Люба Макаревская

Март, октябрь, Мальва

В книге использованы фотографии из личного архива автора

© Любовь Макаревская, 2024

© Любовь Макаревская, фотографии, 2024

© «Издательство Лайвбук», оформление, 2024

* * *

ЛЮБОВНИКИ ПОГИБНУТ,

НО НЕ САМА ЛЮБОВЬ.

ДИЛАН ТОМАС

Мальва

Пролог

БЫЛ АВГУСТ, я сидела за столиком и пила ванильный молочный коктейль, пара, сидящая напротив меня, была со щенком золотистого ретривера, его держала в руках белокурая молодая девушка, и я заплакала: у меня отходили антидепрессанты, я смотрела на щенка и плакала, думая о том, что он не знает, чтó одно человеческое существо может сделать с другим. Но он оказался в нашем мире.

Это было лето 2009-го, то лето, когда я перестала контролировать свою сексуальность и она вышла наружу и затопила меня, как черная океаническая вода. Никогда не забуду, что было с моим телом тогда. Казалось, что каждый миллиметр моего влагалища зудит изнутри, как место укуса. Помню секс под амфетаминами на последнем этаже дома, где я выросла и жила тогда.

И как мне казалось, когда он взял меня за волосы, облокотил на подоконник и ласкал мой клитор, что я вижу космос, звезды и как они распадаются, взрываются, и наступает и остается только чернота. Сначала она пульсирует, а потом становиться глухой.

Я открываю глаза и вижу человека, который изнасиловал меня месяц назад. Я вижу своего первого любовника. Я ненавижу его и хочу умереть, космоса больше нет. А через несколько минут я снова хочу секса.

Теперь август; прошло почти три недели с тех пор, как я пыталась убить себя, и я пью молочный коктейль и смотрю на щенка, я плачу и не могу остановиться, а он смотрит на мир вокруг, как младенец.

Февраль

ДО ЭТОГО все месяцы я была в коконе пустоты, иногда, будучи на таблетках, я спала по шестнадцать-восемнадцать часов в сутки. Помню бесконечные розово-тошнотворные сны и как у меня немели руки и ноги, но я все равно продолжала спать, я бежала от себя самой в эту дурную сонливость – в убежище, которое она мне давала.

Снег сыплется, ложится на черные полудлинные, как у Лайма Галлахера, волосы на щеках: у него трехдневная небритость. Я успеваю подумать, что именно таким представляла себе в детстве Онегина.

Я смотрю в карманное зеркало и вижу в нем голубые глаза, ярко накрашенные ресницы, длинную прямую челку, глупо, по-детски приоткрытый рот. Внешность странно контрастирует с моим сознанием и психическим состоянием, со всей той темнотой, что бурлит во мне и мучает меня, и от этого мне кажется, что я все время всем вру. Вру всем, кто меня видит и даже просто смотрит на меня.

В тот период мне постоянно хотелось снова стать ребенком, превратиться в девочку, смотрящую с бабушкой «Титаник», в ожидании большой любви. Мне хотелось обнулить, стереть весь свой предыдущий опыт. Тогда он виделся мне «грязным», и до одури пугало то неуправляемое, что было во мне. Больше, чем мужчин, больше внешнего мира я боялась себя саму и того, что может вырваться из меня и привести к новым волнам разрушения.

Вокруг Чистые пруды, в громкоговоритель читает текст участник движения «Архнадзор». Я подхожу к нему и говорю:

– Я со школы столько не слушала.

Он опускает голову и через несколько секунд улыбается. От снега он кажется мне невозможно красивым. Его зовут Демьян.

Он известный журналист, мне двадцать один год, вокруг зимняя Москва, февраль 2010 года.

Потом целый месяц я пишу ему всякие глупости в комментариях в «Фейсбуке»[1], флиртую с ним. Помню те февральские дни, когда все статусы я писала, только чтобы он их заметил, и снег и весь город под ним были для меня жемчужно-серыми, сказочными. Маросейка тогда была похожа на кусок сахара, обглоданный паром, а Покровка была желтой, как пряник, и вечным сизым надвигалась Солянка.

«Старбакс» между Маросейкой и Покровкой, одна чашка кофе там на голодный желудок и тупая детская вера в чудо.

В оттепель мне казалось, что каждая лужа светится и искрится только для меня и что вот-вот какое-то невероятное, немыслимое чудо прорастет сквозь все, что произошло со мной раньше. Город смотрел в мои глаза, а я в его, и это был взгляд, полный нежности и надежды, каждая улица была обещанием. И я сама была обещанием.

Март

В НАЧАЛЕ марта в три часа ночи я прислала ему запятую в личных сообщениях, а утром он ответил мне:

– Обмен знаками препинания?

Я ответила:

– Да.

И больше ничего не писала, а через два дня он написал в своем «Фейсбуке»[2], что на помойке рядом с его домом живут щенки и что он хочет найти им дом, и я снова написала ему. Написала, что хочу взять щенка. Я сама не знала, правда ли я думаю взять щенка или просто хочу, чтобы между нами что-то произошло. Все детство я мечтала о собаке, но у меня ее никогда не было. Я решила рискнуть.

– Можно я себе возьму одного щенка?

Он ответил мне, что это было бы круто.

Я хорошо помню длинный-длинный коридор от кухни, где мы пили чай, до спальни и угол незаправленной постели, на который я смотрела, и все во мне тихо выло от стеснения и желания, чтобы он преодолел это стеснение и свою странную, почти детскую нерешительность, как я болтала о всяких глупостях, вроде Бродского и архитектурного облика города, и совсем не знала, куда девать руки и ноги, а он вдруг посмотрел на меня серьезно и сказал, что видит бога во всем с девятнадцати лет: «Я просто вижу его во всем».

А потом он разрезал грейпфрут пополам и протянул мне ложку, и мы ели грейпфрут ложкой; я смотрела на него, и мне хотелось, чтобы он преодолел мое стеснение, возможно сломал меня, как сломал первый партнер, – сама я тогда не могла преодолеть себя, потому что очень боялась себя саму и за этим страхом видела реальность только частично: видела его вытянутый серый свитер и все те одиночество и неустроенность, которые потом будут снова и снова привлекать меня уже в других мужчинах.

После чая мы зашли в комнату, где жил его уехавший друг-анархист, и я смотрела на него, и хотела протянуть руки к нему, и, конечно, так и не решилась, а он смеялся и смотрел на меня.

Потом мне часто снился этот день: яркое весеннее солнце, и как он помахал мне рукой у метро, и эта кухня и стены цвета лосося, и зеркало в ванной, в которое я посмотрела только один раз, когда мыла руки, и комната, где жил его друг-анархист.

Потом мы вышли из квартиры, на нем было черное пальто, и я шла за ним, как привязанная на веревочке, до помойки, где жили щенки с мамой. Это была среднего размера совсем исхудавшая черная дворняжка, у нее был какой-то по-деревенски обреченный взгляд, и она смотрела вдаль, пока щенки пили ее молоко, и отреагировала только на сосиску, которую он протянул ей поесть. Щенки испугались нас и спрятались в большую расщелину льда. И из расщелины торчал только один маленький, как крысиный, рыжий хвостик.

Демьян наклонился и вытянул из расщелины круглого щенка. Я немного опешила, но боялась показать свою нерешительность. Он посмотрел между задних лап щенка и сказал:

– Это девочка.

Он поцеловал ее в лоб и положил мне на руки. От страха она вся тряслась, была мокрой и тяжелой и отворачивалась, как большой заяц.

И стала рассматривать меня только в его машине. Демьян сказал, что довезет нас до моего дома.

Тогда в машине я заметила, какой у нее умный смышленый взгляд, мы с ней впервые стали рассматривать друг друга. Она смотрела на меня серьезно и опасливо всю дорогу, пока не задремала и не стала теплой.

Мы поехали в ветеринарный магазин рядом с моим домом, мимо клиники, где я посещала психотерапевта. Я отчетливо вспомнила свой первый приступ самоповреждения, и мне стало страшно, что Демьян может увидеть мои руки выше запястий; я снова стала уходить в себя, в свою боль и темноту, отключаться от реальности.

Когда тебя все время, с двенадцати лет, спрашивают: «Неужели так трудно вписаться в норму?» – ты мучительно не знаешь, что ответить, каждый раз, потому что тебе правда трудно, до боли в лопатках и желудке. Трудно до потери контроля над собой. Сначала тебе жаль, а потом ты ненавидишь всех тех, кто задает тебе этот вопрос. Потому что да, тебе трудно. Мне слишком часто задавали этот вопрос – мама, врачи, учителя и первый любовник. Люди, любившие меня, и люди, мучившие меня вольно и невольно. И я привыкла бояться всех одинаково, а сквозь чувство вины больше всех, конечно, саму себя.

Всегда, погружаясь в теплую воду в ванне, я видела перед своими глазами стволы деревьев, и призраков, и лес, и чудовищ. И колдунью в черном, с белым лицом, которая должна была меня наказать за все, что я есть. Когда я подолгу лежала в ванне, смытая оргазмом и измученная фантазиями о насилии и унижении, его вызвавшими, мне казалось, что даже мои лицевые мышцы и зубные нервы потрясены, разорваны и стерты этой волной темноты, прошедшей по всему моему телу.

Я чувствовала стыд и тоску, и тогда возникали бритвы или стекло, и стыд и угроза прихода несуществующей колдуньи отступали. Оставалась только я сама, и мое тело, и моя кожа, и мое одиночество. Мне стало нехорошо от этих воспоминаний, я опустила глаза и посмотрела на щенка: она спала, уткнувшись носом в мой локтевой сгиб, от ее запаха, почти молочного, мне было одновременно тепло и страшно. Она была новым, незнакомым существом, удивительно беззащитным. Внезапно она проснулась, снова задрожала, приподняла свои мультяшные, торчащие в разные стороны уши и посмотрела на меня как-то почти требовательно и вопросительно.

В этот момент я почему-то поняла, что ее будут звать Мальва.

Демьян засмеялся, когда я ему сказала, и я тоже засмеялась и сказала:

– Это потому, что она похожа на деревенскую козу и цветок одновременно.

Он ответил:

– А ты похожа на Алису с большим кроликом в руках.

Он ушел в ветеринарный магазин за всем необходимым для Мальвы. И мы остались с ней в машине вдвоем, и тогда я стала с ней разговаривать, а она стала меня слушать и снова засыпать. Я говорила ей, какое удивительное приданое ей сейчас купят.

Потом он вернулся с приданым: поводком-роллером и всем остальным. Мы доехали до улицы напротив моего дома и пешком дошли до подъезда, я прижимала Мальву к себе, а она уже обнимала меня круглыми и грязными лапами, и я рассказывала Демьяну, как сейчас буду ее мыть; он засмеялся и сказал:

– Уже вижу ее с бантом.

Мы шли с ним по мартовской улице, и небо было как на картине Саврасова «Грачи прилетели», – щемяще легкое и голубое, с крыш сбрасывали снег, пахло мокрой собачьей шерстью, и он указал мне на одну из рекламный вывесок. На ней граффити-баллончиком была выведена буква А, и он сказал мне:

– Смотри: «А» как начало Анархии.

На прощанье он показал мне знак «пис». И ринулся перебегать Тверскую против всех правил дорожного движения.

А я зашла с Мальвой в подъезд.

Мальва в доме

КОГДА МАМА открыла дверь, Мальва сразу же с любопытством посмотрела на новое пространство, а мама сказала чуть растерянно:

– Какой крупный хитрый щенок.

Я говорила, что, наверно, возьму собаку, но в жизни Мальва оказалась чуть крупнее и круглее, чем на фото. Помню, как она дрожала в ванной, когда я ее мыла, и потом, мокрая, завернутая в полотенце, снова уснула у меня на руках. И как после глистогонного средства она перестала быть такой круглой. Первые три дня она спала в гостиной под столом, она ложилась набок, вытянув лапы, и становилась похожей на теленка. Она не подходила ночью ни ко мне, ни к маме. А через три дня все изменилось: она стала садиться у кровати – то моей, то маминой – и жалобно скулить, тогда мы начали брать ее спать в постель по очереди.

На руках я выносила Мальву во двор, она рассматривала весенний мир, и я вместе с ней. Пока она была совсем маленькой, когда я заходила с ней в магазин, она всегда обнимала меня своими круглыми лапами. И все вокруг сразу улыбались и говорили мне:

– Она у вас настоящая звезда.

А три недели спустя я с Мальвой ходила на первую прививку, в тот день был ужасный дождь, помню, как она прижималась ко мне во время укола и как гордо потом бежала по улице рядом со мной. И от внезапного счастья мы с ней перепрыгивали через лужи.

Дома она часто смешно валилась у ножек старого пианино и грызла свои игрушки, и ее уши, которые росли быстрее тела, напоминали два хвостика первоклассницы.

Когда Мальва слушала что-либо внимательно, она часто ложилась, подгибая одну переднюю лапу под себя, и потом обязательно смешно поднимала одно ухо и становилась похожей на собаку из советских мультиков. На собаку, о которой я мечтала в детстве.

Уже в середине апреля, после второй прививки, мы стали с ней активно гулять, и когда Мальва видела других взрослых собак, сначала она садилась, потрясенная их существованием, и поднимала одно ухо, а потом тянула меня к ним со скоростью ветра, не видя преград, и мне то и дело казалось, что я переломаю себе руки и ноги, – такой стремительной она была в те моменты.

Почти на всех снимках того времени я с Мальвой, у нее строгий и предприимчивый взгляд, почти серьезный, и шерсть цвета медового коржа.

Часто, когда я просыпалась, Мальва заходила в мою комнату и подолгу смотрела на меня с вопрошающим любопытством, чтобы мы пошли гулять. А я часто смотрела на нее с раздражением. Я лежала целыми днями в апатии и мечтала, что позвонит Демьян.

Я поняла, что аутична. Когда сформировались мой аутизм и моя замкнутость? Возможно, в одиннадцать лет, когда я приходила из школы, мама была на работе, и я наслаждалась одиночеством – его бесконечностью, в которой было столько аттракционов и развлечений: мерить кружевное белье, крутиться перед зеркалом под клипы (кажется, тогда еще было «Бис ТВ»), впервые трогать себя саму, изображать Бланш из «Трамвая желания», представляя, что какао – это виски. Тогда же я впервые начала писать и почему-то раз в неделю обязательно сжигала написанное или большую его часть. В детстве меня совершенно потрясала история о том, что Гоголь сжег второй том «Мертвых душ», и вот мне казалось, что огонь оправдывает творчество. Я свято в это верила, к тому же мне почти никогда не нравилось написанное. И именно тогда я привыкла писать и быть одна.

Теперь же Мальва полностью уничтожала мой аутизм и мою замкнутость. Когда у вас появляется собака, вы сталкиваетесь с огромным количеством людей, которых раньше и не замечали во дворе. Вы узнаете соседей вольно и совсем невольно. Вы учитесь замечать землю, почву, асфальт и все звуки вокруг вместе с ней. Только когда появилась Мальва, я поняла, до какой степени прежде я была замкнута.

Иногда мне казалось, что я ее совсем не люблю. Я раздражалась на нее и срывалась криком оттого, что Мальва, как любой щенок, требовала внимания. А я часто остро чувствовала, что не могу никому отдавать свою нежность и тепло. Я ощущала, что внутри меня живут только холод и темнота после событий прошлого года. Я чувствовала, как эта темнота расползается во мне, что бы я ни делала, и я чувствовала, как эта темнота становится моей сутью, заменяет собой всю меня прежнюю и рвется наружу. И тогда я начинала ненавидеть весь внешний мир, не защитивший меня от нее.

Я часто ненавидела тогда все, что требовало моей заботы, потому что мне казалось, что право на заботу имею только я сама.

И я срывалась криком на окружающих, на маму и Мальву. Часто мне казалось, что мама любит только Мальву, а меня нет. Я постоянно ощущала, что меня нельзя любить и что я сама никого больше никогда не буду любить, что я неспособна на это чувство. Мне хотелось сочувствия.

Но при этом я чувствовала себя грязной и недостойной любви. Иногда я мылась по три-четыре раза в день, как в первые дни самых тяжелых срывов. Только вода притупляла мои чувства и отодвигала от собственной боли и ярости внутри.

И при этом мне хотелось, чтобы приехал Демьян погулять со мной и Мальвой. Мне хотелось, чтобы кто-нибудь или он забрал меня у жизни, вырвал из нее. Обезвредил меня саму, сделал своей. Тогда мне было важно принадлежать кому-нибудь, и именно это было моим главным страхом. Я умела быть только чрезмерно навязчивой или отстраненной. Так называемая золотая середина мне тогда была недоступна.

Апрель

В АПРЕЛЕ я все время пересматривала фильм «Перед рассветом». В ожидании прогулки с Демьяном, потому что он был в командировке в Вене. И когда он впервые приехал погулять со мной и Мальвой, я ждала его на лестничной клетке, он вышел из лифта, и мы заулыбались друг другу. И все пространство вокруг внезапно стало волшебным.

Перед прогулкой он долго рассматривал мою комнату и картины в ней. Я тогда рисовала. Бесконечных мрачных девочек, похожих на героинь Мунка. Вся моя комната была увешана ими. Мне было приятно и страшно, что он их рассматривает, я сидела на краю постели и болтала ногами. Мальва спокойно лежала на полу, тогда у нее еще не было привычки лаять на гостей.

Он посмотрел мне в глаза и спросил:

– Ты не думала продать что-нибудь из этого?

Его синие глаза искрились.

Я тоже посмотрела в его глаза и отрицательно покачала головой. Я была совсем не уверена в том, чтó рисовала и делала, любое прямое действие тогда вызывало во мне страх и сомнение в собственных силах. И я могла гордо написать в соответствующих графах: «не работаю» и «не учусь». Нигде.

