аппетит, и внезапную сонливость. А может, она резко вспомнила об убитых, и у нее испортилось настроение. А может, я за сегодня ей просто до смерти надоел, а все навязываю свою компанию на дольше и дольше.

«Наконец-то с тварями покончено, – подумал Клиффорд, с удовольствием выбрасывая в урну последнюю салфетку. – На сегодня, – добавил он уныло. – Осталось еще четыре занятия. Которые я, конечно, проведу с Ниной, потому что сам задал тенденцию. Не надо было соглашаться».

Когда он вышел, администратор как раз проставлял отметку в предписании. Клиффорд забрал его, коротко попрощался и отправился на работу. Время как раз подходило к четырем, а Лиотта назначил ему личный разговор на начало пятого. Что-то подсказывало: сегодня в участке им всем придется задержаться.

* * *

Нина шагала вверх по Лонг-Медоу-роуд к игровому клубу, где ее дожидался Отто. Остаток вечера до самого закрытия они планировали провести там, объедаясь чипсами, пытаясь поставить новый рекорд в пинбол и обсуждая будущие вылазки. Безмятежные, приятные планы выходного дня.

По пути ей вдруг почудилось, что за нею кто-то следует по пятам. Это чувство напомнило девочке какой-то старый эпизод из жизни, точнее, атмосферу, которую она однажды уже испытывала. Словно сенсорное дежавю. Но длилось это не больше мгновения.

Людей было прилично, и для верности Нина перешла на другую сторону улицы. Тот, кого она подозревала, не последовал за нею. Даже, вроде бы, не посмотрел, а продолжил идти, как шел, параллельно. Высокий, сутулый, темноволосый и совершенно незнакомый. Тогда она успокоилась, отвлеклась на собственные мысли и вскоре потеряла парня из виду.

Проводить время с животными ей понравилось. Забавные существа, непредсказуемые и местами опасные, местами – смешные. У нее дома питомцев не было из-за маминой аллергии, но Нина и папа всегда хотели завести собаку.

Неплохой, по большому счету, получился день. Да и офицер ее совсем не раздражал сегодня, только под конец полез со своей гиперопекой, которую неумело прикрывал служебными обязанностями. Странный он все-таки какой-то. Иногда Нина не понимала его шуток. А иногда легче было убедить себя в том, что не понимаешь их.

Несмотря на достаточно теплые отношения, что-то в нем продолжало отталкивать. Мягко и слабо, как удар кулаком в пуховую подушку. Стена между ними рушилась слишком форсированно, словно к этому прилагали усилия извне. Они играли вместе, ели вместе, ездили куда-нибудь вместе. В его компании Нина ощущала себя свободно и в безопасности. Она знала, что он не желает ей зла и, более того, сам готов наказать тех, кто пожелает.

Лоуренс Клиффорд знал историю каждого шрама на теле Нины, видел ее босые ступни. Это был практически максимум доверия, которое она могла проявить к постороннему человеку, с которым ее столкнули обстоятельства, а не собственная воля, не личное стремление подружиться. Похоже, он просто сильнее привязался к ней, чем она к нему, хотя подобные привязанности как раз не в его стиле.

А что сама она узнала о нем почти за год? Наверняка гораздо меньше, чем Клиффорд выведал о ней, пользуясь служебными полномочиями. Нина стала размышлять об этом, не нарочно замедлив шаг и набрасывая в голове предложение за предложением, будто бы писала книгу.

Наверное, пришла пора систематизировать всю полученную информацию, раз возникла потребность. Получалась завязка какой-то детективной драмы. Голосом пожилого документалиста Нина проговаривала в уме, стараясь подражать тем криминальным передачам, которые смотрел дедушка:

«Лоуренс Клиффорд – молодой и многообещающий офицер полиции в небольшом американском городке. С отличием окончил полицейскую академию, а его успеваемость до сих пор ставят в пример студентам.

Он быстро понял, что и как нужно делать на службе, чтобы завоевать признание. Он достигал успеха во всем, за что брался. Он все делал хорошо и вполне заслуженно метил в детективы, потому что хотел расследовать крупные дела, под стать своему нетривиальному интеллекту.

За несколько лет, отработанных в участке, он проявил себя как жесткий и амбициозный человек, который всегда знает, что делать, и никогда не теряет хладнокровия. Он работал точно и быстро, словно слаженный механизм. Идеальный механизм. Все, что было в нем, было настроено на необходимый ритм, чтобы лучше всех выполнять свои обязанности, а может, даже больше.

Да, он стремился к большему. Работу здесь он выучил уже настолько хорошо, что выполнял ее на автомате, ни к кому и ни к чему не привязываясь, а думал о том, что обязан получить повышение в ближайшем будущем и перевестись в город покрупнее. Его беспрекословно слушались младшие званием, а старшие прислушивались к нему, восхищаясь его трудолюбием и жесткостью, местами даже жестокостью, которой многим не хватало.

Подростком Ларс был совершенно обычным. Выпивал, кое-что употреблял. Привлекался за мелкое хулиганство, получал за это от отца-полицейского. Бегал за красивыми девочками и всех всегда добивался. Но он никогда не думал, что выберет именно эту стезю, и родители тоже удивились.

Юный Клиффорд был далек от дисциплины и тяги защищать закон. Или им всем так казалось, включая его самого? Но однажды что-то случилось… что-то изменило его.

Этот таинственный случай все решил, все расставил по местам и оставил в нужном виде, ожидая, когда же юноша заметит очевидную вещь – ему нравится помогать людям – и сделает из этого выводы, которые повлияют на его судьбу.

Лоуренс Клиффорд – это амбиции, холодный рассудок, планы на будущее, это расчетливый оживший алгоритм, который знает, зачем он существует и к чему идет. Он здраво рассуждает и видит мир в четких линиях логики и причинно-следственных связей. При этом он азартен и излишне самоуверен, ему нравится заигрывать с удачей, предвкушая победу. И чем сложнее дается победа, тем слаще».

Можно еще добавить, что впечатление он производит неоднозначное. С другими людьми ведь как – чем дальше, тем понятнее, что человек из себя представляет. А тут все наоборот. Перевертыш. Чем больше времени они проводили вместе, тем больше новых, зачастую противоречивых граней открывалось в личности этого субъекта.

Поначалу Нина в своей манере подыгрывала редким намекам (если их можно так назвать) Клиффорда, потому что, как ей казалось, неплохо знала его нутро. Черствый и циничный коп, чьи попытки воспринимаются как неумелое дружелюбие, которое хочется поддержать взаимностью.

Но потом он слегка усилил напор, самую малость, и, хотя по-прежнему ни разу к ней не прикасался и никаких пикантных вещей не озвучивал, до Нины все равно дошло, что это он всерьез, что это нечто большее, чем стремление поддерживать приятельские отношения, это флирт, симпатия, а не шуточки. И настойчивый интерес, который она замечает во взгляде, направленном на себя, заставляет ежиться при полном отсутствии угрозы.

Сначала не верилось, что такое вообще возможно. Разница в возрасте почти в десять лет девочку не беспокоила. Больше вопросов вызывала социально-эмоциональная пропасть между ними, на которую просто так глаза не закрыть.

Сказать, что они разные люди, значит не сказать ничего. Они не просто непохожи (совершенно ни в чем: от отношения к жизни до вкусовых предпочтений), они являются принципиально разными элементарными частицами в единой системе мира, которые, конечно, могут соприкасаться на какое-то время, но никогда не поймут друг друга и не образуют крепкую сцепку, просто потому что предназначены для разных процессов мироустройства.

Например, есть фотоны, они переносят свет. А есть мезоны, участвующие в сильном ядерном взаимодействии, не позволяющем другим частицам выйти за пределы атомного ядра…

Нина убеждала себя, что ошибается в намерениях офицера, потому что полицейский, тем более из отдела нравов, не может строить какие-то планы на несовершеннолетнюю, у которой является социальным воспитателем.

С другой стороны, очень удобная роль, чтобы медленно и методично подбивать клинья, приучать к себе. Действовать осторожно, потому что и Нина неглупа (а еще не терпит всякого контроля), и окружающие могут что-то заподозрить.

Это еще ладно, но разве может привлекательный молодой мужчина, у которого нет проблем с женским вниманием, интересоваться подростками? Да еще такими замухрыжными, как Нина. Она вечно рядом с ним то грязная, то побитая, то по́том воняет, то в еде вся измажется, то хрюкать начнет во время смеха, то еще что-нибудь в этом роде. А вокруг так много красивых, ухоженных женщин… Нет, не может она вызывать у него влечение, не может, и все тут. Нет в ней такого тумблера, не предусмотрен.

Нина не боялась Клиффорда всерьез, но замечала, что с ним что-то не так. Красные флажки торчали у него из каждого кармана, если можно так выразиться. Он не походил на других мужчин своего возраста. От него веяло не то опасностью, не то еще чем-то волнующим, направленным конкретно на нее. Но Клиффорд всегда себя контролировал, в отличие от гиперэмоциональной Нины. И если его симпатия была реальна, а не надумана, то, как он держит себя в руках, в конце концов, даже интриговало.

Это и удерживало Нину поблизости, несмотря на мимолетные опасения. Она поймала себя на мысли, что готова снова начать подыгрывать офицеру, чтобы посмотреть, как далеко он зайдет. А может, это была замаскированная симпатия с ее стороны. Зародыш неполноценного пока чувства. Которое каждый из них скрывал, как умел.

Но какими бы ни были его истинные желания и стремления относительно Нины, офицер ничего не предпринимал. Время от времени это заставляло девочку сомневаться в своих наблюдениях. Возможно, его поведение – тоже своего рода игра. Наподобие тех, которые они устраивают на шахматной доске, в боулинге или за партией в карты. Он изучал ее, прежде чем сделать ход. А она – его.

Иногда офицер внимательно наблюдал за нею, фиксируя каждое движение, и в этом было что-то зловещее. Улыбался он редко, смеялся еще реже, хотя в компании Нины, безусловно, был мягче, чем обычно, и старался проявлять свои лучшие, человеческие стороны.

Нина никогда не забывала о шутливой теории, что это существо с внешностью юного полубога все-таки пришелец, ведь наполовину теория уже воплотилась – существо стало ее наставником, правда, истинные цели этого наставничества неясны и заставляют иногда переживать.

Хотя, если подумать, о чем тут переживать? Быть под крылом у полицейского – замечательный вариант на случай, если время от времени делаешь что-то незаконное. Отказываться от подобного покровительства было бы просто нелепо. Особенно учитывая то, что у Клиффорда к ней особое отношение.

Девочка толкнула входную дверь и, вваливаясь внутрь, уголком глаза заметила высокую тень прямо позади себя. Время замедлилось. Мимо входа кто-то промелькнул, не глядя на нее, и девочка тут же выглянула обратно, отбросив страх.

Та самая фигура быстро и размашисто удалялась вниз по улице, только что миновав игровой клуб. Просто совпадение, что он опять оказался рядом уже в другой части города, хотя прежде она потеряла его из виду.

Или все же это кто-то другой, но в похожей одежде? Черт его разберет.

От всех этих мыслей даже паранойя разыгралась. Слежка? Опять? Спустя несколько месяцев? Ну, нет. Это уже глупости, детективные фантазии. Воображение разыгралось на фоне узнанного сегодня.

Интересно, что будет с Клиффордом, если сказать ему, что, как ей кажется, ее кто-то преследует? Эта мысль даже повеселила. Приставит к ней круглосуточных наблюдателей, лично будет всюду возить и отовсюду забирать. Вот это будет для него раздолье. Ну уж нет, такого нам не надо. Тут мы как-нибудь сами.

С одной стороны, если кто-то идет за тобой, и идет слишком долго, самое время насторожиться. С другой стороны, в Мидлбери, среди бела дня? Серьезно? Однако будучи натурой рисковой и не склонной переживать о себе, Нина почти сразу забыла об этих догадках.

Как бы там ни было, фигура стремительно удалялась, не выказывая интереса, а девочка вошла наконец в клуб и нащупала взглядом Отто. Мальчик тоже ее заметил, расплылся в улыбке и подзывающе помахал рукой, не отрываясь от любимого автомата и припрыгивая от нетерпения.

«Сейчас с тебя улыбочку как ветром сдует, – думала Нина, вальяжно шагая к нему через весь зал. – Следа не останется. Сейчас я тебе такое расскажу, ты у меня мигом улыбаться разучишься».

* * *

Поначалу девочка не казалась ему привлекательной. Скорее забавной, своеобразной и чем-то давно знакомой, как детское воспоминание о себе. Исходя из стандартов красоты Ларса, перепробовавшего многих девушек еще до двадцати, Нина обладала весьма посредственной внешностью.

Кто-то, кто не знал ее лично и впервые видел, мог бы даже назвать ее невзрачной и не запомнить лица. Но Нина была ходячей иллюстрацией того, что внешнее и внутреннее стоит воспринимать только в совокупности. Ее харизматичное начало влияло на общее восприятие куда сильнее, чем оболочка. Каждый, кто немного узнавал ее ближе, уже не мог относиться к Нине нейтрально и неминуемо начинал смотреть на нее иными глазами.

«Вряд ли в школе ее считают симпатичной, – думал он. – Обыкновенная ведь девчонка. Ниже среднего. Однако благодаря темпераменту, поступкам, мимике, смеху, принципам, словом, всему тому, что постигаешь в человеке со временем, а не с первого взгляда, эта обыкновенная девчонка обладает ярко выраженной индивидуальностью, под впечатлением от которой красота человека становится делом десятым и больше никого не волнует. Мне о таком только мечтать. Меня всю жизнь исключительно по обложке и оценивают.

Лицемерно будет утверждать самому себе, будто она не привлекла мое внимание с первого появления, первого взгляда в ее сторону. Привлекла. Хотя я абсолютно ничего о ней не знал. Мне достаточно было того, сколько ей лет, что на девочку она мало похожа, что смотрит на меня побитым зверем, грубит и не идет на контакт. А уж дальнейшее только укрепило первичные позывы».

Перед сном Ларс много размышлял о Нине, наверное, поэтому она ему и приснилась.

Во сне они играли в карты в изоляторе, сидя на обычных деревянных стульях, очень неудобных. И поначалу не было ничего необычного, кроме того, что Клиффорду ужасно везло. Так везло, что можно было догадаться, что это сон, ведь в реальности ему никогда не идет карта, если играть с Ниной.

Потом вдруг выяснилось, что играли они на желание, девочка проиграла, а Клиффорд, вконец обнаглев, загадал, что в случае выигрыша отлупит ее офицерским ремнем. Как ни в чем не бывало девочка сняла с себя штаны и подошла к нему, оставшись в шортах-трусиках милого бежевого цвета, сливающегося с кожей. Даже во сне она ничего не стеснялась и делала все по правилам. Проиграла – отдувайся. Никакого уклонения.