Потом мы пошли гулять. Листвы еще не было, и по-апрельски серый полупустой город застыл в ее ожидании, она едва намечалась, а улицы были влажными от недавнего дождя.

Мы шли по улице, и воскресный центр еще лужковской Москвы был удивительно безлюдным. Рядом бежала Мальва. Она то бежала рядом и по-щенячьи старалась делать это верно, то тянула вперед со свойственным ей упорством. Мы дошли до Маяковской, во дворе театра Моссовета Демьян долго рассказывал мне, как брал интервью у одного телепродюсера. На одно мгновение он взял меня за плечо, в этом была какая-то странная растерянная нежность. На которую я не знала, как реагировать, она мне казалась слишком деликатной после моих первых отношений, состоявших целиком из грубого секса, и я хотела этой нежности, и чувствовала себя недостойной ее, и не знала, как отвечать на нее. Внутренне я одновременно тянулась к нему и отвергала его от страха, я хотела помощи от него как от старшего, хотела, чтобы этой помощью была любовь, или только так думала.

У памятника Маяковскому он пытался разыграть Мальву, и она смешно прыгала на него прямо среди розовых и красных свежевысаженных тюльпанов.

А во дворе моего дома он вдруг заглянул в глазок вентиляционной шахты метро, – я часто играла возле нее с подружкой в прошлой детской жизни, а теперь стояла и болтала с ним.

– Смотри: это очень страшно.

И я заглянула в этот глазок вслед за ним и увидела густую темноту, которую так часто видела внутри себя самой.

Он спросил меня:

– Ну что, страшно?

Я ответила:

– Нет, просто очень темно.

И в этот момент мы снова посмотрели в глаза друг другу, как зачарованные.

И тогда пришли лесные звери и та самая страшная колдунья, что преследовала меня, просто чтобы увидеть, как мы с ним смотрим друг на друга посреди апрельской пустоты.

Потом мы пошли к дому, он проводил меня с Мальвой до лифта и уехал, а я осталась одна.

Оказавшись в своей комнате, я легла на кровать и почему-то заплакала. Мальва, как всегда, лежала в дверях на входе в комнату, это было ее любимое место, чтобы видеть все, что происходит. Она удивленно смотрела на меня. А я отчего-то плакала и не могла остановиться; мне казалось, что я чувствую только боль, потребность в его внимании, в том, чтобы оно стало абсолютным. Я думала, что влюблена, но в этом чувстве было нечто другое, я ощущала, что меня нет, а есть только мое сиротство, моя ненужность даже себе самой. Тогда я еще не писала и не верила в себя – во все, что я делаю. Мне постоянно нужен был внешний раздражитель, чтобы направлять на него свои эмоции. Иначе они уничтожали меня.

Уже в начале мая в зеркальной витрине я увидела очень худую девушку в розовом платье в цветочек с острыми плечами и каштановыми волосами до плеч, с длинной прямой челкой. Я долго разглядывала ее, пока не поняла, что это я сама. И тогда я внезапно перехватила свое собственное выражение лица, оно было таким странным, словно меня достали с самого темного дна или меня переехал бульдозер.

Этим бульдозером всегда было мое собственное сознание, моя психика с ее потребностью в разрушении, и я опознавала себя сама именно сквозь эту поврежденность, это крайнее нездоровье во взгляде.

Я дошла до Патриарших прудов, спустилась к воде, села на траву и долго смотрела на воду, затем легла на траву и посмотрела на парочку влюбленных: они сидели недалеко от меня, и он что-то говорил ей на ухо, она смеялась, они держались за руки и переплетали пальцы, как в игре, самой простой и нежной.

Отчего-то я заплакала, глядя на них, и через мгновение почувствовала себя счастливой. Я подумала, что влюблена в Демьяна, и что он снова приедет гулять со мной и Мальвой, и счастье станет абсолютным, таким, которое нужно мне. Солнечный свет гладил мое лицо и голые колени. Я умела тогда только или быть очень счастливой, или находиться на дне, темном и страшном. Промежуточных, средних состояний я тогда почти не знала.

Я была как маятник, только на самом эмоциональном верху или в самом низу.

Демьян приехал еще раз в начале июня, недолго погулял со мной и Мальвой, попрощался со мной у подъезда нервно и коротко. Уходя, он сказал мне:

– Девушка с собакой в городе – это так хрупко.

Так началось лето моих внутренних страстей.

Where Is My Mind (лето/осень 2010-го)

В ИЮЛЕ, когда я пила коньяк в глубине и жаре летнего двора с незнакомым парнем и с останавливающимся от волнения сердцем восьмой раз за два часа позвонила Демьяну, на этот раз с телефона незнакомого парня, он сказал мне коротко и ясно, что мое поведение отдает шизофренией. Не могу сказать, что он был не прав, но я не могла это осознать в те минуты. Я поблагодарила незнакомого парня за коньяк и ушла от него, когда он попытался занять у меня двести рублей, потому что у меня их не было. Вечер перешел в летнюю ночь, и от алкоголя и томления мне казалось, что мозг взрывается. Я зашла в лифт, поднялась на последний этаж и подошла к окну, где год назад занималась сексом с человеком, уничтожившим мою психику. В голове у меня отчего звучала идиотская песня «Гостей из будущего»:

Я люблю тебя…

«Я больше не люблю тебя», –

Твои слезы мне вслед прокричали.

От тебя уйти без «прости».

Мне было больно оттого, что никто не может мне протянуть руку и я никому тоже не могу ее протянуть, а только порчу все. Демьян бросил трубку – и мой мир рухнул.

Повзрослев, люди часто смеются над потребностью любви в юности, над степенью ее важности. Но мне кажется, что в этой незащищенности и наивности есть какая-то первобытная беззащитность и что она истинная. Да, потом личность меняется под грузом взрослых проблем и ответственности, закаляется страданиями, но когда человек плачет оттого, что кто-то не смотрит на него или он не увидит объект любви два-три дня, он настоящий. Он оплакивает свое сиротство в мире, и нет еще этого металлического взрослого каркаса, скрывающего личность, как железная маска скрывает лицо.

Я спустилась на лифте на пятый этаж и позвонила в дверь, ее открыла мама, и Мальва встретила меня оглушительным приветственным лаем.

Каждое утро город застилал молочно-серый ядовитый туман, невыносимый запах гари надвигался отовсюду, и я просыпалась уже в коконе тошноты.

И все же каждый день я шла гулять с Мальвой, к концу июля она уже совсем превратилась в подростка, и все собачники района знали нас, и я часто слышала:

– О, это Мальва, она сумасшедшая.

Как и полагается молодой собаке, она правда была немного безумной в своей игривости, и когда ей очень нравилась какая-то другая собака (чаще всего собаки-мальчики), конечно, Мальва делала приветственный круг и так призывала играть объект своей симпатии. У нее был лучший друг – бигль, и вот вокруг него она пробегала бесконечное количество раз и в этом беге становилась похожей на гончую; набегавшись, она падала перед ним на спину и, отдышавшись, вскакивала, ударяла его лапой, возбужденно взвизгивала и снова убегала от него по кругу, он пытался ее догнать и никогда не успевал.

* * *

Мальва боялась громких звуков и потому несколько раз вытаскивала то меня, то маму на красный свет прямо на машины, и мы чудом оставались живы. В редкие же спокойные минуты это была самая милая собака на свете, она лежала у моих ног во дворе, пока я курила, грустила или думала, звонить или не звонить Демьяну. Тогда выходил наш пожилой сосед, смотрел на Мальву и говорил:

– О, это гениальная собака, она похожа на кенгуру.

Она и правда была похожа на кенгуру со своим желто-рыжим телом и длиннющими лапами.

А дома она топотала этими лапами, как гусь, когда бежала из комнаты на кухню за едой. И еще она была похожа на нескладного жирафа без пятен, так как шея у нее тоже вытянулась быстро и непропорционально, но больше всего она и правда была похожа на кенгуру и настоящего собачьего подростка, каким и была в те месяцы.

Конец июля был совсем огненным, я снова увидела Демьяна на митинге. Красно-оранжевый свет, дым от гари, между нами толпа молодых людей в черных масках, они кричат:

– Остановим вырубку леса! Это наш лес!

Мы с ним смотрим друг на друга. Я подхожу к нему и говорю что-то глупое от стеснения, затем произношу:

– Ну ладно, пока.

И он отвечает мне иронично:

– Пока.

Он позвонил мне через неделю, когда гарь уже начала уходить из города, его голос был спокойным и почти ласковым, он рассказывал о предстоящей поездке в Грузию.

Я слушала его и смотрела в окно на остывающий город. Мне было одновременно тревожно и хорошо.

Он говорил, что мы еще погуляем, когда он приедет из Грузии.

Ночью я написала ему глупое, почти любовное эсэмэс, и после этого он больше ни разу не взял трубку.

Наступила сухая пустота выжженного города. Каждый день Мальва бесилась в песке на собачьей площадке. А я корила себя за свою прямоту и избыточность.

Наступила осень, и я бродила все по тем же Чистым прудам с пустым желудком и болью в грудной клетке. Я отдавалась бесконечной тоске с упоением, в котором не решалась себе признаться. Я растворялась в чувстве голода и в поиске любви, в собственной пустоте. В дни, когда у меня было немного денег, я покупала чизбургер в «Макдоналдсе» на Маросейке или творожный сырок в «Дикси» на Покровке.

Я доходила до Лялиного переулка, где тогда жил Демьян, и тут же со стеснением и страхом быть замеченной возвращалась назад к прудам смотреть на зацветающую воду и уток.

Один раз вечером я видела его идущим откуда-то, и моя печаль и мой аффект как будто совсем не были связаны с ним. Это состояние было связано только со мной. С моим предельным одиночеством в мире тогда. В последующие годы мы будем видеться с ним на разных акциях протеста.

Иногда я напивалась, и большая пустая комната в сталинском доме на Тверской, где я выросла, начинала светиться всеми цветами радуги, и Мальва нависала над мной, как динозавр, когда я, пьяная, лежала и плакала под самую разную музыку, от Баха до Максим и Земфиры, оттого что Демьян, конечно, не берет трубку.

Часто мне снился сон: он стоит у стены в моей комнате, я подхожу к нему, обнимаю и пытаюсь поцеловать, и он растворяется.

В конце года из-за бесконечных финансовых проблем мы переехали с Тверской. Но этот сон еще несколько лет был со мной. Так растаял 2010 год. Остались я и Мальва.

2011–2012

Я СТОЮ на прудах, и постепенно робкий крик становится громким, общим, я вижу лицо молодого парня, стоящего рядом со мной, и восторг охватывает нас сквозь стеснение, и мы начинаем кричать вместе с ним уже громко, наравне со всеми. И в течение нескольких минут крик становится всеобщим. Уже совсем поздно вечером я вернулась с этого митинга домой страшно замерзшая, окоченевшая до самых костей и радостная. Я залезла в горячую ванну, и Мальва ломилась ко мне в дверь, как обычно: она любила лежать на полу, пока я принимала ванну, и дремать. Я открыла дверь, и она, как всегда, улеглась на пол в ванной комнате. Из-под крана лилась горячая вода, почти кипяток, и я вдруг почувствовала себя невероятно счастливой, мне казалось, что впереди только удивительные перемены, увлекательная борьба и целая бесконечно счастливая жизнь – необъятная.

И всегда после всех криков, протестов и белых лент дома меня встречала радостным лаем Мальва. И постепенно за два года у меня сформировалось стойкое чувство, что, где бы и с кем я ни была, в холод, в жару, когда я в депрессии или в любовной ломке, с любой вечеринки меня всегда ждет дома Мальва. Ее внимательный взгляд, мокрый нос, теплый живот и большие лапы, которыми она бьет по мне от радости просто видеть меня, разрывая колготки или царапая сумку, и я уклоняюсь от потока ее хаотичной, всегда по-детски страстной любви. Теплой, шерстистой и бескрайней. Но я всегда знаю, что она есть.

Письмо

ТО, ЧТО письмо – это персональный билет в другой мир, я знала хорошо с одиннадцати лет. И весной 2012 года я возвращала этот мир себе.

Помню, как в пасхальную ночь я валялась на полу одного бара на Патриарших с совершенно незнакомым парнем. И он спросил меня, чего бы я хотела от жизни, а поскольку я была уже очень пьяная, то честно ответила ему, что хотела бы быть гениальным писателем. Он сказал мне, что это процесс, а не результат, и спросил, чего я бы хотела в результате, я ответила, что это будет процесс и результат вместе. Теперь я, конечно, понимаю, что он был прав, письмо – это всегда только процесс и никогда результат.

Но в ту апрельскую ночь я лежала на полу бара и думала, что же такое есть письмо и что оно значит для меня?

И звезды от диско-шаров на потолке плясали и распадались на чистый свет, на целые вселенные.

Итак, звездное небо, черно-белое фото Плат и заляпанные грязью ботинки Ди Каприо в фильме «Полное затмение», фото Набокова, где на его лице видны все морщинки, и впервые прочитанные строчки Гинзберга: «Я видел лучшие умы своего поколения, разрушенные безумием» – или просто постоянный и страшный огонь внутри. Кошмарные сны, когда снится, что находишься в пространстве, где нет бумаги и ручки. Нет телефона или ноутбука, нет ни одного способа зафиксировать мысли. И ты мечешься во сне в этом замкнутом помещении, как наркоман, как человек, отключенный от своего главного топлива. Так я видела не письмо даже, а образ литературы в девятнадцать лет, и этот образ меня поражал.

И тогда я ужасно хотела ему соответствовать, и мои первые попытки этого соответствия кончились аутоагрессией и нервным срывом, внутри которого я начала слышать звук, мне наконец стали нравиться собственные тексты, но в двадцать я еще не до конца верила в свой голос, и потом была живопись, новые срывы – и вот теперь письмо возвращалось ко мне, и я его возвращала себе. Я фиксировала себя саму и мир вокруг с новой страстью. И кружение диско-шаров, и запах весенней листвы, и свой вечный разлом.

И письмо становилось для меня возвращением к себе живой и настоящей, попыткой наконец перестать бояться себя.

Так вначале бегут от своего отражения, а затем вынужденно снова и снова к нему возвращаются.

Когда утром мы с Мальвой гуляли во дворе, я смотрела на деревья, голый асфальт и первую траву, и буквы складывались в слова, предложения и смыслы – во все то, что было у меня внутри.

В мае мне удалили нижнюю восьмерку, и это стало каким-то переломным моментом: удаление было тяжелым, несколько дней я провела в кровати с распухшим лицом, и именно тогда я окончательно погрузилась в текст, я редактировала свою первую повесть, она целиком состояла для меня из солнечных лучей и песни Леонарда Коэна Suzanne.

Я проваливалась в язык, и все другое было мне неинтересно.

Именно из-за распухшего лица я не смогла пойти на Болотную площадь, а события там так драматично закончились для многих моих знакомых, и не знаю, было ли это совпадение счастливым или просто временно уберегающим.

И когда уже несколько дней спустя Мальва тянула меня на улице во время прогулки вперед или в сторону, каждое мое резкое движение отдавало в нижнюю челюсть.

Неделю спустя я встретила на концерте СПБЧ старую знакомую.

Живи там хорошо

Живи там хорошо

Живи там хорошо

Не возвращайся никогда

Я ору ей в уши, перекрикивая музыку:

– Я не была на Болотной из-за челюсти: она распухла, у меня было очень страшное лицо.

Она смеется и, тоже перекрикивая, –

Здесь жизни нет и не будет

Жизни нет и не будет

Жизни нет и не будет

Не возвращайся никогда

отвечает:

– Уродов там тоже хватало.

Упоительно и сладко обезболивающее кетанов мешается с алкоголем, она традиционно рассказывает мне про беспредел «космонавтов», и я не чувствую опасности, только какую-то почти преступную легкость оттого, что накануне ночью почти закончила свой текст.

Я снова слышу настойчивое и отчаянное:

Жизни нет и не будет

Не возвращайся никогда

Умом я знаю, что это так, но еще совсем не могу в это поверить. После концерта я, пьяная, иду по майскому городу и вижу пару: они занимаются сексом прямо у стены на выходе из Столешникова переулка, у нее лицо, как у кореянки, она исступленно обнимает его, нижняя часть одежды спущена у обоих, его лица я не вижу; несколько секунд я смотрю на них как зачарованная, а потом иду дальше, и город кажется мне свободным, и майский ветер ласкает мои голые ноги, и мне видится, что весь мир лежит перед мной и мерцает, просто потому что я могу писать.

И когда я возвращаюсь домой, то пишу до рассвета. Я не отрицаю себя и впервые в жизни не бегу от себя. А днем мы с Мальвой идем гулять в парк.

К лету Петровский парк, где мы всегда гуляли с Мальвой, стал похож на роскошные джунгли, и тексты начинали возникать в моей голове, пока мы с ней шли сквозь тенистые дорожки в самую глубь парка, блики зелени играли на ее золотистой шерсти и морде и на моих голых ногах, или когда она бесилась с другими собаками и потом лежала, счастливая и разморенная, на траве посреди парка и пыталась отдышаться, пока щенки лабрадора бегали вокруг нее, а я переглядывалась с хозяином девочки-щенка Чары, а та снова и снова прыгала на Мальву и звала ее играть.

Мне нравилось смотреть, как легко собаки умеют следовать потребностям своего тела, как они бесятся, когда им хочется, как опьяняются игрой с друг другом. Эта их способность восхищала меня.

Первое время, как только я начинала работать, Мальва очень сердилась, и стоило мне сесть за рабочий стол, она заходила мне за спину и лаяла, чтобы я повернулась к ней и снова всецело была ее, но позже, когда она поняла, что это нечто важное для меня, у нее появилась другая привычка.

Когда я садилась работать, она тихо плюхалась на пол рядом или запрыгивала на кровать, а потом какое-то время смотрела на меня внимательно, прежде чем провалиться в дремоту.

И я начинала слышать свой собственный голос, то робкий, то все более отчетливый и властный, – и он управлял мной уже как инстинкт.

Я поняла тогда, что:

я не умею писать ни о ком и ни о чем, кроме себя самой. Мир для меня – это шершавая пустота моего собственного языка и темнота внутри моего рта.

Затем язык снова терялся, как тонкая красная нитка. Год спустя я опубликовала свою первую повесть, до сих пор помню, в каком ужасе от нее были редакторы «Знамени», и в итоге она вышла на каком-то альтернативном молодежном ресурсе. И все же, что есть мой собственный голос и о чем он, я поняла намного позже. И что голос всегда растет из одиночества, его крайней точки. Зимой 2015 года, когда все друзья и знакомые отчего-то испарились. А я мучилась влюбленностью в одного кинокритика.

Я выходила гулять с Мальвой, и перед моими глазами возникал пустой снежный простор. В нашем дворе тогда были незаконченная застывшая стройка и огромный снежный пустырь. И покров снега на нем казался нетронутым, негородским. Я бросала Мальве ярко-оранжевый мяч, ее любимый, и она бежала за ним, летела, как комета, и возвращалась ко мне, я отбирала у нее мяч и опять бросала – и так снова и снова.

Я смотрела на этот нетронутый снег, словно загипнотизированная.

Я тогда читала Лакана о де Саде, о наслаждении другим, и отчего-то я видела, как сквозь снег проступают то страсть, то смерть, то голая кожа – ее ожог, то исчезновение. И мне хотелось растаять в этом снегу, стать им, его частью, как Русалочка Андерсена стала пеной морской. И сейчас, стоит мне закрыть глаза, я вижу перед собой снег и этот снежный пустырь, серое небо и Мальву вдалеке, свои холодные, замерзшие пальцы и оранжевый мяч. Именно тогда я поняла: что бы я ни написала, это всегда будет про снег.

19 января

– НЕТ фашизму всех мастей, от подворотен до властей, – крик разносится по Тверскому бульвару, скованному крещенским морозом, и я вижу Демьяна: на нем все то же черное пальто, он такой же сутулый, на секунду я вспоминаю то многое, что связывает меня с ним, как, затерянные в пространстве и времени, кажется уже в другой жизни, мы сидели с ним на пустой кухне со стенами цвета лосося, я отчетливо вспоминаю серый вытянутый свитер, который он носил тогда, и как мартовское солнце играло в окнах в тот день, когда я взяла Мальву. И группа митингующих разносит нас по разным сторонам бульвара.

Через мгновение это воспоминание гаснет, я вижу снег и лед под своими ногами и соединяюсь с общим криком: «Не забудем, не простим».

И уже после я думаю, что Москва – это город снега, кажется, что все его бульвары растут из снега, и улицы, и таблички домов с забытыми, ненайденными адресами репрессированных. Все места, куда я больше никогда не вернусь: здание школы, где я училась до сих пор (жалею, что оно не сгорело), дом, где я выросла, – все растет из вечного холода и северного ветра, и если мы теряем или находим друг друга в этом снежном пространстве, то это всегда только случайность.

Это было время полузаконных уличных пикетов, прогулок и белых лент.

Время надежд и обещаний самим себе, годы невиданной несанкционированной свободы. Хохот, бесконечные встречи у разных судов, объятья на вечеринках, общность, которая затем пропала навсегда.

Почти через год, снова увидевшись случайно после серии уличных пикетов у Государственной думы, мы шли с Демьяном по зимним переулкам предновогодней Тверской; не помню, о чем мы говорили, помню только, что улицы были пустыми и казалось, что, кроме свободы, ничего нет.

Потом был длинный Новый год, он уехал в Пхукет со своей девушкой, а я писала дома очередной бесконечный текст; вскоре все иллюзии исчезли, как навсегда исчезла та реальность.

МОЯ МЕРТВАЯ ЛЮБА ПОЗВОНИЛА МНЕ ПО МЕЖГОРОДУ ИЗ 1941 ГОДА С МЕСТА КАЗНИ В РУМБУЛЕ, НО СВЯЗЬ ТУТ ЖЕ ПРЕРВАЛАСЬ, А ТЕЛЕФОНИСТКА СКАЗАЛА ПО-РУССКИ:

– ВЫ ОШИБЛИСЬ АБОНЕНТОМ. ОШИБКА СВЯЗИ.

А ЗАТЕМ ДОБАВИЛА:

– ВЫ ОШИБЛИСЬ ВРЕМЕНЕМ. У НАС 1941 ГОД, А У ВАС В США 1491-Й.

БОРИС ЛУРЬЕ. ДОМ АНИТЫ

И ДЕЙСТВИТЕЛЬНО, МЕНЯ НЕ РАССТРЕЛЯЛИ, И ВОТ Я СИЖУ В СТЫЛОМ ВАГОНЕ, И ПОЕЗД ИДЕТ КУДА-ТО.

МАРИЯ СТЕПАНОВА

Крокодил Вася

СО ВРЕМЕНЕМ я полюбила смотреть, как письмо оставляет след на лицах других пишущих. Словно любовь. Как оно оставляет в глазах особое напряжение и тайное знание, чаще всего грустное. В тот период круг моего общения расширился, я познакомилась с другими литераторами, и среди них был Глеб.

У него был детский затылок, он сидел и рисовал на одном из поэтических вечеров, а я сначала смотрела на его такой невозможно красивый затылок, а потом тоже стала рисовать на какой-то оторванной бумажке, он обернулся и показал мне нарисованное, а я ему в ответ свое, и мы засмеялись. Он нарисовал зубастого крокодила.

После вечера я подошла к нему и протянула руку для знакомства, он пожал мою руку и посмотрел мне в глаза, у него был мягкий и грустный взгляд, возможно чересчур осмысленный для молодого мужчины.

Я сразу почувствовала к нему сильное эмоциональное влечение. Чтобы представить Глеба, можно вообразить себе льва Бонифация из мультика с невозможной печалью на лице и очень-очень худого, а можно представить себе вечного героя Хармса, сдуваемого ветром, или ленивца. Он всегда много и очень смешно шутил над своим еврейским происхождением, вначале ставя меня в тупик. Как-то я рассказывала ему, что не осталась на вечеринку по случаю Шаббата, потому что боюсь оставаться на ночь в новых местах. А он посмотрел на меня серьезно и спокойно и ответил:

– Конечно, тем более когда кругом одни жиды.

Я растерялась, а он вдруг захохотал, и тогда я тоже засмеялась.

Позже, когда я показала ему фотографию Мальвы в своем телефоне, он долго смотрел на нее, а потом поставил свою оценку:

– Ну слушай, это собачья собака.

Как-то он пристраивал в своем «Фейсбуке»[3] похожую девочку-дворняжку и, конечно, назвал ее Геринг. Традиционно используя своей губительный юмор.

Это всегда было гомерически смешно и мрачно, как голый корешок «Дома Аниты» Лурье. Я читала эту книгу ночами, как одержимая, и тогда мне было почти жалко, что я не умерла в юности. И возлюбленную главного героя звали, как меня, Люба. И мне остро хотелось существовать внутри чьего-либо текста через трагедию, которую невозможно прервать.

Я еще не знала, что через несколько лет окажусь в пространстве, где звонок с места казни будет уже чуть ближе к реальности, чем самый страшный сон.

А тогда «Козлиная песнь» Вагинова и неподцензурная поэзия, по которой он когда-то писал диссертацию, дорога от Волхонки до «Библиотеки имени Ленина» в метель, вдруг ставшая такой длинной и сказочной. Я смотрела на его черные, как самая черная сажа, вьющиеся волосы и смеялась, мы могли бы вообразить себя героями позднесоветских фильмов, которые он так любил, французскими левыми или обэриутами.

Однако это была совсем другая реальность, которая только теперь кажется безмятежной.

Обсуждение скандала вокруг 54-й школы, постоянная исступленная пересборка внутренних и внешних границ. Такие частые бесконечные разговоры о насилии и гендере, сравнение поведения некоторых знакомых, близких и далеких, с делом Трушевского. Все художественное сообщество превратилось в минное поле признаний и их отрицания. Но правда для женщины в том, что изнасилованная – это всегда ты сама: и когда ты говоришь об этом, и когда ты отворачиваешься от этого разговора.

Иллюзорная герметичность, где бывшие любовники или насильник и жертва встречаются только в комментариях «Фейсбука»[4].

Мы так много говорили тогда и спорили о насилии, не думая и не подозревая, что однажды оно станет настолько тотальным, что уже не оставит пространства для дискуссии, и снег навсегда превратится из сказочного в тоталитарный.

Какая странная игра: друг присылает тебе фото Шаламова, а ты и не думаешь, что однажды оно будет про тебя или него.

Как быть, если сухой лист – это ты или я.

Телегин Николай Фомич

ДАТА РОЖДЕНИЯ 1903 год

ПРОФЕССИЯ / МЕСТО РАБОТЫ: нач. агропроизводственного управления Льноконоплеводтрактороцентра

ДАТА РАССТРЕЛА 12 марта 1933 года

Ильинская Софья Александровна

ДАТА РОЖДЕНИЯ 1900 год

ПРОФЕССИЯ / МЕСТО РАБОТЫ: пенсионерка

ДАТА РАССТРЕЛА 7 апреля 1942 года

Металликова Бронислава Соломоновна

ДАТА РОЖДЕНИЯ 1910 год

ПРОФЕССИЯ / МЕСТО РАБОТЫ: научный сотрудник НИИ эндокринологии Наркомата здравоохранения РСФСР

ДАТА РАССТРЕЛА 13 октября 1941 года

Мы еще могли встречаться у Соловецкого камня и читать имена, как непричастные. И весь звук вокруг оборачивался в непрерывный гул: «Расстрелян», «Расстреляна». Можно уничтожить память, имя, тело наконец. Вечность – это путь холода, но, возможно, должно существовать пространство, где отнятые, забытые, стертые имена возвращаются к своим владельцам.

Мы тогда могли верить, что да, это пространство возможно, как возможны скорбь и уважение, даже когда ничего отменить уже нельзя.

Прикрываешь глаза – и вот уже это ты едешь в стылом вагоне туда, откуда никогда не вернешься, и просыпаешься или не просыпаешься. И только мелкий снег гуляет над «Детским миром» и Лубянкой, над забытыми и помнящими. Над остатками нашего детства в дырявых карманах.

После встреч с ним в библиотеках или на выставках я возвращалась домой, читала или писала. Меня жутко тянуло к нему, но он не отвечал на мои чувства, у него была девушка, яростная и прекрасная, как огонь, но в этом приятельстве между мной и ним было очень много тайной теплой нежности.

Как-то в феврале он спас меня на Бауманской на переходе к Елоховской церкви, когда мы шли и болтали, и я совсем забылась, а он за ворот пуховика утянул меня прямо из-под колес машины.

Почему-то были еще бесконечные поездки в метро – и то мы оказывались там вдвоем, и оба немного смущались, и сквозь смущение я, как завороженная, смотрела на него, то с нами ездил его друг психоаналитик, и мы ужасно много смеялись втроем и говорили, говорили: то о Лакане, то о новой этике, то о поп-музыке, то о кино и смерти – об всем на свете.

Позже этот его друг будет вынужден уехать, и имена почти всех друзей – и моих, и его – превратятся в грустную игру, в считалочку-вычиталочку.

Но тогда мы могли не думать, какую цену мы заплатим за нашу интеллектуально невротическую молодость.

И эскалатор на всех станциях серебрился, как змеиная кожа на солнце.

Вместе с Глебом мы сделали выставку безумных рисунков против закона о домашнем насилии, и на ней были вагины, динозавры, академик Сахаров и все звери на свете.

А летом он специально для меня нарисовал ярко-зеленого крокодила и подарил мне рисунок. Я назвала его Вася.

В солнечный летний вечер во дворе Некрасовской библиотеки мы стояли с ним и Никитой, с которым я только что познакомилась, и обсуждали психиатров: кто какую книжку подарил своему лечащему врачу. Никита гордо сказал:

– После сумасшедшего дома я подарил своему Ницше.

Глеб ответил:

– А я своему Набокова.

Я произнесла:

– А я ничего, я не лежала в сумасшедшем доме, но это, конечно, чистая случайность.

Но лучше всего я помню эти бесконечные поездки в метро, и тот поход от Волхонки до «Библиотеки имени Ленина», и как летел снег, а я смотрела на его черные волосы, а он смеялся, как школьник. Позже, когда я влюблюсь снова, страшно и сильно и на этот раз взаимно, и мы будем сидеть с ним и нашей приятельницей в ночном кафе с неоновой вывеской и дешевой китайской едой, он снова будет шутить в духе радикального национализма и говорить мне:

– Ты русская, на тебе ответственность.

А я буду хохотать и отвечу ему:

– Я всегда влюбляюсь только в евреев или армян, таких как ты.

Декабрь, и вот я смотрю на очень старую открытку: я украла ее из одного бара ровно десять лет назад, – и вспоминаю, как совсем случайно в тот вечер познакомилась на какой-то презентации с девушкой-сценаристкой. У нее были длинные светлые волосы, и она была сильно не в себе. Как и я. Тогда мы обе страдали от несчастной любви, и она говорила:

– Не рассказывай, а то я буду плакать.

А я отвечала ей:

– Нет, ты не рассказывай, а то я буду.

И как потом мы с ней пошли по барам. И конечно, рассказали друг другу все. Были снег, коньяк, несколько такси за ночь, вереница каких-то мужчин, среди них был один известный актер. А я смотрела только на нее. И она то плакала, то смеялась. В течение одной минуты она успевала и то и другое, и я с восхищением думала шаблонное: вот она, настоящая героиня Достоевского. Почему-то моя память часто и настойчиво воспроизводит тот бесконечный вечер и ночь. И время раздваивается, теряется, усиливается, стирается наконец. И вот я понимаю, что прошло ровно десять лет и времени нет, потому что изменилось все и не изменилось ничего.

НО ПРОКЛЯТАЯ ЗВЕЗДОЧКА ВОСХОДИЛА.

ЛИНОР ГОРАЛИК[5]

Куда бы ни уплыл моряк

КОГДА я повзрослела, секс для меня полностью заменил собой селфхарм. Мое тело все время искало сильных эмоций, выхода и освобождения через них, но я никогда так и не смогла преодолеть внутренней агрессии. Потому я всегда искала и выбирала отчужденных мужчин, опасных мужчин, начиная с самого первого. Когда Мальве было десять лет, я встретила Алексея.

В ванне мне часто казалось, что теплая вода ласкает меня, как его пальцы, и тогда я закрывала глаза и плакала от тоски.

Помню, как пульсировала новогодняя гирлянда, когда мы впервые были близки. Розовый свет переходил в зеленый, красный, голубой.

Главное укрытие мы всегда находим в нашей памяти, и я нахожу его в той ночи с ним. Тогда ненадолго я вышла из спальни, завернувшись в большое пуховое одеяло. В ванной я посмотрела на свое лицо в зеркале, и когда вернулась к нему, он спросил меня про одеяло:

– Оно не слишком тяжелое для тебя?

Он обнял меня и снова стал ласкать. Он пах табаком, он был колючим и нежным, не таким, как другие, не таким, как вся моя предыдущая жизнь, и свет опять переходил в зеленый, голубой, красный, желтый.

И моя близость с ним была ни на что не похожа, она была такой хрупкой и напоминала только возвращение в детство. В его беззащитность. И в ней я впервые начинала слышать себя саму. Слышать и слушать.

С ним я узнала о себе так много. Я узнала, насколько я могу быть свободной с другим человеком и насколько – зависимой.

В ту ночь мне казалось, что мы c ним лежим внутри розовой ваты или на дне морском. Неважно было, что до этого он игнорировал меня несколько недель и на левой руке у меня остался огненный след от ожога, которым я стремилась заглушить боль от его молчания. Все было неважно.

Во сне он взял меня за руку и сжал ее. Легко и очень нежно, так же как час назад взял меня. Я подумала, что впервые в жизни мне нравится совместный сон с кем-то. И невольно улыбнулась, не открывая глаз, потому что первое, что ему сказала, когда мы только познакомились, было:

– Я не могу спать на новых местах.

С ним я могла. И именно с ним я узнала, что такое совместный сон, каким глубоким он может быть или, наоборот, прерывистым, сколько тепла в нем может быть. Каково это – спать не разнимая рук.

А потом он исчезает, отстраняется на недели. И я снова повторяю маршрут своей юности – Покровка, Чистые пруды, только теперь еще и Сретенка и вечный трамвай «Аннушка».

И обледеневший город перед моими глазами. Белый, пустой, холодный, наполненный только огнями, и все люди в нем как тени, манекены – все, кроме него и меня самой.

И его голос в моих ушах в ту ночь, когда он позвал меня; была оттепель, и воздух был сырым, он только что вернулся с Галапагосских островов, и когда я засыпала, он шептал мне на ухо что-то про океан.

И теперь в этой белой городской пустоте со мной была память о его голосе в моих ушах, о его теле и о том, каким бесконечным стало мое собственное тело рядом с ним.

И когда потом сквозь городской холод, белый и пустой, я приходила домой, меня всегда ждала Мальва.

Не переставая вилять хвостом, точно пропеллером, как безумная, она подходила ко мне, теплая и возбужденная, и порывисто била по мне лапой в знак радости. Часто я раздражалась и сердилась на нее, потому что боялась, что она порвет мои колготки. И кричала:

– Ну Мальва, нет, только не это! Только не прыгай, только не лапы!

И затем, когда я переодевалась, а она немного успокаивалась, Мальва снова подходила ко мне, клала голову мне на колени и внимательно заглядывала в мои глаза, чтобы понять, в каком я настроении.

Иногда, когда я возвращалась, с ней гуляла мама, и, уже подходя ко двору, я видела ее долговязую, чуть нелепую фигуру: она так и осталась похожей на кенгуру.