Офицер полиции Лоуренс Клиффорд привстал на ватных ногах и принялся рывками выдергивать ремень из шлевок. А у самого руки не слушались, не то что ноги. Нина стояла перед ним, почти голая ниже пояса, и смотрела обыкновенно, только пальцами на ногах в нетерпении шевелила, будто бы ничего особенного не происходит, будто бы у них тут такое часто практикуется.

А у Ларса голова затуманивалась все сильнее, все безнадежнее. Не волновало его больше ничто, кроме возникшей обязанности. Участок не волновал, коллеги и комиссар не волновали, все выветрилось. И мысль у него такая мелькнула, что, наверное, так и должно быть, ведь он надзиратель, считай, что ее учитель, а значит, наказать имеет право.

Да и какое это наказание? Больше похоже на подарок судьбы.

Взял он ремень и обратно на стул уселся, а девочка, как будто точно зная, что делать, легла Клиффорду на колени, чтобы ему было удобнее по оголенным ягодицам хлестать. Покорная, молчаливая. Ждала боли, зубы стиснула, руками за ножки стула схватилась.

Клиффорд замахнулся и ударил разок. И еще разок. На коже у Нины проступили длинные красные полосы. Но она терпела, только вздрагивала. Чтобы она с него не свалилась, он придерживал ее за плечо.

На четвертом ударе понял: еще вот-вот, и девочка животом почувствует, как он возбужден, но ему уже было все равно. Тяжело дыша, он продолжал хлестать ее, с каждым ударом все более остервенело. Как будто она этого заслуживала.

Молчание стало хрипом, хрипы перетекли в стоны. Сначала это были стоны отчетливой боли, но затем… он услышал, как в них проступило что-то еще, более плавное, тянучее, пряное. Он не заметил, как от этого и сам начал с хрипом постанывать, чего с ним ранее не случалось.

Осознание этого факта начисто снесло ему голову. Ларс отбросил ремень на пол и теперь орудовал ладонью. Так было гораздо приятнее, и он пожалел, что не начал с этого. Сладкие шлепки становились все реже, рука сама собой задерживалась на юной лакомой плоти, сжимала и поглаживала. В ушах звенело, как будто рядом что-то взорвалось. Девочка умоляюще извивалась на нем, не затихая. С рассудком можно было попрощаться, когда он почуял ее запах.

Всего три простых действия отделяли Ларса от желаемого: посадить девчонку лицом к себе, расстегнуть ширинку и отодвинуть в сторону ее намокшие трусики. Именно так он и собирался сделать.

Но Нина будто взбесилась, снова сделалась собой. Стала брыкаться, но Клиффорд крепко стиснул ей руки, и на запястьях девочки сами собой возникли наручники. Она рвалась, а он тянул на себя, изнывая от нетерпения. Сопротивление раззадоривало. Как ни сильна девочка, а все-таки он сильнее.

Теперь ему было плевать, что Нина этого не хочет, что он, офицер полиции, намерен изнасиловать несовершеннолетнюю, пусть и достигшую возраста согласия. Все это потом, потом. Сейчас нужно добраться туда, где мокро и узко, где пахнет, где все горит, и он точно знает, что главное – это добраться, а дальше все пойдет как по маслу, потому что он ласков, он не будет спешить, он знает, что делать, и сопротивляться она будет недолго. Возможно, всего минуту, а потом сама обхватит его руками за шею и начнет помогать.

Он так мечтал, чтобы она лизнула его за ухом, впившись ногтями в грудные мышцы, и легонько шлепнула по лицу. Он бы скулил и, теряя сознание, хриплым шепотом молил ее позволить ему кончить; на грани слышимости, заплетающимся языком, он бы обещал, что сделает для нее все что угодно, абсолютно все.

Но тут девчонка замахнулась и наручниками врезала ему прямо в челюсть. Очень сильно и очень больно. От этого Лоуренс проснулся в своей постели.

Боль в паху была нестерпимой. Вместо члена как будто резиновую дубинку пришили, и теперь она практически упиралась в пупок. Сдавленно выдохнув из груди спертый воздух, Ларс перевернулся на живот и зарычал в подушку, которую хотелось разгрызть оскаленными зубами.

– Блядь!

Под опущенными веками сами собой вспыхивали сцены сновидения, никак не желая рассеиваться, спазмами хватая за глотку снова и снова.

В этом мире очень мало красивого, и далеко не все красивое желанно. Так почему же сейчас его так сильно беспокоит что-то, что не укладывается в его эстетические рамки, и действительно ли оно некрасиво, если беспокоит до такой степени, что хочется выть от отчаяния?

Все это мерзко, мучительно и ужасно, он этого не заслужил, потому что уже давно никому не делает зла. И не виноват в том, что он такой, сам себе таких наклонностей не выбирал и не просил. А от того, что сдерживается, дабы не навредить, ему становится только хуже. Разве это справедливо? Где же награда за примерное поведение?

Ничто и никто не усмирит его влечения к Нине Дженовезе, проблемной ученице старшей школы Мидлбери. Ни случайные девки из баров, ни опытные проститутки, ни роскошные эскортницы, ни постоянные отношения. Из тысячи таких, как они, одну такую, как Нина, не собрать.

Она его проклятие.

Секс с другими девушками отсрочивает желание, но не устраняет. Наоборот, заостряет. Мозг понимает, что ему подсунули не то. Суррогат какой-то подсунули. Притворились, что это та самая, которая нужна. Единственно нужна.

Нина превратилась в неоперабельную опухоль, которая беспокоит каждую свободную минуту. Особенно по ночам. Ларс устал от этого, осатанел и, главное, не испытывал никакого охотничьего азарта. Сейчас хотелось только одного – избавиться от мучительно сладкой боли. Ни о чем другом думать не получалось, а о том, чтобы попытаться заснуть, не могло быть и речи.

Если дело дошло до эротических снов, то все серьезнее, чем он полагал, и контролировать себя становится сложнее. Но Нина не должна из-за этого пострадать. Кто угодно, только не она.

Терпеть стало невмоготу. А по соседним городам каждый раз ездить не будешь. Далеко, затратно, времени много уходит. Что делать, когда нужно прямо сейчас и прямо здесь? Всякая жалость и совесть, все гуманное в нем исчезло, уступив место звериному, ослепляющему желанию. Удовлетворить его стало первоначальной целью.

Натренированный мозг недолго искал решение.

Соседской дочери едва исполнилось восемнадцать. Немного старше Нины. Фигуры у них разные, рост и внешность тоже. Но главное отличие в том, что эта девушка без памяти в него влюблена, не подозревая, что кроется за обаятельной внешностью. Она будет только рада. А он сможет выпускать пар, буквально протянув руку. В любое удобное время. Формально даже не нарушая закон.

Да, есть риски, но это самый быстрый и, признаться начистоту, самый долгосрочный вариант. Всегда можно закрыть глаза и приказать ей молчать, чтобы не видеть лицо, которое не принадлежит Нине, и не слышать голос, который ей тоже не принадлежит.

Он будет осторожным и строгим. Она ничего никому не расскажет. Ее родители ни о чем не догадаются. Его репутация останется безупречна. Заподозрить офицера полиции? Безумие. Они сами себя разубедят, сами себе не поверят. А уж чтобы чадо не проболталось, он лично позаботится. Пригрозит расставанием, переездом, шантажом. Или наобещает золотые горы. Девушки обожают запретные отношения, тайные романы и прочее в этом роде. Главное, чтобы не болтнула кому-то из подружек, не удержавшись.

Лоуренс Клиффорд решился. Он поднялся с постели, оделся и вышел на задний двор. Там он без труда перелез через невысокий забор и оказался на чужой территории. Как раз сюда выходило со второго этажа окошко спальни Джессики, так, кажется, ее зовут (или Дженнифер?).

В том, что она не откажется, Ларс был уверен на девяносто семь процентов. Впечатление девственницы она не производила, поэтому и ломаться долго не должна. А если он ошибается, всегда можно немного надавить, соблазнить, увлечь. Сделать вид, что давно и безнадежно влюблен. Последнее раздвигает ноги быстрее всего. Позволь женщине почувствовать себя особенной, и она будет готова ради тебя на все.

Офицер стал подыскивать мелкие камешки под ногами, чтобы попасть по стеклу и разбудить девушку, если она спит. Сейчас он понял, что даже не взглянул на время. Но, судя по цвету неба, стояла глубокая ночь.

Единственное, о чем он думал на тот момент, так это о том, что придется зажимать ей рот, чтобы она не разбудила своих же родителей. Да и вообще, чтобы просто ее не слышать.

Episode 3

Засунув папку с документами под мышку, он обстоятельно закурил и стал осматриваться, обеими руками облокачиваясь на перила входной лестницы.

Здание огибало парковку буквой H с разной длины боковыми черточками, что выглядело очень знакомо. Вон и спортзал отдельной пристройкой. И вязы с клумбами, и стадион с разбитой дорожкой и стершейся краской. Точь-в-точь как в Саутбери. И учителя на тех же самых машинах приезжают на работу. Только здесь они почище.

В этом несуразном, словно бы бутафорском строении из белого кирпича и бетона в два этажа ему предстоит доучиваться еще полтора года. Новая жизнь, новый город, новая школа. Похожая на старую. Может, и с жизнью будет то же самое.

Он глубоко затянулся, затушил окурок о перила и выстрелил им на капот чьей-то серебристой «тойоты».

На первом этаже было тихо, шаги отзывались печальным эхом, как в огромном пустом доме. Охранник у входа молча проводил его взглядом по-над очками и продолжил заполнять какой-то журнал в своей будочке. Возможно, принял за нового учителя? Потому что на ученика он мало смахивал. Хотя и на учителя тоже мало. Разве что на учителя физкультуры.

Пока оставалось время, хотелось осмотреться. Он двинул по этажу в поисках чего-нибудь интересного. Например, неплохо было бы найти расписание. Но нашлось кое-что получше. Слева и справа от выхода во внутренний двор висели пробковые стенды с фотографиями. На одном было крупно выведено «ШКОЛА ГОРДИТСЯ ВАМИ», на другом – «ВАМ ДОЛЖНО БЫТЬ СТЫДНО».

«Должно быть, – подумал он, внутренне усмехаясь, – но стыдно ли? Видимо, нет, раз эта надпись существует».

Доска позора и доска почета немыми стражниками стояли у дверей. Чтобы каждый, кто заходит и выходит, так или иначе обращал внимание на самых лучших и самых худших учеников. Вот где вся соль этого заведения. Любопытно будет ознакомиться.

Он подошел ближе и начал с левой стороны. Здесь фотографии крепились в аккуратных белых уголках, каждая была подписана по схеме: имя, фамилия, заслуги. Три ряда по десять ячеек были заполнены всего наполовину, зато на правом стенде места явно не хватало.

Итан Гардинер, – прочитал он под снимком классического ботаника, но с каким-то злым, затравленным взглядом за полированными стеклами очков, – отличник по всем дисциплинам, призер окружных олимпиад по математике, географии, химии, литературе, победитель олимпиады штата по математике и информатике.

Ясно, вундеркинд местный. Тоска аж до тошноты. Он мельком просмотрел остальных, ни на ком особо не задерживаясь. Все тут были какие-то одинаковые, даже лица казались шаблонными – отличники, стобалльники, олимпиадники, победители, лучшие спортсмены, социально-активные и культурные деятели…

Он поймал себя на желании скорее перейти ко второму стенду.

И не ошибся. Во-первых, здесь было больше фотографий, в основном приколотых на кнопки за нехваткой места. Во-вторых, провинности оказались куда интереснее (и показательнее) самых впечатляющих заслуг. «Бросался едой в столовой, провоцируя остальных», «запер девочек в раздевалке», «курила марихуану в туалете во время урока», «украл из медпункта ампулы со спиртом» (и не вернул, – было приписано ручкой – явно кем-то из учащихся).

А весело у них здесь.

Со своим характером и способностью вляпываться в неприятности он в этот список тоже вскоре попадет, несмотря на то, что ему сказано не высовываться (хотя бы первое время). Эта мысль позабавила его, но тут же он нахмурился, заметив что-то странное.

Лица повторялись. Нет, точно. Пара учеников почему-то присутствовала на обоих стендах. И там и здесь их фотографии висели рядышком, словно закадычные друзья. Хотя, конечно, очень маловероятно, что парень и девчонка в старших классах могут приятельствовать. Слабо в такое верилось.

Еще более удивительным было то, что проступки у них оказались одинаковые. Кража тележки из супермаркета с целью сдачи на металлолом, неоднократное проникновение на частную территорию, участие в потасовках, срывы уроков. Целый список, за который легко можно исключить из школы. Но их почему-то не исключали. И кажется, он догадывался почему.

Он вернулся к первому стенду и проверил свою теорию. Ну, разумеется. Светлые умы – буйные головы. Таким все прощается. Девчонка – многократный призер олимпиад и участник научных симпозиумов по физике и естествознанию, паренек – ровно то же самое. Только у девочки значились еще и хоккейные достижения, да такие, что можно присвистнуть. Особенно если сам когда-то был в этом спорте.

Он стал разглядывать фотографии приятелей (в том, что эти двое кентуются, теперь не осталось сомнений). Юноша с жирной кожей и вьющимися болотно-русыми волосами такой формы, будто вдавлены головным убором, который не снимали годами и вдруг сняли ради снимка, в мешковатой одежде не по размеру, весело смотрел в камеру ясными голубыми глазами и криво улыбался. Он производил впечатление простоватого и в общем-то добродушного чувака, но со специфическим чувством юмора. Наверняка хороший друг.

Девчонка в камеру не смотрела. Она смотрела немного в сторону, с насмешливым выражением, и едва сдерживала улыбку, сжимая губы так, что на подбородке появилась рябь. Как будто кто-нибудь отплясывал сбоку от фотографа и корчил ей рожи, показывая средний палец на обеих руках. Вообще-то, если бы не имя, на девчонку она мало смахивала. Помятое заспанное лицо, ни следа косметики, растрепанные короткие волосы и неряшливая одежда.

Фото оказалось достаточно хорошего качества, чтобы разглядеть рубец от подушки на щеке. Как будто ее разбудили от двадцатичасового сна и тут же заставили сфотографироваться, не позволив ни умыться, ни причесаться. Впрочем, ее бомжеватый дружок выглядел не лучше. Стоят друг друга.

И все-таки в голове не укладывалось, что эта парочка висит на обоих стендах, и написано о каждом так, будто про разных людей. Диссонансное сочетание хулиганства и научных достижений. А у девчонки еще и фамилия такая странная. Как будто итальянская, что ли.

Его ленивые размышления прервал недалекий хлопок где-то в районе второго этажа, и тишина взорвалась водопадом битого стекла. Он даже вздрогнул от неожиданности и сразу посмотрел во внутренний двор. Сверху действительно осыпались кусочки бывшего окна, но у проема уже никого видно не было. Заразительный смех, сам по себе напоминающий звон стекла, зазвенел по коридорам, а следом за ним – сдавленный, задыхающийся, низкий. Этот второй как будто пытался успокоить первый, но они заходились в приступе удушья снова и снова.

Совершенно к этому непричастный, он спросил себя, почему ему не нравится происходящее, какое ему до этого дело? Во-первых, непонятно, что смешного в разбитом окне, чтобы так хохотать, во-вторых, это какое-то глупое детское хулиганство, в-третьих, и это раздражало больше всего, он не видел, кто смеется. Ярко выраженные эмоции обычно требовали идентификации, а источники звука прятались где-то на этаж выше.

Охранник, как он заметил, поднялся не сразу. Как будто уже знал, что происходит и кто в этом виноват, поэтому сначала дописал строчку в журнале, а затем пошел разбираться. Мужчина еще не успел дойти до лестницы на второй этаж, как вдруг все резко смолкло, и в воздух петардой взвился высокий женский голос, недовольный происходящим. Кажется, этих двух быстро увели, куда надо.

Он почувствовал удовлетворение от финала этой маленький трагикомедии.

Секунд через десять раздался звонок, везде пооткрывались двери, даже там, где их, как казалось, раньше не было, наружу потекли ученики. И школа загудела, заговорила, зажужжала на сотни разных голосов. Первые минуты на него не обращали внимания, а потом стали приглядываться, оборачиваться и шептаться. Очень ожидаемо при его внешности или, сказать точнее, комплекции.

Немолодая женщина с зализанными волосами, огромными сережками и в строгом костюме возникла рядом (она была на каблуках, но все равно доставала ему лишь до ключиц) и неприятным тоном поинтересовалась:

– Сет Ридли? – и тут же, зная ответ, продолжила, сурово двигая ярким ртом, – что это вы тут без дела ошиваетесь? Сдайте верхнюю одежду в гардероб, снимите шапку, вы в помещении. И следуйте за мной.

Сет не горел желанием снимать свой красивый кожаный плащ и особенно шапку, но что-то подсказывало ему: с этой женщиной лучше не спорить. Даже мысленно. Поэтому он подчинился и проследовал за ней, вспоминая, что в Саутбери спокойно сидел на уроках в верхней одежде, и никто ему слова не говорил против. То ли потому, что боялся сказать, то ли потому, что само его присутствие на занятиях уже было чудом, а в какой он там одежде – дело десятое. Главное, что вообще явился.

По пути в кабинет женщина задала ему много бестактных вопросов и заверила, что они здесь все о нем знают, что, по его мнению, противоречило тому, как много она у него спросила, но он благоразумно промолчал, делая вывод, что имеет дело с завучем. Женщина не представилась, что укрепило догадки. Почему-то любой завуч мнит себя помазанником божьим, вторым человеком после директора (если не после бога), а кто-то считает себя даже важнее директора.

Пока его оформляли, показывали школу, выдавали учебники и школьные принадлежности, Сет Ридли окунался в болезненные воспоминания о том, как он вообще оказался здесь, хотя поклялся себе этого не делать.

Саул помог ему откупиться и выйти из игры, поручился за него перед вышестоящими и посоветовал залечь на дно где-нибудь поблизости, на расстоянии вытянутой руки, там, где его точно не будут искать. Золотое правило Саула – прячься на видном месте – работало и в этом случае. А тренер… тренер быстро вправил ему мозги и помог переехать, поддержав морально и материально.

С мамой отношения немного улучшились. Чтобы убедить ее бросить работу и перебраться в Мидлбери, пришлось поговорить начистоту и кое-что рассказать. Кое-что, но, разумеется, не все. Узнай она все, потопала бы в полицию, наивно размахивая заявлением. Дура, конечно, но родителей не выбирают. Тяжелее было уговорить ее не рассказывать отцу, куда они уезжают. Но Сет справился и с этим.

Однако прежде, чем его отпустили, Сету пришлось вытерпеть все неприятные последствия работы на организацию. Он выполнял любые поручения, как и посоветовал ему Саул. Был совершенным паинькой, а потому замарал руки. И не раз. Он калечил людей, и, бывало, ему тоже доставалось. Вспоминая об этом, он машинально чесал относительно свежий, но уже побелевший шрам на щеке.

Сет знал, что увяз в говне по самую шею, а может, и выше, и уже не надеялся выбраться оттуда невредимым. Здесь, в Мидлбери, неделю назад началась его новая жизнь. Без наркоты, угроз, страха за маму, круговорота увечий, шантажа, ненависти к себе и бесконечных сожалений о содеянном.

Без осознания, что в этой точке жизнь замерла, и ничего хорошего, кроме денег, уже не будет. А деньги, заработанные насилием, быстро перестали приносить радость. Они пахли железом, пахли кровью. От них хотелось скорее избавиться.

Оказалось, можно жить и без всего этого, не оглядываясь каждый раз при постороннем звуке, не проверяя на ночь замки, не просчитывая в голове, как себя вести и что говорить, как ударить так, чтобы не убить, как покалечить, чтобы было больнее, как заставить человека выложить деньги, если у него их нет.

Сейчас Сет испытывал непривычную легкость и огромную благодарность, несоразмерную его способности выражать чувства. Его отношение к жизни несколько переменилось. Он стал мягче, но только снаружи. Практически год работы на организацию и выполнения самых мерзких поручений закалил его изнутри, а такое не проходит бесследно.

Он дышал полной грудью и смотрел вперед, надеясь, что время очистит его от всей накопившейся скверны. Старался не думать о прошлом и не допускать мыслей о плохом. Возможно, это тренер на него повлиял. Что ж, если так, то он не против. После переезда они продолжали списываться время от времени. Им обоим этого не хватало. Простого человеческого общения с кем-то близким, но, казалось, потерянным.

Только тренер и Саул знали, где теперь находится Сет Ридли, бывший курьер и самый безжалостный коллекторный «цербер» наркобизнеса Нью-Хейвена, ныне – обычный ученик старшей школы Мидлбери, новенький, на которого глазеют все, включая учителей.

Особенно это было заметно в столовой после четвертого урока.

Столиков на фудкорте было предостаточно, многие пустовали, и Ридли выбрал одиночный, подальше от всех, чтобы никого не было за спиной. Жутко хотелось есть, и он взял себе котлету, салат и три сэндвича с ветчиной и сыром, а чай в термосе достал из рюкзака.

Отвинтив крышку, принюхался – едва ощутимо попахивало чем-то лечебным. Опять мама подмешала ему успокоительные травы. Ну ладно. Пить можно, несмотря на странный привкус.

Сет надел наушники, чтобы не только никого не видеть, но и не слышать (шум школы всегда нервировал его) и принялся за еду. Впереди оставалось еще четыре урока, но его этот день уже слишком утомил, и он точно знал, что свалит с последних двух. К черту. Привыкать обратно к занятиям, их монотонности и скуке, было тяжело, и на сегодня он свою норму выполнил. Пусть кто-то попробует его переубедить.

Столовая заполнялась, и на него зыркали, ничего не стесняясь. Даже глядя мельком, можно было разобрать, как четко разбиты по столикам школьные касты. Успешные, а это чирлидерши, спортсмены, хулиганы, просто всякие красотки и крутые парни, располагались слева, сдвинув столики, как им хотелось, а неудачники, ботаны и прочие чудики ютились на оставшемся пространстве справа.

Все вели себя естественно и друг с другом не контактировали, потому что такой порядок вещей здесь испокон веков и, видимо, всех устраивает. Доминантные отделились от слабаков, потому что им так комфортно, а может, и слабакам тоже лучше, когда они сами по себе.

Так вот почему очередей было две, – понял Сет и прекратил жевать. Он попытался вспомнить, в какую именно встал, хотя на самом деле его это не слишком заботило. Что бы здесь о нем ни подумали, в какую группу ни отнесли, он знает, кто он такой и что из себя представляет. К тому же он тут сам по себе и ни с кем дружить не собирается. Так что на местную иерархию ему плевать.

Единственным его другом на данный момент был тренер, и, может быть, еще Мэрион, с которым Сет возобновил общение после переезда. Черт возьми, появись в этой школе Мэрион или кто-нибудь еще из «драконов», да кто угодно из той, старой жизни до трагедии, его сердце смягчилось бы, и стало бы гораздо легче освоиться на новом месте. Да и вообще. В новой жизни.

Какого бы крутого парня Сет из себя ни строил (небеспочвенно, кстати), он раз за разом натыкался на ситуации, в которых без минимальной поддержки дружеского плеча можно было застрять в тупике на целую вечность. Мэрион, Дезмонд, Диего, Хью, все остальные засранцы… как же он скучал по ним время от времени, по своим любимым говнюкам, с которыми провел столько беззаботных часов на тренировках, к которым привязался сильнее, чем мог подумать. И количество времени, утекшее с тех пор, лишь подчеркивало их связь.

Но Сет отлично знал, что чудесного воссоединения не случится. А новых друзей ему не нужно. Все равно любой человек здесь не стоит и мизинца кого угодно из «драконов». Чтобы убедиться в этом, не нужно даже проверять.

Сет продолжил жевать, но теперь неосознанно косился направо. Как будто что-то силой тянуло его взгляд туда, приманивало к местному «гетто». Он старался смотреть в телефон или на поднос с едой, но то и дело ловил себя на том, что посматривает в ту сторону. И он понял почему.

Со стороны неудачников на его появление практически не реагировали. Никто не оборачивался через плечо со сканирующим взглядом, не смотрел на него, как на диковинку, оценивая, насколько он красив или крепок, опасен или коммуникабелен.

Ученики справа им просто не интересовались, как будто он всегда здесь сидел. Они были увлечены либо собой, либо друг другом, в любом случае в их компании были темы более интересные, чем новенький. Либо так только казалось. Может быть, они просто боялись смотреть в его сторону. Или делали это максимально скрытно, в отличие от девушек слева, демонстрирующих свой интерес порой так открыто, что парни их раздраженно одергивали.

Сет Ридли держался в своей угрюмой отстраненной манере. Сделав музыку в наушниках потише, он с деланым безразличием наблюдал за поведением жующей толпы. Сегодня он ни с кем не общался, только смотрел, слушал и запоминал. И собирался действовать в подобной манере, насколько это возможно. Профессиональная деформация, подарок от прошлой работы. Знай все, но держись в стороне.

Когда Кобейн затянул «Something in the way», пришлось и вовсе поставить на паузу, так как слух уловил снаружи новые звуки, а глаза обнаружили их источник. Какие-то ребята за столиком справа забарабанили по столу раскрытыми ладонями, чуть не подпрыгивая со стульев. Оборачиваясь, они выкрикивали что-то вроде «вер-ну-лась, вер-ну-лась!», и Сет проследил за направлением их взглядов.

На фудкорт, пританцовывая под образовавшийся от ударов приветственный ритм, входили с подносами девчонка с перебинтованной через лоб головой и пацан в синей панаме. Доминанты либо игнорировали шумящих, либо смотрели с нескрываемым презрением.

Вошедшие уселись за стол и принялись есть, переговариваясь с остальными. Лицо девочки с травмой головы показалось Сету смутно знакомым, но он тут же вспомнил, что видел его на стенде. Точнее, на обоих стендах. И дружок-блондин явился. Даже в жизни держатся вместе. В реальности оба еще более странные, чем на фотографиях.

И пожалуй, нет ничего удивительного, что они сидят справа, а не слева; что на парне обычный растянутый свитер и мешковатые штаны, а не престижная бело-синяя курточка баскетболиста и пахнущие свежей варкой джинсы, а на девчонке огромная выстиранная зеленая худи до колен и разношенные кроссовки, а не топик и юбка-шорты команды поддержки.

Она сидела боком к нему, и даже с такого расстояния было хорошо видно, что сквозь бинт на затылке у нее немного проступает кровь, но никто не обращал на это внимания, включая ее саму. Сет старался больше не смотреть туда, его мутило от крови в обыденной в жизни (от крови, которую пустил не он).

Травмированная вела себя довольно энергично и шумно (от этого свежие раны обычно и кровоточат, – подумал он): смеясь, колотила рядом сидящих, спорила о чем-то с блондином, успевая жевать и размахивать в воздухе вилкой, как дирижерской палочкой. Кажется, ради этого они даже говорили по очереди – пока один рассказывал, другой ел, и наоборот.

Их шумный столик, за которым господствовала своя атмосфера, притягивал взгляд как медом намазанный. Уж больно странные там собрались ученики. Фрики среди фриков. Это видно по одежде, по выражениям лиц. И наверное, как раз из-за того, что Сет против воли поглядывал туда слишком часто, они это заметили.

* * *

Все удивились, когда Нина вернулась, потому что никто этого не ожидал.

После того как она, сидя на подоконнике, неудачно откинула голову назад, позабыв о наличии стекла, и разнесла его вдребезги, ее забрали сначала в медпункт, а потом и в госпиталь. Слава богу, ее успели схватить за руки и за ноги, избавив от вероятности вывалиться со второго этажа. Хотя с ее удачей вряд ли она бы сильно пострадала.

Нина отсутствовала несколько уроков, пропустив появление новенького, и никто не думал, что она придет досиживать занятия с такой травмой. Но она вернулась, и это было, в общем-то, в ее стиле. Как и хохотать, пока затылок пробит, а повсюду валяются окровавленные куски стекла, трещат и лопаются под ногами, пока она, пошатываясь от гремучего коктейля боли и смеха, пытается опереться на кого-нибудь, и все в оцепенении стоят на месте и смотрят на нее, кроме Отто, потому что он тоже смеется.

Два идиота. Один другого хуже, честное слово. Хотя остальные в этой компании не лучше, просто со своими странностями. За их столиком на фудкорте сегодня по обыкновению собрался культовый, отборный сброд.

Лисбет: знала наизусть чуть ли не всего Шекспира. Отто ее очень за это уважал, потому что сам увлекался. Иногда они ни с того ни с сего начинали по очереди цитировать какую-нибудь трагедию или сонет, чтобы проверить друг друга.

Клаус: дислексик и каким-то образом гений информатики. Все просчитывал в уме.

Бекка: дальтоник с домашним питоном, эта девушка и сама походкой, манерами и жестами пыталась подражать змеям, что выглядело дико, но лишь попервой и лишь для тех, кто не знал ее лично. В конечном итоге странные повадки воспринимались уже как часть ее личности.

Алан Кейн тоже сидел с ними, потому что ему нравились неординарные люди, которые не сковывали его мышление и взгляды, а могли, наоборот, расширить их в силу своих странностей и многогранностей. Этот юноша с акульей хваткой предпочитал каждый день меняться – он считал, что это повышает его профессиональные навыки и помогает писать более цепляющие тексты. Алан терпеть не мог скучных людей. Слава богу, все скучные люди школы держались на другой стороне фудкорта.

Из чувства солидарности (и восхищенной благодарности) отметив возвращение Дженовезе овациями и глотком газировки, все в компании ели, как обычно выслушивая новый спор Нины и Отто и отпуская неуместные комментарии, на которые они оба реагировали остро и начинали с нуля пояснять тему, какой бы она ни была.