Большие уши, длинные лапы, рыжее тело, черный нос – Мальва.

Я томилась до марта в ожидании, когда Алексей снова позовет меня, и наравне с другим своим декадентским плейлистом почему-то часто слушала Лемешева: «Скажите, девушки, подружке вашей».

И тогда Мальва приходила ко мне в комнату, ложилась рядом со мной или на пол, но всегда блаженно прикрывала глаза, впадала в любовную негу и подставляла свой розовый живот, чтобы я ее гладила, стоило ей только услышать первые аккорды.

Дни проходили в повторении: Мальва спала и валялась со мной, вытянувшись вдоль моего позвоночника, или слушала вместе со мной Лемешева.

Я могла думать только об Алексее, гладя Мальву и катаясь в «Аннушке» по заколдованному кругу.

И вот наступил конец марта.

Холодная пустая комната – его спальня, подоконник весь в книжках. Окно без занавесок, и в нем крыши, крыши, и, кроме крыш и снега, никого – совсем по тексту: «на мир наступает коронавирус, на город – карантин».

Он переворачивает меня на живот и бьет, потом прижимает к себе, и я целую его небритые щеки, колючие.

После он берет меня за руку, гладит мои пальцы и спрашивает, хорошо ли мне.

И я отвечаю, что да. И про себя сквозь потрясение я думаю: ни разу в жизни мне не было так хорошо. Ни в детстве, ни в юности – никогда раньше.

И спрашиваю о его детстве, и он уходит от ответа.

И сырой мартовский ветер завывает посреди моего короткого прерывистого полусна с ним.

Удивление – вот что я испытывала рядом с ним чаще всего. Удивление, что кто-то может так хорошо знать меня и угадывать все мои желания, и такое же удивление от его жестокости и способности внезапно дистанцироваться, исчезать, игнорировать меня на людях. Он был единственным человеком на свете, с которым у меня чувство того, что он – это я, и наоборот, что я это он.

Я вздрагивала от нетерпения каждый раз, когда машина подъезжала к его переулку, так, что таксист оборачивался.

С первых минут нашего знакомства и моего признания о сне я чувствовала заряд темноты и поврежденности, который он несет в себе. И мне не хотелось убегать от этого, наоборот, я чувствовала, что именно его «ненормальность» и даст мне нечто вроде принятия и понимания, недоступных мне от других людей.

В карантин я узнала о его измене. Я заблокировала его везде, во всех соцсетях. И тут же пожалела, после этого я плакала почти каждый день, это была совсем животная тоска, абсолютная и беспредельная. Стыдная и, как все стыдные чувства, сталкивающая с самой собой.

За этой тоской и вынужденно сузившемся жизненным пространством мне оставалось совсем мало.

И конечно, прогулки с Мальвой входили в эту малость, и когда пришла настоящая весна, ее теплая, жаркая часть, мы гуляли с ней подолгу. Несмотря ни на что, Мальва каталась в траве и заражала меня своей радостью, на короткие минуты прогулок я никогда не брала с собой телефон, чтобы отдыхать от него, это время было только моим и ее. Перед каждой прогулкой она смотрела на меня, и у нее был такой смешной выжидательно-возбужденный взгляд. Мы выходили с ней из подъезда, и сначала она с упоением каталась в траве, у нас с ней даже была такая команда: «Кататься – радоваться», а потом она подолгу лежала и смотрела на мир вокруг своими оленьими глазами, на каждую травинку и на листву, и ее шерсть начинала пахнуть солнцем.

Когда сняли карантин, мы ненадолго помирились с Алексеем. Он позвал меня к себе. В ту летнюю ночь я поняла, о чем писала Цветаева, утверждая, что все любящие одного пола. Я поняла, что мое тело – драгоценность: каждое углубление в нем, каждый сосудик, каждый шрам. И его тело так же: каждый след на нем, каждый волосок, каждый отпечаток.

Вначале он сказал мне:

– Ты так смешно смущаешься, меня это возбуждает.

Мне казалось, что он хочет поглотить меня целиком, и мне было страшно от этого. Никто никогда до этого не интересовался мной так, это всегда был более физический, обыденный интерес. Его фраза: «Я хочу смотреть на тебя» значила, что он правда хочет смотреть на меня – так, как другие, возможно, даже не думали. И сквозь свой изначальный страх я чувствовала такое же желание поглотить его. В ту ночь мы с ним дошли до какого-то уже непереносимого исступления, до какой-то крайней точки.

И утром, умывая лицо в его ванной, я подумала: после такого или начинают жить вместе, или расстаются. Я почувствовала, что больше не могу.

И конечно, он выбрал второе – он оставил меня на полтора года. Я осталась одна посреди лета, его тепло стало для меня ненужным. Если я смотрела на небо или на листву, я тут же начинала плакать, слезы текли сами собой, и я уже ничего не знала о себе самой, о себе новой, кроме того, что мне нужен он.

Вначале у меня открылся острый психоз, я не могла спать, я просыпалась в шесть утра, словно от внутреннего удара, он шел откуда-то изнутри моего тела, изнутри грудной клетки, застывал, концентрировался в районе солнечного сплетения и ударял меня изнутри.

И каждый рассвет был то желтым, то оранжевым, то розовым, но всегда одинаково невыносимым.

Между мной и ним – холод, пульсация новогодней гирлянды и боль, и я протягиваю к нему руку, прежде чем открыть глаза и увидеть конечность комнаты, где я нахожусь.

Часто я видела его в соцсетях с другими, и ревность пожирала меня наравне с болью.

Мне хотелось понять, неужели все, что произошло между нами, для него было только эпизодом и ничем больше. Если я встречала его где-то, то он делал вид, что не знает меня, и я в ответ поступала так же. А потом закрывалась в туалете клуба или бара, прижималась лбом к холодному кафелю и повторяла про себя: «Ну ведь это же я. Это меня ты так целовал, это меня ты брал за руку во сне. Это же я, это я, это я».

Я повторяла это про себя много-много раз, потом затихала и принимала правила навязанной мне игры и выходила с холодной улыбкой.

Позже я скажу ему, что эта игра невротическая и мне она не нравится.

А он ответит мне только:

– Все коммуникации между людьми невротические.

Я понимала и не понимала, почему он так поступает.

Намного позже, когда я узнаю его лучше, я найду ответ на этот вопрос в его вечной депрессии и пустоте, в том, как замыкаются на самый крепкий замок мои и его психические проблемы и травмы. Его драматичный брак задолго до меня. Брак, который втянул в себя слишком много темноты. Что бы позже на протяжении всей нашей связи я ни узнавала о его браке, это всегда были тяжелые подробности, в которых было много его вины и боли перед другой женщиной и много ее боли и, возможно, тоже вины перед ним; для меня она всегда была фантомом, хотя я видела ее фото в соцсетях. Со стороны этот брак, закончившийся разводом почти за десять лет до нашего знакомства, напоминал нечто вроде Бермудского треугольника. Как-то мы стояли с ним у перехода на другую сторону улицы, и светофор бесконечно долго горел красным светом, и я сказала ему, смеясь:

– Давай нарушим закон и перебежим.

Он посмотрел на меня серьезно и сказал:

– Это не смешно, моя бывшая жена сбила насмерть человека, который вот так перебегал дорогу на красный свет.

– Прости, я не знала.

В ту минуту мне стало стыдно, а ночью, лежа одна в своей постели, я почему-то долго плакала.

Но летом 2020 года я пребывала в неведении и могла искать причины или только в себе самой, или в нем. В том, что мне казалось намеренной жестокостью. И последние летние месяцы словно отравляли меня своей пышностью, своим цветением, все только подчеркивало мое скатывание в глубины нервного срыва. За секунду до побуждения мне все время снилась та ночь, когда он гладил мои пальцы, или та ночь, когда он гладил мой позвоночник, и я ощущала, что он забрал мою душу.

Днем наступали короткие передышки, минуты ровного дыхания, когда мы с Мальвой выходили из подъезда и бабушки на скамейке называли ее «золотунчиком» из-за цвета ее шерсти, она подходила к ним и вытягивала морду по очереди к каждой из них, и они гладили ее. И Мальва замирала от удовольствия.

А я смотрела на Мальву, на бабушек, которые гладят ее, и думала, что, возможно, в жизни есть что-то еще, кроме моей страсти, возможно, когда-нибудь я смогу это ощутить в полной мере. Может быть, это случится, только когда я постарею.

К осени моя боль приняла хроническую форму, застыла, зафиксировалась, сделала меня холодной и отчужденной, часто злой для окружающих. Так человек с хроническим заболеванием всегда знает до мелочей его течение в спокойные периоды и в периоды обострения, я, будучи астматиком, знаю реакцию своих легких и дыхания на все виды воздуха – на сухой, на влажный, на морозный. И точно так же я знаю все свои реакции на мир без него.

Когда мы кого-то любим, какую цену мы платим за эту абсолютную любовь? За свою потребность в другом, только в одном?

В конце концов мы остаемся наедине с собой. С силой эмоций, которые управляют нами, что, как не опыт одиночества, формирует личность?

За эти полтора года расставания с ним я никем не смогла заинтересоваться, я видела других людей только сквозь их неумение понимать и угадывать меня так, как он. Ни с кем не возникало у меня этого чувства дома.

Я не горжусь тем, что словно вернулась в детство, в состояние детской беспомощности. Вот все исчезли, потому что они не он. Такие чувства я испытывала в семь лет, через полтора года после смерти отца, когда я оказалась в школе. В первом классе другие дети казались мне совершенно непонятными и враждебными существами.

И теперь, уже взрослая, я все чувствовала абсолютно так же.

И с ужасом признаю, что все для меня были чем-то вроде декорации, я поругалась с двумя издателями, утратила многие человеческие связи, все были чужими для меня.

И последний мирный год я прожила в относительном одиночестве. Что мы знаем о мире и о себе, о пределах горя своего и чужого до столкновения с бедой, которую невозможно игнорировать? Которая рушит всю твою жизнь в один момент без твоего участия или прямой вины, она обнуляет и уничтожает танком предыдущий миропорядок, твой опыт и представление о реальности.

В то февральское утро Мальва спала рядом со мной, вытянувшись вдоль моего позвоночника, ее уши были прохладными, нос сухим, сопящим и теплым, как и все ее тело, я встала, чтобы проверить сообщения от редактора, и увидела серое небо и самолеты в нем, слова ■■■■■■■ и ■■■■■■■■■■■ и уже не выпускала телефон из рук до самого вечера.

Потом, уже вечером, я, оглушенная, поехала в центр города, где люди кричали запрещенные теперь всюду слова и лозунги. Ровно полтора месяца назад возобновилась моя связь с Алексеем. И до этого дня я была почти счастливым человеком, насколько я вообще умела и могла быть счастливой.

Я по минутам помнила наше последнее свидание до вторжения.

Он проснулся уже днем и улыбнулся, глядя на меня, я спала, прижавшись к нему. Это было четырнадцатого февраля 2022 года. Наше последнее свидание в мирное время.

До этого ночью в четыре часа я оказалась у него, и я и он были после каких-то вечеринок и клубов, но мы набросились друг на друга как безумные. У меня заканчивались месячные, и моя кровь оставалась на его пальцах, и потом сквозь сон мы долго ласкали друг друга, как животные в норе. Темной и глубокой, теплой. В ту ночь во сне мы ни разу не отвернулись друг от друга, ни разу не разжали объятья, ни разу не отпустили друг друга в море сна.

Только один раз я вышла на кухню за стаканом воды. И возвращаясь к нему в комнату, быстро посмотрела в окно – на крыши, бело-серый мир за окном, рассветный, и такое острое счастье пронзило меня, что я зажмурилась на мгновение.

И я вернулась к нему, к теплу, которое тогда не заканчивалось.

А теперь каждый раз страшно видеть снимки оттуда: фото женщин, девушек, девочек. У многих из них серо-голубые глаза, такие же, как мои. Они смотрят на меня с экрана телефона или ноутбука, а я смотрю на них. Одна девочка на фото с испуганным взглядом прижимает к себе мягкую рыжую обезьяну из ИКЕА. Я сплю с точно такой же.

Рядом со мной сопит Мальва, пока я читаю новости и плачу или трясусь от страха и бессилия. И тошнота то и дело подходит к горлу. А Мальва сопит, как какое-то древнее животное – мамонт или динозавр, и моя психика опирается на нее, на ее присутствие рядом со мной, на ее неосознанное участие во всем, что происходит со мной, и на ее животное первобытное тепло.

Первые месяцы ■■■■■ я, все мои близкие друзья и Алексей были совершенно опустошенными, растерзанными и растерянными людьми. Он почти перестал выходить из дома. Меня же часто пронзал острый страх посреди хорошо знакомых, с детства любимых улиц. И я успокаивалась, только когда приходила к нему.

Тогда мне хотелось отдать или посвятить всю свою жизнь только ему, потому что ни в чем другом я уже не видела смысла. Он же по-прежнему, как и раньше, отстранялся от меня эмоционально. Однако секс нас связывал, то короткое тепло, которое мы получали с друг другом, всегда почти удивительное посреди разрушенной реальности. С ним у меня было это хрупкое чувство, что его тело и наша связь – это мое укрытие от мира, и мне хотелось, чтобы мое тело и вся я стала/была для него тем же.

Летом совсем ненадолго возникла иллюзия, что ничего не происходит, что мы словно живем как раньше. Эта была даже не иллюзия, а опьянение теплом, возникающая стыдная инертность к новостям. В конце июля он уехал в Европу, и когда он вернулся в начале августа, он сказал мне, когда мы ласкали друг друга:

– Когда теперь я еще окажусь в Европе…

И потом я засыпала у него на плече, и он рассказывал мне про могилу Вальтера Беньямина.

Я помню, какой загорелой была его спина в то утро и как потом началась гроза. И небо стало серым, и я превратилась в одну сплошную влагу, в воду.

И как позже мы шли с ним по улице, снова залитой солнцем. И зеркальная витрина отразила нас, стертых лаской. Прежде чем я повисла на его шее, прощаясь.

Остатки этой безмятежности исчезли двадцать первого сентября. Началась новая волна теперь уже совсем вынужденных отъездов. Демьян уехал в первую волну, и еще бесчисленное количество близких и дальних знакомых. Теперь вторая волна забирала всех. Теперь уже самых близких.

Я вспомнила, как в фильме «Народ против Ларри Флинта», когда героиня Кортни Лав умирает, главный герой ходит по дому и в каждой комнате слышит ее смех, ее голос. Мы никогда не можем уйти от присутствия тех, кого любим, от тоски по ним. Даже если их уже нет рядом с нами. Как бы больно нам от этого ни было.

Именно во вторую волну у меня сформировалось окончательно унизительное чувство, что моя жизнь больше мне не принадлежит.

Уехали еще два моих близких друга. Один из них Никита. Помню, как когда-то очень давно он фотографировал меня, обнаженную, в лучах сентябрьского солнца и как мы чуть не переспали с ним в вагоне метро. Он всегда дружил с бездомными и даже в тот вечер отдал свой алкоголь бомжу. Мы напивались с ним в баре, где он работал, и часами хохотали над всем на свете.

Мы обожали одни и те же книжки и постоянно говорили о «Грозовом перевале», о сцене, где Хитклифф раскапывает могилу Кэтрин, чтобы увидеть ее лицо, увидеть, что она не изменилась. И мы спрашивали друг друга: «Ты любил кого-нибудь так, чтобы сделать подобное?» И меня, и его завораживало, насколько чувства в этой сцене вытесняют любую мораль. Однако в чистой кристальной маргинальности самого Никиты было очень много морали, на которую я сама никогда не была способна.

Второй друг был совсем другим. Он был одним из первых редакторов, который не пришел в ужас от моих текстов, он написал мне в начале нашего общения: «Мы можем говорить с вами, вероятно, на одном больном языке».

Он всегда пах Гуччи и кофе с корицей, сигаретами и саморазрушением.

В то время как у большинства моих знакомых и друзей и у меня самой не было денег на клинера, Илья боялся его прихода из-за пятен крови в своей ванной. Как и я в юности, он резал себя. И всегда в период нашей тесной дружбы при одном только взгляде на него я определяла дни, когда это происходило с ним.

И я, и он были одержимы темами любви и смерти. И оба не могли получить то, что хотели. Проблема людей, одержимых любовью, в том, что они ждут от нее слишком многого. Они возлагают на нее все свои надежды и никогда не могут получить то, чего хотят.

Мы оба с ним были одновременно переполненными и пустыми изнутри. Он говорил мне о своих любовниках, я ему о своих страданиях. Как-то мы проговорили с ним весь вечер о мужских гениталиях, мы говорили о них, как говорят о цветах. Это был один из самых свободных разговоров о сексе и теле в моей жизни в далекой теперь предновогодней Москве 2018 года.

И до этого и после летними ночами мы бредили с ним сексом, любовью и славой, и той светской жизнью, которая нас манила тогда, а теперь кажется бессмысленной дурной позолотой, мишурой.

Илья сразу же уехал в Германию. Никита с большим трудом пересек границу Казахстана, есть видео, где он играет с местными собаками, такой же свободный и дикий, как и всегда, только чуть растерянный, и грязные волосы цвета пшеницы падают на его лицо.

Где-то в моем ноутбуке хранятся те фотографии, снятые им, залитые солнцем, из далекого сентября, из невозможной теперь жизни: на них я смеюсь и смотрю на него.

А теперь я смотрю видео, где наша общая подруга сажает его в автобус и прощается с ним, рыдая, и плачу вместе с ней. И мне кажется, этот плач, больше похожий на вой, стоит у меня в ушах. Он всегда теперь будет частью моего сознания и слуха.