– Понимаешь ты или нет, говорю, веришь ты или нет, но весь наш мир и решительно все, что в нем происходит, происходит исключительно за счет взаимодействия тех или иных видов частиц. Ядерные взаимодействия, свет, электромагнетизм, даже гравитация. Все известные в физике силы и явления возможны благодаря тому, что именно частицы ведут себя так, как им предписано.

– Ну насчет гравитонов[27] еще не доказано… – встрял Отто.

– Но ты же понимаешь, что, скорее всего, так оно и есть? Это все объяснило бы. Только представь…

– Не просто так великие умы пытаются изобрести теорию квантовой гравитации, и сколько лет это уже длится?

– Ну много…

– Ну много? Слушай, это не дело разговора в столовой, над вопросом бьются десятилетия, а ты говоришь так уверенно, будто все уже доказано.

– Гравитоны есть. Я знаю, что их откроют. Возможно, они невидимы или являются античастицами, которые появляются на сотую долю секунды и сразу исчезают, или это вообще квазичастицы. Или даже нераскрытые свойства известных нам частиц! Поняли же однажды, что свет ведет себя и как волна, и как частица, хотя раньше никто и не догадывался. Может, с гравитонами однажды случится подобное открытие. У нас, в конце концов, пока может не быть приборов…

Алан Кейн считал в высшей степени кощунством обсуждать какие-то теории, когда в школе новенький, самый что ни на есть объективный, реальный и доказанный. Он долго смотрел на Нину, а потом сказал:

– Нина, мы поняли тебя, угомонись, пожалуйста, а то у тебя на башке от натуги уже началось взаимодействие частиц бинта с частицами крови. Давай полегче с разбитой головой.

Все с удовольствием засмеялись его остро́те, а Нина подмигнула и сказала, что ей плевать на такие мелочи. И они знали, что это так, потому что видели ее однажды после хоккейной драки. В тот день учителям пришлось заставить ее отправиться домой, хотя Нина утверждала, что она в порядке.

– Послушай, – вкрадчиво начал Алан, – у нас тут кроме твоего разбитого затылка еще одна новость на повестке дня.

– Правда? И какая?

Отто хлопнул себя по лбу.

– Точняк, совсем забыл тебе рассказать.

– Да о чем, блин?

– Пока тебя не было, в школе кое-кто появился.

– Чего?

– Взгляни на три часа. Только медленно и незаметно. Не дергай головой, ради всего святого, а то она у тебя точно оторвется и по полу покатится.

Нина попыталась незаметно посмотреть направо и увидела – у самой стены, спиною к ней и лицом ко всему залу, за одиночным столиком сидел кто-то, кого она раньше, кажется, не видела.

– Это еще на хрен кто такой? Только не говорите, что…

– Именно, – закивал Алан. – Именно к нам.

– Святые кварки! Стоит один раз отлучиться в госпиталь, и тут уже происходит черт знает что. Да вас вообще одних оставлять нельзя.

– В силу сложившихся обстоятельств, которые мы, прошу заметить, терпеливо без тебя, Нина, не обсуждали, предлагаю теперь каждому высказать личные соображения о данном субъекте, если таковые имеются, – деловито предложил Алан, будто открывал заседание суда. – Только коротко. И не пяльтесь на него, придурки. Давайте, пара слов. Блиц-опрос.

Лисбет заметила, что он выглядит так, будто слушает «Slayer» 24/7 или еще что-нибудь в этом духе. Клаус пожал плечами и сказал, что ему плевать до тех пор, пока этот бугай их не трогает. Бекка заметила, что у него отталкивающее лицо и когда на него смотришь, то прямо мурашки по коже. Отто сказал, что из-за травмы Нины он про него даже думать забыл и только сейчас вспомнил, что в классе новенький.

Нина бросила еще один незаметный взгляд направо и на этот раз рассмотрела больше. Серая водолазка в облипку на крупном торсе, джинсы на ремне, черный плащ перекинут через спинку соседнего стула, короткая вязаная шапка едва прикрывает уши с серебряными сережками и старомодной проводной гарнитурой, высокие шнурованные ботинки, похожие на военные, на указательном пальце широкое серебряное кольцо, на лице – хмурый взгляд, а на щеке крупный белый шрам, напоминающий почему-то шов на варенике.

Весь он с головы до ног производил впечатление, будто и не человек это вовсе, а огнестрельное оружие. Матово блестящий, начищенный и смазанный «глок», готовый к применению по назначению, способный накормить любого холодным невкусным свинцом, но лежащий в кобуре и потому создающий иллюзию безопасности.

Когда Нина вернула взгляд, Алан покачивал рукой единственный свободный стул (Ханны сегодня не было в школе) и многозначительно смотрел на каждого. Отто отрицательно мотал головой, остальные хмурились. И тут до Нины дошло.

– Не вздумай, – сказала она.

– А почему? – весело спросил Алан. – У нас как раз свободное место сегодня, да, Отто?

Блондин смотрел недовольно.

– Только аппетит всем испортишь. Зачем он тебе тут нужен?

– А что такого, если мы проявим дружелюбие? Хоть кто-то должен его проявить. Между прочим, этот паренек поглядывает на наш стол с момента, как вы с Ниной пришли в столовую. Я профессионально расцениваю это как отличный шанс узнать его получше и получить преимущество.

– Ни разу не видела, чтобы он сюда смотрел, – сказала Нина.

– Личностей с сотрясением мозга сейчас вообще не спрашивают.

Девочка закатила глаза и сложила руки на груди. Она не обиделась, но показать недовольство было необходимо по негласному протоколу общения с друзьями.

Кейн задвинул стул, сдаваясь.

– Ладно, я вижу, все тут против моей гениальной идеи. И очень зря.

– Это почему?

Алан выждал интригующую паузу (в своей манере) и заявил, загадочно улыбаясь:

– Потому что вы не знаете, какие слухи ходят об этом парне.

– А ты откуда знаешь?

– Не обижай меня подобными вопросами, если только они не риторические, – поморщился Алан, – вообще-то я знаю все и обо всех. И в Саутбери у меня тоже есть связи.

– Он из Саутбери?

– Ну, конечно. Смотрите, какой дородный. Кровь с молоком. Откуда же еще ему быть.

– И ты за несколько уроков нарыл о нем информацию?

– Не нужно меня недооценивать.

– Так ты расскажешь или нам до завтра ждать?

И Алан, еще немного понабивав себе цену, выложил все (или практически все), что знал. Повезло, конечно, что главный школьный информатор предпочитал тусить с ними, хотя легко мог прибиться к какой угодно компании, и его бы приняли с распростертыми объятиями, потому что информация – большая привилегия и лучшая валюта.

Слухи были зловещие, хотя, если прикинуть, очень подходили мрачной ауре новенького. Глядя на него, можно было при желании поверить во все услышанное, но почему-то возникало ощущение, что смотреть в его сторону чревато большими неприятностями, хотя парень просто ел и слушал музыку.

Рассказывали, что у него буйный и строптивый нрав; что в предыдущей школе он почти не посещал занятия; что ударил однажды учителя, и ему сошло с рук; что работал на кого-то страшного и получал большие деньги; что продавал наркотики; что однажды сидел под домашним арестом около полугода; что избил кого-то до полусмерти; что от него залетела старшеклассница, когда ему было четырнадцать…

С другой стороны, сплетни распространяют обо всех, кто переходит из одной школы в другую, потому что больше тут делать нечего. Да что там говорить, всякое болтают даже в пределах одной школы. О Нине, должно быть, курсирует много интересных историй, да и о каждом, кто не укладывается в общепринятые стандарты. А судя по тому, что новенький предпочитал сидеть отдельно, никого не слушать и не заводить знакомств, душой компании его точно не назовешь. Это прожженный одиночка, всегда сам по себе.

Угрюмый, безразличный взгляд, тяжелое молчание и комплекция парня, безусловно, подстегивали к созиданию жутких баек вокруг его персоны. Передаваемые из уст в уста, они обрастали колоритными подробностями. Но Нина не поверила ни в одну из них.

По правде говоря, ей это было просто неинтересно: обсасывать кости и поддерживать слухи о человеке, которого впервые видишь. Да и сам этот человек ей неинтересен. У нее есть Отто, есть Ларс, свои занятия, хобби и планы на будущее, есть чердак, гараж и книги по физике. Ее жизнь слишком полна, чтобы интересоваться чьей-то чужой.

Она попыталась донести это Алану, и тот взбеленился. Мол, его информацию ставят под сомнение, а это удар в спину. Нина пожала плечами и предложила высказать хоть что-нибудь, что будет являться гарантированной правдой о новеньком, за которую можно поручиться.

– Хочешь достоверные данные, да? – горячился Кейн, задетый за живое. – Хорошо, сейчас будет. Сейчас все будет. Смотрите, как работают профи.

Он схватил свой «айфон», открыл камеру и начал настраивать максимальный зум.

– Да ты не кипятись, Алан, а то перейдешь в состояние плазмы.

– Ты чего задумал?

– Сейчас фоткать будем нашего красавчика. А через фото и в интернете пробьем. Поиск по картинке. Может, найдем соцсети и всякое такое. Родственников. Хобби. И так далее. Короче, режим сталкера.

– Только сделай это незаметно, ладно? Нас не втягивай. Я не хочу с ним проблем.

Лисбет, Клаус, Бекка и Отто тоже заявили, что проблем не хотят.

– Не дрейфьте. – Алан спрятал мобильник за банкой содовой, едва выдвинув камеру. – Не в первый раз я что-то скрытно снимаю, поверьте. И до сих пор жив-здоров.

Всем вдруг стало весело, и ребята неосознанно вытягивали шеи, чтобы посмотреть на экран, где плавало увеличенное лицо брюнета, разбитое на пиксели.

– А это еще что? – нахмурился Алан, и все как по команде подались через стол и сгрудились вокруг телефона. – Смотрите на шею. Вот.

На шее у парня что-то было. Полоски какие-то темные. Алан вручную настраивал четкость, пока не стало ясно, что это татуировка в виде штрихкода. Но ее было слишком плохо видно.

– Я обязан его отсканировать. Эта штука не даст мне уснуть, если я ее не прочту.

– Зачем тебе это?

– Любой штрихкод куда-то ведет, Нина! Не понимаешь? Просто так подобные татуировки не делают. Это ведь навсегда. Там что-то важное для него. Что-то сокровенное. И мы можем узнать это. Сейчас.

Но камера никак не ловила код в фокус, никак не считывала его. Слишком большое расстояние, слишком размыто изображение, да и брюнет все время смотрел в телефон, опустив голову, а надо было, чтобы посмотрел вбок, полностью открыв нужный участок шеи.

Несколько раз он поднимал глаза прямо на их столик, но ребята делали вид, что вместе смотрят какое-нибудь видео, хотя на экране крупным планом было хмурое бледное лицо с такими черными глазами, что леденели руки, мурашки бежали по загривку, а психологический дискомфорт достигал апогея.

– Нет, так ничего не выйдет. Надо его отвлечь. Заставить повернуться. А я попробую пересесть ближе. Один шанс на миллион.

Идти и отвлекать парня на свой страх и риск никто не согласился. Зато опрокинулась, неосторожно задетая чьим-то локтем, банка, за которой прятался телефон. На шум почти никто не посмотрел, и сами они не обратили особого внимания, полностью сконцентрированные на экране, где зум был выкручен на максимум, и виднелась только полоска эпидермиса с черной краской, а иногда на периметр заплывал и кусочек квадратной челюсти.

Алан все еще напряженно вылавливал татуировку в фокус, когда его пихнули локтем, и довольно больно.

– Болван, спрячь телефон, – шепнул Отто и закрыл лицо одной рукой, отворачиваясь.

Нина прыснула смехом, только теперь заметив, что банка упала и откатилась, и уже ничто не скрывало телефон, над которым они всем столиком нависли, с камерой, направленной на новенького, который смотрел прямо на них. Все сразу сели обратно на свои места и продолжили есть, а Кейн заблокировал сотовый и положил экраном вниз, старательно избегая зрительного контакта с предметом своего интереса.

– Вот черт, – сказал он. – Как думаете, у нас будут проблемы?

– У нас? Это твой телефон, бро.

– Да, действительно, ты о чем это?

– Эй, да бросьте, а не вы ли только что все надо мной нависли, желая увидеть его поближе?

– Заткнись, Алан, говори тише, мать твою. Он все еще смотрит.

– Может быть, сейчас самое время пригласить его за наш столик?

– Ты камикадзе, что ли? Валить надо. И как можно скорее.

– Согласна, – сказала Нина. – Первая здравая мысль за сегодня.

– Не хочется расстраивать, но далеко мы не свалим, он в нашем классе.

– Тише-тише, он идет сюда.

– Нам пиздец.

Все, кроме Нины, виновато вжали головы в плечи и ссутулились над своими тарелками, не поднимая глаз. Нине было смешно. Когда у тебя разбита голова, ты уже ничего не боишься. И в целом как-то иначе относишься к жизни. Что-то вроде «куда еще хуже? А если станет хуже, я хотя бы посмеюсь». Поэтому она с интересом фиксировала из уголка глаза приближение рослой фигуры в черном.

Брюнет шел с подносом и, проходя мимо них, немного замедлился. Как будто собирался что-то сказать, но в последний момент передумал. Шаг у него был крупный и тяжелый, и сам он вблизи оказался еще массивнее, чем издали. От него веяло невыразимой угрозой, которая даже Нине пощекотала косточки, вызвав любопытство, но не панику.

Когда опасность миновала, и новенький, оставив поднос на полке, скрылся в коридоре, все разом выдохнули. Лисбет дергала ногой под столом.

– Эпизод первый: скрытая угроза[28], – пошутил Отто, пытаясь разрядить обстановку.

– Кажется, пронесло.

– Я так не думаю. Он почти остановился рядом с нами.

– А он смотрел на нас? Кто-нибудь заметил?

– Не смотрел, – сказала Нина, откусывая хлеб. – Он перед собой смотрел. Как будто в столовой вообще никого нет. Зато на него все пялились. Слушайте, а как его звать-то?

– Сет Ридли.

Имя показалось ей знакомым, но при попытке копнуть поглубже в недра памяти в затылке предупредительно заломило, и она решила отложить это до лучших времен.

Episode 4

В день, когда он перевелся, Ханны, как назло, не было в школе. Утром она проснулась с температурой и зудом в носоглотке, поэтому осталась дома, глотая противовирусные и чай с имбирем. По закону подлости, стоило один раз не прийти в школу, там происходило что-нибудь из ряда вон.

Отто ей ничего не рассказал, скорее всего, забыл. Подобные явления его просто не волновали. Либо не считал повод таким уж важным, чтобы заговорить с сестрой. Брат вообще с ней практически не общался, несмотря на то что Ханна училась с ним в одном классе и сидела за одним столом на фудкорте. Второе исключительно по праву родства (и чтобы действовать Нине на нервы).

Зато чат с подружками взорвался.

Ажиотаж продолжался еще несколько дней, пока Ханна болела. Впервые она жалела, что не присутствует на занятиях, потому что пропускала кучу интересного. А от чужих пересказов и смазанных фотографий делалось лишь более завидно. Хотелось уже поскорее взглянуть на него своими глазами.

Судя по описанию, там было на что посмотреть.

Еще никогда Ханна не боролась с ОРВИ с такой настойчивостью, желая вернуться в школу немедленно. Она как будто сразу почувствовала что-то, не видя его, не зная его. Достаточно было новости о его появлении, чтобы внутри что-то шевельнулось. Гибрид интуиции и, наверное, надежды.

Шестое чувство не подвело.

Когда девушка выздоровела и вышла на уроки, ей оставалось благодарить судьбу за то, что новенький попал в их класс. Там она могла украдкой наблюдать за ним, когда это удавалось, и мечтать, чтобы его посадили с нею за одну парту. Чего, конечно же, случиться не могло.

Следить за ним было неудобно. Парень всегда садился один, всегда в конце, причем забивался куда-нибудь в самые отдаленные уголки, как будто стремился испариться для всех присутствующих, но с его габаритами это было сложно, невыполнимо сложно, а Ханна, как отличница и умница, всегда сидела на первых партах. Раньше это было предметом гордости, а теперь затрудняло ей жизнь, потому что минимизировало возможность зрительного контакта.

Но Ханна не жаловалась. Все удобные моменты она тратила на наблюдение, а иногда шла на хитрости, чтобы оказаться поблизости. У кого-то не было и той возможности, что представилась ей. Множество других девчонок могли вдоволь наглядеться на Сета Ридли только в столовой. В этом состояло преимущество, которое она планировала использовать.

Когда она увидела Сета Ридли в первый раз, сразу поняла, почему разговоры о нем не замолкали. Этот парень выглядел как тот, о ком можно говорить бесконечно, с полной уверенностью, что эта вершина недосягаема, а потому так ошеломительна.

Колени делались слабыми от нужды заполучить его.

Сет не производил впечатление человека, который пойдет с кем-то на контакт. Он в этом не нуждался, что делало его весьма желанным объектом для общения.

Первые дни он даже с учителями старался не говорить без надобности. Стоит заметить, они сами не горели желанием его трогать. По крайней мере, в период адаптации на новом месте. Наверное, тоже слышали о нем пугающие вещи, которые распространялись через Алана Кейна, а может, и верили во что-то из этого.

Добиться зрительного контакта с новеньким было практически невозможно. Сет редко смотрел кому-то в глаза, как будто этот знак особого внимания нужно сначала заслужить. Его голос слышали несколько раз и описывали как низкий и спокойный баритон, даже слишком спокойный, бесстрастный.

Ридли оставался натурой темной и загадочной. Без весомого повода его старались не трогать. Насколько Ханне было известно, он и сам держался в стороне, знакомств не заводил, друзей не искал, общения тоже, и всем своим видом это транслировал. Так что складывающееся положение дел его устраивало.

Но разве подобное поведение, равно как и все слухи, могли оттолкнуть почти семнадцатилетнюю девушку, которая хороша собой, привыкла к мужскому вниманию и всегда добивается своего? Никаких шансов.

Нельзя быть таким запредельно сексуальным, но Сету она разрешила бы не только это. Да стоит ему бровью шевельнуть, и Ханна бросится делать все, что угодно, чтобы он остался доволен. Буквально все, что ему угодно. Вот только брюнет не знал, что до такой степени удовлетворяет чей-то вкус.

А если бы и знал, то что? Велика вероятность, что ему нравятся другие девушки. Тут тебе и конец, Ханна Биллингсли. Тут тебе и конец. Потому что другого такого «Сета Ридли» ты в жизни вряд ли встретишь.

Она твердила себе, что рано делает выводы, что совсем не знает его как человека, что ведется на внешность и амплуа неприкасаемого и опасного «бэдбоя», и все это так нелепо, так не по-взрослому.

Но она ничего не могла с собой поделать. Каждый раз, как этот физически развитый «шкаф» входил в класс, у нее начиналось головокружение, и она провожала его фигуру затуманившимся взглядом, пока он шел между рядами парт в самый конец помещения, чтобы расположиться обособленно от всех.

Аура от Сета исходила, как от акулы за толстым стеклом океанариума. Которая медленно плавает вдали, как будто бы ни на кого не глядя, и заставляет забыть о себе. Только лишь для того, чтобы произвести атаку в наиболее неожиданный момент.

Длинноногий, узкобедрый, с массивными плечами, он был самым высоким парнем, которого Ханна видела в жизни. Мышцы груди заметно проступали под тканью водолазки, вызывая желание прикоснуться, чтобы ладонью очертить рельефы, ощутить их упругую плотность. Широкая шея несла такое же широкое, отстраненное лицо с выражением давно и глухо подавленной агрессии.

Ханна мечтала когда-нибудь увидеть его улыбку. Ей казалось, улыбка у него будет обворожительная, с крупными белыми зубами и милыми резцами, добрая и даже немного печальная, она преобразит все лицо. Но Сет, скорее всего, улыбаться не умел.

У него была плоская, четко очерченная верхняя губа с острыми уголками и коричнево-красный, оттенка жженого кирпича рот. Подбородок тупым прямоугольником вытягивался из грубо стесанных щек. Гладко выбритая челюсть к концу дня темнела от быстро растущих волос (признак высокого тестостерона, с содроганием отметила Ханна), и было ясно, что бриться ему приходится каждый день, чтобы не дать им превратиться в щетину.

Весь он был какой-то угловатый, резкий, опасный, того и гляди порежешься, если подойдешь ближе. Кожа болезненно светлая, а жгуче-черные волосы в два дюйма длиной стремились раздробиться на кольца, как небрежные масляные мазки сухой кистью. Жалко, что он редко снимает шапку.

И вот, Сет Ридли во всем своем великолепии стоял на входе и курил, направляя прищур с нечитаемым выражением в сторону ворот, где на территорию школы неторопливо заезжал, сдавая назад, желтый самосвал. Ханна тоже была поблизости и наблюдала очередное шоу в исполнении небезызвестного дуэта.

Эти двое сегодня не успели на школьный автобус, намеренно или случайно, никто не знает и не узнает. За опоздание им должны были сделать выговор (в сотый раз), но Ханна получила бы удовольствие даже от такой мелочи. И все бы ничего, но прямо сейчас, за несколько минут до звонка на первый урок, Нина и Отто спрыгнули на школьный двор, отцепившись от задней лесенки мусоровоза, на котором, очевидно, приехали сюда бог знает откуда.

Многие останавливались, чтобы посмотреть на это и высказать свой комментарий к происходящему. Что-то вроде «А! Так вот почему от вас всегда воняет» и типа того.

Ханна якобы случайно оказалась рядом с Сетом, который молча изучал этот странный перформанс, наверняка раздумывая, часто ли местные ученики прибывают на занятия подобным образом, и делая соответствующие выводы о престижности заведения, в которое перевелся.

На нем были простые черные брюки из грубой ткани, небрежно зашнурованные коричневые ботинки с рыжими прожилками; под распахнутой болотной курткой с липучками на стоячем воротнике мощный торс был обтянут тонким темно-синим свитером, поверх которого красовалась плоская цепочка в полдюйма толщиной.

На указательном пальце левой руки, которой он держал сигарету, сидело широкое кольцо, а в ушах блестели тонкие сережки, словно серебристые ниточки, едва различимые вблизи. Размер его ладоней заново поразил Ханну, и пришлось сглотнуть, прежде чем заговорить.

– Мой шизанутый братец со своей не менее шизанутой подружкой, – резюмировала Ханна, придавая голосу ненавязчивую веселость. – Мусоровоз – это что-то новенькое. Такого еще не было.

Сет вынул сигарету изо рта. Медленно повернув голову, выпустил дым через нос и внимательно посмотрел на Ханну сверху вниз, словно желал убедиться в том, что говорили именно с ним, и оценить того, кто на это осмелился.

То, что он был на две головы выше, сводило ее с ума.

У Сета были черные, как две капли мазута, глаза – неясно, где кончается зрачок и начинается радужка. «Как будто сгоревшие», – подумалось ей. Волосы, брови, ресницы – такого же цвета.

– Ты новенький, да? Кажется, Сет. Я Ханна Биллингсли, мы в одном классе. А этот блондин, к сожалению, мой брат. – Она кивнула головой в сторону Отто, стараясь казаться непринужденной, но сердце подпрыгивало в горле.

Ханне показалось, что во взгляде Сета, направленном на нее сейчас, в самом наклоне его головы таилась какая-то зовущая, томительная сила, и почти улыбнулась этой мысли, но решила не выдавать желаемое за действительное.

Так ничего и не ответив ей, Ридли отвернулся и снова стал смотреть в сторону мусоровоза, где продолжалась возня.

Сначала Нина и Отто собирались в качестве благодарности за услуги такси помочь мусорщику с выгрузкой баков, но он, смеясь от их беспечной искренности, не разрешил, потому что у них нет ни формы, ни перчаток, и прогнал на уроки, где от них будет больше пользы.

Потом они долго прощались, желая друг другу хорошего дня и всяческих успехов, смеялись, благодарили и никак не могли расстаться, как будто за эту поездку успели стать закадычными друзьями.

Ханне показалось, что у нее дернулся каждый мускул на лице. Должно быть, оно жутко исказилось, и даже хорошо, что Сет не увидел эту маску неприязни и затаенной обиды.

Вместо того чтобы поощрить ее первый шаг хотя бы словом, он безразлично отвернулся, как будто заметил насекомое, а не человека. Вместо того, чтобы ответить на дружелюбие хоть толикой внимания, он предпочел оттолкнуть ее.

Ханна вполне осознавала свою внешнюю привлекательность, поэтому для нее было слишком, когда кто-то столь открыто не желал идти с нею на контакт. Честно говоря, она впервые с таким сталкивалась.

Она видела, куда он смотрит. В сторону Нины. Конечно! Туда же, куда, черт возьми, смотрят все и всегда. В сторону Нины. Вонючей пацанки в синяках, с грязными ногтями и нечесаными волосами, пятнами на мятой одежде, от которой воняет потом, машинным маслом и еще каким-нибудь дерьмом. Которая смеется в столовой так, что еда вываливается изо рта, а чай течет из носа, а от ее смеха закладывает уши. И постоянно со всеми спорит и соревнуется.

Долбанутая Нина, которая не умеет сдерживать эмоции и имеет большие проблемы с самоконтролем. Из-за чего ее стараются не злить. Как удобно. Все правильно мама про нее говорит: по крови русская на четверть, по факту – на все сто процентов. А все русские, как правило, отбитые и эмоционально нестабильные психи.

Ханна ненавидела ее. Ей казалось, что Нина ведет себя так, будто вокруг нее вертится вселенная. Да кого она из себя возомнила? Противная Дженовезе уже отняла у нее брата… Сета не отнимет. Ханна не отдаст. Будет грызть зубами и рвать ногтями, но не позволит этому случиться.

Сейчас ей хотелось скулить от безнадеги. Но вместо этого Ханна пожала плечами, сделав вид, что ей все равно, развернулась и зашла в школу. Как раз прозвенел звонок, и все неохотно потянулись на первый этаж.

После четвертого урока Ханна предприняла попытку сесть с ним за один столик в столовой, но Ридли остановил ее взглядом. Испугавшись того, как он на нее посмотрел и какое – едва заметное – движение рукой при этом совершил, Ханна вынужденно ретировалась.

Глупая затея с треском провалилась, причем у всех на глазах. Но ей было плевать на трещину в собственной репутации. Никто не рисковал приближаться к нему, а она хотя бы попыталась. Так что пусть завидуют и засунут языки себе в задницу.

К тому же она по-прежнему одна из самых красивых девушек в школе, и никакая неудача этого не изменит.

Другое дело, что всем теперь очевиден ее интерес. Ну и пусть. Если быть честным, у Ханны все равно больше шансов заполучить новенького, чем у всех остальных учениц, вместе взятых. Кроме, конечно же, Меган. С ней конкурировать бессмысленно и даже чревато.

Испугавшись этой мысли, Ханна приземлилась за первый попавшийся столик и стала искать потенциальную соперницу. Если Меган положила взгляд на Сета, на этом борьбу можно заканчивать. Будет, черт возьми, больно и несправедливо.

Взгляд Ханны мгновенно идентифицировал первую красавицу школы по длинным черным волосам и открытой загорелой шее с белым воротничком и тонкой золотой цепочкой, и с облегчением проследил за тем, куда повернута ее ладно посаженная головка.

К счастью, они с Сетом друг на друга не смотрели. Ни прямо сейчас, ни вообще. Меган тянула сок через трубочку и, закатывая идеально накрашенные глаза «сирены», лениво общалась со своей свитой, с которой она полностью занимала стол на шесть персон у панорамного окна. Практически ВИП-место на всем фудкорте.

Осматриваясь, Ханна наткнулась на лицо брата и с удивлением обнаружила, что Отто смотрит на нее недовольно. Наверное, он единственный из чудиков обратил внимание на ее неудачную попытку сесть вместе с Ридли. И не оценил ее. Хотя нет, конечно же, не один. Алан Кейн обязан был заметить. Этот никогда не упустит сенсации. Просто вида не подает, а сам уже думает над заголовком.

И чем это так недоволен Отто? Неужели ему в кои-то веки не все равно? Пусть свою Нину обнюхивает и облизывает, а к ней не лезет. Свой выбор он давно сделал и теперь не имеет права указывать ей и распоряжаться ее жизнью, защищать и опекать. И пусть только попробует заговорить с ней о том, с кем ей можно, а с кем нельзя встречаться. Ханна заранее знает, как далеко его пошлет. А Сета она все-таки сделает своим. Любым путем. Всей школе докажет, что это, блядь, возможно.

Несколько раз Ханна оборачивалась на Ридли, потому что не оборачиваться, зная, что он находится за спиной, было выше ее сил. Но ловила на себе только быстрые взгляды тех, кто стал свидетелем ее маленького позора. Впрочем, в этих взглядах было больше сочувствия и любопытства, чем презрения. Хороший знак.

Ридли не смотрел в ее сторону. Он вообще ни на кого не смотрел. Ел и копался в мобильнике без тени эмоции на бледном, грубо заточенном лице, заткнув уши гарнитурой. Как будто пытался отгородиться от всех, не видеть и не слышать, насколько это вообще возможно в его положении.

Ханна прокляла себя за столь раннее решение вторгнуться в личное пространство настолько замкнутого в себе человека. Скоропостижность неуместна, особенно с теми, чья зона комфорта – одиночество.

Установить с ним контакт будет тяжелее, чем с любым парнем, которого она встречала до сих пор. Но тем слаще победа, чем тяжелее дается. Какой-нибудь случай подвернется обязательно. Надо просто иметь терпение и быть начеку. Ну, и держаться где-нибудь поблизости. Пусть потихоньку привыкает к ее присутствию. В будущем пригодится.

* * *

Продолжая держать удобную дистанцию, Сет Ридли изучал местные нравы, как будто это могло ему пригодиться. Новая школа действительно не слишком отличалась от предыдущей. Не только архитектурой, но и содержанием.