Но даже их отъезд, о котором я теперь много думаю и пишу, был для меня только горестным эпизодом на фоне жуткой тревоги за Алексея. В минуты отчаяния и тревоги, когда часы в одних сутках растягиваются, по ощущениям, на годы и месяцы, мне казалось, что никогда больше не будет его холодной полупустой комнаты, крыш за окном и матраса, на котором я так любила прижиматься к его спине в полусне. Весь этот микромир, который мне казался теплым гнездом, точно навсегда отодвинули от меня властной рукой.

На один день 22 сентября он все же вырвался ко мне. За стеной диким лаем надрывалась Мальва. Всегда, когда кто-то приходил ко мне, ее приходилось закрывать, она была громкой и невоспитанной, совершенно неуправляемой. Иногда такими бывают первые и самые любимые дети.

И он зашептал мне на ухо глухим от желания голосом в ответ на мои стоны:

– Тихо, тихо, тише, а то собака придет тебя защищать.

И я сразу затихаю и успокаиваюсь, когда он входит в меня, я вцепляюсь в него и становлюсь собой. Громкой, свободной и живой.

А потом он уснул рядом со мной у моего плеча. Он спал рядом со мной, а я смотрела то на него, то бесконечные видео из Бурятии в телефоне: воющие женщины, провожающие своих мужчин, вцепляющиеся в них, обнимающие их.

И я снова смотрю на него, на каждую морщинку в уголках его глаз. Я смотрю на него сквозь потрясения, мне страшно и немного странно, точно я не могу привыкнуть до конца, что я чувствую к нему так много, и мне удивительно, что он дал мне столько сильных чувств, и мне кажется, что мы с ним оказались внутри научно-фантастического фильма – какой-то бессмысленной, жесткой утопии.

На одно мгновение, то рассматривая его, то прижимаясь к нему, я вспомнила летние дни: очень давно, когда я шлялась по модной тогда «Республике» на Тверской в бесконечном томлении по настоящей любви, и вокруг сновали эталонные хипстеры, и мне казалось, что жизнь всегда будет такой безмятежной, в ней никогда не будет ничего, кроме моих внутренних демонов и моего безумия.

Я тогда часто резала себя. Помню это чувство: руки, изрезанные до локтей. И сладкий вкус колы во рту, смешанной с барбитуратами, и еще это ощущение, как летнее платье, его шелковая ткань, ласкает изрезанную кожу рук и бедер. И волны однообразной инди-музыки в ушах. Что за девушку из 2006–2007 года я вспомнила? Я уже ничего не знаю о ней. Возможно, ее похитили инопланетяне.

Я жадно и пристально смотрю, как дышит человек, спящий рядом со мной, на его коротко обрезанные ногти на любимых руках, и мне страшно за него. И кажется, что есть только это чувство страха и что только оно было всегда. И больше ничего никогда не было и не могло быть. И мне страшно, что он будет вынужден уехать и я его больше не увижу. Моя любовь эгоистична, и мне страшно оставаться без него.

Он просыпается и смотрит на меня растерянно, как всегда смотрят при пробуждении.

Я люблю минуты, когда он такой сонный и беззащитный. Между нами наконец нет никаких масок, есть только я и он – и наша общая уязвимость перед миром, вдруг превратившимся в агрессивную машину. Я смотрю и смотрю на него: на правой щеке видны следы от подушки. Я приношу ему кофе с кухни, он недолго смотрит на меня уверенно и весело, и пару минут я думаю, что все будет хорошо каким-нибудь волшебным и непостижимым образом.

Но когда, допив кофе, он начинает одеваться, эта мысль сразу же меня покидает. Остаются только страх и тревога за него. Уже на улице, когда мы вместе идем до метро, я думаю только о том, как скоро мы увидимся снова.

У входа в метро он обнял меня порывисто и нежно, так мог только он, и я почувствовала всю его очень худую спину и каждую его косточку. И потом это невыносимое ощущение разорванного тепла.

На каждую светлую линию на небе, каждый след от самолета, длинный, как шрам, я могла смотреть и думать, что он тоже видит их сейчас. Если я видела кого-то похожего на него, по моей коже тут же проходил озноб.

Короткая запись на «Ютубе», и я вижу его глаза, руки в веснушках, желтоватую кожу; будучи историком по образованию, он говорит что-то о чуме. Эта запись из той далекой теперь весны, когда я так смертельно его ревновала, и вот я вглядываюсь в него через экран, слушаю его голос, и память, всегда такая изменчивая, оборачивается голой потребностью.

В минуты страдания психике нужно уцепиться за что-то, и я всегда цеплялась за свою связь с ним. Мы никогда не уходим от тех, кого любим, пусть даже только внутри нашего сознания.

Часто я думала о силах, которые позволяют человеку оставаться собой, тем, кто он/она есть, даже в самых немыслимых условиях, вроде тюрьмы или лагерей. Об этой предельной внутренней собранности, концентрации, необходимой для того, чтобы сохранить свою личность. Оставить ее хоть немного прежней.

Конец ноября, люди кучками набиваются в автобус, замерзшие на остановке, посреди абсолютно серого зимнего мира, и тогда я думаю о своем коротком тепле с ним, всегда непрочном и ускользающем, но живом тепле.

Пока я смотрю в окно, на место рядом со мной в переполненном автобусе садится мужчина, он в черном, от него пахнет алкоголем, и вдруг он говорит мне:

– Я с поминок, совсем молодого человека похоронили, он погиб на ■■■■■.

Я не знаю, что ему ответить, и выхожу на две остановки раньше. Липкий страх охватывает меня – и это черное слово ■■■■■■■.

Мы увиделись с Алексеем в середине декабря. Когда многие уже вернулись в город, но никто не вернулся прежним. До этого я не видела его ровно три месяца.

И снова была белая полупустая комната, голые крыши за окном, и снег ложился хлопьями, когда он гладил мою спину, и я слушала его голос.

– Значит, так ты будешь меня лечить?

Он болел, и я пришла к нему с фруктами, и теперь они валялись где-то там, очень далеко, в глубине его кухни.

А я обнимала и целовала его.

Все между нами вернулось к тому, чем было всегда: к моей потребности в его внимании и к его холодности, к моей разрушительной жажде слияния и его потребности отстраняться, и этот маятник снова закачался между нами, как между двумя приговоренными.

Всегда есть этот маятник, его динамика и короткое тепло, когда я прижимаюсь губами к его спине. И тогда мне кажется, что снег заметает всю планету и укрывает ее от ран.

Еще летом это было по-другому: не было такой безнадежности и этого травматичного опыта прямой угрозы жизни. Я спала, так же прижавшись к его спине, были минуты, когда я плакала от счастья, целуя его веснушки, и это были такие теплые слезы, как бывают в детстве при сильной температуре, и тогда в глубине летней ночи он протягивал мне руку. Теперь же какая-то новая пустота возникала между мной и ним. В ней было очень много растерянности. Точно детская игра закончилась, а сами дети не знают, что с этим делать.

Как-то уже в марте я читала, взяв с полки его книжного шкафа, «Торговку детьми» Витткоп, ту сцену, где отец овладевает собственной дочерью на сеновале. На мгновение меня покоробило это чистое упоение злом и насилием, хотя прежде я всегда любила Витткоп за смелость и за то, как она ушла из жизни.

Я обернулась и посмотрела на него, он ел итальянское шоколадное печенье, мы часто ели его вдвоем, как пара неразумных школьников. Он тоже посмотрел на меня и спросил, что я читаю.

Я ответила, и он спросил, нравится ли мне, я сказала:

– И да и нет, а тебе?

– Не лучший ее роман.

И мы снова посмотрели друг на друга, как участники дурной игры. Уже в дверях я вдруг обняла его так крепко, что мне самой стало страшно.

Когда я обнимала его так, он всегда потом смотрел на меня или иронично, или растерянно, и только тогда, в сентябре, в страшные дни, он посмотрел с нежностью.

Потом я шла к метро, утренний город наполнялся мартовской влагой, из-за оттепели небо было то голубым, то серым, улицы казались черными и жирными от весеннего дождя, мое тело было легким после ночи с ним, а голова пустой.

Переулками я вышла к Пушкинской и увидела мимозу, которую продавали возле метро. Это всегда был для меня один из самых любимых моментов – когда в городе появлялась мимоза. С детства я любила эти цветы до дрожи, наверное потому, что они всегда появлялись, как первое весеннее солнце на лице или цыпленок из яйца, и совсем обезоруживающе утверждали: «Вот мы здесь». И теперь к этой нежности навсегда было добавлено что-то страшное и черное, вломившееся в жизнь посреди такого же ожидания весны в феврале прошлого года.

Несколько минут я смотрела на мимозу, на ее желтый пушок. Потом я вспомнила его спину, веснушки на ней и осознала, что, несмотря на всю болезненность нашей связи, только близость с ним дает мне ощущение дома, и поэтому он единственный человек, связь с которым никогда я не смогу прервать до конца.

Весна

ДОМА была Мальва, ее мокрый нос и тяжелые лапы, которыми она била по мне от радости просто видеть меня, и мы шли с ней гулять по весенним улицам сквозь грязный мокрый снег. И к нам подбегал ее «возлюбленный» шпиц Бублик: несмотря на разницу в размерах, Мальва всегда кокетничала с ним, взвизгивала, приседала на лапы. И в конце концов ложилась перед ним кверху животом, а он бегал вокруг нее довольный и возбужденный, пока его не уводил хозяин.

Потом мы с ней возвращались домой, и я работала: писала, лежа в кровати. И Мальва ложилась рядом и прижималась теплой мордой к моим коленям. Когда я уставала и откладывала ноутбук, она вытягивалась вдоль моего позвоночника, и мне становилось тепло, и казалось, что это тепло бесконечное. Ее шерсть пахла дымом и теплом, а нос пах как запеченный картофель, а уши, всегда прохладные, пахли лакрицей. И тогда я представляла, что рядом со мной спит волчица и что я сама тоже превращаюсь в животное – в такую же волчицу.

Я С ТОБОЙ В РОКЛЕНДЕ,

МНЕ СНИШЬСЯ ТЫ, МОКРЫЙ,

ПЕРЕПЛЫВШИЙ ВПЛАВЬ МОРЕ,

ПЕРЕСЕКШИЙ ПЕШКОМ

ВСЮ АМЕРИКУ.

АЛЕН ГИНЗБЕРГ. ВОПЛЬ

Близость

ГЛАЗА дворника, наполненные южным теплом, мимоходом вбирают меня в себя посреди заснеженной Сретенки, пока я спешу к его дому. Эти темные глаза наполнены теплом, о котором я ничего не знаю и, наверно, никогда не узнаю. И сквозь мороз я спешу к знакомому подъезду, к тому, что я знаю хорошо, до дрожи.

Я люблю эти несколько минут до за ожидание, которое в них есть. Не могу уйти, не могу прекратить. И вскоре мы оказываемся под одеялом – я и он. Он что-то говорит мне на ухо.

Я не могу разобрать и почти сразу вскрикиваю и проваливаюсь в собственный стон.

И теперь он шепчет мне на ухо: «Тихо, тише, тише».

И я отключаюсь от себя самой, исчезаю в черном тепле. И когда я прирастаю к его члену, беру его в рот, мне становится так тепло и хорошо. Я становлюсь маленькой и несуществующей, становлюсь собой. Одновременно ребенком и женщиной. Всегда одновременно. Мне нравится слушать, как он начинает стонать и гладит мою шею и лопатки, и как затем, кончая, он протягивает мне свою руку, и наши пальцы сплетаются, потом он прижимает меня к себе и снова дает мне руку. И мне кажется, что близость между нами черная, теплая, бесконечная и что она не может прерваться.

Ни мороз, ни ветер, ни весь внешний мир – ничто не может нас разлучить.

А уже в апреле на своей кухне после очередной близости он рассказывает мне о девушке в окнах доходного дома, на которую он смотрел часами во время работы из широкого офисного окна в 2000 году. Он работал тогда в Гнездниковском переулке. И он описывает мне ее светлые волосы до лопаток, и я представляю себе, каким золотым было ее тело. И почему-то внезапно спрашиваю его, где он был в день взрыва в переходе на Пушкинской в том же 2000 году. И он говорит мне, что был за границей, в Испании. И я вспоминаю дым, который я видела в своих окнах в тот августовский день. За неделю до теракта я купила сережки в этом переходе. Я жила тогда рядом с «Пушкинской», мне было четырнадцать лет, а ему двадцать пять.

Затем он снова говорит мне о той девушке, ее волосах и теле, и что он прозвал ее Белочкой про себя, он говорит, что она ничего не делала целыми днями, а только ходила по комнате туда-сюда обнаженная и долго стояла перед огромным мольбертом, но позже кто-то из сотрудников редакции, где он работал, зашел к ней в гости и узнал, что это не мольберт, а огромное зеркало и что она просто красилась. Я предположила, что, возможно, она была в депрессии, и он посмотрел на меня внимательно и ответил:

– Не все так сложно устроены, как ты.

Я опустила голову и улыбнулась про себя: значит, он думает, что я сложная.

И вот я уже снимаю с себя его майку, одеваюсь, выхожу из его квартиры, и близость между нами прерывается, разрывается.

На следующий день я гуляю в Гнездниковском переулке, где он работал в 2000-х, смотрю в окна дома, куда он смотрел на светловолосую девушку Белочку. День, два он не отвечает на сообщения.

Сумасшедшая в городском кафе говорит:

– Кому нужна любовь после смерти?

А я ношу в холщовой сумке новые кружевные трусы на случай, если он меня позовет снова.

Лилово-золотистые апрельские сумерки, издательская вечеринка на последнем этаже Гостиного двора и мое мучительное отвращение ко всем, кроме него, ужасное чувство сиротства, оторванности от него и от себя самой, а значит, и от реальности.

Шампанское, хор веселых голосов… Глядя на город с высоты, я воображаю себе любовь, которой никогда не знала и, наверно, не умела давать, – всегда только привязанность, потребность в близости, чтобы укрыться от страха.

Когда мне было двенадцать лет, поезд мчался из Подмосковья в Москву, и в окно я видела ночное летнее небо, и поля, и стога сена, весь мир принадлежал мне. Тем же летом я ходила с бабушкой в кино на «Титаник» уже в третий или четвертый раз, и небо на экране было розовым, голубым, желтым и синим. Волшебным. И мне так хотелось безусловной любви, как на экране. В феврале следующего года бабушка умерла. Прошло двадцать четыре года, а мне все так же остро хочется безусловной любви. Но небо больше не бывает таким розовым, как в то лето, когда мне было двенадцать лет.

Уже дома на рассвете в муках тревоги я смотрю по «Ютубу» выступление Тины Тернер 1991 года, она исполняет The Best, на ней светло-голубые джинсы, белая блузка и черный короткий пиджак, она заливается, как безумная, пляшет и бесится, восхитительно свободная, мне кажется, я никогда не буду настолько свободной и никогда не была – или, может, только в то самое лето, когда мне было двенадцать.

Часто я думала о своем теле только как об ассортименте мясной лавки, и в периоды, когда он игнорировал, меня я отправляла ему бесконечные интимные фото в сообщениях в ответ на его молчание, когда оно становилась невыносимым для меня. Всегда.

И все же я даже не думала о возможности приблизиться к такой ядерной, огненной боли, как разлука с ним. Лучше вечная созависимость, ее темная воронка между мной и ним, ликвидирующая для меня весь остальной мир.

Как иногда травма отвращает нас от жертвы, потому что мы не в силах сопереживать, не в силах принять то, что она пережила, и жертва стоит среди нас с выбитыми зубами или отсутствующими конечностями и сияет силой своего несчастья, силой перенесенной трагедии, пока мы жалко ищем слова или отводим глаза.

Точно так же всегда стыдно с чувствами: ими нельзя управлять. Совсем. И когда наконец мы с ним снова встречаемся, во мне словно что-то ломается.

Когда он спрашивает меня, почему я не мокрая, я ощущаю стыд и вину за молчание своего тела. За то, что оно закрылось от него, словно на замок. Почему мы перестаем хотеть тех, кого любили?

И позже, когда он кончает, он впервые кажется мне таким чужим, его удовольствие совершенно отдельно от меня и не трогает меня, а только ранит своей отдельностью, непричастностью ко мне самой. Он чужой мне, как экран, транслирующий порнофильм, и мне не хочется прижаться к нему, разделить с ним все, что он чувствует, как хотелось всегда раньше.

Я ощущаю какое-то тупое удивление, которое вскоре стихает. Странно, раньше, когда он появлялся, я сама как будто тоже появлялась до конца. Воскрешала себя для себя же самой.

Появлялись мои руки, ноги, чтобы обвивать его, я начинала чувствовать, что я есть, что я живая. И мне хотелось этой свободы, которой мог меня научить только он, которую прежде мне мог дать только он.

Теперь же мне вдруг захотелось уйти от этой новой пустоты, возникшей между мной и им, возникшей во мне. Мне хотелось уйти от боли.

Я снова ухожу от него, выхожу из его жилища, и наша близость опять прерывается, разрывается.

Ну почему даже после пустоты он все еще так важен для меня? И когда он долго не смотрит на меня, становится больно: кажется, что меня нет. Кажется, что я перестаю существовать, я подхожу к зеркалу и пытаюсь узнать себя, понять, кто это оттуда смотрит на меня. Мой мир герметичен и замкнут на мне самой и на близости с ним, но в глубине себя, в глубине своего сознания я знаю, что с человеком всегда происходит то, чего он боится.

Я трогаю свои соски, и темная волна стирает меня. Во мне не остается ничего, кроме желания.

Или обиды на него и себя саму.

Написать человеку, похожему на палача, в дейтинг-приложении, выйти на улицу голой, выйти в окно – все одно.

Всегда или почти всегда происходит то, чего бы я не хотела, и еще это гнетущее состояние, которое я помню с ранней юности, когда внезапно вся мужская часть улицы смотрит на тебя, и не потому, что ты как-то особенно одета, а потому, что все они чувствуют твое состояние.

Эти периоды гиперсексуальности и гипервидимости в моем случае почти всегда совпадали с самыми тяжелыми обострениями депрессии и деперсонализации, я вроде как вся была телом, но была предельно далеко от него в эти периоды.

Меж тем в приложении были: парень, который слал мне несмешные мемы, парень, который сразу же спросил меня про римминг, парень, похожий на палача. Не было только его.

В конце концов я, конечно, решаю трахнуться именно с тем, кто похож на палача. Просто чтобы отменить саму себя.

Но мне хочется, чтобы он остановил меня, услышал на расстоянии. Ведь телепатия – главное свойство влюбленных, если ее уже нет, она не работает, то ничего нет.

И все же я еду на встречу, а он не останавливает меня, я выхожу из метро, и чужой человек пишет мне: «У меня уже стоит».

И именно в этот момент я понимаю, что не смогу. Год назад ровно в этот день мы занимались любовью с ним – с не останавливающим меня, и он впервые рассказал мне, откуда у него веснушки на спине, которые я так любила целовать и прижиматься к ним в полусне.

Небо разрывается тонкими нитками розовой ваты, и сквозь летний закат я вижу лицо смерти – она смотрит прямо на меня.

И я вспоминаю, как дрожат его веки и ресницы, когда он просыпается, и все периоды близости и неблизости между мной и ним; я стою на развилке между метро и чужим домом, я плачу и не могу остановиться.

И вдруг внутри у меня почему-то звучит невыносимо нежная и простая песня Роберты Флэк Killing me softly with his song:

Strumming my pain with his fingers,

Singing my life with his words,

Killing me softly with his song,

Killing me softly with his song,

Telling my whole life with his words,

Killing me softly with his song…

Она звучит тихо, почти как приговор или тайное знание.

И тогда смерть уходит, остается только моя близость с ним.

И когда мы снова находим друг друга и я прихожу к нему, на столе свежая ежевика, он снимает с меня мое любимое платье и говорит, что запомнил, что оно снимается через голову, несмотря на молнию, и сквозь смех его и свой я смущаюсь этой новой теплоте.

Уже в комнате он взял меня за шею и стал говорить мне на ухо, как именно он бы меня выебал, он говорил это с такой нежностью, что, даже если бы он сказал, как убьет, расчленит меня, я бы все равно не чувствовала ничего, кроме этой нежности, мне казалось, что она может расплавить и меня, и мое тело, и все пространство вокруг, и время. И потом совсем глухим голосом назвал меня по имени.

А когда он уснул, я заплакала от нежности, мне казалось, что я чувствую такую нежность, что я не могу ее перенести, мне хотелось, чтобы он проснулся и укрыл меня от этой нежности, спас меня. Я снова смотрела, как дрожат его ресницы и веки сквозь полусон и на морщинки в уголках его глаз, я любила его в те минуты больше всех живых существ на земле, больше всего мира. И я знала, что отдала бы жизнь за него. Я смотрела на него и думала, что хочу, чтобы мои слезы смешались с его спермой, чтобы ни я, ни он уже не могли преодолеть это единство между нами, так похожее на сиротство и болезнь, чтобы мы навсегда утратили эту способность с легкостью сломанных детей преступать через близость. И вечер всходил над городом как меч, как самое простое обещание из всех возможных.

Лето

В ИЮЛЕ я часто заходила в один и тот же кондитерский магазин за любимой шоколадкой с солью. Я любила есть ее с дыней и запивать черным кофе. Я нарезала дыню дольками и часами сидела на кухне за поздним завтраком, это были мои часы дневного счастья. Мальва всегда приходила ко мне на кухню и просила кусочек хлеба со сливочным маслом. Хлеб с маслом был одним из ее самых любимых лакомств. Она клала лапу мне на колено, на языке Мальвы это значило «дай». Я отрезала небольшой кусочек хлеба, мазала его маслом, и мы с ней пировали. Солнце в окне было теплым, безмятежным, желтым. Съев хлеб, Мальва ложилась у моего стула и спокойно ждала прогулки, а я читала новости в телефоне или слушала музыку. И мы с ней нежились в этом дневном спокойствии. Казалось, ничто на свете не может нарушить эти повседневные ритуалы, убрать их из мира.

* * *

В конце лета во время прогулки Мальва вдруг упала во дворе, у нее отнялись лапы.

А ГДЕ-ТО ЛОНДОНСКИЙ ДОЖДЬ

ДО БОЛИ, ДО КРИКА, ПОЗДРАВЛЯЕТ ТЕБЯ.

«КОРНИ»

ОНИ НЕ ПОМНЯТ ПРИЧИН,

НЕ ОСТАВЛЯЮТ СЛЕДОВ.

ЕЛЕНА ФАНАЙЛОВА

Лондон

Розово-фиолетовые стены бара в Столешниковом переулке, я смотрю в его большие карие глаза. Одновременно тревожные и холодные. Невозможно нервные. Он смотрит на меня, тоже прямо в мои глаза, и говорит:

– Все это скучно.

Я смотрю на него, как в дурмане, и киваю с открытым ртом. У него в глазах нехорошие искры, страшные и притягательные.

Быстро ему становится неинтересно, он встает и уходит. Я остаюсь сидеть с подругой, растерянная. Я запоминаю, что его зовут Артемий.

Именно с ним спустя восемь лет, когда мне станет очень плохо и я стану чужой для себя самой, у меня будет происходить короткий животный секс, переворачивающий во мне внутренности и сдвигающий слои в моем расшатанном сознании.

Но тогда я еще ничего не знала об этом, я просто смотрела в его глаза, бесконечно темные и бесконечно холодные.

Восемь лет спустя

НА НЕМ белая майка, у него очень худая спина, он пахнет марихуаной.

Он посыпает свежепожаренное мясо специями и выкладывает его на тарелку, рядом он кладет ложку ткемали и протягивает тарелку мне. Я сижу на его кухне, мы пьем красное вино урожая 2019-го. Я смеюсь и говорю ему, что это был последний счастливый год. Он тоже улыбается и отвечает:

– Да.

И мы снова курим травку из одной самокрутки по третьему или четвертому кругу за вечер. Это последний по-летнему жаркий вечер, середина сентября, я чувствую, как платье прилипает к моему телу. Я смотрю на него сквозь завесу дыма, он рассказывает мне про Индию и Лондон, у него такой же невозможно нервный взгляд. Худые плечи, взлохмаченные волосы. Он не помнит меня, я почему-то помню его.

Я подхожу к нему и сажусь на его колени, в каком-то странном исступлении я тянусь к нему, тянусь губами к его шее.

И тогда он говорит мне:

– Я не умею давать иллюзию любви, мы можем просто поебаться, если ты хочешь.

И он гладит мою грудь, совсем как подросток. И тогда я ощущаю, что не хочу просто ебаться.

Мы увиделись снова только спустя месяц, я захотела этого от абсолютного голого, ничем не прикрытого отчаяния. Когда Мальве стало совсем плохо. Мы расставались и сходились с Алексеем, бесконечные дни, когда я пыталась дописаться до него, пыталась быть услышанной, эти дни шли серой вереницей, я сидела на стуле на кухне и ждала ответа от него, часы и минуты, целые сутки складывались в это ожидание, в его беспросветность, и со мной случилось то, что называют эмоциональном выгоранием: мои силы закончились, я утратила способность поддерживать нашу связь и осталась совершенно одна. И я не могла вынести это одиночество.

Я приехала к Артемию, потому что мне больше не к кому было приехать в тот вечер и потому что он весь пах травой и у него невозможно нервный взгляд и при этом слегка жестокий, как будто он отвергает любое участие.

В тот вечер мы оба невыносимо нуждались в физической близости. Никто прежде не раздевал меня с такой ошеломительной скоростью.

Теперь он сразу сжал мою грудь и почти в одну секунду раздел меня. И когда он раздевал меня, я заметила, что его руки дрожат, как у наркомана, и меня так же трясло.

К своему удивлению, я совсем не испытывала стыда или стеснения, только какое-то животное спокойствие, покорность и пустоту. Он долго и однообразно сжимал мою грудь, точно оценивая ее снова и снова. Мне это нравилось и не нравилось. Мне нравилось его тело, никогда раньше у меня не было такого высокого любовника. Он вошел в меня пальцами, и я закричала. Я легла на его колени и стала ласкать его в ответ, в этот момент, не открывая глаз, я почему-то отчетливо почувствовала, что он улыбается. Его пальцы разрывали меня, и я тихо кричала, все так же не открывая глаз. Тогда он перевернул меня и нагнул, это было похоже на секс двух животных в отчаянии. Его движения стали такими резкими, что я перестала чувствовать что-либо, кроме глухой боли.

После я вышла на сизо-голубую от ночного света пустую кухню, я не хотела, чтобы он видел, что я плачу, оглушенная пустотой за окном; холодно, как дешевый советский дождик на искусственной елке, сиял «Москва-Сити», в холодильнике у него стояла только банка кока-колы. Я вспомнила, что на этой кухне он говорил мне о том, как любит роман «Доктор Живаго». Я тоже всегда любила этот роман – и снег, и дачу, и Лару, и его невыносимую сентиментальность, стыдную, как все живое. Я хотела сказать ему в тот жаркий вечер «Я тоже», но отчего-то запнулась тогда.

Теперь я вытерла лицо от слез и вернулась в комнату. Закуривая, он спросил меня:

– Как твои стихи?

У него был красивый профиль, волосы падали на лоб.

Когда мы прощались, он помог мне надеть пальто.

А дома меня ждала Мальва. В ту ночь она спала у моей кровати и не отходила от меня, она утешала меня, как самый преданный и верный друг.

Октябрь был последним месяцем, когда она была со мной. У Мальвы обнаружили рак.

Матрас

В начале месяца мне привезли новый матрас, старый уже совсем прохудился. Когда его привезли, Мальва уже не могла запрыгивать ко мне на постель из-за болезни. Она с любопытством смотрела, как мы с мамой снимаем целлофан с него. А в следующие дни смотрела уже грустно, она подходила к краю моей кровати и нюхала матрас, он пах свежим клеем, новой вещью. И этот запах химической новизны наполнял мою комнату. Обнюхав матрас с тяжелым вздохом, Мальва ложилась на пол рядом с моей кроватью – и в какой-то странной пустоте и мучительном безвременье мы оказывались с ней.

Она с раком, я с сильным бронхитом. Мы заболели почти одновременно, и ясно было, кто выплывет из этого серого моря боли. Но эта ясность ничего не меняла. Мы с ней были тихо связаны – как человек и животное, как вечный родитель и вечный ребенок, как юность и первая ответственность, которые навсегда остаются с человеком. Как сестры.

И никого не было в эти дневные часы болезни. Ни друзей, ни мужчин, ни секса. Была только я сама и Мальва.

Которая всегда стремилась быть со мной, как никто другой стремилась сквозь все.

А вечерами таблетки от астмы и ингаляторы начинали действовать, ко мне возвращалась способность дышать, и я писала Артемию, чтобы не думать о том, что скоро обрушится на меня, и не быть одной. Вечерами Мальва оставалась с мамой.

У него на плече была черная татуировка, нечто вроде рваной проволоки, кажется, такие делали в начале – середине нулевых. Довольно банально. Но мне ужасно нравилось, как она выглядела именно на его очень худом плече. Если я вспоминала эту татуировку в середине дня, я тут же чувствовала мрачное возбуждение. Потому что она делала его немного трогательным, и именно это вызывало у меня такое сильное желание. Я никогда не любила идеальные тела; шрамы, веснушки, солнечные ожоги – все, что показывало мне так или иначе уязвимость другого через его кожу и тело, всегда возбуждало и притягивало меня с особой силой.

Я бежала в секс и в секс с ним – от смерти, от ее приближения к Мальве.

Я смотрю в его глаза, холодные и тревожные, беру его член в рот, и звенящая пустота сияет между нами, и потом он разворачивает меня к стене и входит в меня снова и снова. И за удовольствием наступает пустота. Она стирает мой мозг и мое сознание. Стирает все.

Часто я все еще хотела снова вернуться в детство, в то время, когда мое тело могло существовать без секса.

Несмотря на его предыдущую грубость, в один из вечеров между нами возникло нечто вроде понимания, как между людьми, которые остались одни в мире или одни в городе.

Я отошла от окна в его комнате и посмотрела в его глаза, и обычная холодная пустота между нами, сиротство и одиночество вдруг засветились чем-то еще; когда я снова подошла близко к нему с коротким любопытством, возможно, или с желанием узнать друг друга чуть лучше, и с той минуты между мной и им установилась скорость, и она стала заменой тепла и нежности.

Было что-то упоительно детское в том, с какой скоростью он меня раздевал, точно моя нагота была для него самым естественным продолжением меня, и в том, с какой скоростью раздевался он сам. Точно одежда и все внешние границы относились к миру взрослых людей. К их скуке и к их правилам. А он и я как будто становились голодными детьми ненадолго.

Как-то я сказала ему:

– Мне нравится твоя татуировка.

И он засмеялся.

И мне нравились эта скорость и непосредственность, которые возникли между мной и им. Я словно видела в них выход из боли, которую испытывала. И в те минуты для меня не было ничего естественнее его тела.

Мне нравилось, как он смеялся после того, как я говорила ему, что мне стало легче, и нравилось гладить татуировку на его плече.

Между мной и им не было никакой церемонной неспешности, ничего из того, что в юности казалось мне хорошим тоном и как будто гарантировало безопасность. Была только скорость, с которой мы оказывались друг перед другом обнаженными. И именно эта скорость делала нас равными.

За скоростью пришло знание: через месяц он должен эмигрировать в Лондон.

И от этого знания я вдруг почувствовала острую тоску, и тут же мое сознание попыталось ее заблокировать, выстроить против нее плотину ложных мыслей.

Она еще несколько секунд тихо пульсировала то во лбу, то в груди, а затем затихла, как голодный птенец. И я провалилась в полутупое море сна.

С каждым днем Мальве становилось все хуже, она стала ходить в туалет только дома, и каждый раз она растерянно смотрела на меня, и было видно, как что-то страшное подбирается к ней совсем близко, и совсем ничего невозможно было сделать, только облегчить ее состояние и быть рядом.

Мы выходили с ней гулять, и она стояла посреди двора, жутко похудевшая, и смотрела куда-то вдаль, в пустоту, иногда мне казалось, что она смотрит в свое детство, в то время, когда она была щенком и играла со своими братом и сестрой на помойке, и мне казалось, что она хочет вернуться к своей маме или что она смотрит в тот мартовский сырой день, когда мы впервые с ней увиделись.

В дни, когда мы встречали Бублика, Мальва иногда снова чуть оживлялась, она кокетничала с ним, а он бегал вокруг нее, как жених. Затем эта короткая счастливая кутерьма заканчивалась, и Бублик убегал вслед за хозяином. И мы с Мальвой снова оставались одни посреди двора, и ее взгляд застывал в одной точке в пустоте.

Она смотрела куда-то очень далеко – одновременно напряженно и растерянно.

Потом мы возвращались в подъезд, и я приподнимала ее за задние лапы, чтобы мы могли добраться до лифта.

По вечерам Мальва, как всегда, приходила на кухню, когда мама раскладывала пасьянс, и просила свое любимое печенье «Юбилейное». Ее помутневшие глаза на мгновение загорались, как раньше, при слове «печенье», и уши оживленно поднимались.

А уже на рассвете она будила нас, поднималась и ходила по кругу или, как в детстве, между моей и маминой комнатой.

В последний день октября днем я гуляла с Мальвой у дома. Как всегда, это были очень спокойные двадцать минут, серые и тихие. Я помню только, что, когда я уходила, Мальва посмотрела на меня со своей лежанки особенно грустно.

И затем я уехала по делам, я вернулась домой только поздно вечером, и через час выпал первый снег, я смотрела на него в окно и никак не могла согреться после улицы, и на вечернюю прогулку с Мальвой вышла мама. Когда они вернулись с прогулки, мама сказала, что Мальва не хотела идти домой, она стояла у соседнего дома и долго смотрела на снег.

Ночью у Мальвы внезапно началась агония, и она металась между моей и маминой комнатой, а потом надолго пришла ко мне. Я чувствовала, что она пришла попрощаться со мной. Хотя я знаю, что она просто искала помощи, и мы звонили ветеринару до пяти утра. И я гладила ее рыжую шерсть, целовала ее глаза, прохладные уши и шептала ей:

– Ты вернешься к своей маме, сестре и братику, и там будет самая вкусная еда, и ты будешь играть с ними, как раньше, и там будет зеленая трава.

Но врач смог приехать только рано утром, он сказал, что ждать уже нельзя и нечего, дальше был укол – и потом я слушала, как останавливается ее сердце под моей рукой. Я могла целовать ее медовую шерсть на прощанье, уши, лоб.

Когда все было кончено, ее желто-рыжее тело погрузили в большой черный полиэтиленовый мешок.

И мы несли этот мешок до машины – я, мама и врач. И потом я увидела, как этот мешок убирают в длинный, как больничный коридор, пустой металлический багажник. Машина закрылась и уехала, а я осталась во дворе.

Мелко и жутко падал первый снег. И я повторяла про себя: «Как же так, как же так».

Через три дня я сидела на скамейке в районе Петровки, и мне хотелось спрашивать прохожих, не видели ли они мою собаку; я сидела там долго и спрашивала саму себя: «Где же теперь мой хвостик?» На секунду я вспомнила низкое мартовское небо, сизое, как на картине «Грачи прилетели»: в таком небе навсегда растворяется взгляд в ожидании весны. Как растворилась я прежняя в городском небе и навсегда растворилась в нем Мальва – ее уши, хвост, глаза, желто-медовый собачий живот.