Жизнь и взаимоотношения старшеклассников раскрывались перед ним тем яснее, чем больше проходило дней и чем меньше внимания на него обращали. Хотя держаться в тени первое время не представлялось возможным.

Он был единственным предметом разговоров в течение как минимум двух недель. Все на него смотрели и все хотели с ним познакомиться. А некоторые даже предпринимали попытки, вроде той кучерявой блондинки.

Если бы они только знали, как это раздражает, до какого внутреннего состояния доводят их попытки с ним заговорить и подружиться, они бы навсегда оставили это, опасаясь за сохранность своих костей. Но они не знали, что ходят по тонкому льду, и, если им повезет, так и не узнают этого.

Настойчивость и любопытство, сочащиеся из каждой щели, начинали клинить. Чтобы не слышать шума человеческого муравейника, от которого Сету становилось нехорошо, и казалось, что верхняя часть головы над ушами просто отъезжает в сторону, будто срезанная мечом Хаттори Ханзо[29], он стал прогуливать некоторые уроки. И, хвала небесам, пока что никто не допытывался о причинах.

Любому ажиотажу рано или поздно наступает конец. Сет ждал этого момента, ничего не предпринимая, чтобы заново подогреть к себе интерес. Но, кажется, для этого ему даже не нужно было присутствовать на занятиях. Этим ребятам требуется какая-нибудь серьезная встряска, чтобы они наконец отвернулись от него и посмотрели в другую сторону. Поговорили о чем-нибудь постороннем.

В столовой кормили сносно, в школу и со школы возил автобус, учителя были довольно тактичными и не дергали без причины. Их не хотелось обижать. Что касается учеников… Сет заметил, что открытых конфронтаций между «кастами» не было, они просто предпочитали игнорировать существование друг друга. Никаких текущих конфликтов, кажется, не развивалось, а если такие и были, все о них начисто забыли с появлением нового человека в скучных и похожих друг на друга учебных буднях.

Наметанным глазом Ридли за первую же неделю вычислил, кто в этой школе употребляет, а кто продает. Сложно было не обратить внимание на все красные флажки и особые приметы, когда работал в этом бизнесе и знаешь его изнутри. Знаешь, как выглядят и ведут себя подсевшие, а также те, кто этому поспособствовал. Потому что контактировал и с теми, и с другими.

Сет невольно наблюдал за барыгами, толкающими дурь в школьных туалетах, и клиентами, которые закидывались чем-нибудь прямо на уроках. По внешним признакам и особым поведенческим жестам Ридли мог определить, что именно они принимают, и с точностью назвать местный ассортимент. Утешало, что ничего действительно тяжелого (такого, как ему приходилось доставлять в Саутбери) в этом списке не значится. Марихуана, кислота, спайс, соль, галлюциногенные смеси. Может быть, кокаин. Но это максимум.

Становилось немного не по себе, что щупальца организации протянулись так близко и активно шевелятся на расстоянии буквально вытянутой руки. Долго ли они останутся слепы? Он надеялся, что достаточно. Возможно, если вести себя естественно, не паниковать и не высовываться, все обойдется. В конечном счете, уплачена огромная сумма.

С другой стороны, существует дерьмо, от которого никогда не отмыться, и стоит однажды вляпаться, потом тебя везде сумеют найти – по запаху. И, несмотря на все договоренности, для этих людей не составит никакого труда шантажировать человека, зная, что именно ему приходилось делать.

Физкультура по средам была последним уроком, но почему-то от нее никто не отлынивал. Вероятно, уклонение от спорта считалось среди старшеклассников Мидлбери зазорным. Сет не знал, как к этому относиться.

Он не спеша переодевался в теплый спортивный костюм в мужской раздевалке и слушал, как парни обсуждают какую-то девушку. Кажется, она снялась в хоум-видео, которое, по закону жанра, обнародовали. Вроде бы ее звали Меган.

Кто-то бегал с мобильником и пихал экраном, как живой жабой, в лица с одинаково похабными, идиотскими выражениями. Сет заметил, что блондинчик Биллингсли отвернулся и отстранил телефон рукой, когда ему попытались подсунуть видео.

Пока парни обсуждали ролик, оживленно жестикулируя, отправляя его друг другу и не решаясь пригласить к просмотру угрюмого новенького, Отто насупился и шнуровал кроссовки. Да так, что шнурки трещали и норовили порваться.

То ли он был неравнодушен к первой красавице школы, решившей подзаработать самым легким и самым древним путем, то ли обладал слишком высокими моральными взглядами для типичного старшеклассника. Или их дружба с той девчонкой – не совсем дружба. Спросить было не у кого, да и не настолько этот вопрос тревожил, честно говоря.

Однако о ролике Сет думать не перестал. Даже планировал найти и посмотреть, когда будет дома. Из любопытства.

Их беспощадно выгнали на улицу, хотя погода стояла между прохладной и холодной, и дали задание разминаться в течение пятнадцати минут. Два параллельных класса мгновенно перемешались между собой в неразделимую кашу, и началось броуновское движение с целью имитации разминки. Сет отошел в сторону и закурил, пользуясь отсутствием учителя.

Теперь вместе с паром изо рта шел еще и дым.

Небезызвестная парочка собирала вокруг себя народ, втягивая людей в оживленное обсуждение. Не сопротивляясь магнетическому зову, Ридли тоже двинулся по спирали, незаметно пробираясь сквозь толпу, чтобы послушать, о чем они там говорят.

Как-то сам собой взгляд нащупал девчонку в центре водоворота. Бросалась в глаза ее одежда не по погоде – тонкая красная кофта на молнии с белыми буквами и цифрами, как будто форма какой-нибудь забытой богом команды из восьмидесятых, и широкие спортивные штаны цвета гранита, когда-то, должно быть, бывшие черными. Одежда полностью скрывала ее силуэт, превращая в полупустой мешок.

Оказавшись совсем близко, Сет прислушался и понял, о чем речь. Они делились друг с другом шрамами. Показывали и рассказывали, как заработали их. У девчонки был целый арсенал, но и блондин не отставал.

К демонстрации «трофеев» подключалось все больше учеников, слышались то удивленные вздохи, то взрывы хохота. Сет поспешил покинуть опасную зону потенциального контакта, но кто-то беспардонно схватил его за рукав, как только он затоптал окурок и сделал шаг в сторону.

Ридли посмотрел вниз и увидел блондинку-одноклассницу. Ее маленькая ручка намертво вцепилась в ткань его костюма, удерживая рядом. Девушка громко и четко спросила:

– Сет, а у тебя откуда этот шрам на щеке, расскажешь?

Все смолкли и посмотрели на них, вскидывая брови. Девушка выбрала самый фамильярный тон, как будто они с Сетом успели стать приятелями, чем удивила не только его, но и всех присутствующих.

Ученики напряженно ждали продолжения, каким бы оно ни было. Взгляды были такие, как будто перед ними приземлилась летающая тарелка, и люк вот-вот откроется. Сет высвободил руку, позволив себе резкость, и девушка машинально отступила на шаг. Правильный рефлекс, подумал он, лучше бы тебе и впредь держаться от меня подальше и не прикасаться без спроса.

Рассказывать о том, как и за что ему полгода назад вспороли лицо, сколько было крови и как тренер дома вручную зашивал ему щеку, он не собирался, даже если бы его попросила вся школа.

Мистер Уиттрок спас ситуацию. Он появился в поле зрения с объемным инвентарем и стал звать подмогу. Сет не преминул воспользоваться так вовремя подвернувшейся возможностью избежать нежелательного диалога. Он и еще несколько парней помогли учителю тащить подозрительно тяжелые, длинные сумки из холщовой ткани.

Откуда-то все знали, куда идти, и Ридли, не задавая вопросов, последовал за ними в конец овального, как трасса «NASCAR», стадиона, туда, где начинались широкие длинные дорожки из утрамбованного песка. Они напоминали бассейные полосы, размеченные на ярды, футы и дюймы. Перпендикулярно им растягивались несколько поперечных белых линий. Сет все еще не догадывался, для чего все это нужно, пока не расстегнули сумки.

Внутри оказались деревянные копья для метания. Он удивился, но вида не подал. Учитель попросил оба класса разбиться на две группы: команда мальчиков и команда девочек. Такому противостоянию все воодушевились и стали разбирать копья, громко переговариваясь о том, как сейчас утрут друг другу нос.

Сет молча последовал общему примеру. Он был заинтригован. Раньше ему не приходилось заниматься подобным, чего явно не скажешь о местных. Но в своих силах он не сомневался и планировал, никого не жалея, продемонстрировать их.

Две шеренги постепенно выстраивались перед стартом – первой белой линией. Один парень и одна девушка будут разбегаться отсюда и метать копье одновременно, а учитель – замерять после каждого броска, пока не получит лучший результат от обеих команд. Кажется, такие правила. Сет на мгновение позволил себе поинтересоваться, с кем в паре он будет делать бросок, и покосился налево, чтобы просканировать претенденток.

Очереди были на расстоянии вытянутой руки друг от друга. Чудачка подпрыгивала от нетерпения чуть впереди. Они с блондином встали так, чтобы быть в паре, и все время о чем-то болтали, в особо оживленные моменты переходя на фехтование копьями, за что им неоднократно делали замечания. Но это не помогало, и все это знали, включая учителя. Справляться с этими двумя было так же тяжело, как с маленькими детьми.

Трудно было не смотреть в ту сторону, откуда шел ее голос. Да и не в голосе было дело, а в каком-то особом фоновом излучении, распространяющемся от нее во все стороны. По неведомой причине взгляд как будто приклеивался к несуразной фигуре в одежде не по размеру, к растрепанным волосам и пыльным кроссовкам, к ее энергичности, которая принимала форму заразительного смеха, прыжков, ударов кому-нибудь в грудь или по плечу во время разногласий или подбадриваний.

Она была как заведенная юла на вечном двигателе, чем и притягивала внимание. Не могла устоять на месте даже минуту. Наверное, это было для нее так же невыносимо, как для Сета – необходимость находиться в социуме.

Сквозь гомон учеников он попытался разобрать, о чем идет ожесточенный диспут между девчонкой и блондином, и с недовольством понял, что это какая-то научная тема, от которой он слишком далек. Вдруг прямо посреди спора, вместо очередного аргумента блондин попросил: «Джен, дай поесть, Джен», на что девушка расстегнула внутренний карман кофты и извлекла оттуда пару кусочков хлеба, себе и ему. Видимо, припасла в столовой.

Никто не обратил на это внимания, только еще один пацан в очках попросил дать ему тоже, и Нина снова полезла в закрома на груди. Откусывая, они продолжили общаться, с хлебом во рту приводя друг другу доказательства своей правоты, каждое из которых со стороны казалось убедительным, но вскоре разбивалось оппонентом в пух и прах. Они не ругались, а именно дискутировали, и было видно, что понимали друг друга не с полуслова даже, а с полумысли.

В левой руке краюшка хлеба, в правой – полированное деревянное копье. И ни на секунду не затыкаются.

Сету стало смешно, и он отвернулся, чтобы никто не заметил его ухмылку. Это было так уморительно, что он даже не мог припомнить, когда в последний раз ему приходилось испытывать столь отчетливо положительные эмоции, которые в нем, как ему казалось, давно и безнадежно растоптаны. Вблизи этой парочки уголки губ сами собой ползли вверх, будто рядом происходило что-то очень забавное, к чему не получалось оставаться равнодушным.

Но не все реагировали на них так же. Параллельно в девчачьей шеренге Сет заметил блондинку. Она стояла прямо, слегка сжимая кулаки и наблюдая за диалогом с таким прищуром, будто вонзила бы копье в горло девчонке, если бы ей за это ничего не было. Потом поймала его взгляд и мило улыбнулась, мгновенно переменившись в лице и настроении. Какая актриса.

Кажется, им придется бросать в паре. Она об этом позаботилась. Сет прочистил горло и принял факт со всем смирением, на которое способен.

Очереди медленно двигались. Бросившие пары отходили в стороны, учитель фиксировал и оглашал результат, и только затем, по сигналу свистка, приступали следующие. На песке вырос уже целый подлесок вкривь и вкось торчащих древков. Ученики старались метнуть за дальнюю границу этого подлеска, но далеко не у всех получалось.

Пока что лучший результат среди обеих команд составлял восемнадцать с половиной ярдов. Сет был уверен, что превзойдет его как минимум вдвое, и оценивающе крутил копье в могучей руке. Навскидку оно весило не больше двух фунтов. Легкое, словно трость.

Высокий рост помогал ему беспрепятственно видеть всех перед собой, как на ладони. Пользуясь этим, он следил за движениями бросающих и запоминал, в то же время замечая, что некоторые двигаются скованно, неправильно или неэффективно. Хотя и делают это не в первый раз, в отличие от него.

Необходимо было поймать идеальный момент, когда после разбега нужно начать одновременно тормозить и замахиваться для броска. Причем сделать все это где-то за пол ярда от второй белой черты. Иначе будет заступ, и результат не засчитают, как паре учеников. Варианта перебросить им не предоставили.

С каждым новым результатом, который оказывался лучше предыдущих, в воздухе скапливалось напряжение. Между очередью мальчиков и девочек вот-вот должны были посыпаться искры. Конкуренция разгоралась нешуточная. Каждый, кто еще не успел совершить бросок, грезил оказаться лучшим в своей команде. Или хотя бы близко к лучшему. И всем не терпелось узнать, кем окажутся эти двое в финале состязания.

Сет Ридли, кажется, начинал заражаться всеобщим нетерпением. По телу забегало электричество, задерживаясь в кончиках пальцев, стискивающих копье. Ладони вспотели, приходилось вытирать их о штаны. Да что это с ним? Жизнь успела забросить его в куда более страшные ситуации, чем соревнование на уроке физкультуры, и он не боялся, не дрожал, не переживал. А сейчас?

И что еще за нелепое желание произвести на всех впечатление?

Успокойся. Не веди себя как маленький.

Чтобы сохранить лицо, нужно выровнять дыхание: поступающий кислород упорядочит внутри все остальное, включая насыщенную адреналином кровь. Но как только Ридли сделал глубокий вдох, раздался свист, и дыхание перехватило. Он увидел, как Нина и Отто с пугающей синхронностью рванули с места, и не смог выдохнуть.

Девчонка двигалась… превосходно. Как будто в нее на время переселилась душа какой-нибудь воинственной амазонки. Жаль, что выражения ее лица со спины не видно. Она пружинисто и длинно выбрасывала ноги, разгоняясь, словно антилопа, и заносила копье над головой, как показалось Сету, чуть раньше, чем следовало. Отто следовал за нею параллельным отражением, он бежал легко и сильно, но какие-то детали выполнял по-своему.

Это было захватывающее зрелище. Сет не ожидал от этой парочки такой прыти и профессионализма.

Прошло секунды три, и девчонка, притормаживая, совершила удивительно мощный замах. Широко разбросив ноги, она отклонилась назад, вдохнула во весь объем легких и полностью остановилась, чтобы затем позволить инерции вытолкнуть корпус вперед, как под давлением. Она точно знала, что делать, и выкладывалась на двести процентов, так что, когда ее рука выстрелила копьем, как из арбалета, оно засвистело в воздухе.

И тут же засвистело второе. Двумя диковинными птицами снаряды взмыли в небо и как будто даже не собирались падать. Слушая звук их полета, Сет не сразу заметил, что все ученики в предвкушении смолкли и вскинули головы, как и он сам.

Несколько секунд спустя оба копья с глухим треском вспороли песок – почти одновременно и, наверное, с разницей в несколько дюймов. Все вытягивали шеи, заранее зная, что сейчас услышат два новых лучших результата.

Учитель, как специально, медлил, а Нина и Отто вместе отошли в сторону и о чем-то заговорили, переводя дыхание, будто бы совсем незаинтересованные в исходе своих стараний.

– Биллингсли, – громко сказал мистер Уиттрок, – двадцать восемь ярдов и один фут. Дженовезе, – он сделал еще одну многозначительную паузу, заставив Сета сглотнуть слюну в попытке разложить уши, – двадцать восемь ярдов и два фута. Нина, молодчина! Так держать.

В ответ на это она запрыгнула на спину товарища, вцепившись в шею, и начала мотылять ногами, приговаривая, что он продул, а значит, ее теория верна, а его – неверна. Видимо, перед броском они заключили пари, в результате которого их научный спор, неразрешимый иным путем, обретал победителя.

Отто принялся катать ее на спине, подхватив под коленями, кажется, совсем не ущемленный проигрышем, а даже довольный. Ридли снова хмыкнул, глазея на детскую беззаботность, давно ему недоступную, но такую уютную со стороны.

Постоянное ребячество Нины и Отто шло вразрез с их ежедневными интеллектуальными поединками и только что продемонстрированной физической силой. Отрыв их результатов был огромен, и Сет призадумался.

Но прозвучал новый свисток, и побежала следующая пара. Приближалась его очередь. Блондинка, наматывая локон на пальчик, насмешливо спросила, готов ли он побить рекорд шизиков, но Сет ничего ей не ответил. Как и всякий раз, когда она обращалась к нему.

Это уже входило в привычку. Складывалось впечатление, что ее даже устраивает. Лишь бы не грубил и не отталкивал, а молчание можно растопить. Наверное, так она и думает. Ошибается.

Ридли знал, что эта девушка – сестра блондина. А судя по схожести лиц, скорее всего, даже сестра-близнец. Тем не менее с первого взгляда очевидно, насколько они разные люди. Простой, искренний и открытый брат. Ядовитая, наглая, лицемерная сестренка. Ну что ж, нишу внешне безобидной стервы тоже надо кому-то занимать. Школа не будет школой без подобного персонажа.

А отношения между ними, надо полагать, не самые лучшие. Достаточно один раз увидеть, как эта девушка смотрит на Нину, с которой ее брат тусуется 24/7, и все становится на свои места.

Сету не хотелось общаться с нею, дружить, контактировать, не говоря уже о том, чтобы встречаться. Не было желания даже минимально поддерживать диалог, потому что таких, как она, это поощряет и дает им ложную надежду. Она была очень симпатичной, но настолько неприятной, что никакие внешние данные ее не спасали.

Сет не старался запомнить ее по имени, потому что не планировал когда-либо обращаться к ней. В то же время он отлично понимал, что блондинка давно раздобыла о нем всю доступную информацию. Самое хреновое заключалось в том, что пугающие слухи ее не отталкивали. Возможно, она просто не верила в них. А если верила, но закрывала глаза, – еще хуже.

Она чем-то напоминала ту старшеклассницу из Саутбери, которая написывала ему какое-то время, пока не окончила школу и не поступила в колледж. Там она, должно быть, нашла себе новый объект для обожания, как это обычно бывает. Ридли порадовался, что не успел влюбиться в нее, а свыкся с ее присутствием ровно в той степени, когда отвыкание безболезненно протекает за несколько дней.

Но все-таки Хизер вела себя скромнее. В общении с ним она была робкой и осторожной, а блондинка прет напролом, используя запрещенные приемы. Сразу видно, что привыкла быть в центре внимания и получать свое. Ридли терпеть не мог таких людей.

– Следующие, эй, – голос Уиттрока вывел Сета из раздумий, – приготовились.

Свисток, рывок, бросок. Действие заняло не больше пяти секунд, хотя, когда Ридли наблюдал за броском Нины и Отто, ему показалось, что прошла целая минута. Будто время ненадолго замедлилось в его личном восприятии.

– Круто бросаешь, – оценила блондинка, переводя дух. – Как будто учился этому. А я вот оступилась в самый последний момент. Чуть ногу не подвернула.

Они разошлись в разные стороны и стали ждать результатов.

– Биллингсли – девятнадцать ярдов и семь дюймов. Э-э-э, так. Ты у нас новенький, да? Извини, забыл твою фамилию.

– Ридли.

– Ага. Ридли – тридцать пять ярдов ровно. У нас новый рекорд, ребята!

Вздох удивления прокатился по шеренгам, кто-то даже хлопал в ладоши и неловко выкрикивал «ого», «молодец!». Сет машинально бросил взгляд в сторону Нины и Отто. Те оценивающе смотрели на него, уперев руки в боки и пожевывая губы. Осознавали, что в загоне появился новый хищник, способный составить конкуренцию. Ридли самодовольно ухмыльнулся дурацкой аллегории. Выгнутая бровь девчонки польстила ему больше, чем любые слова, но очень скоро она вновь потеряла к нему интерес и полностью переключилась на приятеля.

Минут через десять все было кончено, и мистер Уиттрок огласил итоги. Лучший результат среди девочек: Нина Дженовезе (разочарованные вздохи, никто не удивлен, скорее им даже наскучил тот факт, что никто не может ее перещеголять в чем бы то ни было), лучший результат среди мальчиков – Сет Ридли (немые вопросы в глазах парней, смесь уважения, опасения и восхищения).

Пытаясь понять, как теперь к нему относятся и не привлек ли он слишком много внимания, Сет не заметил, как девчонка оказалась рядом с ним, а когда обратил внимание, Нина протягивала ему руку и хищно улыбалась. Он немного отпрянул, осмотрелся, как будто искал подмоги, но никто не собирался подсказывать ему, насколько это уместно, все только смотрели и ждали, и особенно смотрела и ждала блондинка с перекошенным лицом, побледневшим на пять тонов.

Пауза затянулась, но как только Сету показалось, что девчонка вот-вот отвернется, махнув на него рукой, он, вовремя заметив эту перемену, резко протянул свою. Ее сухая теплая ладонь утонула в его – влажной от пота и шершавой. Заново просияв, Нина покачала слабо сомкнутый замок и разбила его свободной рукой.

– Приятно иметь сильного конкурента, – сказала она как будто сама себе, и в следующий миг ее уже не оказалось рядом. Однако ее местоположение можно было безошибочно вычислить через блондинку, которая брезгливо смотрела ей вслед.

Сет Ридли сунул руки в карманы, только сейчас осознав, какие они потные, и как, должно быть, было неприятно пожать одну из них. Хотя на лице Нины это никак не отразилось.

С метанием было кончено, и все принялись помогать мистеру Уиттроку собирать копья и складывать в мешки. Обратно несли тем же составом. Когда Сет освободился, оставалось немного времени, которое можно было провести или за баскетболом, или с сигаретой за углом. Сет, разумеется, выбрал второе.

Из импровизированной курилки отлично было видно обе площадки. На первой кричали и толкались вокруг единственной корзины парни, а девчонкам дали волейбольный мяч и натянули сетку поодаль. Наверное, тяжело было этим двоим отлипать друг от друга, подумал Сет, высматривая Отто среди парней и Нину среди девушек. А все-таки интересно, кто они друг другу.

Он задумался и отвлекся, с удовольствием затягиваясь, но пару минут спустя вздрогнул от громкого хлопка и выронил сигарету изо рта, не успев поймать на лету. Все замерли и огляделись, ища глазами источник резкого шума. Нахмурившись, Сет вышел из укрытия.

…Нина сидела на корточках, странно прижимая одну руку и низко опустив голову. Мяча нигде не было видно, но через пару мгновений Ридли нащупал его глазами – тот лежал неподалеку белой вывернутой тряпкой неузнаваемой формы. И тогда стало ясно, почему Нина сидит в такой позе.

Отто, видимо, тоже это понял, потому что заспешил к ней, переходя на бег. Все молчали, и девчонка тоже молчала, хотя, можно биться об заклад, испытывала адскую боль.

Блондин опустился перед ней на колени и мягко вынудил показать руку. Сет сделал неосознанный шаг вперед, но остальные девушки уже столпились вокруг и перекрыли обзор. Тогда он отвернулся и пошел в раздевалку. Звонок с урока прозвучит с минуты на минуту, а здесь и без него справятся.

В зале его задержал мистер Уиттрок. Народ потихоньку возвращался с улицы прямо мимо них и, заинтересованный диалогом, задерживался, чтобы послушать. Занятие было последним, так что в раздевалки никто не спешил.

Сету не понравилось такое внимание. Он стремился прервать допрос, стараясь не переходить на грубость, но получалось плохо. Мистер Уиттрок снова забыл его фамилию и задавал раздражающе бестактные вопросы. Когда Сет отвечал грубо, учитель пытался приструнить его, и даже схватил за руку, чтобы удержать на месте, когда парень попытался уйти. Другого способа прекратить неприятный ему разговор он не видел. Но учитель как будто бы делал все, чтобы вывести его на эмоции.

В зале собралось много любопытных, а звонка все не было.

– Да что это с тобой, парень? Откуда столько агрессии, кто тебя обидел? Девчонка не дает? Угомонись уже и послушай меня. Эй. Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю. Неужели тебя не учили уважать старших?

– Что тебе нужно?

– Ты мне тут не тыкай, слышишь? Нечего нос воротить. Мало кто попадает в команду так быстро. Ты сильный парень, крупный, мне такие нужны. Только вот озлобленный какой-то. Ну, это не повод отвергать ценные предложения.

– Какая команда? – нахмурился Сет, и все в его теле напряглось, налилось тяжелым стынущим металлом.

– Хоккейная, конечно, боже мой, какая еще? – удивился учитель. – Ты тут две недели или два дня? Неужели до сих пор ничего не знаешь? Так ты, наверное, не общаешься ни с кем, – догадался Уиттрок. – Ну, тогда понятно. Смотри, в команде быстро друзья найдутся. И злость твою будет куда девать.

– Я не буду играть в хоккей, – твердо заявил Ридли. Его кулаки побелели, превращаясь в два мраморных снаряда.

Учитель смотрел ему в лицо несколько секунд, как будто не мог понять, что за странные слова услышал, а потом засмеялся и панибратски хлопнул Сета по мощному плечу.

– Чудак! Все мечтают попасть в команду, куда я тебя приглашаю за просто так, а ты отказываешься. Ну, деловой. Цену набиваешь, что ли? Хорошо, даю время подумать в качестве исключения. Но не потому, что ты мне нравишься как человек, а потому что я вижу в тебе бывшего спортсмена и хочу дать этому спортсмену шанс стать настоящим и будущим.

– Вы меня не слышите? Я не буду играть в хоккей. Ни здесь, ни где-либо еще.

– Вот тебе раз. Что еще за глупые принципы? Слушай, давай ты все-таки подумаешь? Не хотелось бы на тебя давить и принуждать, но во имя правильного решения я это могу устроить. Ты вообще понимаешь, от чего отказываешься?

Сет Ридли молчал, опустив руки по швам и исподлобья оценивая физические навыки собеседника. На всякий случай. Он понимал, что драться с учителем ему нельзя. Ни за что нельзя, ни при каких обстоятельствах.

– Мне повторить в третий раз? – уточнил он негромко, но услышали это все.

– Пацан, ты бы за языком следил, пока затрещину не заработал. Ты у меня будешь играть, и это не обсуждается. Сегодня же я запишу тебя в сборную школы, потому что я так решил, и твое согласие меня не волнует. Посмотрите на него, недотрога. Такая силища, такая комплекция, и отказывается реализоваться в спорте! Все, никаких возражений, ты свободен.

Сет смотрел на него несколько секунд безо всяких эмоций, и все уже подумали, что конфликт на этом исчерпан, что он ничего больше не скажет, а просто смирится со своим положением (переспорить школьного тренера еще никому не удавалось). Так он смотрел-смотрел, а потом вдруг безо всякого предупреждения взорвался, как водородная бомба.

Это было страшно. Услышав его голос на полную мощность, многие шарахнулись и вытаращили глаза, а остальные поспешили в раздевалку, чтобы скорее переодеться и свалить домой, не пересекаясь с ним в таком состоянии.

Сет высказал все, что думал о наглости, воспитании и поведении учителя, о его педагогических навыках и манере общения, о его проблемах со слухом и понятливостью, а в финале еще раз добавил, что играть он не будет, и ничто на этом свете не заставит его снова сойти на лед, ни за эту команду, ни за какую-нибудь еще, ни за деньги, ни за славу, ни за благодарность.

Он выражался без мата и оскорблений, слишком завуалированно, и обращался на «вы», поэтому Уиттрок не стал закатывать сцену, раздувая новую школьную драму, а осторожно похлопал Сета по плечу и отпустил, попросив все-таки еще подумать и не горячиться, если у него, конечно, нет какой-нибудь старой травмы, из-за которой ему запрещено играть.

Впервые новенького видели в таком взбешенном состоянии. Все посчитали, что он разозлился совершенно на пустом месте и во многом не прав, реагируя настолько остро. Ловя на себе испуганные и осуждающие взгляды, Сет чувствовал себя глупо, но надеялся, что эта сцена послужит кому-нибудь уроком и отпугнет от него наконец дружелюбных и любопытствующих.

Ему стоило больших усилий прийти в себя. В раздевалке он все еще был в таком состоянии, что задень его кто случайно, скажи неверное слово, и конфликта не избежать. К счастью, все старались его обходить, чувствуя, что он до сих пор на взводе, и не желая попасть под горячую руку.

Наконец пелена злобы немного рассеялась перед глазами. Сет поискал блондина, но не нашел, хотя его вещи лежали в раздевалке. Тогда он вспомнил, что в последний раз видел Отто рядом с Ниной, согнувшейся пополам от боли. Рядом с девчонкой, которая ударила по мячу так сильно, что тот взорвался прямо перед ней и повредил ей руку, которую она протягивала Сету для рукопожатия за несколько минут до этого.

И тут его совсем отпустило.

Мысли переключились в иное русло, и спор с учителем показался ему нелепым, ненужным и слишком рискованным в его положении. Сет был ошеломлен толстолобостью Уиттрока. Как будто разговаривал со стеной. В следующий раз он откажется более мягко. Постарается. Придумает что-нибудь.