Потом я написала Артемию, чтобы успокоиться, я приехала к нему, и спустя какое-то время я встала с дивана, где он зажимал меня, и на несколько минут подошла к темному ноябрьскому окну: за ним шумел и светился холодный город. До этого мы снова курили с ним траву, я обернулась, и мы посмотрели в глаза друг другу, отчетливо было понятно, что мы видимся в последний раз в жизни. Через несколько минут я вернулась к нему на диван и снова уже вблизи посмотрела в его глаза, темные, как самая темная вода, ее глубина. Затем мы занимались сексом. А потом я вернулась домой, и нигде в квартире и нигде в мире больше не было Мальвы.

Рассказы

Гофман

С БОЛЬШИМ ЧЕМОДАНОМ НА КОЛЕНЯХ Я ПЛАЧА ЕХАЛ ПО СУМЕРЕЧНЫМ УЛИЦАМ К ВОКЗАЛУ.

ВАЛЬТЕР БЕНЬЯМИН. МОСКОВСКИЙ ДНЕВНИК

В ДЕНЬ, когда он уехал в Сибирь, у меня пошла кровь.

До этого дня я все время придумывала имя для нашего совместного воображаемого ребенка, хотя знала, что этого не может быть.

Я все же без конца перебирала разные любимые имена, почему-то мне казалось, что это могла быть девочка: Марта Алексевна, Нина Алексевна, Вера Алексевна, Полина Алексевна, Палома Алексевна и так без конца.

Когда пошла кровь и я увидела алый густой поток, мне стало почти жаль.

Последние месяцы больше всего на свете я любила, когда он переворачивал меня на живот, брал за волосы и спрашивал:

– Так не надо? Нет?

Как будто только он мог дать мне короткую прямую связь со смертью, а значит, и с жизнью.

После, засыпая, я любила целовать веснушки на его спине; однажды он рассказал мне, откуда они у него:

– Знаешь, откуда берутся такие веснушки? Тебе девять, и ты читаешь Гофмана на пляже Каспийского моря под палящим солнцем, вечером мама мажет тебя сметаной, а потом обгоревшая кожа сходит кусками.

Я спросила:

– Тебе было больно?

Он ответил:

– Да, очень.

И вместе с жалостью в тот момент я почувствовала ужасное возбуждение, точно только опыт боли мог давать общность, мог делать ее абсолютной.

Я все еще больше всего любила зарываться лицом в его лобковые волосы, прижимать его член к своим векам и щекам, пока он гладил мой позвоночник, и слушать, как он дышит или стонет. Мне хотелось, чтобы его тело стало моим укрытием, каждая его линия, все, к чему я могла прикасаться губами, руками, я верила, что это могло бы защитить меня от мира, и так же сильно хотела запомнить его тело. Каждую впадину, каждый след на нем, каждый волосок.

И всегда, когда я думаю, что не увижу его еще несколько дней, мне хочется биться головой о стену.

Наверно, моя выключенность из мира без него – почти постыдное явление.

Когда его нет, пространство становится ненужным и бессмысленным, я вспоминаю его кухню и запах сигарет на ней, это странное состояние, похожее на наркотическую ломку. Один раз, когда он тоже был в отъезде, я зашла в его дом, поднялась на его этаж и долго стояла на лестничной площадке в надежде услышать запах его сигарет, чтобы успокоиться. Мне всегда трудно вспомнить себя до знакомства с ним.

Тогда я начинаю играть сама с собой в калейдоскоп случайных воспоминаний.

И стекла внутри него то алые, то синие, то страшные, то прекрасные.

И позже в моем сознании всплывает еще одна кухня, питерская, как на ней я всю ночь говорила с одной поэтессой о женском желании и мазохизме, она сидела напротив меня в ситцевом халате, жуткая и прекрасная, как огонь посреди живописного разрушения, мы ели дыню, которую она до этого долго выбирала, и пили дешевое и отчего-то невозможно вкусное тогда пиво «Жатецкий гусь», теперь она во Львове, а я в Москве жду его возвращения, и это уже никогда не склеить.

Язык – это то, как мы получаем и испытываем боль или удовольствие, как мы любим и приказываем стрелять, вряд ли язык, на котором я говорю, пишу и думаю, когда-нибудь перестанет быть для нее языком убийства и снова станет языком, на котором возможно говорить о любви и свободе.

Я ложусь на пол и чувствую лопатками его твердую поверхность, спасаюсь через это ощущение от деперсонализации. Есть ли способ или язык, доступный мне сейчас, на котором я могла бы попросить у нее прощения?

Этот вопрос висит в воздухе, словно немой стыд.

Я ухожу от этого стыда в реку ожидания, я больше ничего не умею теперь, в текущем отрезке времени и пространства, только ждать, когда он появится.

Придет за мной, как Дракула, он ведь всегда возвращается, чтобы добить свою жертву, возвращается за ней.

От долгого нахождения рядом с ним я все еще начинала чувствовать себя облученной, как от близости к чистой радиации, но все больше мне казалось, что есть только это чувство ожидания и ужаса и его голос в моих ушах, все эти бесконечные «Как ты хочешь? Так или так?» – и этот момент, когда он переворачивал меня на живот, и мне казалось тогда, что свет или полумрак, любое освещение, превращается в тонкую пленку, и она разрывается, и я лежу, обнаженная, как цыпленок, на грязных простынях. Я окунаюсь в собственную беспомощность, как в море или кипяток.

Я лежу на животе, мои глаза закрыты, и я повторяю ему: «Выеби меня, пожалуйста, выеби меня, мне кажется, если не… я умру».

* * *

Когда он приезжает из Сибири, после мы впервые выходим на улицу вместе. Если звери впервые выбираются из берлоги наружу, то что же с ними происходит?

Я смотрю на его лицо в лучах солнца, вдруг оно кажется мне почти незнакомым. Лицо, которое я видела только измученным событиями последних месяцев или искаженным желанием, а теперь оно почти спокойное, чуть ли не повседневное.

Я хочу протянуть руку к нему и хочу, чтобы он ушел. Это чувство всегда теперь будет таким двояким, несовершенным, словно я провела рукой по дереву и внезапно нечто твердое вонзилось в мою ладонь. И моя целостность навсегда исчезла. Я чувствую эту боль удивления и досаду, как сквозь пелену.

Но когда на прощание я обнимаю его, мое тело узнает его тело на несколько секунд быстрее сознания. Быстрее всего, что есть во мне.

И через мгновение он уходит от меня по летней Сретенке, я смотрю на его спину и синий пиджак, прежде чем он исчезает в солнечном свете, и тогда я ощущаю уколы боли в позвоночнике и руках, которые всегда чувствуешь после объятий, отпуская кого-то близкого.

Уже в следующем переулке я чувствую себя вывернутой наизнанку после ласк, точно я перчатка, а не человек. И тогда я думаю о нашей с ним обреченности друг другу.

В любой день ■■■■■ я звоню в его дверь, чтобы спрятаться от осколков внешнего мира хоть на несколько часов, но ничто не может нас спрятать и уберечь друг от друга.

Флешмоб 21

НЕЗАБВЕННЫЕ С НЕЗАБЫВАЮЩИМИ

НИКАК НЕ УМРУТ ДРУГ ДРУГА.

МАРИЯ СТЕПАНОВА

Зимнее солнце его тихая гибель как я ехала на прощание словно к тебе.

Как это часто бывает на таких церемониях, горько пахнет цветами – гвоздикой и другими; все вместе они смешиваются в мертвенной запах скорби, одновременно пыльный и цветочный. Почти церковный. Много людей у гроба, тысячи слов, лица, белые от горя, множество знакомых. Я выхожу из серого зала, где проходит прощанье, чтобы на секунду схватить ртом свежий морозный воздух.

И я вижу его. Он обнимает меня порывисто, и я повисаю на его шее и мгновение чувствую все его тело, так хорошо знакомое мне и моему телу. На нем черная водолазка, и сквозь нее я ощущаю каждую косточку его спины.

После я выхожу на крыльцо одна и смотрю на изморозь на фасаде соседнего дома и курящих людей; они все говорят о покойном. А я невольно вспоминаю, что, когда он впервые раздел меня, я была пьяна и толком не знала, хочу ли секса. И неожиданно для себя самой я почему-то попросила рассказать мне про его самую первую девушку. На минуту он стал серьезным и ответил, что уже не помнит. Я видела, что он соврал. И тогда я сказала ему:

– Ну расскажи мне сказку.

И он засмеялся.

Разве можно забыть свою первую девушку? Свой первый секс?

А потом почти на рассвете я уезжала от него на такси, и предутренний город был обледеневшим. До этого он так долго ласкал меня, а я сбежала. Помню лед на Покровском бульваре, который я видела из окон машины, и как пах салон такси, и как он в ту ночь впервые вошел в меня пальцами и долго гладил мои лопатки за несколько часов до этой поездки. И как все здания в предрассветном свете казались мне голубыми, сизыми. Голыми.

Потому что я уезжала от него, сбегала.

Теперь я возвращаюсь в зал и вижу спины других, чужих людей, а потом его взгляд. То полный скорби, то растерянный. И дальше всю церемонию мы периодически смотрим друг на друга, словно ищем друг у друга поддержки или подтверждения всего того, что было между нами, как будто тонкая нитка натягивается заново.

И когда он ненадолго выходит из зала, то набрасывает свою желтую куртку. Я всегда называла ее про себя цыплячьей, и это почему-то было для меня жутко нежное определение. Он носил эту цыплячью куртку уже несколько лет. Он был в ней, когда между нами все только начиналось и мы первый раз переспали. А потом увиделись на какой-то вечеринке, и он прошел в этой куртке мимо меня, и мы посмотрели друг на друга смущенно и растерянно, а через двадцать минут он написал мне в мессенджере: «Ты где?»

И он был в ней несколько лет спустя в сырую мартовскую ночь, когда я ночевала у него. Я спала в его постели после близости с ним и внезапно проснулась от стука входной двери, а он стоял на пороге спальни в этой куртке, и я спросила его:

– Куда ты ходил?

Он ответил:

– За сигаретами.

В ту ночь он прижимал меня к себе и наши пальцы переплетались. И теперь он был в этой же куртке посреди запаха скорби. Мы не виделись с ним до этого четыре месяца, и последний раз, когда были вдвоем, уже прощаясь, мы стояли на светофоре, и он говорил мне о чужой случайной смерти под колесами машины.

Поет раввин, звучит музыка, на большой экран транслируется фото. Жалко, что нельзя транслировать жизнь. И через несколько минут я очень тихо выхожу из зала: боюсь увидеть, как выносят гроб. Я всегда ухожу на этих моментах. Они слишком страшные для меня. Я очень боюсь смерти, и меня пугает еще и вся ее ритуальная часть, ее кристальная отлаженность и ясность.

Никогда нельзя вернуть свое тепло с кем-то, если реальность подобралась к нему слишком близко со своим жадным черным ртом. Все поглощающим.

После я иду по зимним улицам. Одна. Белым, cизым, совсем голубым. И мороз щиплет мои щеки, обжигает лицо, словно кипяток. Белорусский вокзал, Центр Зотов.

Помню, как я купила багульник, когда была с ним в разлуке, в очередной ссоре, и везла его через весь город первого декабря, в метель; она была такой мягкой и белой, как вата, и укрывала собой весь город. Я пришла домой и поставила купленные ветки в теплую воду. А потом на католическое Рождество на них распустились смертельно-нежные цветы, розово-сиреневые, похожие на хрупкие звезды; и потом, когда ветки уже засохли, я отчего-то не смогла их выбросить, они остались для меня живыми. И я нашла им место в вазе рядом со своей кроватью. И когда намного позже он был у меня в гостях, он почему-то долго смотрел на эти высохшие, покрытые пылью ветки.

Автобус везет меня сквозь ледяной город, и я вспоминаю свое красное летнее платье, которое он так любил; оно висит сейчас где-то в глубине шкафа, как забытый в темноте немой огонь. И еще гольфы-чулки в сетку: я была в них в тот майский вечер, когда мы измучили друг друга лаской, и я чувствовала его дыхание и слышала его стоны даже после, когда мы курили на кухне и разглядывали друг друга с каким-то скрытым восхищением.

И он назвал эти гольфы порочными.

А я ответила:

– Я думала, ты слишком умный, чтобы увлекаться такими вещами.

Он посмотрел в мои глаза и произнес:

– В чем связь? Ум и это?

На мгновение восхищение в его взгляде смешалось с иронией, и мне стало весело, беззаботность охватила все мое тело, как теплый ветер. А потом мы вернулись в спальню и сквозь короткий сон говорили о Ходасевиче и Гофмане, о детстве и ожогах. Он гладил мои ноги в этих гольфах, а я целовала его спину.

Теперь только холодный город из окон автобуса перед моими глазами. Я надкусываю вафлю в молочном шоколаде, чтобы восполнить то, что невозможно восполнить, и сладкий вкус притупляет все другие чувства. Анестезирует их. На целых две минуты.

А несколько недель спустя ленту запрещенной теперь соцсети заполняют фото двадцатиоднолетних людей в рамках флешмоба, где все вспоминают себя в соответствующем возрасте. И я вижу на экране его смеющимся, со щенком в руках.

Значит ли это, что во времени и пространстве есть точка до жизни и скорби, где он, двадцатиоднолетний, смеющийся, на пленочном снимке из девяностых встречает меня, стертую солнцем, на снимке две тысячи седьмого, и мы можем любить друг друга, как две совершенные цифровые копии, и счастье и весна могут быть бесконечны. Как бесконечна память, ее лабиринт.

Взрыв

НЕ ПОЗДНО, ТЫ МОЖЕШЬ ЕЩЕ ПОСМОТРЕТЬ

НА КРАСНЫЕ БАШНИ РОДНОГО СОДОМА.

АННА АХМАТОВА. ЛОТОВА ЖЕНА

Я посмотрела в отражение в стеклянной двери, где в летний день отразились я и ты; теперь там были только темнота и мой собственный силуэт, я одна.

С того дня, когда в стекле отразились я и ты, прошло ровно двадцать восемь дней, и теперь кажется, что лета никогда не было.

Я дошла до того самого кафе, у которого мы простились, ощущая собственную пустоту, как зубную боль; я шла по переулку, по которому бежала к тебе летом, забыв все на свете, и черная абсолютная пустота поглощала меня.

Одна, совсем одна; я вспомнила, как ты поздоровался с соседкой, когда мы вместе шли по этому переулку, и как ты улыбнулся, когда уходил. И как ты превратил меня в затравленное животное.

Я постоянно уговариваю себя захотеть хоть что-нибудь или кого-нибудь. «Постоянно» – это трагичное слово, оно как серый бетон в тюрьме.

Позже на выставке на «Винзаводе» я встречаю пару – он и она, с которыми я курила марихуану тоже почти месяц назад, в начале августа, они ждали тогда, что я останусь с ними на всю ночь, но я ушла. Я все так же не могу заниматься сексом без тебя.

Я шла тогда через пустой ночной жаркий августовский парк, и мне не было страшно, точно я знала, что все предрешено и именно этой ночью со мной ничего не случится.

И теперь посреди выставочного пространства, заполненного запахом дешевого табака, я смотрю в ее голубые большие тревожные глаза, она все еще нравится мне, но у меня больше нет желания к ней, а только какая-то горькая, почти невыносимая нежность. Нежность, в которой есть пустота, и знание чужого невроза, и сожаление, конечно, сожаление. И еще симметричность ее безумия и моего. И запах травы от ее возлюбленного.

После на остановке я наблюдала за пьяной молодой парой: у нее была хрупкая, как у японки или кореянки, шея, и он то и дело полушутя придушивал ее, смеясь.

И внезапно, глядя на них, я заплакала: «придушивал» – это твое слово.

Помню, как ты спросил меня:

– Тебе нравится, когда я придушиваю тебя?

– Да.

Я помню, как ответила: да.

Теперь я лежу в ванне вся в слезах, и когда оргазм пронзает меня, я вспоминаю голубые тревожные глаза девушки, с которой так и не переспала, просто чтобы не чувствовать боль. А потом несколько секунд мне кажется, что я Офелия с картины прерафаэлитов, прежде чем чернота тоски снова наваливается на меня, как космос или бесконечное звериное, медвежье тело.

На меня наваливается твое отсутствие.

Так проходят первые недели сентября, и я вспоминаю августовское недолгое затишье жары и вечернее розово-сизое подмосковное небо, которое видела две недели назад во время прогулки с другом, пока мои кости и внутренности ломала и выворачивала тоска по тебе, листья и иголки, сосны и писательские дачи.

Я говорила тогда себе самой, заставляя увидеть красоту:

– Смотри, смотри, как красиво.

Но я ее не видела, не могла увидеть. Человек в ломке, неважно – любовной или наркотической, всегда слеп. Мне хотелось только, чтобы ты приехал и перевернул меня на живот. Сделал меня своей.

Мы шли с другом мимо всех этих невыносимо благополучных дачных коттеджей и почему-то непрерывно говорили о смерти. И я вспомнила сорокинскую Настю, которая сгорела заживо, видимо, посреди такого же идеалистического Подмосковья.

Странно, что тот вечер окончился взрывом, огнем и действительной смертью из новостной ленты, превращением молодой пропагандистки в символ. Смерть женщины, совершенно враждебной моим убеждениям, но отчего-то этот огонь и взрыв из новостной ленты напугали и изумили меня. Знакомая знакомых через одно рукопожатие.

Тем летним вечером я снова ощутила, как насилие входит в жизнь, заполняет собой все оставшееся пространство и уже совсем скоро уничтожит все лакуны для любого укрытия.

Был такой фильм «Кровавое лето Сэма», и там посреди летней духоты, крови и жары, всеобщего страха перед маньяком, орудующим в городе, молодая пара занята только тем, что продолжает выяснять отношения, и чужие смерти для них только фон.

Полгода нет ничего, кроме катастрофы, но мне хочется только прижиматься к тебе, стать маленькой, отменить мир. И мне страшно каждую секунду, как в детстве, когда я впервые посмотрела «Обыкновенный фашизм», любая смерть все еще вызывает у меня ужас, точно каждый раз я впервые узнаю, что все живое смертно. Что оно так легко ломается, но никогда не восстанавливается и не чинится, в отличие от детских игрушек.