Что-то подсказывало, Уиттрок все равно запишет его в команду и продолжит уговаривать. Вот уж кто не испугался его натренированного гнева. Взятого под такой четкий контроль, чтобы включаться при определенной дозе раздражения и сносить все на своем пути. Еще один профессиональный навык, не раз помогавший Сету. Не только добиться своего, но и выжить.

Когда Ридли покидал раздевалку, вещи и рюкзак Отто все еще лежали на своем месте. Спортзал опустел до состояния эха от шагов. Сет вышел на первый этаж и задумался, где они могут быть. Логика подсказывала, что в медпункте, но проверять догадку означало действовать слишком… открыто. Он отказался от этого намерения, хотя с трудом поборол любопытство, и отправился домой пешком.

Школьный автобус давно уехал, но ничего страшного. Сегодня ему как раз не мешало проветриться.

Сет Ридли не считал себя падким на внешность, зато выносливые, сильные люди всегда привлекали его внимание. Скорее всего, со стороны он казался кем-то вроде социопата, но это было далеко не так, если ему встречался достойный человек. Который что-то из себя представлял, не акцентируя на этом внимания. Сета всегда покоряла скромность в тех людях, которым можно не скромничать. Она жирно подчеркивала все достоинства и превосходства.

Теория Хэнка о врожденном социальном равенстве как никогда свежо проступала на подкорке, но, кажется, Нина Дженовезе начинала потихоньку опровергать ее, доказывая, что люди на самом деле не одинаковые – ни при рождении, ни впоследствии. А может, наоборот, лишь крепче подтверждала убеждение тренера в том, что каждый ловит свой шанс и выбирает, кем ему быть. Жить ли с размахом или все время чего-то опасаться. Быть ли свободным в полной мере. Во всем.

Например, при опоздании на школьный автобус можно вызвать такси, можно пойти пешком и прогулять целый урок, а можно прицепиться к мусоровозу, который приедет в школу выгружать баки, и прокатиться с ветерком, держась за лесенку и пропитываясь парами свалки.

Или вернуться на занятия с разбитой головой вместо того, чтобы отправиться домой, имея более чем уважительную причину, как поступил бы любой другой школьник.

Разные обстоятельства, особенно критические, как правило, дают возможность стать кем-то, кем ты прежде не являлся. Ну, или остаться собой, не воспользовавшись шансом. Это тоже выбор. И не самый плохой.

На протяжении двух недель в новой школе Сета Ридли не оставляло фантомное ощущение, будто он знал Нину раньше. Но этого просто не могло быть. Будь они знакомы, он бы как минимум не удивлялся ее поведению, а вспомнил, что уже наблюдал кого-то такого же своеобразного в прошлом.

Имя и фамилия девушки не вызывали в памяти ассоциаций, он их не знал и никогда не слышал прежде. Внешность тоже не казалась знакомой. Но из-за этого ощущение только нарастало. Он не мог знать ее. И в то же время – знал слишком хорошо. Может быть, откуда-то из прошлой жизни, в которые даже не верит.

Сегодня состоялся их первый официальный контакт. Они пожали друг другу руки у всех на глазах. До этого момента, несмотря на обучение в одном классе, между ними проскальзывали только взгляды, да и то слишком редкие, чтобы придавать им какой-то смысл, ведь, находясь в одном классе, они неизбежно попадали в поле зрения друг друга.

А сегодня Нина решила с ним заговорить. И, в отличие от навязчивой блондинки, преуспела.

Сет спросил себя, почему он пожал ей руку, а не проигнорировал, как всех остальных, кто пытался с ним взаимодействовать. Ответ лежал на поверхности – двадцать восемь ярдов и два фута. Немногим меньше его собственного результата, достигнутого на пределе усилий.

Пожалуй, в ее броске и состоял основной мотив – немое восхищение. Второстепенный заключался в открытом дружелюбии Нины. Оказанным жестом она признавала в нем равного конкурента, и это несмотря на то что Сет поставил ее в неловкое положение, медля с рукопожатием.

Но было что-то еще, медленно и постепенно растущее внутри, из-за чего Сет не сумел отказать протянутой руке, и он не мог подобрать слов, чтобы описать это. Он просто не знал таких слов.

Сет пытался представить сценарий, в котором поступил наоборот. Как бы она повела себя, стоя перед ним с протянутой ладонью более десяти секунд и понимая, что ответа не последует? Судя по ее темпераменту, она бы не расстроилась и тут же обо всем забыла. Ей бы не было стыдно за отвергнутое дружелюбие, ведь то, чем она поделилась, не принуждало к обязательной взаимности. Она действовала бескорыстно, ничего не требуя взамен. Именно поэтому отказать ей было невозможно.

На Уайт-авеню, выскочив из какой-то подворотни, за Сетом увязалось маленькое существо, худое и потрепанное. Он заметил его, но шага не замедлил, надеясь, что котенок отстанет сам, когда поймет, что ему ничего не светит. Как обычно и поступают бездомные животные.

Навскидку ему было полтора месяца от роду, из которых на улице он провел максимум неделю. Слишком чистенький и еще не успевший озвереть по законам улицы, где выживает сильнейший. Все еще доверяет людям, а не шарахается от них, как следовало бы. Хотя именно люди его и выбросили в жестокий голодный мир, где всем наплевать на твои страдания.

Самое удивительное было в том, что котенок не издавал звуков, даже когда пытался привлечь к себе внимание. Он молча следовал за человеком, упрямо перебирая короткими лапами. Его скорость была катастрофически мала по сравнению с шагом Сета, и приходилось, отдышавшись, нагонять, переходя на бег вприпрыжку.

Так он и плелся за ним еще целых два квартала, отставая, но не сдаваясь, пока Сет не поднял его на руки, чтобы нести так уже до самого дома.

– Ну, что мне с тобою делать? – спросил он тихо, – м..?

Ответа не последовало.

Котенок вел себя воспитанно, не вырывался и не царапался. Только заглядывал время от времени в хмурое лицо большого, громко сопящего человека своими понимающими дымчато-желтыми глазами. Как будто заранее знал, что все так произойдет, потому и не сдавался. А теперь, деловито расположившись на руках нового хозяина, ожидал попадания в теплый дом, где и останется жить.

Выбрал себе хозяина.

Он был почти полностью белым, хотя сейчас пушистая шерсть и выглядела сероватой. От правого уха через шею и до середины спины расплывалось длинное пятно красивого шоколадного цвета. Точно такого же окраса «перчатки» сидели на задних лапах. Мордашка была простой, наивно-отзывчивой, без намека на какую-нибудь породу. Но этого и не требовалось. Сету было плевать на родословную, особенно если дело касалось друзей.

Котенок льнул к теплой широкой груди и с уморительно мудрым видом осматривался, выглядывая из-под больших ладоней. Под кожей прощупывалась каждая косточка, но, несмотря на очевидный голод, детеныш мурлыкал от удовольствия оказаться наконец под защитой.

Чего-то подобного Сету и недоставало уже долгое время. Он бродил по собственной жизни неполноценной тенью, как несобранный пазл, и только что к нему нашлась последняя деталь, о которой он не подозревал ранее. Кто-то ласковый, крошечный и благодарный сжимался в пушистый шарик у него на груди и тыкался носом в ладони, испуская теплое сияние, успокаивающее душу. Кто-то нуждался в его помощи и заставил ее оказать. Это был глоток свежего воздуха.

В таком виде он и вышел к маме, когда она вернулась с работы поздно вечером того дня – с котенком на груди. Тот висел на нем, вцепившись коготками в свитер и ни за что не желая отлипать от нового владельца, а Сет поддерживал зверька ладонями на случай незапланированного падения.

– Ничего себе. Мальчик или девочка? – спросила мама с хитрой улыбкой, явно не улавливая двусмысленность своего вопроса, которым попала прямо в точку.

– Девочка, – ответил Сет, понимая, что говорит сейчас не только о котенке.

Женщина разулась и приблизилась к сыну, чтобы погладить нового жильца.

– Какие красивые глаза. Как назовешь?

– Бродяга.

– А ты оригинал! – засмеялась она, глядя на Сета таким взглядом, будто знала о нем что-то, чего он сам еще не знал.

Мама была, разумеется, не против оставить Бродягу, но сразу предупредила, что ухаживать за нею Сет будет самостоятельно. Увидеть его с котенком на руках было неожиданной радостью, ее личным и самым желанным подарком на новоселье.

Женщина и раньше замечала незначительные перемены в поведении сына после переезда, но теперь стала абсолютно уверена, что в новой школе нашелся человек, который смягчил его.

Теперь это снова ее маленький черноволосый Сет, молчаливый и отстраненный, но не грубый, Сет, с которым можно поговорить и пошутить, который выходил к ней, когда она возвращалась с работы, который что-нибудь готовил дома, чтобы вместе поужинать, и не посылал ее на хер каждый раз, как она пыталась поговорить.

Он стал сдержаннее и спокойнее, менее вспыльчив и более внимателен.

Материнское сердце знало, что Сет – хороший мальчик. Всегда им был и всегда останется. Он волновался за нее, даже когда их трудно было назвать семьей. Иначе не перевез бы сюда, подальше от опасности, не уговорил бы всеми правдами и неправдами начать жизнь с чистого листа ради ее же блага.

Несмотря на то что ему приходилось делать (очевидно, рассказал он далеко не все), Сет сохранил в себе доброту, которую отрицал или игнорировал в силу юношеского максимализма.

В конце концов, он все еще оставался шестнадцатилетним пацаном, которому выпали испытания не по возрасту, оставившие свой след. Но после всего, с чем ему довелось иметь дело, сын оставался человеком, способным чувствовать и меняться. Разве матери нужно что-нибудь еще, чтобы быть счастливой?

Конец первого тома

Примечания

1

Игра слов: «идол» (в значении «кумир») по-английски произносится как «айдол», а Билли Айдол, популярный рок-исполнитель 1970–80-х годов, тоже носил белые волосы и выступал в образе панка и сорвиголовы.

2

Синестезия – малоизученный, но доказанный феномен восприятия, при котором раздражение в одной системе ощущений ведет к автоматическому отклику в другой.

3

Вид автомобильных гонок на выживание, проводятся до разрушения победителем всех машин соперников.

4

От dad (англ. – папа), игра слов, намек на то, что Дариус – отец отделения.

5

Приставка «квази-» обозначает то же самое, что «лже-»: ненастоящий, ложный, похожий, мнимый.

6

Тинэшники – репортеры вымышленного новостного агентства «TINA», сотрудники которого есть во всех крупных городах округа Нью-Хейвен и славятся отсутствием моральных принципов. TINA расшифровывается как The Independent News Agency.

7

Отсылка к песне «5О2» группы Megadeth из альбома «So Far, So Good… So What!» 1988 года.

8

Закон суров, но это закон (лат.).

9

Именно столько длится контрактная служба для мужчин в США.

10

Управление по борьбе с наркотиками.

11

На самом деле между Мидлбери и Уотербери около пяти миль.

12

Лонг-Айленд – остров на восточном побережье США недалеко от Нью-Хейвена.

13

Ник Бостром – шведский философ, профессор Оксфордского университета. Известен своими работами об антропном принципе и о рисках, связанных со сверхразумным искусственным интеллектом. Написал известную статью о гипотезе симуляции, которая стала фундаментом в этой области знаний.

14

Имеется в виду трилогия Лю Цысиня «Задача трех тех», где трисоляриане – пришельцы из солнечной системы с тремя звездами.

15

БАК – большой адронный коллайдер.

16

Период полураспада – промежуток времени, в течение которого исходное число радиоактивных ядер в среднем уменьшается вдвое. Термин – преимущественно из ядерной физики.

17

Квантовая запутанность (или связанность) – это квантово-механическое явление, при котором квантовые состояния двух или большего числа объектов оказываются взаимозависимыми. Такая взаимозависимость сохраняется, даже если эти объекты разнесены в пространстве за пределы любых известных взаимодействий. Измерение параметра одной частицы сопровождается мгновенным прекращением запутанного состояния другой.

18

Пневматическое оружие – разновидность оружия, в котором снаряд вылетает под воздействием газа под давлением.

19

«Non-kitchen ice» дословно переводится как «некухонный лед», под которым автор статьи подразумевает хоккейное покрытие, таким образом высмеивая гендерные предрассудки.

20

По легенде, в 1950 году Ферми, Теллер и еще пара ученых сидели в кафетерии и обсуждали, что представляют собой НЛО. И пришли к выводу, что хотя какие-то реальные явления за «летающими тарелками» и стоят, но к инопланетянам они никакого отношения явно не имеют. Тогда Ферми воскликнул: «Где все?» Вопрос этот, собственно, означал: если внеземные цивилизации есть, то почему мы не видим?

21

Энрико Ферми – итальянский и американский физик, наиболее известный благодаря созданию первого в мире ядерного реактора, внесший большой вклад в развитие ядерной физики, физики элементарных частиц, квантовой и статистической механики. Считается одним из «отцов атомной бомбы». Им же был предложен так называемый «парадокс Ферми», заключающийся в отсутствии видимых следов деятельности инопланетных цивилизаций, которые должны были бы расселиться по всей Вселенной за миллиарды лет ее развития.

22

Концепция «темного леса» – это объяснение парадокса Ферми, предложенное Лю Цысинем в трилогии «Задача трех тел». Положения концепции дают ответ на вопрос, почему молчит Вселенная.

23

Реликтовое излучение – равномерно заполняющее Вселенную тепловое излучение, возникшее в эпоху первичной рекомбинации водорода.

24

Релятивистская механика – раздел физики, рассматривающий законы движения тел и частиц при скоростях, сравнимых со скоростью света, и на соответствующе больших, космических расстояниях. В релятивистской механике процессы и явления происходят в четырехмерном пространстве, объединяющем физическое трехмерное пространство и время.

25

Кэтчер – игровая позиция в бейсболе и софтболе. Кэтчером называют игрока обороняющейся команды, который принимает мяч, поданный питчером.

26

«Shake in one’s boots» – английская идиома. Русский аналог – дрожать как осиновый лист. Клиффорд специально делает в ней ошибку, употребляя «one» («один») вместо «one`s» («чьих-то»), чтобы намекнуть на потерянный у водонапорной башни ботинок Отто и дать Нине понять, что он знает об их присутствии там в ночь стрельбы.

27

Гравитон – гипотетическая безмассовая элементарная частица-переносчик гравитационного взаимодействия и квант гравитационного поля.

28

Отсылка к одноименному фильму из саги «Звездные войны».

29

Отсылка к фильму «Убить Билла».

Content

Марьяна Куприянова
Забег на невидимые дистанции. Том 1

Обращение к роману

Обращение к читателям

Плейлист

Prologue

Chapter I. Risk tendency

Episode 0

Episode 1

Episode 2

Episode 3

Episode 4

Chapter II. Phantom distance

Episode 1

Episode 2

Episode 3

Episode 4

Episode 5

Episode 6

Episode 7

Episode 8

Chapter III. Superposition

Episode 1

Episode 2

Episode 3

Episode 4

Примечания