Еще в начале августа, на второй день после свидания с тобой, я читала статью с эпиграфом из Ахматовой.

И сделалось тело прозрачною солью,

И быстрые ноги к земле приросли.

И мое тело было солью и влагой сутки назад с тобой. А теперь осталась только соль, она текла по моим щекам от избытка. И весь август длился солью – до той случайной поездки в Подмосковье с другом и взрыва из новостной ленты, так напугавшего меня, и чувства, возникшего у меня после этого, – чувства, от которого я никак не могла отделаться. Ощущения, что я скоро исчезну, в результате насилия перестану существовать. Лицо, глаза, пальцы, лодыжки – все обратится в пепел уже совсем скоро.

А месяц спустя мы сидели с моим другом, с которым в августе я ездила в Подмосковье, сидели напротив друг друга, и ему было стыдно, что он уезжает, а мне было стыдно, что я остаюсь.

Ни у кого больше не осталось выбора, самой его возможности.

Когда мы только начинали дружить, я читала ему стихотворение Елены Костылевой:

я раньше думала что люди

что я пишу стихи и мне все можно

потом стихов не стало

я раньше думала что люди –

они не я и им не больно

а им оказывается вот как

оказывается вот как

«А им оказывается вот как» – на автобусной остановке, уже попрощавшись с ним, я заплакала. Я вспомнила, как очень давно, тоже в начале нашей дружбы, мы вышли с ним из кино уже ночью, и теплые летние плиты еще мирного и безвинного города лежали перед нашими ногами, и как мы потом болтали полночи об антидепрессантах и Изабель Аджани, поедая фастфуд. С тех пор он видел меня почти во всех моих состояниях, в том числе в любви к тебе.

Теперь я понимаю, что тогда мы были почти детьми или просто людьми, еще не пережившими опыт такого тотального насилия.

Я перестала спать, я смотрю на экран телефона и вижу девушку, у нее светлые короткие волосы и остекленевшие от горя глаза, она поет на камеру:

Разлука ты, разлука,

Чужая сторона.

Никто нас не разлучит,

Лишь мать сыра земля.

Все пташки-канарейки

Так жалобно поют,

А нам с тобой, мой милый,

Забыться не дают.

Зачем нам разлучаться,

Зачем в разлуке жить?

Не лучше ль повенчаться

И жить да не тужить?

И на строчке «…повенчаться…» я начинаю рыдать.

Два дня назад я была с тобой, до того, как ты тоже уехал.

Два дня назад ты был со мной, прежде чем тоже уехать.

Влюбленных никогда не должны разлучать обстоятельства – это все, что знаю о мире. Других знаний у меня нет. И, думаю, больше не будет.

Несколько раз за неделю я просыпаюсь в поту, и песенка «Разлука, ты, разлука…» звучит у меня в голове, вынимает из меня сердце и все внутренности.

Наши тела встречаются на карте моей памяти всегда за секунду до сна.

И твое тело, я все еще знаю его наизусть, хотя теперь между нами километры, это знание никто не может у меня отнять, даже ты сам.

Память от том, как я была мышкой под твоей подмышкой.

Уже зимой многие вернулись, но никто не вернулся прежним. И пять месяцев спустя я сижу в баре после презентации своей книжки рядом с девушкой еще одного когда-то близкого мне человека.

Миллион световых лет назад мы c ним торчали на летней кухне, изнемогая от желания и не смея прикоснуться другу к другу, и он пересказывал мне «Голый завтрак» Берроуза, и солнце за окном было как воспаленное. Таким же воспаленным солнце было и в начале той далекой осени, когда он сфотографировал меня обнаженной. Позже мы стали друзьями. Он всегда был почти юродивым. Временами мне казалось, что он смотрит на мир, как трехлетний ребенок.

Впрочем, для него быть полуюродивым и значило быть счастливым. Теперь, конечно, он не мог оставаться в Москве, я протянула свою книжку его девушке.

И вдруг эта девушка с детским лицом и внимательными лягушачьими глазами обрадовалась, как ребенок, и это был лучший момент за целый вечер. Через неделю она уезжала к нему в Ереван.

А я вышла курить на улицу, и дорога до твоего дома разошлась перед моими глазами на боль и память, и снег был мягким, как в детстве. Как до всего.

Самоубийца

В ЭТОМ АКТЕ МОЕЙ ЖИЗНИ Я ВСЕ ДЕЛАЮ В ПОЛУСНЕ.

ЕЛЕНА ШВАРЦ

Молодая женщина стоит на остановке летним вечером, она смеется и говорит по телефону, на ней шелковое платье, – чтó спустя всего полгода подтолкнет ее к тому, чтобы вскрыть вены в ванной?

Ветер треплет ее короткие волосы на затылке, она могла бы сказать: «Все, кого я любила, или умерли, или уехали».

Но ведь было что-то еще. Конечно, было что-то еще.

Вначале он спросил ее в темноте бара:

– А есть что-нибудь, чего вы не боитесь?

И она ответила ему очень тихо:

– Наверно, нет.

Несколько лет спустя после отношений с ним и полутора лет ■■■■■ не осталось ничего, чего бы она боялась. Все это уже произошло. Все ее кошмары воплотились в реальность.

До всего она любила, когда он спрашивал ее, как именно она хочет. А она лежала перед ним раскрытая, как рана на операционном столе. И почти хирургическая пустота любой комнаты, где они оказывались, только подчеркивала ее огонь внутри.

Теперь рядом с ней был другой человек по имени Артемий и редкие минуты его или ее желания.

Японские презервативы, вены, вспухшие на его члене, и смерть повсюду, ее метастазы. Он разворачивает ее на диване, как куклу, как неведомое, чужое ей самой существо из порнороликов. Она закрывает глаза и отдается этому чувству пульсирующего внутри тепла пустой долбежки.

Его холодная отстраненность, длинное тело с черной татуировкой на плече, взгляд, как у актера из фильма про графа Калиостро, – пустой, невидящий, страдающий, смотрящий в какую-то совсем далекую пустоту. В детстве этот фильм про Калиостро казался ей чем-то вроде привета из теплых советских семидесятых.

Хотя почему она думала, что они были теплыми? Возможно, из рассказов о юности родителей; как-то она переписывалась с одним диссидентом, и едва ли он согласился бы с ней насчет теплоты. Разве может одна диктатура отличаться от другой и быть чем-то лучше?

Она не знала до конца. У нее не было этого ответа теперь, когда она ощущала, что сама живет в последнем времени из своих детских кошмаров и страхов. Три дня назад умерла ее любимая собака, и пустота вокруг нее самой теперь напоминала вакуум.

После, как всегда, он протянул ей косяк, она любила этот момент, когда они курили вдвоем траву.

Она говорила ему:

– У тебя не осталось травы?

И он всегда отвечал ей:

– Не вопрос.

И тут же скручивал ей косяк.

Их контакт – это всегда было только контактом ее пизды и его хуя. Ничего другого. Ничего сверх этого. И порнографичность их связи ранила ее – то, что из их связи было вычищено, вымарано все теплое и человеческое, точно она и он уже были не способны к этому. На мгновение она вспомнила, как уезжала от него впервые, когда между ними еще ничего не было, теплой, тягучей сентябрьской ночью, и в такси тогда играла Roxette – Wish I Could Fly. И что-то в ней тогда рвалось. Это был вечер, когда он сказал ей, что каждое утро его будит звук дронов.

И какими темными стали его глаза, когда через несколько недель она вернулась и он сжал ее грудь, и как она взяла его за руку, потому что ей не хотелось, чтобы он выходил из комнаты даже на минуту за водой для нее же. И как их обоих трясло.

И теперь как будто ей была нужна эта порнографичность и пустота, холодное сияние Москва-Сити за окном – здания, напоминающие зубы космической акулы, их непрерывное свечение.

И позже сквозь дым от травы она вспомнила, как ей нравилось, когда ее предыдущий любовник раздевал ее посреди беспечного цветения уже военного лета и расспрашивал о даче, где гостили ее близкие друзья, это была роскошная дача, отстроенная на деньги правительственного функционера, с подлинниками живописи на стенах и подвалом как в романах Стивена Кинга.

Но разве газон, зеленеющий там, не должен был пахнуть кровью, а кот – говорить на языке убийства? Впрочем, вся элитная русская недвижимость теперь пахла для нее кровью. Чем элитнее, тем больше крови.

Обсуждение военных преступлений за мидиями во время ужина на этой даче (ей казалось, что она находится в фильме «Конформист», только озвучен он песней «Подмосковные вечера»), ее тягостное отвращение к себе самой сквозь летнюю ночь – вот что она помнила об этих посиделках, обо всей той тошнотворной июньско-июльской безмятежности.

Они много болтали с ее теперь уже бывшим партнером про эту дачу, и он говорил с ней одновременно очень по-светски и легко, как умел только он, между ними тогда еще была та особая теплая легкость, которая бывает между постоянными любовниками.

И теперь она злилась на свою психику за предательство многолетнего аффекта, она больше ничего не чувствовала к нему, он вызывал у нее не меньше и не больше эмоций, чем репродукция Пикассо в знакомой кофейне. Нелюбовь – это всегда проигрыш. И она отчаянно злилась на себя саму за то, что разлюбила его, как злятся на предателей в детстве посреди страшных и загадочных детских игр в войну и смерть, в добро и зло, или на то, что только кажется предательством, например смерть, уход одного из родителей, то, как она обижалась на отца за то, что он умер и оставил ее одну в мире. Детская логика безупречна, потому что в ней нет лжи гуманизма и идеи принятия; она священна в своей ярости неприятия, в неспособности терпеть даже скуку. И она снова и снова злилась на себя за то, что даже смерть очень пожилой собаки, уже несколько месяцев болевшей раком, – такое невозможное, невыносимое переживание для нее, которое снова возвращает к смерти отца; любая смерть была для нее невыносима. И каждую секунду ей хотелось то разорвать свое тело родами, то покрыть всю себя татуировками – что угодно, лишь бы не чувствовать боль. Современная психиатрия стоит на том, что боль надо проживать, что этому можно научиться. У нее не получалось, она не научилась, она не умела, не могла переносить боль. Она боялась свою собаку, когда та болела и тяжело уходила, до ужаса боялась смерти, боялась всего немощного, боялась ответственности, боялась всего и всех, кто нуждался в ней, в ее помощи, и теперь часто ей самой хотелось умереть в воде, как Офелия, – в ванне.

И вот сейчас он со своими темными нервными глазами, который написал в «Фейсбуке»[6], что предпочитает трахаться с девушками из бывших номенклатурных семей. В двадцать и в двадцать пять лет она бы осудила его за подобные взгляды и записи; теперь же она почти их разделяла. Для нее дело в том, что они были словно поломаны одинаково. Именно в этом она находила объяснения для себя. И через это воспринимала его поверхностный снобизм как форму страха перед жизнью.

Какой-то разлом в пространстве и времени, финансовая бесхозность, неудача с визой – и вот он не смог уехать в Европу и рассказывает ей о половине своих посаженных друзей.

Ей нравился больше всего этот момент короткой возни между ними до самого секса, с глупой, не нужной ни ей, ни ему болтовней, и как он смеялся, как старшеклассник, обнаруживая под ее платьем майку, а не сразу лифчик и грудь, и говорил:

– Да, зима.

Это было похоже для нее на обмен игрушками в детском саду.

«Поломаны одинаково» – вот что она думала, глядя в темную пустоту в его глазах и на сверкающие холодные зубы города за окном или лаская его член. Никто не говорил ей, и она сама не могла предположить, что однажды она так полюбит смотреть на член и вены на нем, что эта часть мужского тела внезапно станет для нее такой трогательной. С двенадцати до шестнадцати лет ей хотелось узнать только, какое ощущение член дает женщине, когда он внутри нее, но она до ужаса боялась увидеть сам этот член, ей хотелось узнать только ощущение от него, но не видеть его. В этом была ее концепция чистоты тогда: не вижу – значит не делаю.

Теперь это было ей так смешно и удивительно. Она полюбила смотреть на член, на то, как он встает и розовеет, это было для нее одно из самых трогательных зрелищ на свете, как смотреть на птенчика или котенка. Вероятно, каждый из ее любовников расстроился бы от этого сравнения, в котором нет мощи, а есть только нежность. Не таран, не буйвол, не слон, а птенчик.

Но в этой нежности было очень много желания, которое до тридцати лет было ей недоступно, и если в юности ей казалось, что ее возбуждает насилие, теперь она искала только укрытия от него. Но никто не мог дать ей нежности в достаточном для ее выживания количестве.

Ее дедушка установил нормы прочности самолетов, его прадедушка снял посмертные маски, кажется, со всех, включая Толстого и Кропоткина, она часто видела барельефы его работы в огромном торговом центре рядом со своим домом. И ее дедушка, и его прадедушка были лауреатами Сталинской премии.

Все это вместе почему-то вызывало у нее горькую иронию, точно он и она были несчастными осколками империи, к которой никогда не хотели принадлежать, и при этом людьми, явно не способными к таким большим достижениям. Зачем родилась она? Зачем родился он? Как будто распад был заложен и в нее, и в него еще при зачатии.

Он говорит ей:

– Я хочу купить первое издание «Доктора Живаго», если снова заработаю много денег.

Она отвечает ему:

– Итальянское.

Он кивает.

«Доктор Живаго» – единственное, о чем они говорили долго после всего, после общих знакомых и политических заключенных; все это быстро становилось фоном, а этот роман странным образом сближал их.

Странно, что они оба любят этот роман, она как истеричка, он как наблюдатель. Вечный снег и вечная дача. Она хорошо помнила, как с температурой читала фрагменты про дачу и плакала.

И после каждый из них проваливался в свое страдание: он мучился оттого, что не выходит уехать, она – из-за смерти собаки и из-за того, что разлюбила человека, с которым у нее была многолетняя связь, любовь для нее не подтвердила себя, и осталась пустота. Посреди ■■■■■.

Ей очень нравилось его тело; когда он одевался, ей всегда становилось грустно, и между ними наступала обоюдная пустота. Ей не хотелось с ним говорить, ей вообще ни с кем не хотелось говорить уже несколько месяцев. Она отупела от боли. Боль устроена так, что вначале она шокирует тебя своей силой, а потом ты тупеешь от нее. Как и от постоянного чувства вины.

Последние месяцы любую попытку приблизиться к себе она воспринимала как насилие. Хотя ей хотелось, чтобы он стал Живаго, а она Ларой, и чтобы была глубокая зима, чистая и совершенная. Безгрешная. И в их связи было что-то еще, кроме порнографичности и изгнанности, вынужденного самоустранения из окружающего пространства. Но он и она были поломанными, уже не способными давать тепло. Она бы скорее разделась перед незнакомым человеком, чем заговорила с ним. Разговор виделся ей крайне мучительной формой коммуникации и требовал слишком много усилий, а любые усилия для сломанного человека почти невыносимая вещь. Ей нравилось только смотреть в точку, заниматься сексом, часами лежать в теплой воде в ванне. И не нравилось разговаривать. Совсем.

И вот она выходит от него, идет через зимний двор к такси, и редкий снег ложится легко и страшно, как в детстве. Водителем неожиданно оказывается глухонемая девушка, они улыбаются друг другу и два раза за время поездки сквозь зимний черный город пишут друг другу уточняющие записки.

А потом длинные каникулы, его статья в «Новой газете», ее попытки закончить книгу, тщетность всех усилий. И вот снегопад, ему нет конца, бесконечные крупные белые снежинки; кажется, что они правда метут во все пределы, такой снег мог бы укрывать дачу для Лары и Живаго, но не ее – все это далеко от нее и посреди ■■■■■, и посреди той пустоты, что все ближе подступает к ней.

Она заходит в ванную, включает горячую воду, а через двадцать минут эта вода становится красной, и, закрывая глаза, прежде чем исчезнуть, она видит: март за два года до ■■■■■, она и ее бывший возлюбленный, и она еще бесконечно любит его; он спрашивает ее, чтобы она сделала, если бы они не смогли увидеться, и она отвечает:

– Покончила бы с собой.

Он снова спрашивает ее:

– Как?

И она говорит:

– Я бы вскрыла вены.

И он гладит ее руку, пальцы, между ними та самая хрупкая нежность, которая бывает только вначале.

А потом она видит еще безмятежный июль, солнце, ее собака входит в комнату и зовет ее гулять, и она гладит ее, зарывается лицом в ее рыжую шерсть. И не слышно ни дронов, ни бомбежек. Только тишина.

Сноски

1

Facebook принадлежит компании Meta, признанной в РФ экстремистской организацией, деятельность ее сервисов на территории РФ запрещена.

2

Facebook принадлежит компании Meta, признанной в РФ экстремистской организацией, деятельность ее сервисов на территории РФ запрещена.

3

Facebook принадлежит компании Meta, признанной в РФ экстремистской организацией, деятельность ее сервисов на территории РФ запрещена.

4

Facebook принадлежит компании Meta, признанной в РФ экстремистской организацией, деятельность ее сервисов на территории РФ запрещена.

5

Минюст РФ считает Линор Горалик иноагентом.

6

Facebook принадлежит компании Meta, признанной в РФ экстремистской организацией, деятельность ее сервисов на территории РФ запрещена.

Content

Люба Макаревская
Март, октябрь, Мальва

Мальва

Пролог

Февраль

Март

Мальва в доме

Апрель

Where Is My Mind (лето/осень 2010-го)

2011–2012

Письмо

19 января

Крокодил Вася

Куда бы ни уплыл моряк

Весна

Близость

Лето

Лондон

Восемь лет спустя

Матрас

Рассказы

Гофман

Флешмоб 21

Взрыв

Самоубийца

Сноски